На утренней заре низина выглядела фантастически. Земля здесь неровная, бугристая, изрезанная глубокими трещинами, в которых этим ранним утром клубились лохмотья тумана. Выбираясь на волю из расщелин, туманные сгустки осторожно, будто охотясь, ползли по земле, остывшей за ночь, неожиданно замирали в воздухе и медленно таяли. Между ними выступали горбатые островки, заросшие сухостоем, но и эти пятна, выжженные прошедшим летним зноем, то исчезали в белом сумраке, то через некоторое время выныривали вновь.

Все это молчаливое действо подсвечивало малиновое солнце, отчего и сухостой, и новая поросль, жаждавшая пробиться к жизни, казались нарисованными кистью художника с буйной фантазией, склонного к мистицизму. Точно! Пейзаж мистический… таинственный и… жутковатый…

И совсем непонятно: как на таком огромном пространстве в белом сумраке тумана гражданин Ласкин (абсолютно трезвый, что случалось с ним редко) умудрился набрести на обнаженную девицу. Пространства здесь – ого сколько: хоть вправо, хоть влево, хоть по всем диагоналям и прямым линиям, а Ласкин, словно по указке компаса, шел точно на тело. Нет, в самом деле, не обходить же пустырь – это ж какой крюк надо делать! В общем, идти по бездорожью заставила мать всех пороков – лень.

А может, не обошлось без нечистой силы? Ведь почему-то Ласкин вышел из маршрутки именно в этом месте, а не чуть раньше или чуть позже. Почему-то не торопился, как обычно, к припрятанной дома бутылочке промочить пересохшее горло и крепко заснуть после ночной смены абсолютно счастливым. Не иначе бесы подшутили над ним, заманив к девчонке.

Главное, сначала, выйдя из маршрутки, он закурил, постоял… А надо было идти, авось прошел бы мимо и не заметил… Да что теперь говорить! Ласкин ждал, когда рассвет наберет силу, заодно свежий утренний воздух, насыщенный по-осеннему влажной прохладой, развеет сонливость, чтобы смело пуститься в путь через овражки и ухабы. А не сломать шею, угодив в глубокую расщелину. Кто его здесь найдет? Да и люди здесь вообще не ходят, кроме тех, кто живет в поселке, ставшем недавно городом. Ага, вот так: раз – и всех сделали городскими по указу.

В общем, когда наконец посветлело, Ласкин сбежал с трассы в низину и двинул прямиком к своему поселку – к новому микрорайону, куда городской транспорт не ходит – одни маршрутки и только днем. Обещают пустить автобусы с троллейбусами, да чего только не обещают городские власти! А пока круглосуточно те же маршрутки бегают лишь в богатый поселок, это в другой стороне. Ласкин тронулся в путь через пустырь.

И вдруг… она! На бугорке. Юная дева лежала от трассы метрах в пятистах, может, больше. Ласкин опешил. Да, простой мужичок Ласкин, переставший считать свои года, высохший, словно стебелек из гербария, встал как вкопанный, растопырив крошечные глазенки, глубоко запавшие в глазницы. Потому что обалдел! Это ж какая красота перед ним в натуральном виде…

Она возлежала на боку, как Венера на старинных полотнах – обнаженная, белотелая, вылепленная из лучшего материала талантливой рукой. И будто плыла по белому морю на маленьком плоту, да нечаянно уснула. Казалось, сейчас откроет глаза и проведет ладонью по каштановым волосам, на которых то ли блестки чуть заметно сверкали, то ли роса ловила малиновое солнце.

Да уж, проснется и встрепенется, испугавшись. Потому что увидит вблизи препоганую рожу с распахнутым ртом, в котором нет половины зубов, а те, что есть – лучше не показывать.

Ее укрыл туман, и Ласкин перевел дух, решив: ему все привиделось. Говорят же: те, кто регулярно принимает по пол-литра в день, умом слабеют, им черт-те что мерещится, типа галюники приходят. Ласкин и подумал про себя: «Допился! Белка, что ли, припала ко мне?»

А тут туман задышал, словно живой, то закрывая, то открывая части юного тела, подсвеченного всеми оттенками радостного утреннего солнца.

Однако! В голову вдруг стукнуло: а что это она тут разлеглась голая? Да и вообще, к женским прелестям он давно охладел, так что теперь юная Венера не заставила Ласкина задержаться еще на минуту, чтобы коснуться взглядом упругого тела и полюбоваться игрой света и тени на безупречной коже. Нет, больше она не вызвала в нем ни восторга, ни тем более похоти – какое там!

Едва он понял, что вовсе это не девица, а заурядный труп, окруженный дышащим молочным облаком, Ласкин мгновенно развернулся и дунул назад со всех ног, спотыкаясь, падая и от души матерясь. Крепкие словечки не несли смысла, никому не предназначались, это был выплеск ужаса. Слишком необычна находка для безлюдного места за городом, где в этот час встретить можно разве что сатану.

Вместо того чтобы оставить мертвую девицу на совесть следующего лентяя, решившего идти напрямик через пустырь, Ласкин, выбравшись на трассу, набрал номер полиции на мобильном и завопил в трубку:

– Едьте сюда! Я здеся стою… Где? А, да-да-да… Это, я сразу за «мостом» стою один… За городом. На дороге к Луговому… А потому что труп тут! Потому и стою… Да! Тут женский труп лежит себе… раздетый, между прочим!.. Ну, как раздетый… – озадачился насмерть перепуганный Ласкин. – Ну, до совсем… Тю, блин! Голая она, голая! Вам говоришь культурно, а вы никак, да?.. Я нашел ее… Девкин труп тут лежит – скока тебе повторять?.. Ну, конечно, труп убитый!.. Откуда я знаю, кем убитый! Я шо – смотрел, когда ее… (Ласкин стал не на шутку злиться.) Да с работы я шел через пустырь, с работы! А она лежит… Не, ты скажи: вы приедете? Или мне как?.. Жду! На трассе буду стоять, встречу… В чем одет? Так это, кепка у меня… Че ты ржешь? Я один стою, не ошибешься!

Его даже не осенило после звонка срочно дезертировать, что доказывает полнейшее отсутствие серого вещества в котелке. Нет, Вова Ласкин честный товарищ и ответственный, он ждал оперативную группу, выкуривая от волнения по сигарете без фильтра каждые десять минут.

– Почему вы решили, что она труп, если толком не разглядели девушку? – поинтересовался следователь Павел Терехов.

Как он молод, высок… Положим, Ласкин тоже не короткий, правда, теперь похож на крючок, так ведь жизнь согнула. Однако таких широких плеч никогда не имел Владимир (а по-простому Вова) Ласкин, не имел и костюмов с галстуками, да ни хрена хорошего в его жизни не было. Этот пацан белобрысый с дурацкими ушами по фамилии Терехов не вписывался в его представления о следователях. Не бывает важных людей с оттопыренными ушами, не бы-ва-ет. Тем не менее молодой человек смазливой наружности, в отутюженных брюках, в добротном рябом пиджаке, в галстуке под тугим воротничком, весь чистенький-чистенький представился следователем. К тому же ищейки, которые расползлись по низине, сунув носы в землю, его слушаются – как тут не верить?

Услышав вопрос, Ласкин подумал, что недаром бытует в народе: представитель органов есть твой злейший враг, а с врагом дел не заводят умные люди. Забыл он эту древнюю истину. Спрашивается: зачем было звонить в полицию? Себе же дороже вышло! Мало того, что прождал сытые морды почти час, переживая за убитую – жалко ведь ее, она такая молоденькая. Потом ждал, когда менты насмотрятся на девчонку, наползаются вокруг. Теперь вот допрашивать его принялись!

А в животе у Ласкина кишки государственный переворот устроили, просто в узел завязались, грозя хозяину верной смертью, не ел-то он со вчерашнего вечера. И выпить хотелось, ох, как хотелось принять так грамм сто-двести… триста! Главное, сбегал бы за шкаликом – было бы куда! А некуда, первый магазин с выпивкой черт-те где! Да и денег не особо… А дома бутылочка чистейшего, как слеза младенца, самогона в тайничке!

За время невеселых раздумий Ласкина следователю Терехову показалось, свидетель не расслышал его, Павел повернулся к нему и повторил:

– Почему вы решили, что она труп? По каким признакам?

Странный вопрос, тем не менее помятая, в складках, как у шарпея, физиономия Ласкина напряглась. И под глазом задергалась жилка, будто там червячок кончался в предсмертных судорогах. Конечно, он занервничал, под кепкой закопошились остатки рабочих извилин, но их было слишком мало. Мало, чтобы на простейший вопрос ответить так же незамысловато! Натруженными пальцами с черноземом под ногтями, между которыми дымилась дешевая сигарета, Ласкин утер нос и виновато пролепетал:

– Это не я. Не я ее… честно.

– Не вы, не вы, – успокоил свидетеля Терехов. – Я знаю.

– А че тогда такой вопрос кидать? – недоверчиво буркнул тот.

Непроизвольно Терехов вскинул брови, но как тут не поразиться логике человека, который никак не тянет на мыслящее существо? А вопрос следователя не был хитро выстроенной ловушкой, вырвался нечаянно – так, мысль вслух.

– Спрашиваю потому, – миролюбиво объяснил следователь, – что в данном случае определить за секунды насильственную смерть под силу только крайне наблюдательному и сообразительному человеку.

Терехов, в общем-то, сделал комплимент, и Ласкин, успокоившись, что в душегубы его не зачислили, раздулся от важности и хмыкнул, пожав плечами:

– А че тут соображать? Лежит раздетая, так? Чего она лежит, за городом-то? И холодно… в смысле… ночью холодно, а девка без всего. Выходит, не сама разделась, не сама разлеглась, так? А раз не сама, то ее… ну, ты понял, да? И выкинули сюда.

– Павел! – позвала следователя Ольга Коноплева.

Извинившись, что приятно поразило Ласкина (начальствующий народ нынче не шибко вежливый), Терехов спустился с бугорка, перешагнул через расщелину и очутился рядом с Олей, сидевшей у трупа девушки на раскладном стульчике.

При определенных манипуляциях с косметикой Ольга смотрелась бы красоткой, на маловыразительном лице можно нарисовать все что угодно, но! Двадцатидевятилетняя Оля женщина властная, с характером, энергии в ней через край, что отталкивало от нее прежде всего мужчин. Не удивительно – превыше всего подобные дамы ставят собственные интересы и карьеру, а любому человеку хочется тепла, ласки, заботы. Впрочем, поток сознания, захватывающий Павла по тому или иному поводу, сейчас не имел отношения к делу.

Его тень упала на тело жертвы, к тому времени ее изрядно поворочали, осматривая. Солнце взошло высоко, отчего пропал романтический ореол, спящей богиней на плоту девушка больше не казалась. Наверняка при жизни она и была богиней, нравилась мужчинам всех возрастов, хотя на данный момент трудно об этом судить, так как смерть меняет человека с первых же минут. И как меняет! Стали отчетливо видны следы кровоподтеков на запястьях и щиколотках, кожа приобрела характерный восковой оттенок, черты лица слегка расплылись и на глазах теряли привлекательность.

– Что скажешь? – обратился Терехов к Ольге: позвать позвала, а сама сидит, копаясь в кейсе, будто не видит, что он подошел.

Она поднялась, потирая поясницу, будто старая бабка – какая показуха, мол, тружусь-горю на работе:

– Следы насилия ты видишь и без меня, но это не одно и то же с насильственной смертью.

– То есть?

– Связанные руки и ноги не могли стать причиной смерти. Не исключено, что она практиковала садомазохистский секс, ей связывали руки и ноги. Это сейчас в ходу, а возраст идеально подходит для сексуальных игрищ, как говорится, при отсутствии интеллекта телом управляют гормоны с инстинктами.

За вполне разумным объяснением Павел разглядел и рисовку: Оленька старалась понравиться ему, да не тот метод избрала, он любитель простоты, понятности, открытости, душевности. Но это тоже к делу не относится, Терехов поймал себя на мысли, что постоянно отвлекается, и вернулся к трупу:

– С чего сделан вывод, будто у нее отсутствует интеллект? Я вот не могу определить: умной, начитанной, образованной она была или дурой. И садо-мазо… сомневаюсь. В этом возрасте хочется настоящих страстей и чувств.

– А я не утверждаю, – улыбнулась Оля. – Я предполагаю. Молодым, может, и хочется настоящих чувств, но старичкам подавай кайенского перца в сексе и юных дев без всяких там чувств, кроме похоти. Девы идут на все условия, чтобы заработать, прости, но заработок подобного рода у меня лично не соотносится с интеллектом.

– И все же, Оля, что тебя натолкнуло на подобные мысли?

– Сам посмотри: на теле нет кровоподтеков, которые обычно указывают на борьбу, ведь нет же. Только на запястьях и щиколотках, к тому же аккуратные. Отсюда и вывод: девушка дала себя привязать, а в процессе игры типа сопротивлялась – по желанию клиента. Не убедила?

– Вполне, – кивнул Павел. Собственно, возразить ему пока нечем.

– Между прочим, я позвала тебя, чтобы сказать: труп можно увозить.

– Значит, секс был, – подытожил Терехов.

– Полагаю, был, точно скажу после исследования этого прекрасного тела. А признаков убийства…

Не договорив, Ольга развела руками в стороны – жест красноречивее слов, однако Терехову этого мало:

– Но хотя бы примерно можешь сказать…

– Не могу, – не дослушала она. – Вот посмотрю, что у нее внутри, изучу каждый сантиметр и, может быть (!), станет ясно – убийство это или недоразумение. Кстати, умерла она часа три назад, не больше.

– Шутишь? – не верилось Терехову. – Мы здесь уже два с половиной часа! Ее что, привезли сюда живой?

Оля сняла латексные перчатки, вынула из пачки сигарету и остановила взгляд бледно-голубых, почти бесцветных глаз на трупе. Самое примечательное в облике Оли – глаза и неестественно белоснежная, словно ее никогда не касались солнечные лучи, кожа. Но что это с ней? Взгляд Оленьки стал туманным, на лицо легла призывно-сексуальная тень…

О чем это говорит? Ему – ни о чем. Во всяком случае, Олины флюиды до Павла не долетали, даже если он находился на расстоянии вытянутой руки, как сейчас, но ощущать – ощущал их. Разумом. Вот такие дела. Павел сам пока не определился, какие женщины ему нравятся: все симпатичные, при этом – никто конкретно.

Прикинуться шлангом – самый подходящий прием, и Павел отвел взгляд, будто ничего не заметил. Ольге только и оставалось вернуться к своим прямым обязанностям; небрежно указав на Ласкина, она начала:

– Когда ее нашел тот бомж…

– Он не бомж. – Не любил Павел высокомерия ни по отношению к себе, ни по отношению к другим. – У него есть паспорт, прописка и работа.

– Ну, алкаш – какая разница?

– Между прочим, он мог убежать, но Ласкин позвонил в полицию.

– Ласкин? – приподняла брови Оля. – Симпатичная фамилия.

– Он тоже. Ну, так что насчет «умерла три часа назад»?

– Приблизительно! – уточнила Ольга, закуривая. – Когда этот… э… Ласкин нашел ее, она либо еще дышала, либо только-только умерла. Я сужу по температуре тела и температуре окружающей среды, вычисляется средний показатель времени, за которое остывает тело, что мы сделали сразу, когда приехали. Она не остыла, но реанимировать было поздно, начались необратимые процессы. Далее. Ниже ягодицы есть свежая царапина с запекшейся кровью, а в коже застряла небольшая колючка от растения, оно произрастает здесь в неисчислимом количестве. Вот, вот и вот…

Ольга показала растения с фигурными колючками, возможно, это листья, ссохшиеся до колючек, Павел с флорой не дружил, отличить мог только клен и дуб. Эти растения оплели желтые и оранжевые нити повилики, в народе говорят, повилика душит растительность насмерть. Кстати, с этим «душителем» он тоже знаком, мама как-то купила на рынке цветок в горшке, потом спасала его от этих «ниток», которые неизвестно откуда брались.

– На ступни ее взгляни, – подсказала Ольга.

Терехов присел, надеясь заметить вблизи мелкие детали, как Оля заметила царапину, и по ним выстроить приблизительную картину происшествия. А ноги у трупа – залюбуешься: безупречной формы, кожа гладкая, с неброским золотистым загаром, аккуратным педикюром. И все.

– Посмотри, какие чистенькие у нее пяточки, – заговорила над ухом Терехова Ольга. – Как из баньки.

– Если б она шла сама, ступни были бы грязные, – согласился он, про себя рассыпавшись в благодарностях ей за подсказку.

– И на ногах было бы больше царапин, по всей длине ног, колючек-то здесь целое море.

– Ее принесли сюда. Иначе и быть не может, в обнаженном виде не бегают по полям в одиночестве.

– Когда несли, она была жива, о чем говорит характерная царапина на бедре. Капля крови стекла не по ноге, а по бедру – жива она была, Павел, жива. Несли двое, по всей вероятности.

– Значит, живую бросили на этом пустыре…

– Остальное расскажу после вскрытия. Эй, ребята! – подозвала Оля полицейских. – Забирайте девочку.

Терехов осматривал землю в надежде заметить то, чего ни Ольга, ни полицейские не увидели. Ненароком его взгляд попал на жалкую фигуру, стоявшую неподалеку, и встретился с глазами Ласкина, о нем он совсем забыл. Бывает, совершенно посторонний и далеко не умный человек вдруг подкидывает ценную мысль, поэтому Терехов решил продолжить диалог с мужичком.

– А с чего вы решили, что ее выкинули? – спросил Терехов.

Ласкин ухмыльнулся, дивясь бестолковости Терехова и не понимая, как тому доверили следовательскую работу. Он же молокосос лет тридцати! Ну, может быть, тридцати с хвостиком, а может, и до трех десятков не дотянул – какой из него следак?

– Пф-пф-пф… – затрясся Ласкин, смеясь, следом закашлялся хрипло-сиплым кашлем безнадежно отравленного никотином и смолами курильщика. – Ну, глянь сам: одежка ее где? Нету? Значит, разделась она в другом месте, так? Если б просто умерла, не валялась бы здесь бесхозная, ей вызвали бы «Скорую», так? А раз привезли сюда, значит?.. Правильно: скрыть чего-то хотели. Ну, сам подумай: что скрывают? А может и так: она больная какая, а ночью с пацаном миловалась-целовалась ну и нечаянно померла. Случаев таких полно, у нас вон один мужик зажиточный с бабой в посадке… кхе-хе… так и помер. С бабами, пардон, девушками тоже такое случается, вам же потом не докажешь, что сама ласты склеила. Вот и решил пацан по молодости и неопытности привезти девку до сюда.

– Здорово, – похвалил рассуждения Терехов без малейшей иронии. – Вспомните, вы ничего здесь не заметили?

– В каком смысле?

– Например, людей… автомобиль, стоявший где-нибудь… м… на обочине? У проезжей части. Может, еще что-то привлекло ваше внимание?

– Не. Че тут, елы-палы, привлечет-то?! Я слез с автобуса… а было еще темно… Ну, покурил. Здесь никого не было – не-не. Редкая машина проезжала. Не, я б увидел, если б тут были… Вот что-что, а зрение у меня – дай бог каждому.

Во время диалога Ласкин шмыгал носом, похожим на приплюснутую картофелину, переминался с ноги на ногу, подергивал плечами и трогал большим пальцем небритый подбородок, будто тот у него постоянно чесался. При всем при том суетливым его Терехов не назвал бы, Ласкин (по всем признакам забулдыга) производил впечатление старого сарая, в котором чего только не накопилось за долгие годы, причем все нужное, хоть и старье.

К этому времени вернулся криминалист Огнев, изучивший расстояние от трассы до местонахождения трупа; прищелкнув языком, он отрицательно покачал головой. Так, ничего. То есть улик – никаких. Видя разочарование на лице Терехова, которому не всегда удавалось сохранять маску невозмутимости, Огнев, эксперт с двадцатилетним стажем и жутко нудный, забрюзжал:

– Какие тут следы, Паша? Земля сухая – дождей давно не было. Туман по утрам только в низинах, ночи уже холодные, а днем теплынь. Это всего лишь конденсат на стыке тепла и холода, от него земля мокрой не становится.

Задумавшись, Терехов опустил голову, глаза его уткнулись в сухую и растрескавшуюся землю, жаждущую воды, и тем не менее! Неизвестно каким образом из-под сухостоя росли вполне «упитанные» сорняки, возможно, они напитались соками погибших растений, ведь жизнь всегда найдет способ сохранить себя. Терехов сдвинул носки начищенных до блеска туфель в стороны – конечно, следа от них не осталось.

Итак, девушку принесли. Впрочем, это мог сделать и один мужчина. Только при условии, что он мощного телосложения и хорошо натренирован, стало быть, способен пронести бессознательное тело слегка пухленькой молодой особы. В любом случае вес увеличился вдвое, а отпечатков ног нет.

– Слышь… – раздался за спиной голос Ласкина. – Я это… пойду, а? Жрать охота, я ж с ночной.

– Да-да, идите, – разрешил Павел. – Адрес и телефон оставьте.

– Уже оставил, – отмахнулся Ласкин, уходя.

Идти напрямик через низину он не решился – вдруг еще один труп встретится, тогда и сам Ласкин точно помрет с голодухи.

Минут пять спустя Терехов сел в машину, включил зажигание и сидел, не трогаясь с места, пока полицейский эскорт не двинул к городу. Настроение у него было мрачноватое, пессимистичное. Это его первое серьезное дело в качестве следователя, и началось оно… с минора.

А ведь Ласкин в силу житейской мудрости подкинул ценную мысль: девушку привезли, чтобы нечто скрыть, с ее смертью что-то должно исчезнуть навсегда. И наверняка исчезло. Конечно, Павел сам догадался бы, но чуть позже, а на сегодняшний день любые мысли, даже проясняющие, бесполезны.

Это миф, когда утверждают, будто нет преступников, которые не оставляют на месте преступления хотя бы один след. Ничего подобного! Найденную девицу сразу можно отправить в висяки: ни следов, ни улик, ни документов, да вообще при ней и вокруг не найдено ничего, даже чулка. Вот уж точно: какой пришла в этот мир, такой и ушла – нагой. Конечно, если в полицию поступит заявление о пропаже и удастся установить личность убитой, то – может быть, что-нибудь да сложится. Остается ждать.

К сожалению, зарекомендовать себя с профессиональной стороны у Павла не было случая, он недавно приступил к обязанностям. За три месяца в должности следователя ему не попадали ни дела по убийствам, ни, как сейчас – загадочные смерти юных девушек, найденных за городом.

Впрочем, один жмурик был. Павел приехал на железнодорожный вокзал, прямо на пешеходном тротуаре лежало сине-лиловое месиво с ножом в груди. В первую очередь в глаза бросались руки бомжа: локтями опираясь о тротуар, они были приподняты над телом, кисти странно вывернуты, словно бомж, будучи еще живым, ловил жизнь пальцами, да так и умер, не поймав. Прохожие обходили труп, словно на их пути лежало трухлявое бревно, на их лицах не было ни брезгливости, ни жалости. Кто зарезал бомжа? Наверняка свои. И попробуй найти тех, кто не числится среди людей, их же не существует в общепринятом смысле.

И вот снова невезуха: девчонка… Собственно, к пессимизму Терехов не склонен, даже если висяк светит, а такое реально, надо работать.

Он вовсе не принуждал себя, пробежки тоже своего рода зона комфорта. «Дикие» дорожки в парке, высокие деревья, образующие переплетенными кронами живые арки, пустые скамейки, щебет птиц – идеальное начало для настроя на день грядущий. В ранний час в парке никого не бывает, впрочем, любители спорта с наушниками в ушах иногда попадаются, только в подавляющем большинстве это извечно начинающие. Начать – да запросто! Но редко кто начинание превращает в привычку.

А еще в этом парке прогуливалась по дорожкам она (имени Павел не знал), неизменно сосредоточенная на своих мыслях, по-книжному загадочная. Ее угольно-черный (под цвет волос хозяйки) английский кокер-спаниель носился по зарослям со скоростью торпеды, собирая колючки репейников.

Сорняков здесь море, парк не ухожен, но тем и привлекателен, что создает иллюзию удаленности от города. Дорожки время о времени метут, скамейки с урнами поставили, но привычных аттракционов и кафе нет. Это была окраина города, последнее время она стремительно застраивалась жилыми комплексами, поглощая признаки пригорода.

Павел в течение трех месяцев встречал молодую женщину, но впервые они поздоровались лишь дней десять назад по его инициативе. Однажды на бегу он поприветствовал ее, она ответила вежливым кивком, так и продолжили. Терехов и не думал о флирте, после неудачного брака по молодости и глупости считал, что отношения должны развиваться осознанно, а не под действием взбесившихся гормонов – убийц разума.

Чем же привлекла его дама с собачкой? Грустью. Интересно стало: почему молодая, ухоженная, дорого одетая, очень милая женщина с поступью царицы постоянно грустит? О чем? Эти мысли мелькали попутно, не вызывая особых эмоций, Терехов следователь, ему поневоле положено читать души людей, так что каждый человек для него – учебник.

Как правило, она шла навстречу, бывало, он догонял ее, сегодня же, пробежав целый круг по периметру парка, Павел не заметил ни собаки, ни хозяйки. Терехов побежал на второй круг, изменив маршрут, и в укромном уголке на скамейке увидел незнакомку, ставшую неотъемлемой частью его пробежек.

О, как она сидела! Сама поза – ничего особенного, каждый может сидеть нога на ногу, забросив руку на спинку скамьи, но графичность, изящные изломы в теле практически не встречаются. И печальное лицо, отрешенный взгляд – Павлу сразу, с первой встречи, вспомнился образ Маргариты из романа Булгакова. Верно, похожа на Маргариту – дьявольской тоской похожа.

Он хотел поздороваться и пробежать мимо, но тут собака по кличке Грета подлетела к нему, виляя обрубком хвоста и вывалив на сторону язык от радости. Псина признала в нем знакомого, который тоже любит побегать, и поздоровалась первой, пришлось ему остановиться, присесть и погладить шуструю девчонку, облепленную колючками репейника.

– Грета… – вяло позвала хозяйка. – Ко мне, глупая.

Ну да, Грета так и послушалась. Она поставила обе лапы на колено Терехова, испачкав белые спортивные брюки, и весело тявкнула, Павел по-своему перевел лай:

– Ваша собака просит освободить ее от репейников. – Подхватив непослушную Грету, он приземлил ее у ног хозяйки. – Смотрите, уши облеплены, как сережками, индийская махарани, а не Грета.

Женщина наклонилась к собаке, тонкими пальцами с коротко и аккуратно подстриженными ногтями отсоединяла от длинных ушей круглые липкие колючки, Терехов освобождал второе ухо, вот и настал момент, когда не назвать себя просто неприлично:

– Меня зовут Павел, а вас?

– Тамара, – ответила она с подкупающей простотой в голосе.

Вблизи он рассмотрел ее лицо с высокими скулами и ровным тонким носом, большими аметистовыми глазами и совсем небольшим ртом. Черты непропорциональны, но ведь не редкость, когда идеальные пропорции создают заурядную физиономию, чего не скажешь о Тамаре. Красавица? Может быть… как говорится, дело вкуса. А какие брови – яркие, дугой, в меру широкие и тонкие у висков. Это что касается лица, а фигура у Тамары модельная, одним словом – тощевата. Однако молчать неловко, Терехов решился завязать диалог:

– У вашей Греты неправильная порода, она собака-радость. Смотрите, меня встретила, будто в прошлом я был ее хозяином.

– Да, она очень живая и приветливая, – согласилась Тамара, выпрямляясь. – Идем, Грета? Нам пора домой.

Терехов трусцой побежал рядом, это больше напоминало бег на месте, так как новая знакомая шла неторопливо, словно не хотелось ей возвращаться в унылый дом. Неожиданно познакомившись с ней, потомственный интеллигент с врожденным чувством такта, не привыкший лезть в чужие души, тем более топтаться там, переступил через собственные правила исключительно ради любопытства:

– Кто вы, прекрасная незнакомка?

– Хм, какой высокий штиль, – проговорила без улыбки Тамара, но она совсем не бука, на контакт пошла охотно. – Я никто.

– Так не бывает.

– Бывает. А что вас интересует, когда вы спросили – кто я? Моя личная жизнь, профессия, увлечения?

– Все. Я встречаю вас каждый день одну… м… с Гретой. И с грустью. Для меня вы стали живой частью этого парка, этого неба, этих деревьев, а когда вас не вижу – чего-то не хватает. Я серьезно. Но меня так и подмывало спросить… Вам нужна помощь?

Тамара остановилась и, повернувшись к нему лицом, с минуту (а это целых шестьдесят секунд) смотрела в упор на Терехова, который с улыбкой бежал на месте, не теряя зря времени. Она не была удивлена, разве что немного озадачена. К его пробежкам Тамара тоже привыкла с одной только разницей – ее не интересовало, кто он, к тому же: уж что-что, а помощь Павлу точно не нужна. Однако пауза затянулась до неприличия, нехотя Тамара рассказала о себе, уложившись в одну-единственную фразу:

– Я нигде не работаю, замужем, хобби у меня нет, но есть дочь. – Потом из вежливости поинтересовалась: – А вы кто? Чем занимаетесь?

– М-м-м… юриспруденцией.

Ответ уклончив, и Тамара это отметила, настаивать на подробностях не стала, по всей вероятности новый знакомый интересовал ее не больше, чем утренние туманы ранней осенью. Так и он не собирался жениться на ней, но перекинуться парой слов в парке с приятной женщиной, выпадающей из средней статистики, – что в этом дурного? Между прочим! Их объединяет кое-что общее: Тамара гуляет с Гретой при любой погоде, во всяком случае, дождь ей не помеха, Павел бегает – хоть дождь, хоть град, хоть пурга, так что есть о чем поговорить.

Сейчас время разъединения, подавляющая часть горожан испытывает острый дефицит общения, но почему-то люди не находят путей друг к другу, чтобы просто потрепаться о той же погоде и последних новостях. Этого вполне достаточно для подмены одиночества иллюзией дружбы. Терехов из общей массы не являлся исключением, ему тридцать один, а вокруг вакуум, старые друзья разлетелись кто куда, ведь мест на земле необозримое множество, новые не припали к сердцу. Да и выбирать уже сложно, так как планка максимально завышена, потому и выбор ограничен, а в данном случае – никаких претензий, обязательств, связей.

– У вас проблемы? – прервала ход его мыслей Тамара с едва заметной усмешкой и вернула ему фразу: – Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

– Конечно, можете, – улыбнулся он на все тридцать два, не тронутых стоматологом. – Приходите сюда каждый день, гуляйте и не меняйте маршрута.

– Вы, наверное, не расслышали… я замужем.

Она неправильно поняла, но он не стал смеяться, только заверил:

– У меня отличный слух, выше среднего! И даже музыкальный.

Словно сомневаясь в его слухе, одновременно желая удостовериться, что задней мысли у Павла нет и приставания молодого человека всего-навсего от скуки, Тамара, неторопливо идя к выходу, снова уставилась на него. Выглядел он довольно искренним, обычно в глазах ловеласа дрожит особый блеск – хитроватый и голодный. В конце концов, границы Тамара обозначила, нарушать их не позволит, теперь можно в свою очередь поинтересоваться исключительно из вежливости:

– Тогда и вы расскажите… Я здесь гуляю с Гретой уже три года, но до нынешнего лета вас не встречала. Вы нездешний, да?

– Разумеется, нет. В этом городе я родился, ходил в детский сад, потом с мамой уехал, учился, женился, развелся, работаю. До недавнего времени работал далековато, а чуть больше трех месяцев назад вернулся – отец умер и оставил нам с мамой большую квартиру, гараж, машину, дачу…

– Простите, я не знала…

– Конечно, не знали, вот и не стоит огорчаться, тем более извиняться.

Он слишком беспечно упомянул отца, что не могло не удивить, вероятно, у него есть на то свои причины, углубляться в которые Тамаре незачем. Метров десять она шла молча, думая о чем-то своем, Павел также молча трусил рядом, набегавшаяся Грета плелась сзади, подметая длинными ушами асфальтовую дорожку. Но вот Тамара, кутаясь в пушистую кофту нежного цвета сирени, заговорила, но как бы сама с собой:

– Мое огорчение вызвано личными воспоминаниями. Папа ушел… навсегда ушел… когда мне было восемь лет, но я хорошо помню его, он меня очень любил, а любовь запоминается навсегда. Новый мамин муж был ученым, изучал что-то связанное с бытом диких племен, оба уехали в Южную Америку. Мама звонила, писала, а потом они пропали. Бабушка боялась умереть и оставить меня одну, пыталась найти ее, но… Они поехали не с российской экспедицией, это была сборная со всего мира, что с ними стало – неизвестно. Надеюсь, живы и вернулись, просто не знают, где меня искать. Я забыла, как выглядела моя мать, будто она ушла насовсем за папой. А ваша мама с вами, вам очень повезло.

– Еще как повезло! Я же типичный маменькин сынок.

С юмором у Тамары напряженка, потому его шутку она оставила без реакции, но заметила:

– Не похожи вы на маменькиного сынка.

– Вы на домохозяйку тоже не похожи.

– Серьезно? А на кого?

– Ну… по меньшей мере на герцогиню! Или балерину.

После этой фразы Тамара снова остановилась, полностью повернувшись к нему, на этот раз с большим интересом изучала Павла, даже бровь приподняла. Непонятно, что ее изумило или заинтересовало в нем, к этому времени они вышли из парка, пора было расставаться.

– Должен вас покинуть, мне на работу, – сказал он. – До встречи?

– Всего вам доброго, – попрощалась Тамара, защелкивая карабин поводка на ошейнике Греты.

Когда выпрямилась, вдали увидела лишь спину нового знакомого, он бежал в сторону ее дома, значит, им по пути. Тамара зашагала домой в быстром темпе, рассуждая про себя: что означают эти слова – по пути, и почему они пришли на ум, когда есть другие – по дороге, в одну сторону? Однако разницы между ними нет… или есть?

Та возила вилкой по тарелке, а какая задумчивая… М-да, в семнадцать есть о чем задуматься, жизнь-то тяжела, сплошные камни под ногами. Незнакомые люди принимали их за сестер и – да, мать с дочерью удивительно похожи, издалека так и вовсе как две капли воды – рост и фигуры одинаковые, обе синеглазые блондинки, хорошенькие. Да разве это главное? Красота без внутреннего света малопривлекательна, холодная и пустая, а мать с дочерью притягивали глаз очарованием, которое встречается лишь у душевных и открытых людей. Озабоченный вид дочери в конце концов вызвал смех, но Лиля не позволила себе рассмеяться, а закусила губу и напомнила строгой интонацией:

– Вообще-то, некоторым в институт пора. Дарья, ты случайно не знаешь, кому именно?

Даша подняла скучные глазенки на мать и снова опустила их в тарелку, через паузу соизволила вяло вымолвить:

– Пойду ко второй паре…

– Что? – грозно свела брови Лилия, тут уж точно не до смеха. – Ты только поступила! На первый курс! И уже отлыниваешь от лекций?!

– Кто отлынивает? – появился на кухне отец-муж в халате, вытирая шею полотенцем. – Моя жена сердита, значит…

– Твоя дочь не идет на первую пару! – наябедничала жена.

Когда Даша совершает проступок и эта вселенская катастрофа обсуждается в семье, Лилия называет ее исключительно «твоя дочь», будто не имеет к девочке никакого отношения. Улыбчивый Борис Борисович, производивший абсолютно на всех впечатление добряка-волшебника (а это так и есть), наклонился к жене. Лиля не сводила гневных глаз с дочери, кто-то же должен быть в доме немножко тираном, чтобы не расслаблялись, он поцеловал жену в щеку, дабы смягчить. В отличие от Лили Боря не воспринимал шалости катастрофами, подойдя к дочери, обнял Дашку за плечики, чмокнул в голову и заглянул ей в лицо:

– Малышка, ты прогульщица? Ай-ай-ай…

– Боря! – вспылила Лиля. – Этот твой тон… шутливый… ну, совсем не к месту, совсем! Мы ей – репетиторов, кучу денег угрохали, бегали с ней на экзамены, хлопотали, чтобы на бюджет продвинуть, а она…

– Чш… чш… – сжал ее кисть Борис Борисович, потом обратился к дочери: – Малышка, ты не права.

– Папа! – Дочь отодвинула тарелку и, подперев скулу кулаком, уставилась в окно. – Не надо из мухи делать слона, я не иду всего лишь на физкультуру. Почти везде отменили эту… физру дурацкую! А у нас – мучайся два раза в неделю.

– Физкультура, – начал он, усаживаясь на стул, – необходима смартфонному поколению, иначе вы просто вымрете. Видела, как изображают инопланетян? Головы большие, ушей нет, глаза, как фонари, тощие, на руках всего три пальца…

– Это фантастика, папа, – фыркнула дочь.

– А я уверен, они существуют и были когда-то людьми, как мы. Но появились гаджеты! Инолюди уткнулись в экранчики, перестали есть-пить-двигаться и постепенно деформировались в лупоглазых зелененьких и синеньких уродцев. Неудивительно! Без воздуха, солнца и физической нагрузки будешь только зеленым или синим. Но зачем им красота? Гаджетам она до фонаря. А пальцы зачем? Трех достаточно! И тело не нужно, чтобы соблазнять самку бицепсами, ведь и любовь им не нужна, можно через пробирки размножаться, а не тратить энергию зря. Одна часть понадобилась – голова. Следовало совершенствовать среду обитания, приспосабливать ее к физическим изменениям, чтобы выжить, поэтому голова и распухла от перенапряжения.

К этому времени Лиля поставила перед ним тарелку с рисовой кашей на молоке и тарелку с горячими бутербродами. Борис Борисович поблагодарил ее, чмокнув руку, одновременно Даша высказалась равнодушно:

– Ну и мы деформируемся в таких же головастиков.

– Вам это не грозит, вы однозначно вымрете. Как динозавры. Вы же не пользуетесь мозгами в отличие от гуманоидов, следовательно, они не будут развиваться. Но вы и тела не развиваете, так что… Приятного аппетита, дщерь.

Дочь явно собиралась оскорбиться, у нее сейчас возраст обид, протестов и самоутверждения, но неожиданно Даша подскочила с места, схватив смартфон, и насмешливо бросила, идя к выходу:

– Уговорили. Я поехала в институт.

– Умница, – сказал папа, уплетая кашу.

Когда умница ушла, что стало понятно по звуку хлопнувшей входной двери, он с удовлетворением оценил свой успех:

– Вот что значит метод логического убеждения вместо твоих непродуктивных наездов. Я прирожденный педагог, эх, такой талант пропал зря.

Лиля стояла у стула дочери и смотрела в окно, после фразы мужа она повернулась к нему и с загадочной улыбкой охладила его:

– Вернись на землю, дорогой. Иди ко мне на минуточку, я покажу, уж извини, – кто превосходит тебя в таланте убеждения.

– То есть?

Озадаченный Борис Борисович подошел к Лиле и, стоя позади жены, вытянул шею, чтобы получше рассмотреть двор.

– А то и есть, – бросила через плечо она. – Мотоциклиста видишь? Он без метода логического убеждения и даже без телефонного звонка смог уговорить твою дочь выйти из дому. Телепат потому что! Полагаю, будущее за телепатией, так что не исключено выживание наших потомков. А вон и твоя дочь идет. Заметь: не бежит, а идет!

– Марку держит…

Начал Борис как будто с обычной шутливой нотки, но внезапно замолчал. Лиля перемены в нем чувствовала затылком, она чуть отклонилась в сторону, чтобы, оглянувшись, увидеть лицо мужа… и увидела чуть-чуть другого человека, чем того, кого встретила двадцать лет назад. В то время он был немногим старше, долговязый, серьезный, вдумчивый, ершистый, зануда – каких свет не видел. Занудство – прием, чтобы походить на будущее светило медицины, а с Лилей наедине он превращался в ягненка, делился планами. Девчонки в меде, конечно же, мечтали женить его на себе, но кто мог сравниться с Лилей – такой воздушной, что чудилось, будто не ходила она, а парила в воздухе, как колибри.

Ныне от его тщеславия и следа не осталось, действительность – она не только прозаична, но и хорошо отрезвляет, ежедневные заботы не позволяют заниматься маниловщиной, а докторскую он все же защитил. Боря заматерел, его крупные черты (что глаза, что нос, что рот и губы) сложились в гармоничное лицо человека, которого уважаешь просто так, только глядя на него. Сорок три – возраст для мужчины идеальный: есть знания, опыт, положение, силы и… планы, разумеется, только реальные. Теперь ему не надо разыгрывать светило – лучшего хирурга не бывает, а жена – рядовой гинеколог, ведь кому-то нужно уступить карьерную лестницу и заботиться о доме, уступила она.

Однако ее насторожила хмурая тень на лице мужа, и эта упрямая складка между густых бровей выглядела грозно. Лиля бросила взгляд в окно, а там ничего такого, что могло бы вызвать тревогу. Вся из себя царевна Дарья прошла мимо мотоциклиста, задрав нос к облакам, парень завел мотор и, сделав небольшой полукруг, медленно поехал за дочкой. Лиля повернулась лицом к мужу, дотронулась до его щеки и ласково спросила:

– Что не так? Что не нравится? Папа приревновал дочь? Но в семнадцать окончательно прощаются с детством, ошибочно думают, что уже взрослые, заявляют о себе как о большой и бескомпромиссной личности, влюбляются. Жалко, что он не снял шлем, мне интересно посмотреть на него.

А Боря неожиданно заговорил о незначительных вещах:

– Ты знаешь, сколько стоит этот мотоцикл?

– Нет, конечно. И сколько же?

– Примерно… как половина нашей машины.

– Что?! – вытаращилась Лиля. – Полмиллиона?! Да ты шутишь. Двухколесный велосипед с моторчиком полмиллиона?!

– Ну, чуть-чуть дешевле, тысяч четыреста или около того. И шлем минимум пятнадцать штук. Минимум!

– А к чему это ты?.. Что тебя раздосадовало?

– Кое-что беспокоит и серьезно. По размеру одежды и телосложению я вижу, парень юн, как наша дочь, отсюда вывод, что на сверхдорогую игрушку он не мог заработать, значит…

– Хм, родители купили.

– Это значит, его нещадно балуют родители, – более точно высказался Борис Борисович. – Только представь, сколько денег надо иметь, чтобы безболезненно выкинуть огромную сумму на этот, как ты сказала, двухколесный велосипед с моторчиком.

– Боря, с каких пор тебя волнуют чужие деньги?

– С той секунды, как увидел нашу дочь и парня на мотоцикле. – Борис обнял ее за талию, сцепив пальцы на пояснице. – Я много перевидал скоробогатых, да и ты тоже, не спорю, есть среди них вполне приличные люди, но большинство – конченые отморозки, которые вылезли из бандитских шаек, перекрасившись в «благородную» масть. Это в их духе – покупать отпрыскам игрушечки разного рода, пестуя в них комплекс небожителей. В этом смысле – да, меня очень интересуют чужие деньги, точнее – их происхождение и в какой степени они способны навредить нашей дочери… в смысле их хозяева способны навредить.

Лиля обняла мужа за шею и шутливо пожурила его:

– Ну-ну-ну… Не узнаю тебя! Я своего мужа обнимаю или чужого?

– А что не так?

– Непривычно видеть моего Борю в роли пессимиста-нытика! Мой муж веселый, умный, талантливый врач, которого обожают пациенты! А это самая придирчивая категория, которой угодить мало кому удается.

– Понял. Больше не буду ныть. (Лиля рассмеялась и в награду чмокнула его в подбородок.) А номер я все-таки разглядел и запомнил. Есть у меня парочка больных, они добудут полную информацию о каждом колесе данного мотоцикла.

– Ой! – вскрикнула Лиля испуганно. – Оля звонила, просила помочь, я обещала приехать… и чуть не забыла!

– Ты меня до инфаркта доведешь резкими переменами.

Лиля рванула к выходу, успокоив мужа, но уже в прихожей:

– Себя ты вылечишь. Борь, я потом сразу на работу. Пока!

Уклоняясь от солнечных лучей, Ласкин сдвинулся немного в одну сторону, потом в другую – не помогло, он повернулся на бок и накрыл голову подушкой. Да теперь кончено, сон испорчен. А снилось что-то очень хорошее и красочное, из-за досады на яркие лучи забыл – что, но все равно глаза раздирать не хотелось. Только во снах Ласкин и жил красиво, там он не пил, был богат, жил во дворцах, по воздуху летал аки птица… поэтому любил поспать, чтобы достойно пожить хотя бы во снах. Однако нутро горело, будто там адское пекло, он позвал:

– Роза… Роза… (Жена не прибежала на помощь.) Ну и хрен с тобой. Настька… Настька, зараза, живо ко мне!

Скрипнула дверь, значит, кто-то пришел на зов, Ласкин приподнял подушку и одним глазом взглянул, кто именно. На пороге комнаты стояла жующая падчерица Настя, одной рукой держась за дверную ручку, во второй сжимала надкусанное яблоко. Слабым голосом умирающего Ласкин проблеял:

– Чего стоишь? Неси папе попить.

– Рассола или воды?

– То и другое. А также третье…

– Ага, мамка мне потом по шее накостыляет за третье.

М-да, мамка у них баба – ух! Женился он на Розе, когда ее дочери было десять лет, обе остались без жилья, их муж-отец подался в бизнесмены, нахватал долгов и сбежал. Расплачиваться пришлось Розе имуществом, так девчонки и остались на улице – куда это годится? Ласкин пустил их пожить. Потом предложил пожениться, чтобы узаконить в глазах поселка и чтоб прописка была, а то ведь без нее никуда – ни на работу, ни в школу дитё устроить. Но условие выдвинул: брак фиктивный, посему живи в радость и не мешай другому жить, конкретно – ему. Он-то имел в виду выпивку – это ж святое, на нее не посягать. Некоторое время Роза честно выполняла договор, ничего так стало – она стирала, убирала, готовила, а потом как-то так получилось случайно… Короче, проснулся однажды Ласкин, а Роза – вот она, рядышком дышит себе как ни в чем не бывало.

Вова Ласкин понял: ему труба, неудачник потому что. И подползла же, гадюка, когда он подвыпил! Ласкин растолкал Розу и предупредил, что договор остается в силе, никаких поблажек, да и вообще! На фиг ему это самое, если он ничего не помнит, может, этого самого и не было.

Роза хохотала, аж закатывалась, сказала, он похож на обманутую девственницу. И чего было делать? Смириться только. Бабы без тоталитаризма не могут, либо муж устанавливает режим кулаков, либо, если вожжи отпустил, жена строит дурака. Конечно, победила Роза, стала свои порядки наводить, а он – прятать бутылки, утаивать денежки – зарабатывал, кстати, неплохо. В общем, началась не жизнь, а сплошные прятки.

Одна Настюха была в радость, из-за нее он и терпел узурпатора мамашу. Теперь Насте двадцать два года, по мнению Ласкина девка сладкая, как конфета, все при ней, чтоб радовать глаз: лукавая, румяная, губы алые и аж лоснятся, глазастая, телом упругая, а не чехонь, выловленная в голодный год. Одним словом, в самом соку. Но главное, у них душевные отношения, он ее отмазывает от мамы, она к нему с пониманием, а сейчас стоит и лыбится!

– Так что ж, умирать теперь папе? – со слезой в голосе спросил он. – У меня ж стресс тяжелый, твой папа чуть не умер недавно, когда с трупом повстречался.

Всем соседям Ласкин поведал о находке на пустыре, и, как водится, каждый раз его повествование обрастало новыми подробностями, а он ощущал себя былинным героем – могучим, смелым, мудрым. Но сейчас «герой» не в форме, он сел на кровати в растянутой майке, застиранных семейных трусах, помятый, несчастный, и пытался давить на совесть Насти:

– Я тя на руках носил, кормил-поил с ложечки, когда болела, я те туфельки дорогие покупал, когда мамка твоя возражала, а ты теперь отказываешь папе в живительной необходимости. Тогда пошла прочь, непокорная дочь.

– Ладно, принесу, – сжалилась Настя.

Пять минут спустя он держал стопку в руке, собираясь с духом, первая всегда идет трудно, словно через препятствия пробирается. Выпил одним глотком и замер, так как горячая волна побежала по груди, от солнечного сплетения распространилась по всем конечностям. Настя сидела рядом, сразу сунула в рот Ласкина кусок соленого помидора, сетуя вслух:

– Баллон открыла, а мамка недавно закатала помидоры. Достанется нам… Хлеб с маслом будешь?

– Не… – потирая грудь ладонью, улыбался он.

Она его не послушала, намазала ломоть толстым слоем масла, уложила на масло кружок вареной колбасы и поднесла ко рту:

– Закусывай, закусывай, а то развезет и мамка нас с кашей съест.

Он сдался без боя, собственно, приятно, когда о тебе заботятся. Ласкин откусил кусочище и, пережевывая, в благодарность наставлял Настю:

– Уф, хорошо по сосудам пошла… Слышь, доча, ты вечером через пустырь не ходи, вот чует сердце – лучше обходить его.

– Да ладно, дядь Вова (она редко называла его папой, но называла, особенно при людях), ты сто раз уже предупреждал.

– А ты, дуреха, слушай и на ус мотай.

– У меня усов нет, – хихикнула она. – И потом, дядь Вова, ты ж сам говорил, мина в одну воронку два раза не попадает.

– Я сказал – не ходить! – прикрикнул Ласкин и стукнул ладонью по кровати. – Видела б ту девчонку убитую… молоденькая, как ты. Знаешь, я тут думал… Налей-ка чуток.

– Ага, щас! – отодвинулась от него Настя, прижав к себе бутылку обеими руками. – Здоровье поправил? И хватит. Мамка говорила, тебе сегодня на дежурство, так что извини.

– Настька! – запыхтел он, изобразив на физиономии гнев, но девчонка, не испугавшись, подмигнула ему и хихикнула. – Настька, ты плохая. Как мамка твоя!

– Не, дядь Вова, не налью.

– Тогда пошла прочь, непокорная дочь.

– До вечера надерешься, и с работы тебя попрут. Потом будешь бухать месяц – стресс заливать, потом работу искать, а жить на что будем? Я слушаю, до чего ты там додумался?

Он сморщился, вычисляя, что выгодней: пошантажировать Настю, мол, нальешь – расскажу, или без условий выложить ценные умозаключения? Решил выложить все же, девчонку убедить надо, чтоб из-за лени не вляпалась:

– Вот смотри, дорога, имеется в виду добротная дорога, асфальтом покрытая, идет вдоль пустыря по «мосту», туда и маршрутки ходят круглые сутки. И куда ж они ходят, м? А в поселок для жирных котов – в Луговое, так?

– Ну, – согласилась Настя.

– Мне думается, из кошачьего поселка девку привезли и кинули.

– Дядь Вова, а зачем богатым какая-то девчонка? Говоришь, убили ее – тем более! Ну и зачем им убивать, когда полно желающих оказать услуги разного рода, в том числе и сексуального?

– А мало гадов на земле, да? Побаловались, покуражились и выкинули, чтоб мусорам не доложила. Представь, сколько мороки из-за нее могло быть! А какой скандал для жирного кота мог случиться…

– Думаешь, изнасиловали ее?

– Хрен знает, – пожал он плечами. – Вроде не похоже… так следовательская дама сказала. А чего ж тогда на руках и ногах кольца из синяков? Значит, привязывали. И почему она была без всего? Не-не, думаю, худое с ней сотворили. Я к чему говорю: через пустырь не ходить! Такое мое приказание. В обход иди – это вдоль жилых домов, всегда на помощь можно позвать, собаки во дворах хай поднимут. А через пустырь – хрен кто поможет, если что. Не, я всегда встречу, когда не на работе буду. Ты поняла?

– Мамка! – вдруг испуганно распахнула глаза Настя, услышав хлопок входной двери. – А я баллон с помидорами не спрятала!

По шуму и неразборчивой речи – да, Роза притопала домой. Настя в мгновение ока убрала рюмку с бутылкой в свою сумочку и повесила ее на спинку стула, после запрыгнула на кровать, спрятавшись за спиной Ласкина.

Дверь распахнулась, в проеме стояла красота в прошлом, на сегодняшний день срок годности Розочки истек – сорок восемь как-никак. Однако Ласкин качеством тоже не супербой из америкэн-кино. При всем при том было бы неправдой утверждать, будто Роза мымра, нет-нет, она баба знойная и сейчас. Грудь – как два арбуза, задница – на два стула, глаза зеленущие – как у ведьмы болотной, волосы пышные, как у Насти, губы такие же… Только с этих губ иной раз слетают препоганые, некультурные словеса.

– Уже, да? – грозно сдвинула брови Розочка.

– Как стекло после стирки! – прижал к груди обе ладони Ласкин.

Святой, право слово, Настя за его спиной хихикнула, но мама заставила ее зажать рот обеими ладонями, бушуя:

– Попробуй только налакаться до работы, Вова, я тебя собственными руками утоплю в нашей бочке с водой. А ты чего прячешься? Что за хиханьки там? Почему не в колледже?.. Я кого спрашиваю?

Настя не рискнула выглянуть из-за плеча Ласкина, мама может и кинуть в дочь чем попало, поторопилась дать объяснение прогулу:

– У нас сегодня со второй половины дня подготовка к вечеру посвящения первокурсников в студенты, участникам разрешили пропустить занятия. – Розочка ушла, а Настя спрыгнула с кровати со смешком: – Это она еще не видела открытую банку с помидорами.

– А орет, как голодная макака, – заворчал Ласкин. – Налей папе. Одну, а? Все настроение испортила, а так хорошо было…

– Ладно. Но только одну.

– Одну, одну… И помни насчет пустыря – в обход!

Она всматривалась в лицо мертвой девушки, одновременно снимая латексные перчатки и невольно озвучивая свои мысли:

– Боже мой, ей жить да жить, любить, ненавидеть, смеяться, плакать… А для нее все кончено, не успев начаться. И смерть, полагаю, была ужасной, эта девочка пережила страшные минуты, а может, часы, показавшиеся длиннее ее короткой жизни. Бедняжка…

Внезапно полотно закрыло лицо мертвой девушки, это сделала Ольга. А Лиля медленно, еще находясь в плену грусти, выпрямилась, глядя на едва угадываемые очертания под полотном.

– Вот и все, как и не было девочки, – произнесла она.

Видя, что мертвая девица не отпускает приятельницу, словно между ними образовалась невидимая связь, Ольга мягко сказала, обняв Лилю за плечи:

– Довольно, а то расплачешься еще. Идем, пора кофейку попить и поболтать на тему… – указала она глазами на труп под полотном.

– У тебя нет детей, поэтому меня не понимаешь, – шла рядом с давней подругой Лиля. – Я просто думаю, что она чья-то дочь, что ее любили, баловали…

– Баловали? А это откуда ты взяла?

– Она молоденькая, но не по-детски ухоженная, а по-богатому, как говорит моя пациентка из деревни. Маникюр дорогой, педикюр… то есть не самостоятельно девочка ухаживала за собой, а посещала дорогие салоны, поэтому ногти у нее в идеальнейшем состоянии. Уж я-то, имея дело с женщинами, могу отличить состоятельных людей от более простых по тем же ноготкам на их конечностях и по волосам. У нее слабенькие волосы…

– Да? – изумилась Ольга. – Я бы так не сказала.

– В том-то и дело! – наконец оживилась Лиля, а то сама была похожа не неживое создание. – Слабые и тонкие волосы выглядят роскошно, не чудо ли? Это искусство парикмахера, именно он делает длительный прикорневой объем волос, после процедуры они смотрятся копной. Сама взгляни внимательно, хоть через лупу – каждая волосинка идет точно вверх.

– Неужели? А как этот обман именуется?

Ольга настолько заинтересовалась прической, даже приостановилась, проблема волос для нее тоже актуальна. Ей приходится довольствоваться прической а ля старая дева – зачесывать назад, закручивать косу в пучок и закалывать его шпильками, что мало кому идет. Но другие прически еще хуже, апробированы по нескольку раз. Лиля охотно делилась знаниями, хотя сама услугами дорогих салонов не пользовалась:

– Укладка называется буст ап… Кажется, так некоторые мои пациентки называли данное волшебство. Но учти, если захочешь применить данную технологию к своим волосам, преображение будет стоить недешево.

Реакция Оленьки заставила Лилю закусить губу и хитро сощуриться, ибо подружка неожиданно для нее приоткрыла свою потайную сторону:

– Какая разница, сколько это стоит, мне хочется перемен.

– Ой-ой-ой! – Лиля взяла ее под руку и перешла на доверительный тон. – Перемен? Значит, появился некто, заставивший дрогнуть холодное сердце?

– Да ну тебя! – выдернула руку Ольга, смутившись.

Смущение нетипично для нее, однако это и явилось подтверждением: Оля кем-то увлечена. Раньше обе жили по соседству, на одной площадке, сблизились, скорее, как сестры, ведь Лиля много старше, хотя сейчас разницы в возрасте между ними не видно. Ольга крупнее, мощнее, внешне строже, отсюда и кажется старше своих лет – вот такая игра природы. Лиля и ростом ниже, и хрупкая, и лицо у нее по-девчоночьи наивное, да и вообще: маленькая собачка всегда щенок. Однако наивности в ней столь же мало, как и легкомысленности в Ольге.

– Мы отвлеклись, – решила Оля переключить внимание подруги. – Итак, ты перечислила дорогие процедуры, что же они тебе рассказали?

– Что родители девочки состоятельные люди, в ее возрасте не зарабатывают, а учатся.

– Обязательно родители? Девчонка могла иметь покровителя, возраст и внешность как раз позволяют, – провокационно возразила Ольга. – Современные девчонки лет в тринадцать начинают вести активную половую жизнь, а некоторые незрелые экземпляры и раньше. Ну, эти дурочки, конечно, по большой любви в постель ложатся, а тринадцатилетние уже сознательно идут на связь, зная, как мужики любят Лолиточек и сколько с них можно взять. Так что с этой точки зрения наша девочка – перестарок, ей лет восемнадцать-девятнадцать аж!

Лиле она доверяла полностью, а возражала исключительно из корыстных целей – чтобы получить наиболее полную информацию. К этому времени они вошли в довольно уютный и светлый кабинет, на правах законной хозяйки Ольга засуетилась: включила электрический чайник, достала чашки, ажурную вазочку с конфетами, банку с растворимым кофе, но подруга отказалась:

– Нет-нет, я не буду.

– Почему? – вытаращила глаза Ольга.

Провозились с трупом они достаточно, чтобы не конфеты запивать чашкой кофе, а срочно бежать в кафешку и заказать полноценный обед. Настал черед смутиться Лиле, она потупилась, но честно призналась:

– Не могу здесь… Прости.

– О, боже! – рассмеялась Ольга. – Такое ощущение, будто впервые видишь труп человека. Нет, только что со мной изучала тело и вдруг… У тебя никто не умирал прямо в кресле во время пустяшной операции?

– У каждого врача есть свое ненавистное кладбище. Но я не режу своих умерших больных на фрагменты, чтобы рассмотреть тайны их тел. Да и совсем другие обстоятельства у меня: только что пациентка была живой, я говорила с ней, она еще теплая, внушает надежду, что ее можно оживить. А здесь… здесь уже не человек, а изначально труп – это другое. Не знаю, как еще объяснить.

– Да ладно, и так понятно, – усаживаясь на стул, улыбнулась Ольга. – Хотя от дипломированного и замечательного врача, к которому женщины стремятся попасть, странно слышать подобные заявления. Кстати, почему ты не идешь в частную клинику? Денег бы зарабатывала кучу с твоей-то базой клиентуры.

– Кому-то нужно и бесплатную помощь оказывать, не все же у нас при деньгах, а здоровье и дети нужны всем… или почти всем. И потом, у частников не здоровье важно, а платежеспособность, там не пациенты, а клиенты, мне же нравится по старинке – лечить. А знаешь, я тоже озадачена: почему ты стала патологоанатомом, теперь вот судмедэксперт? Сугубо мужские профессии на мой взгляд. Эксперт… это же ответственность возрастает вплоть до уголовной, если предоставишь неверное заключение экспертизы. До сих пор твои невнятные объяснения для меня остаются туманными.

Размешивая ложечкой сахар в беленькой чашке, Оля потупилась, но и в эту минуту, располагающую к откровению, сказала лишь часть правды:

– Понимаешь, здесь всегда требуются специалисты, здесь я – эксклюзив, а в больнице или поликлинике стала бы заурядной единицей, на которую жалуются больные. Там врачам приходится бегать в суды. Когда эксперт уехал с семьей покорять Север, я сама напросилась на его место. Конечно, готовилась, подтвердила квалификацию (здесь она приврала, продвинули ее знакомые), но ведь желающих больше не было (тоже неправда), а кому-то надо и этим заниматься. По правде говоря, мне нравится работать экспертом, интересно открывать спрятанные в теле тайны… (Ах, если бы Оля не валяла дурака будучи студенткой! Но этого не скажешь, стыдно.) Ладно, не буду тебя задерживать, а то все время на часы поглядываешь. Вернемся к девочке. Итак, ты остановилась…

– Я помню, – перебила Лиля. – Не думаю, что у твоей девочки был богатый покровитель, и вот почему…

Спала лежа на животе и сунув под подушку обе ладони, лицом к нему. Светлые волосы приятного желтоватого оттенка, рассыпанные по плечам, отдельными прядями легли на лицо, спустились на постель… На темно-зеленом шелке и под таким же покрывалом, облепившем тело, Вероника смотрелась героиней фантастической повести. Ею можно любоваться весь вечер, потом любить до утра, потом весь день дохнуть от скуки и снова по кругу; вечер… ночь… день… Проснувшись, Ролан сел и смотрел на девушку, думая вовсе не о ней.

Только просто сидеть и думать о чем бы то ни было не в его духе, да и не привык он к бездействию. Ролан стал одеваться, заодно латая свою ментальность, в которой тьма пробоин: то совесть на нервы действует, то пофигизм наступает, то морду хочется набить хоть кому-нибудь и без причин, то депресняк парализует.

А поразмыслить Ролану Роменских следовало о многом, к сорока годам накапливается масса вопросов к себе, претензий к другим, коллекционируется несчетное количество промахов, дурацких ошибок, обрастающих серьезными проблемами. М-да, этих штук – проблем – многовато для одной человеческой жизни, есть неразрешимые, и с какого бока к ним подобраться, он пока не придумал. Да и бессмысленное это занятие – искать выход там, где его не может быть, но человек всегда надеется: сегодня что-то изменится. Например, метеорит упадет и наступит новая эра, которая смахнет в космос все сложности-трудности, но, ах, какая досада: метеорит не падал, ничего не менялось. Данное положение удручало, правда, временно, пока новый день не заставлял жить по правилам деловых людей. Воля, только она спасает.

Ролан затягивал узел галстука по памяти, когда Вероника открыла один глаз, увидела его одетым и слегка приподнялась, расстроившись:

– Уходишь? Уже?

– Мне пора, – сухо сказал он.

Сухой тон и сдержанность перед уходом всегдашний его прием, он означал для Вероники: в твоей жизни ничего не изменится, как и в моей.

– Как плохо начинается день…

Проговорив со слезливой дрожью в голосе, Вероника легла на спину и уставилась в потолок глазами орехового цвета. Сейчас в них задержался протест, знакомый ему, как цвет ее глаз и губ, как запах ее кожи и волос, который не забить искусственными ароматами. Но все приедается, все становится банально-обыденным – даже красота озера с лебедями, если их видишь каждый день. Ролан молча надел пиджак и проверял, что лежит в карманах, так он поступает всегда. Вероника, не дождавшись слов утешения, села на постели, прислонившись к стене, и бросила пока без раздражения:

– Скажи, это когда-нибудь кончится?

– Что именно?

Конечно, он прекрасно понял, о чем она спрашивает. К сожалению, ему не удалось сбежать до того, как Вероника проснулась, теперь предстоит себе и ей испортить утро, впрочем, оно уже испорчено. Поставив кейс на спинку кресла, он открыл его, изучая содержимое, но это внешняя сторона Ролана, ему бы внутрь себя заглянуть и честно сделать там ревизию, да не решался, потому что себя же и боялся. Кейс изучен, тишина напрягала. Он покосился на Веронику и отметил про себя не первый раз – как же она хороша.

Себя он считал не выделяющимся, но лучше заурядного мэна в засаленном пиджаке, с пакетом в руках и запахом дешевого парфюма. Ролан спортивен, он следит за собой, посещает спортзал, бассейн, ведь иметь пивное пузо в сорок лет – пошло. Разумеется, одевается не в тряпки из «бутиков» на рынке, а носит дорогие пиджаки и туфли, в руках держит кейс. Странно, что нашла в нем Вероника, которая младше на целых… вдуматься только!.. шестнадцать лет?! Это загадка покруче теоремы Фермá, он же не олигарх, хотя далеко не беден.

– Четыре года мы живем вот так. – Она заговорила, как и ожидалось, с легким раздражением. – Не много ли?

– Я предупреждал, что иначе не будет, ты согласилась.

– А я надеялась, ты рассмотришь мои достоинства и свои условия отменишь. Хочу… ну, что все хотят, только не признаются? Замуж за любимого человека хочу, свой дом, где живет счастье, бегают дети. Хочу каждый вечер встречать тебя с работы, готовить тебе еду, а еще стоять с опахалом и отгонять от тебя мух с комарами, когда ты спишь.

Вот так насмешила! В двадцать четыре года ей подавай дом (как будто у нее нет крыши над головой), детей (на фига они ей в этом возрасте?), опахало с кастрюлями? Какая нетребовательная девочка, какие у нее примитивные мечты. Но Ролан не рассмеялся, конечно, он присел на кровать, нежно провел ладонью по ее щеке и неожиданно произнес:

– Я не достоин тебя. Правда.

Было сказано так искренне, так трогательно, с какой-то непонятной болью в глазах, что Вероника на несколько секунд впала в ступор. Ненадолго. И вдруг порывисто обняла его и обожгла ухо горячим дыханием, быстро проговорив:

– Позволь мне самой решать, кто достоин меня. Ты, только ты и никто больше! Никто и никогда.

Она ничего не поняла. Ничего. А чего он ждал? Что Вероника прочтет его мысли, заглянет в глубины несуществующей души? Это не дано никому, даже ему. Оставив ее порыв без ответных ласк и тем более ложных обещаний, Ролан поднялся со вздохом сожаления:

– У тебя это пройдет, скоро пройдет. Прости, мне пора.

И ушел, слыша из прихожей, как плачет Вероника:

– Не уходи… Ну, пожалуйста… Я тебя ненавижу!..

Вот к чему эти всхлипывания, жалобы, упреки, слезы… самый неудачный бабский прием! Первое, что они вызывают – раздражение, потом негодование, заканчивается злостью. В жизни Ролана слез было и есть много, он уже может памятник воздвигнуть слезам, только его неправильно поймут. Хлюпать носом, по большому счету, причин у Вероники нет, на работу ее он устроил с неоконченной вышкой (чтоб не скучала без него), в квартиру ее поселил, машину купил, тряпки – пожалуйста. Если вложения рассматривать как плату, то это о-о-очень щедро за секс и некоторое время релаксации. Но в девочке заговорил собственник, власти захотелось над благодетелем, а он лишился редкого состояния нирваны.

За короткий путь с верхнего этажа до автомобиля во дворе Ролан прошел все три стадии: муки совести, разочарование и абстрактную злость, направленную в никуда. Да, садясь в машину, он был достаточно зол, чтобы не поздороваться с водителем. Тот не обиделся, кто он такой – чтобы обижаться? Тридцатипятилетний Тим взял за правило: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу и главное – ничему не удивлюсь. А на фиг ему чужие проблемы? Всю дорогу он вел автомобиль молча, а когда почувствовал, что Роменских пришел в относительное спокойствие, напомнил ему:

– На заднем сиденье два пакета, полосатый для старшей, розовый для младшей. Купил все, как вы просили, Ролан Фадеевич.

– Спасибо, Тим, спасибо, – натянуто улыбнулся шеф. – Давай сначала заедем в одно место, хочу выпить кофе… или чаю…

Значит, ничего страшного не случилось, решил Тим про себя, всего лишь дела житейские озаботили шефа.

Крупный план, общий, руки и ноги с «браслетами» из кровоподтеков, отдельно запястья и щиколотки, части тела… Снимков много, некоторые лишние – словно снимал маньяк, находясь под впечатлением обнаженки и балдея от признаков смерти. Три дня ждали заявления о пропаже, потом еще три дня, потом еще… Обычно родственники раньше бьют тревогу, здесь же – тишина.

– Глухарь, – минорно произнес Павел вслух. Он один в кабинете и мог не бояться, что кто-нибудь увидит его растерянность и уныние, которые легко объединяются словом «слабость». – Ничего при ней, ни одной нитки, ни следов с уликами вокруг… Если б не царапина на бедре, подумал бы, с неба упала! Что же мне с ней делать?

В следующий миг настроение Павла частично улучшилось: дверь кабинета распахнулась и вошла надежда! Да-да, надежда собственной персоной, точнее – Ольга Коноплева, нарядная, свежая, благоухающая. Павел сблизиться ни с кем не успел, да особо и не старался – для некоторых уединение не является наказанием, он как раз из этой редкой породы, ему комфортно с самим собой. Однако на контакт необходимо идти хотя бы из чисто профессионального эгоизма. В последний момент он передумал разыгрывать фальшивую радость, на сближение пойдет с кем-нибудь другим, а то Оля не так поймет перемену. Терехов натянул бесстрастную мину самого серьезного человека на свете.

– О! Здравствуй, Оля. Жду, жду свидания с тобой, а тебя все нет и нет, уж столько дней прошло. Что ты делала с трупом так долго, Оленька?

– Расчленяла, – кокетливо пошутила она, идя к его столу.

– Ну и?..

– Раньше не могла, потому что столкнулась с большими трудностями во время исследования.

– Оля, я в курсе ваших каждодневных трудностей, поверь, меня они тоже любят. Давай без вступлений сразу к делу.

– Если так ждал результата, мог бы и сам приехать.

Она села на стул напротив Павла, положила папку на стол, потом подняла глаза на него и паузу закатила. Недовольство Терехова справедливо, Оленька слишком долго возилась с трупом. Ей хотелось бы с видом гордым выложить на стол Павла все в готовеньком виде, дескать, основную работу я провернула, тебе осталась малость: назвать имя преступника! Да чудес-то не бывает. На худой конец хотелось без гордого вида, но предоставить ему насколько возможно полную информацию, которую… самостоятельно она не в силах сложить.

Ни один человек не в курсе (кроме коллег, их, к счастью, немного), что у Оли большая нехватка знаний – это тайна, она скрывала ее даже от Лили. К сожалению, такое случается, когда учатся чему-нибудь и как-нибудь, а к счастью – покойникам уже ничем не навредишь, родные не накатают телегу за ненадлежащее выполнение обязанностей, не подадут в суд. Потому Ольга и выбрала морг, полагая, что на этой стезе уж точно не расшибет лоб о трудности, но… Легких работ не бывает, как и половинчатые знания больше вредят самому обладателю данного «счастья», чем приносят пользу и удовлетворение.

Столкнувшись с нетипичными и противоречивыми показателями при исследовании, Оля обратилась к Лиле, чтобы та помогла кое-что прояснить. К коллегам неловко каждый раз бежать за помощью, а Лиля – она своя, не станет ни злословить, ни насмехаться, ни рисоваться. И вот, неплохо подковавшись, Оля надеялась произвести впечатление на сухаря Терехова, а потому, вспомнив о долге (ни больше ни меньше), решительно раскрыла папку и уверенно начала:

– Значит так… Ну, непосредственная причина смерти стала ясна практически сразу – интоксикация.

– Точнее можно?

– Передоз. Тебе подробно? – Теперь она посерьезнела, при всех «но» Оля работу любила и старалась быть полезной, насколько это возможно. – Видишь ли, в результате исследований открывались нетипичные признаки у трупа, которые я попыталась расшифровать, только от этого загадок меньше не стало.

Ох, не любил Павел ситуации, когда из человека нужно клещами вытаскивать информацию, которую он обязан предоставить сам! Здесь же не междусобойчик за рюмкой чая, от Ольги все, включая его, ждут серьезной работы, чтобы определиться, с какой стороны подходить к расследованию. Состав преступления очевиден хотя бы в том, что девушку привезли на пустырь и бросили еще живой, а в остальном… пока ни черта не ясно.

– Загадки любят детали, – сказал Павел, – поэтому подробно.

– Хм, верно, детали в нашем деле ключ к успеху, – усмехнулась Ольга со знанием дела, словно в расследованиях принимала участие, еще будучи младенцем. – Первое, что выделили – наркотическое вещество.

– Угу, она наркоманка?

– Нет и нет. Начинающие наркоманы не знают, что даже недлительный прием наркотических веществ разрушает внутренние органы. Любой анатом, разрезав тело, сходу определит по внутренностям, сколько времени труп принимал наркотики, а уж синтетика – это убойная сила. Она вызывает необратимые процессы даже без передозировки, у многих после первого же приема. У нашей девочки органы здоровые, чистенькие – хоть на выставку. И ни грамма алкоголя в крови. Но представь наше затруднение: на теле следов инъекции мы не обнаружили.

– То есть девушка выпила…

– Нет, Павел, – не дослушала Ольга, качая головой из стороны в сторону с загадочным видом. – У нас есть ас – старик Покровский, лично я продолжаю у него учиться, ему известно то, что не преподают ни в одном вузе. Так вот он изучил содержимое желудка, не ела она, по его словам, приблизительно часов десять. Наркотик, судя по концентрации и воздействию, попал в ее организм незадолго до того, как девица очутилась на пустыре, при этом частиц наркотического вещества в желудке не обнаружено.

– Хочешь сказать, она не принимала…

– Перорально? Нет.

– А как попал наркотик в организм?

– Только инъекция.

– Но ты же говорила, следа от укола на теле нет.

– Совершенно верно. Покровский посоветовал искать след иглы в самых потаенных местах. (Непроизвольно Павел поднял брови: мол, что за потаенные места?) В первую очередь это области с волосяным покровом – голова и лобок, подмышки у нее чистые. Но мы сначала изучили половые органы, так как хотели выяснить, был ли секс у нее, она ведь попала в наши руки полностью обнаженной.

Много слов. Все, что можно сообщить парой фраз, Оля размазала по монологам, Павел помог ей:

– Я почему-то уверен, что секс был.

– Верно, в ту ночь у нашей находки был активный секс…

– А секс бывает пассивным? – на полном серьезе спросил Павел.

– Я имела в виду не с одним партнером.

– Уже интересно. А сколько партнеров было?

– Больше одного… м… или даже двух.

– А что, наша наука не способна установить точное количество партнеров? – задал наивный вопрос Павел, но надо ж было как-то расшевелить Оленьку.

– Видишь ли, все эти штуки – центрифуги, компьютерные программы и прочие технические новшества – это не к нам, а к кинематографу, но иначе было бы неинтересно смотреть кино. А у нас примитивный набор технического оснащения. Так вот, смешанный биоматериал, который мы извлекли, не показал количество партнеров, кроме того, что их было больше одного. Так что давай остановимся на двух, раз уж на пустырь принесли ее два типа. Но есть любопытный, важный факт…

– Ну-ну? Выкладывай, что там? – нетерпеливо спросил он.

Настал момент, когда можно рассказать частичную правду, не опасаясь, что Терехов усомнится в ее профессионализме, ей очень хотелось надеть на себя медаль аса:

– Мне пришлось пригласить специалиста в области гинекологии, он подтвердил… (Лиля как раз и определила.) Он подтвердил, что девственности наша находка лишилась совсем недавно, примерно за неделю до группового секса. Казалось бы, насильственные действия партнеров – самая удобоваримая версия, если бы не одно «но»…

Павел догадался, что имела в виду Оля под словом «но» – при насилии сопротивляются, это должно быть видно без лупы, он возразил:

– И все же следы насилия на теле есть. Или полагаешь, через неделю после первого секса девушка способна добровольно заниматься этим делом сразу с несколькими мужчинами? Что-то не верится…

Ей нечего было противопоставить, она и развела руками:

– То-то и оно! Восстановить хотя бы частично картину, что именно происходило с ней, мы не в состоянии.

Она немножко забыла, что восстанавливать событийные картины входит в обязанности следователя, Павел вернул Олю к ее обязанностям:

– Ты отвлеклась. Что с инъекцией?

– Должна сказать, найти след от инъекции было очень сложно, мы в прямом смысле с лупой…

– В каком месте? – перебил он.

– На голове. Точнее, в затылочной части, еще точнее – в районе волосяного покрова у основания че-репа.

Павел откинулся на спинку стула, упираясь руками в столешницу и глядя в упор на Ольгу, но явно не видя ее. Какое-то время он только щурился, словно ему в глаза светило солнце, а на самом деле представлял руку, сжимающую шприц, представлял иглу, которая входит в область затылка… Ничего не складывалось.

– Фотографии есть?

Ольга с готовностью раскрыла папку, нашла нужные фотографии и по одной выкладывала их перед Павлом:

– Среди волос разглядеть след укола практически невозможно даже на фото… Вот, смотри, я обвела на снимках след от иглы кружком. Есть электронный вариант снимков, флешка со мной, ты можешь увеличить, но дальше вместо изображения одни кубики…

Как ни странно, пять снимков с разных ракурсов Павел просмотрел очень быстро, это уже было неважным, главное – место укола есть.

– И после этого, Оля, – произнес он, откладывая в сторону снимки, – ты утверждаешь, будто невозможно восстановить, что именно происходило с ней?

– Понимаешь…

– Да тут нечего понимать, – достаточно мягко перебил он, лишь бы не обидеть. – Сама себе она не могла сделать укол, тем более в такое труднодоступное место, даже если допустить, что девушка хотела свести счеты с жизнью. Есть способы суицида попроще, зачем же так изгаляться? Я вообще первый раз слышу, что можно колоться в область затылка…

– Я тоже с данным фактом впервые встретилась, – вставила Ольга. – Более того, никто из коллег с подобным не сталкивался.

– Значит, будем заводить уголовное дело.

– Считаешь, оснований достаточно?

– Более чем.

Объяснять, что за основания, он не посчитал нужным, тем самым немножко обидев Оленьку. Она тут распиналась, фактически намекнула, что готова стать его правой и левой рукой при расследовании сложного дела… Умный понял бы, но у Терехова функция понимания находится в труднодоступном месте, или он прикинулся, будто не уловил намека.

Оля переплела пальцы рук, уложила их на папку, которую принесла, потом отвернула лицо к окну – уж и не знала, чем еще взять Павлика. Однако, не являясь слабенькой курицей, которая легко уступает место более сильным пернатым, она вернулась к деловому тону, ибо выигрывает терпеливый и настойчивый:

– Хочу дополнить. Девушка явно из приличной семьи…

– Что ты называешь приличной семьей?

– Из обеспеченной. Состоятельной.

О, вот теперь на его лице появилась заинтересованность:

– А это по каким таким признакам определила?

– Маникюр, педикюр, укладка волос – услуги такого качества оказывают в очень дорогих салонах. Сама девочка не могла заработать в силу возраста, следовательно, деньги дают родители. Думаю, они в отъезде, поэтому не подняли тревогу, сентябрь – лучшее время для отдыха. А тебе с оперативниками следует поискать след девочки в учебных заведениях, она наверняка студентка.

– Спасибо, Оля, это ценная идея.

Дождалась! Они-с похвалили! А кому обязана она похвалой? Разумеется, Лиле. Больше нечем порадовать Павлика, он такой, что и попросит ее из кабинета, значит, пора действовать:

– Слушай, Павел, меня приятельница подвела: договорились пойти в театр, я купила билеты, а она не может – мать в больницу попала с инсультом. Не составишь компанию? Клянусь, даже за билет не возьму.

– Спасибо, Оля, я бы с удовольствием, но… не люблю театры. Да и мама требует, чтобы я сопровождал ее сегодня к другу отца на юбилей.

– Жаль, билет пропадет. Ладно, еще поищу любителей…

Не успела договорить, как вздрогнула от противного окрика сзади:

– Марихуана! Ты?

Ольга обернулась… Ну да, самый гадостный опер стоял в дверях, самый ехидный и беспардонный, косящий под простачка-дурачка, что не вязалось с обликом принца из грез девиц пубертатного периода. Ольга терпеть не могла эту породистую физиономию с вечной улыбочкой идиота, как будто в его жизни одни пирожные падают с неба на голову. Ей никогда не нравились светлые шатены, по ее мнению, в них таится нечто фальшивое, начиная от цвета волос, будто выкрашенных в неестественно ровный серый колер, и таких же светло-серых глаз. А у этого типа еще и нос горбатый – коршун просто. И не выносила фигуру качка, характерную для бандюков с одной извилиной – мозги нечем занять, вот и упражняют мышцы. А его дурацкий юморок, понятный только «избранным»… уф! Ольга поднялась, прощаясь с Павлом:

– Подробности найдешь в актах, а у меня все. Если что – звони или приезжай, встречу, как родного.

– Нет уж, лучше вы к нам, – буркнул тот, беря папку в руки.

– Куда ты, Марихуана? – перегородил ей дорогу Феликс. – Неужто не рада меня видеть?

– Готова прыгать от счастья, – презрительно фыркнула Ольга, обошла его и скрылась за дверью.

Ни разу не расстроившись, Феликс развалился на том же стуле, где до него сидела Ольга, и, поймав на себе строгий взгляд Терехова, оправдался:

– У нас с ней взаимная, страстная нелюбовь.

– Почему Марихуана? – озадачился Павел.

– Так она же Коноплева – это одно и то же! А знаешь, сколько от конопли производного кайфа, убивающего человеческую породу? Я спец по конопле, изучил ее вдоль и поперек, у самодеятельных ботаников изымал прямо из парников культивированную коноплю с мой рост, а у меня метр восемьдесят семь. Деревья в натуре! Ну, рассказывай, что накрякала тебе княжна морга?

Павел пододвинул ему папку Ольги, сверху кинул фотографии и, скрестив на груди руки, замер в ожидании. Он лично просил в помощники Феликса, без оперативников работать невозможно, черную-то работу выполняют они. К тому же не хотелось, чтобы прислали несимпатичных ребят, поэтому выбирал такого, с кем легко установить контакт. Парень звезд с неба не хватал, очень шумный, но звездящие и тихони находятся на пике собственного величия, с ними труднее ладить, ибо данный вид не убил в себе следователя.

И вдруг заметила в отражении… странно, это были перемены! Ожил взгляд, румянец откуда-то взялся, свежесть, а не тоскливо-унылая мина на нее смотрела, и легкая улыбка вместо опущенных вниз уголков губ. Неужели обычная пробежка способна так изменить? Энергии больше вместо усталости с утра, появилось желание начать что-то делать вместо лежания на диване пусть и с книжкой, но это все-таки пассивное времяпрепровождение. Она понравилась себе в зеркале, а благодарить надо нового знакомого.

Павел просто извел, настаивая бегать вместе с ним, и Тамара подумала: а почему бы нет? У нее такие однообразные дни, иногда ей казалось, будто она умирает от какой-то болезни, сил не хватало ни на что с самого утра. К врачу за помощью не шла, смирившись с медленным умиранием, так почему бы не разбавить однообразие утренней пробежкой?

Однажды в парк Тамара пришла в спортивном костюме, кроссовках, с бутылочкой воды в кармане. Оказалось, это приятная штука – просто бежать по аллеям ранним утром в пустом парке, дышать, оживать. Тут тебе листва спорит с солнцем, кто главней, тут небо, по сторонам желто-оранжевые кусты, а там – дорожка и на ней никого, кроме таких же бегунов, но редких. Анализ собственной внешности и новых впечатлений внезапно прервал радостный мужской голос:

– Девчонки!.. Ау!.. Встречайте!.. Ну, где же вы?..

Неохотно Тамара двинула в прихожую, там уже на шее отца с визгом повисла Анюта. Ролан увидел жену, чмокнув дочь в щеку, он отстранил ее в сторону и отдал небольшой розовый пакет, полосатый (большой) остался в его руке.

– Дорогая… – произнес он, раскинув руки, и пошел к жене, которая стояла в дверном проеме, облокотившись плечом о косяк. – Мои любимые девчонки…

Ролан обнял ее, расцеловал в обе щеки, нос, голову, шею… Отстранил от себя, вглядываясь в лицо, словно немножко подзабыл черты, и сейчас вспоминал, одновременно любуясь, затем приложился губами к губам жены. Тамара высвободилась, на что муж с обидой протянул:

– Ты не рада мне?

– Ой, перестань, – поморщилась она, почему-то поежившись, словно от холода. – Просто ты так часто уезжаешь… я привыкла, что тебя нет дома, даже отвыкла от тебя. Завтракать будешь?

– Конечно! – радостно воскликнул Ролан. – Я же голоден! В самолете кормили, но такая дрянь, скажу тебе… не стал портить здоровье. О! Это тебе.

Она взяла пакет, раскрыла и, не доставая, покивала головой:

– Платье. Цвет мальвы. Спасибо.

Холодновато приняла подарок, впрочем, жена ровно относится не только к подаркам, ко всему на свете, словно она потеряла интерес к жизни.

– Ты не примеришь? – спросил Ролан.

– Позже, – улыбнулась Тамара. – Сначала кормежка изголодавшегося в командировке мужа.

Чем она могла порадовать его на завтрак? Взглянув на поставленную перед ним тарелку пшенной каши с тыквой, Ролан почесал в затылке, улыбаясь и сдвинув брови домиком.

– Извини, – развела руками жена, – я ждала тебя только через два дня. Вот масло, сыр, салатик. Колбасы нет, не покупаю в твое отсутствие.

Вздохнув, он взялся за ложку, но тут сзади его обхватила за шею дочь с воплем безумного счастья:

– Папуля! Спасибо! Как я тебя люблю! Очень-очень-очень…

– Чем вызван приступ любви у нашей дочери? – поинтересовалась Тамара все той же ровной и бесстрастной интонацией.

– Смотри! – Анечка повертела смартфоном. – Новенький! Самый-самый! Все умрут от зависти.

Она плюхнулась на стул, отодвинула тарелку с кашей, стала намазывать масло на тостер, посылая родному папе счастливые улыбки. Мама не разделила ее счастья, подперла скулу ладонью и смотрела по очереди то на дочь, то на мужа. Они похожи, кроме бровей – брови мамины. Аня не унаследовала от Тамары изящной фигуры, вес превысил норму, округлости девочку не портили, напротив, она очаровашка, эдакий образец эпохи Возрождения… И вдруг Тамара заметила на личике дочери необычную яркость, подавшись вперед, присмотрелась – ошибки быть не могло, мама пришла в ярость:

– Это что такое?.. О, боже, косметика! Ха! Нет, посмотри на нее, – толкнула мужа в бок Тамара, – ресницы, губы… даже румяна!

– Я совсем чуть-чуть, – потупила глазки дочь.

– Сейчас же умойся! – рявкнула Тамара.

– У нас в классе все красятся, – начала акт сопротивления Аня.

– А ты не будешь до восемнадцати лет.

– Па, ну скажи ей…

– Разумеется – па! Чуть что – па! На этот раз папе лучше помолчать, я не позволю тебе выйти из дома раскрашенной, как матрешка. Встала и пошла в ванную! Я кому сказала!

Не спуская с отца глаз, Аня медленно поднялась со стула, но папа не вступился, он уткнулся в тарелку. Девочка, пыхнув, отправилась умываться, едва не свалив стул и намеренно топая, как слоненок, тем самым выражая протест.

– Дожили, – заворчала Тамара, – не успела от горшка попку оторвать, а уже показывает свое фе!

Ролан всегда смягчал недоразумения между женой и дочерью, конфликтов как таковых раньше не было, но вот началось. Накрыв своей ладонь жены, он выступил в роли миротворца:

– Ты слишком строга. Ну, правда, Тамарочка, времена меняются, темпы ускоряются, дети взрослеют раньше…

– Вот этого не надо! – высвободив руку, резко бросила она. – Наша дочь и так старше четырнадцати выглядит…

– Пышечки в юном возрасте всегда выглядят старше, – вставил он, считавший свою дочь совершенством.

– Вот-вот! Так наша Анюта решила добавить себе возраст косметикой. Интересно, для кого старается? В четырнадцать-то лет! Очнись, папа!

– Ну, не шуми. Все, все… – Он поднес кисть руки Тамары ко рту и чмокнул. – Аня идет, не продолжай, ладно?

– Вечером обязательно продолжу, – прошипела жена.

Дочь уселась на свое место, молча проглотила завтрак, так же, ни слова не говоря, ушла, чуть громче положенного хлопнув входной дверью. Ей на городскую олимпиаду по физике, это гораздо интересней, нежели торчать на уроках, к счастью, Анна училась на пятерки, что иногда смягчало строгость матери.

Итак, дочь ушла и… какая-то пауза возникла… натянутая, неловкая, будто Тамара в чем-то виновата. Она переплела пальцы, опустила кисти на стол, между ее рук стояла чашка с недопитым кофе, туда и смотрела. Снова ладонь Ролана накрыла ее пальцы, следом Тамара услышала его проникновенный голос:

– Если б ты знала, как я соскучился…

Она подняла глаза на него и улыбнулась, но не произнесла: «я тоже». Тамара никогда не говорит этой ответной фразы, давно не говорит. И сейчас смотрела в лицо мужа, в его стальные глаза, и видела в них что-то незнакомое, далекое, чуждое ей. Переход от любви к равнодушию не вчера произошел, не год назад, даже не три и не пять. Просто дни, недели, месяцы, годы текут в темпе растопленного сливочного сыра – он жирный, бесформенный, медленно растекается, рождая безразличие ко всему… как-то так.

– Спасибо, любимая, – сказал Ролан, поднимаясь. – Я в душ.

Она привычно убрала со стола, подошла к окну и, ненароком бросив взгляд вниз, задержалась на площадке перед домом. Там пусто. И внутри пусто.

К шее у самого плеча прикоснулись горячие губы, отчего пробежали мурашки, только не от накатившей страсти после недельной разлуки, а от непонятных ощущений. Меланхолия, наверное, накрыла, в девятнадцатом веке это была распространенная болезнь. Тамара повернулась к мужу лицом и теперь совсем близко, словно через увеличительное стекло, увидела его глаза, они не улыбались. А Ролан улыбался. Глаза колкие и холодные, а улыбка широкая и добродушная, но руки, державшие ее за плечи, вялые… Как все это сочетается?

Внезапно ее ударило: она не верит ему! Не верит улыбкам, ласкам, радости от встречи, словам… Собственно, не в том проблема, положение хуже: она не знает – почему не верит! Абсурд какой-то! Нет оснований не верить или, если уж быть точной, в чем-то плохом подозревать Ролана. Вообще-то, Тамара не в состоянии определиться, что именно в ее понимании есть плохое. Нелепица. Путаница. Она докатилась до маразма!

Ролан чмокнул ее в щеку, а потом пылко-страстно присосался к губам, сжимая плечи руками, как клешнями. Кажется, секса не миновать, а Тамаре совсем не… не… не…

А физиономия… одним кислым выражением обрубил всякую надежду у Терехова. Опер смотрел на обилие материалов перед ним на столе, слушая предысторию, его ведь не было на месте обнаружения трупа, а потому понадобилось время, чтобы упорядочить в голове услышанное. Тем временем Павел, не скупясь на подробности, одновременно раскладывал перед ним фото девушки с пустыря, закончил снимками из морга.

– Ну, Конопля неплохо поработала, – вывел, наконец-то, Феликс. – Обычно у нее понтов много, дело на нуле.

– В смысле? – не понял Павел, а он обязан понимать все, что делается вокруг, и разбираться, кто есть кто. От этого зависит успех в работе.

– Спец она неважный, – делился впечатлениями Феликс, – ее вытягивают, да тот же Покровский питает отцовскую страсть к малообразованным девам с высшей бурсой. Нет, Оля старается, этого не отнимешь! Просто ужас как старается, лучше бы поменьше… Значит, Паша, ты считаешь, девчонку убили?

– Не сомневаюсь, – уверенно ответил тот. – А ты – нет?

– А я не знаю. Может, это какой-то новый кайф – засадить ширик в башку, но дозу не рассчитали, как случается сплошь и рядом. Когда поняли, что девчонка доходит, решили быстренько избавиться от нее, ничего лучше не придумали, как выкинуть подальше на пустырь. Не ново, ей-богу.

– От этого вина не становится меньше. Не буду спорить насчет убийства, хотя для меня это очевидно, но не исключаю, что прав ты с Ольгой, поэтому! Нам надо из нулевой по всем показателям находки понять хотя бы приблизительную картину, что именно происходило с девушкой. Следует определиться, с чего начать поиски преступников и в какую сторону делать первый шаг.

– Версии не на чем строить.

– Ну, первая уже готова – твоя: передозировка, парни подумали, что девушка скончалась, с испугу решили избавиться от трупа.

На минуту Феликс снова задумался, разглядывая фотографии и не трогая их руками, словно брезговал прикасаться, но это, конечно, не так. На самом деле он копался в памяти – слышал ли когда-либо о таком странном способе получения кайфа? На собственном опыте знал: не всегда видимое есть истинное, потому с сомнением пожал плечами, тем не менее согласился:

– Ладно, пусть будет первой версией – случайный передоз. Вторая убийство… Вообще-то, Паша, добровольное согласие на генг-бенг, то есть на случку с несколькими половыми партнерами, нужно исключить. На это могла пойти девица, практикующая секс с первого класса начальной школы, а наша дожила почти до седых волос и всего лишь за неделю до смерти…

– И синяков не было бы никаких, будь она такой сексуально озабоченной, – дополнил Павел.

– Ну, не скажи, – нежданно возразил Феликс. – А садо-мазо? Это же святое у пресытившейся креативной поросли.

– Ты сам себе противоречишь, – заметил Терехов.

– Да? Ладно, садо-мазо не наш случай. Приблизительная картина, говоришь? Ну, давай подумаем… Итак, версия «знакомая». Знаешь, даже хорошо знакомая девушка вряд ли согласилась бы на групповуху, особенно после недавнего первого опыта, но и насиловать знакомую опасно, да? Она способна обратиться в полицию и указать на конкретных ублюдков.

– Это как раз убедительный мотив, чтобы убить.

– Верно. Но как возможно насилие без сопротивления? – взмахнул руками Феликс. – Одних запястий и щиколоток маловато.

– Ты повторяешь Ольгу слово в слово.

– Надо же! – вытаращился опер. – Это плохой признак. Для меня, разумеется, это значит – мои мозги усыхают. Но вернемся к версиям. На очереди «незнакомка». К примеру, два подонка надумали выловить жертву на улице и ездили по городу, наконец, на пустой улочке подцепили девчонку… Вот блин!

– Что опять не так? – поднял брови внимательно слушавший Павел.

– Да все то же! Скажи, каким образом ее затащили в машину, не оставив на теле следов? К незнакомым парням она не села бы, а?

– Дурочек на белом свете тоже перебор, – заметил Павел. – А если на охоту вышел один?

– Ну, тогда обаятельный и привлекательный говорун должен быть.

– Вроде тебя?

– Не, что ты! – заливисто рассмеялся Феликс. – Сейчас одним фейсом не возьмешь, прикид у меня хреновенький, машина – отстой, старье. А девочка, если верить Марихуане, имела богатую жизнь… Слушай, я бы сроду не догадался по ногтям и волосам о социальном статусе. Короче, должен быть такой мэн, чтоб автоматически вышибло мозги вместе с памятью, одетый, как манекен в бутике, внушающий с первого взгляда, с первого слова, с первой улыбки…

– Ты увлекся.

– Вот тогда она, с отвисшей челюстью, как зомби могла залезть в машину типа покататься. И подцепить ее он мог в баре, к примеру. Ну, а когда девочка очутилась в квартире и увидела, что там еще пара пацанов… Я бы на ее месте сразу очнулся от иллюзий и, заподозрив ловушку, кинулся к выходу… За ней бросились бы пацаны… В таком случае где кровоподтеки?

– Угу, а девушка дала себя раздеть и привязать, сопротивлялась конечностями уже привязанной. Ничего не складывается. И моя фантазия спит.

– Стало быть, убогий у нас с тобой сексуальный опыт.

Феликс подпер щеки обеими ладонями, опустил глаза на фотки, а их много – в три ряда и на всю длину столешницы. Пришлось повернуть голову вправо-влево, попутно у него родилась мысль, но высказал ее он неуверенно:

– Знаешь, Паша, в бессознательном состоянии спокойно могли раздеть, привязать и прочее. Но надо усыпить как-то… например, хлороформом.

– Подходит, – не раздумывая, согласился Павел. – Потом очнулась, стала высвобождать руки – вот тебе и гематомы в виде колец на запястьях!

Одно огорчало Терехова: опять не он дошел до такого простого вывода, надо бы ему поменьше думать, как и чем поразить коллег, а заниматься исключительно делом.

В то же время Феликс, теперь уже взяв в руки снимки, на которых запечатлена затылочная часть с обведенным фломастером местом укола, распределил их в руке веером, как карты. Павел догадался, что за тараканы бегают под черепом опера, на этот раз он готов ответить на все вопросы, если таковые возникнут, они и возникли:

– На основании следа от инъекции ты решил, что ее убили?

– Не только. Хотя место инъекции, ну, о-очень нетипичное. Выбрасывая полутруп, преступники были на сто процентов уверены, что тело долго не обнаружат, за это предположение – сам пустырь, куда не ступает нога человека. И сорняки густые, полно даже на полтора метра в высоту. Пустырь наиболее подходящее место, чтобы избавиться от тела и сопутствующих проблем. Девчонку с трассы не заметить, несмотря на то, что дорога расположена намного выше низины, преступники и оттащили тело подальше от проезжей дороги. Труп мог пролежать месяцы, или дикие голодные собаки растащили бы в два счета.

– Недели достаточно, – вставил Феликс – Вонь пошла бы такая, что жильцы близлежащих домов при соответствующем ветерке сами кинулись искать источник. Днем-то тепло у нас, холодов не обещали…

– Вот-вот, – заерзал Павел, радуясь, что имеет дело с профессионалом, который понимает с полуслова. – Разложившееся тело не так-то легко поддается исследованию. Ну, выделят психоактивную дрянь, а определить точно, как та попала в организм, было бы уже проблематично.

– Верно, – подтвердил Феликс. – Между корней волос искать след от ширика не стали бы, да и вряд ли он сохранился при плюсовой погоде.

– Кстати, Ольга и сейчас ломала голову, каким образом наркота попала в организм. Покровский подсказал поискать в труднодоступных местах на теле.

– Конечно, Покровский, кто ж еще! – кинув снимки на стол, разочарованно протянул Феликс. – А я уж думал, мадам Каннабис сама дошла.

– Не придирайся. Какая разница, кто догадался? Главное, след на затылке является неоспоримой уликой, доказывающей, что труп на пустыре по факту убийство. Плюс насилие. Не исключено простое, как тапок, похищение. Кстати, преступники умно поступили, выкинув девушку без одежды. Одежда – всегда улика, на ней могли остаться волосы, потожировые, на обуви частицы земли последнего местонахождения… и так далее. Это еще одна причина за убийство.

– Ладно, что делать, начальник, бум? – пошутил Феликс.

– Не ясно, почему не хватились убитой, но, как предположила Ольга, девушка наверняка учится в одном из учебных заведений города. Подбери помощника, чтобы нескучно было, выбери фотку из этих не очень страшную и вперед по институтам, колледжам, лицеям.

– Понял, – подскочил со стула Феликс.

– И сделай запрос, может, это не первый случай подобного убийства, страна-то большая, есть где развернуться! Плохо спрятанные трупы, частенько и хорошо спрятанные, всегда выползают из укромных мест, попадают в базу данных, потом ждут, когда хотя бы частично будут отомщены.

Распрощавшись, Павел после ухода Феликса катал пальцем по столу карандаш, подперев голову ладонью, и думал о версиях, глядя на фотографии, которые теперь лежали в беспорядке. Собственно, в мыслях тот же беспорядок…

Тихонечко повернула ключ, чтобы не щелкнул замок… Но щелкнул, черт бы его побрал! Приоткрыв дверь, Искра, зачем-то придерживая длинные пряди «гофрированных» волос, сначала просунула голову в прихожую и прислушалась…

Тишина. Искра надеялась, нет, была уверена: родители спят крепко и не узнают, когда дочурка притащилась домой. Раннее (очень раннее) утро как-никак, а предосторожности… ну, это на всякий случай. Войдя в квартиру, Искра так же тихо, но теперь придерживая пальчиком язык замка, закрыла входную дверь… Он опять щелкнул – этот проклятый замок! У матери слух… она эхолот, а не человек. Но обошлось, щелчок не разбудил родителей – и прекрасно. Искра сняла туфли, после на цыпочках пробиралась в свою комнату…

– Искра! Сюда иди! – раздался из гостиной голос папы, совсем не сонный голос. – Живо!

Дочь упала спиной на стену и закатила глаза к потолку. Она не боялась родителей, еще чего. Просто не любила этих сотрясений воздуха, состоящих из упреков, поучений, стонов, взмахов руками с зажатыми таблетками в кулачках. Ну, если честно, они особо не повышали голоса на единственную и ненаглядную, только ведь нотации со слезами – это почти одно и то же. Родители любят Искру так сильно, что зачастую дочь тошнит от их сюсюканий, от слез и стонов, от опеки на каждом шагу…

– Искра! – снова рявкнул папа.

Ого! Папа зол?! Вот так новость! А почему, собственно, не слышно мамы? Искра прислушалась, но даже пыхтения-дыхания пополам с всхлипываниями не расслышала – почему? Мама всегда на стороне дочери, а папа делает, как хочет мама, обычно он робко погрозит пальцем дочурке и успокоится. Нет, папа не подкаблучник, просто не любит ссоры, и вдруг эта гроза в голосе – откуда? Ладно, сейчас посмотрит, как они оба сдуются. Искра оттолкнулась от стены, тряхнула головой, откидывая мешающие пряди, и решительно вошла в гостиную.

Мама тоже тут (ура, ура!), и кажется, родители вообще не ложились – оба одеты в обычную, даже не домашнюю одежду. Странно, что мамуля не шикнула на папулю, когда он резко рявкнул: «Искра! Сюда иди! Живо!»

Мать стояла, облокотившись о спинку кресла, в котором сидел Георгий Данилович – невзрачный, лысоватый, скромный бухгалтер в старомодном пиджаке. Но люди говорят, он супер, в смысле, специалист супер, поэтому его на части рвут, бизнесмены жаждут заполучить папу, который ни разу не догадался познакомить дочь с одним из них.

Искра остановилась перед ними, досадуя, что предстоит отнять целых полчаса от подушки и сна: она же обязана выслушать, как именно они беспокоились. У мамы страдальческое выражение, такое комичное – хочется хохотать. Мама как бесформенная кукла на чайник, одевается – просто жуть: наряды с цветочным принтом, причем цветочки с человеческую голову и обязательно яркие. И нос большой – наследство грузинского дедушки. Господи, что папа, что мама… оба такие непрезентабельные, невыразительные, некрасивые, непонятно – каким образом у них получилась богиня-дочь?

– Где была? – тем временем спросил папа, сведя к переносице надбровные дуги, бровей у него как будто нет, они выцвели или вылезли.

– Я? – подняла свои чудо-бровки дочка и стрельнула глазами в маму, мол, что за спектакль с воспитанием? А мама молчок. – Ну, я… мы немножко засиделись… с девчонками…

– Поэтому после посиделок ты причесаться забыла? И пуговки застегнула на платье неровно – одна пола выше другой! Так где же ты шлялась?

У Искры глаза на лоб полезли – ее скромный, тихий папа, не умеющий грубить, а ругательных слов вообще не числилось в его лексиконе, бросил – «шлялась»! И кому! Родной, любимой, единственной дочери! От шока Искра не сообразила, что родительский лимит терпения исчерпан, она по привычке наехала на отца:

– Папа! Как ты можешь так говорить! Мама, скажи!

– Молчать…

Одно слово, всего одно, но Георгий Данилович произнес его внушительно, хоть и тихо, да с такой болью, такой горечью и безысходностью – невольно у доченьки челюсть отвисла. Она вновь перевела взгляд на маму, ища у той поддержки. Сейчас начнется… Но мама опустила глаза, закусив нижнюю губу! Не-а, поддержки не будет, это более чем странно, это нонсенс.

– Ма-а… – протянула доченька, чувствуя перемены в худшую для нее сторону. – Не поняла, в чем дело? Я взрослая девочка, мне двадцать один…

– Ты сопля! – посмел оскорбить ее папа. – Сопля, у которой нет ни совести, ни знаний, ни обязанностей, ни благодарности, ни элементарных человеческих чувств. Зато вдоволь патологической любви к себе, наглости, хамства, тупого эгоцентризма.

Лучшая защита – нападение. Искра применяла данную тактику интуитивно, не настолько она умна, чтобы действовать сознательно, воспользовалась и сейчас из чисто оборонительных целей:

– Прекрати! Ты что себе позволяешь?! Я не какая-то там…

– Я позволяю?! Я?! – резво, как ужаленный, подскочил папа. А дальше он попросту стал орать, весь побагровел, надвигаясь на ошеломленную дочь, отступавшую к стене. – Это ты мне?! То есть дочь приказывает отцу заткнуться, что бы она ни творила?! Но одевать, кормить, деньги давать обязан я?

Искра зажмурилась и втянула голову в плечи, ведь папа замахнулся! Тут уж мама не выдержала, однако не единственное чадо защищать кинулась от узурпатора, а к мужу. Поглаживая его по плечам, она уговаривала его:

– Жора! Жора, прошу тебя, не надо так, у тебя давление… Поспокойней, ладно? Жора, пожалей себя…

Папа медленно опустил руку, тяжело дыша, а в глазах одно бешенство (по мнению напуганной Искры), и его уже было не остановить. Георгий Данилович слишком долго терпел обеих своих баб, его разочарование глубоко и болезненно, ему теперь хотелось все высказать за долгие годы молчания и мучений с ними:

– Медея, мы кого с тобой произвели на свет? Это же чудовище! Может, нам ее подменили в роддоме? Посмотри, как она с нами разговаривает – как с прислугой, которой платит зарплату! Ты ничего не попутала, Искра? Ты содержишь нас, не я вас обеих? У меня пять предприятий, пять! Я работаю без выходных, праздников, отпусков, потому что моя дочь знает одно слово – да-а-ай! Мне это слово плешь пробило. Да-а-ай! Или истериками доканывает, когда «дай» не получает. А ты!..

Георгий Данилович резко развернулся к жене, та от одного взгляда своего тихого мужа отпрянула назад, вытаращив глаза на перекошенном страданием лице. Никогда Медея Андроновна не видела его таким гневным, она боялась, он умрет, потому с мольбой сложила руки:

– Жорик, умоляю, не нервничай. Да ну ее к чертям собачьим!

– Меня к чертям собачьим? – пискнула ошеломленная Искра.

– Ты всегда потакала нашей дочери, ты вырастила это! – выбросил папа в сторону дочери руку. – А мне было стыдно! За вас обеих! Строите из себя… графинь с огорода! А как перед Митей было стыдно… провалиться сквозь землю хотелось!

Мда, Митя… Бойфренд Искры – красивый (разумеется!), умный, главное, перспективный. Он предложил ей свою квартиру и через три месяца, подкопив денег на свадьбу, пожениться, если… они подойдут друг другу. На будущую супругу возлагались определенные обязанности, а претендентка не только ничего не умела, но и не желала ничегошеньки делать, к тому же оказалась истеричкой. В общем, испытание бытом Искра не выдержала, Митя собрал ее вещи и привез девушку к маме с папой на перевоспитание. Сказал, что красота проходит, как и страсть, а остаются уважение, долг, обязанности. Хочется приходить домой, где порядок, вкусная еда и ласковая жена. Пообещал забрать Искру, но после экзаменов на пост жены – готовка, уборка, глажка, обязательно испытательный срок на его территории. Если Искра справится, он честно женится, ему нужна красивая и воспитанная жена. После того случая папа как-то сник, видя, что дочь никакого желания измениться не проявляла, а ушла в загул.

– Ладно, папа, я больше не буду, – придя в относительное равновесие после шока, решила поставить точку дочь. Ведь главное пообещать, а выполнять не обязательно. – Ну, правда, засиделись и не заметили, как время… Я пошла к себе, ага? Спать хочется.

Не встретив возражений со стороны родителей, Искра отступала к выходу и юркнула за дверь, слыша из гостиной фразы папы, брошенные, конечно, ей:

– Работать пойдешь! Больше ни копейки не получишь, пока не научишься зарабатывать и тратить свои, а не мои.

Искра ухмыльнулась, поднимаясь на второй уровень. Работать… на какого-то козла? Красивая женщина создана не для работы, а для праздника, который обязан обеспечить крутой мэн. В своей комнате Искра растянулась на кровати, не раздеваясь, сладко потянулась и прикрыла веки, улыбаясь. Ой, какой вечерок был… не с Митей, с другим. Митьке выпад с ее возвратом «на родительские хлеба», как он по-идиотски выразился, она вернет, когда тот будет в ногах валяться. У него какие-то понятия из прошлого века: дом, семья, дети, обед. На фиг, на фиг, только она будет устанавливать правила.

А в гостиной Медея Андроновна лихорадочно капала из пузырька в стакан капли, муж полулежал в кресле с видом несчастного раба, которому не удалось восстание. Жена подплыла к нему и протянула стакан:

– Жорик, выпей.

– Не хочу, – отвел он ее руку.

– Жорик, умоляю, выпей… – дрогнувшим голосом попросила Медея Андроновна. – Это по-старинке: валерьянка. Успокаивающее. Безвредное.

– И бесполезное.

Взглянув на жену, Георгий Данилович сжалился (по натуре он добрый, отходчивый человек) и таки выпил дурацкую валерьянку, после, поставив локти на колени, свесил кисти вниз и опустил голову. Он понимал, что огорошил дочь сегодня резкостью, это ненадолго, завтра она придет в себя и, придумав изощренный план мести, пойдет в наступление, вооружившись обидами, претензиями, обвинениями. И заговорил хрипло, его слова пропитались горечью:

– Мы думали, у нас искра божья родилась, вот и назвали – Искрой. Это же свет, радость, счастье, гармония. А вырастили бездушное чудовище!

– Помимо нас есть школа, институт, друзья…

– Мы – ладно, – не слушал жену он, – мы заслужили, но дочь наша всем будет портить жизнь.

– Меня сейчас волнует твоя жизнь. Как чувствуешь себя?

– Нормально, – буркнул он. – Не умер же. Если не хочешь, чтобы я умер, не иди у нее на поводу, обещаешь?

– Да, да, обещаю. Как скажешь, так и будет, только не нервничай.

– Идем спать. У меня завтра… то есть сегодня трудный день.

И то верно, пора хоть немного забыться сном, уж и рассвет заполз в комнату, не обещая перемен к лучшему.

– Все, все… сдаюсь! – сказал Павел. – Ваш темп не для меня.

Он согнулся пополам, взялся за колени руками и тряс головой, всем своим видом показывая, как сильно устал, просто выдохся. Тамаре пришлось вернуться, но она не остановилась, нарезала круги вокруг него, не проникшись сочувствием:

– Вы большой-большой врун. Специально позволяете обгонять вас, да? Чтобы повысить мою самооценку? Она у меня и так в норме. Знаете, Павел, вы ошиблись в выборе профессии, вам надо было на психолога учиться.

– Думаю, это ваше заблуждение.

– Нет, нет! – рассмеялась она, радуясь, что лихо раскусила уловки этого симпатичного человека. – У вас прекрасная физическая форма, а у меня запущена.

– У вас запущена? – закряхтел Павел, выпрямляясь. – Вы чересчур скромны, я бы сказал, бегаете, как лань, к тому же грациозно.

– И льстец к тому же. Ноги у вас длиннее, вы вообще выше, но… отстаете? Хм! Ой, Грета!.. Фу! Что она уже нашла?.. Фу, я сказала!..

Тамара рванула к собаке, от которой в высоком сухостое осталась видна полоска спины. Грета даже обрубком хвоста не вильнула, она в ускоренном темпе что-то грызла, и это что-то было явно безумно вкусным. Лакомством оказалась грязная протухшая кость, но большая, собака, заметив бегущую к ней хозяйку, поволокла сокровище прочь, да не унесла далеко. Тамара ухватилась за кость, Грета не отдавала, тихонько рыча и напоминая хозяйке, что она все-таки собака, а не диванная подушка. Помог отнять «деликатес» и закинуть подальше Павел. Другая псина ринулась бы догонять улетающий завтрак, а Грета побежала в обратную сторону – на дорожку, по которой бегала каждое утро хозяйка.

Тамара и Павел отправились вслед за собакой медленным шагом, не завершив пробежку. Последние дни сентября выдались тихими, безветренными и не холодными, но уже и не теплыми. Солнце мягкое, ласковое, не хотелось уходить из парка, теряющего последние напоминания о лете. Но… молча идти как-то неправильно, Тамара, украдкой взглянув на Павла, который тоже любовался осенью, заговорила о своей собаке, другой темы не подобрала:

– Вот скажите, чего не хватает этой дрянной девчонке? Ни у одной собачьей королевы нет в миске деликатесов, которые я ей покупаю.

– Вероятно, ей не хватает острых ощущений, она ведь женщина, – пошутил Павел. – Кстати, обычно нам не удается поговорить, мы все бегом да бегом. Можно спросить, как у вас дела?

– Дела? – озадачилась Тамара. – Нет у меня никаких дел. Дни похожи, время идет ровно, у меня… да, у меня все есть. Наверное, мое безделье называется счастьем. А вы как?

– А у меня стоячее болото, – вздохнул он. – Четвертую неделю работаем по убийству одной девушки и до сих пор ничего не знаем о ней.

К этому времени ему пришлось сознаться, что он следователь, когда Тамара хотела получить юридическую консультацию по бытовым вопросам, в которых Павел ни бум-бум.

– Девушка убита? – огорчилась Тамара. – Как ужасно.

– Согласен, ужасно.

– А сколько ей было?

– Лет девятнадцать.

– Совсем юная. И кому понадобилось убить ее?

Павел вкратце рассказал, как нашли девушку, в чем заключаются трудности поисков ее родных и преступников – все это тайной не являлось, чай, не шпионов ловит. А вот слухи… о, слухи – штука магическая, распространяются и развиваются по собственным неведомым законам, иной раз совершенно неожиданно можно получить нужную информацию практически из ниоткуда.

– Неужели вы ничего об этом не слышали? – закончил он скупой рассказ провокационным вопросом.

– Нет, – сказала Тамара. – Я ни с кем не общаюсь, откуда было услышать? Как же много стало злых людей…

– Злой человек не так страшен, Тамара. Да-да, не смотрите на меня с удивлением, словно я показал вам обратную сторону луны. В сущности, он не столько другим докучает, сколько себя угнетает, только до него такой простой расклад его же проблем не доходит. Тот, кто идет на тяжкие преступления, иного порядка, это особая порода – дьявольски, патологически лютая. Но вы правы, порода разрастается и становится проблемой. Эта порода противопоставляет себя чуть ли не всему человечеству, свои комплексы считает плюсом, мнит себя равными Богу, окружающие для них – корм. Неважно, что за корм нужен – деньги, похоть, власть, кровь. Средствами не брезгуют: отнять, убить, оболгать, предать – разрешают себе все. И не дай бог, если они уверены в безнаказанности…

Он настолько увлекся рассуждениями, что забыл про Тамару, видимо, «стоячее болото» – расследование без сдвигов – засасывало его в безнадежную топь. Она чутко уловила состояние Павла, и хотя слушала его с интересом, но давно научилась жить с одинаковым успехом в двух параллельных мирах: в себе и во внешней среде. Поскольку он оборвал фразу, Тамара закончила:

– …лучше не попадаться им на пути?

– Это тоже.

– Тоже? А что же еще?

– Понимаете, эти так называемые люди мало того, что психически нездоровы в моем понимании. Обычно они имеют добротную крышу, под которой живут вольготно и творят беспредел. А вот это, Тамара, действительно страшно.

– Вы боитесь?! Вот уж не могу поверить.

– Мы подошли к вашему дому. До завтра?

Павел протянул руку, Тамара с удовольствием пожала ее, но не смогла сдержаться, чтобы не посочувствовать ему:

– Вам тяжело работать следователем, у вас тонкая натура…

– Вовсе нет, – рассмеялся он. – Вы меня не так поняли. Работа мне нравится, я же потомственный следак, только еще ничего стоящего не сделал, а хотелось бы похвастать. Обидно!

– У вас все получится, – заверила она. – До свидания.

Поднимаясь на этаж, Тамара улыбалась, вроде бы и повода не было, но после утренних пробежек немножко рассеиваются тучки серых будней – вот что значит физическая нагрузка. Она открыла своим ключом, пропустила в квартиру Грету, войдя в прихожую, затормозила:

– Ты? Так рано?

В дверном проеме стоял муж в халате, опираясь рукой о косяк выше головы, вторую руку держал на поясе – поза недовольного барина, отметила про себя Тамара. И стухла. Нет, она не могла освоить, что происходит внутри нее: то ли кризис, то ли усталость (только от чего?), то ли психологическая чертовщина.

– Рано? – усмехнулся Ролан. – Вообще-то мне в командировку… ты забыла? Собраться надо бы, ты не находишь?

– Я помню, твой чемодан собран, – снимая кроссовки, бросила ему Тамара. Заметив, что собака намылилась в комнаты, прикрикнула: – Грета, куда пошла? Живо в ванную лапы мыть!

Грета развернулась и, опустив нос к полу (не любила мыть лапы), поплелась к ванной, у двери тявкнула – та была закрыта. После ванной Тамара хозяйничала на кухне, готовя завтрак, как в ресторане – у каждого члена семьи свое блюдо: для дочери бутерброд необъятных размеров (к сожалению, другую еду дочь не станет есть, особенно при папе), для мужа – кусок мяса, для себя… что-нибудь, когда оба уйдут, а до этого чай сойдет.

Первой прилетела дочь, схватила многослойный кошмар и врезалась в него зубами, жмурясь от удовольствия и мурлыча, как котенок. Пожаловал и бодренький папа, Аня, времени не тратя даром, стала клянчить:

– Папочка… Папуля…

– Что, моя хорошая? Ну, выкладывай давай…

– Купи мне джинсы скинни и «Ньюбеланс». Пожа-а-алуйста…

– Джинсы понятно, а второе что? – озадачился папа.

– Кроссовки, – скромно потупилась дочь.

– От шести до десяти тысяч, – назвала стоимость Тамара. – Аня, зачем тебе третья пара кроссовок, если ты не занимаешься спортом? Я предлагала хотя бы бегать со мной, тем более твоей фигуре бег пойдет на пользу, но ты же ленива.

– Мамуля, не надо… – накуксилась Аня.

– Привезу эти твои нью… – пообещал добрый отец. – Напиши.

– Па-а-па!!! – кинулась дочь обнимать его.

После поцелуя в щеку дочурка решила, что благодарности предостаточно, и убежала в школу, прихватив остаток бутерброда, завернутого в салфетку, мол, по дороге доем. Наступила пауза, осложненная тем, что поговорить с собственным мужем не о чем, неловкая пауза. Тамара по неясным причинам все время ощущала неловкость, словно в чем-то виновата, но в чем? Впрочем, об этом она подумает, когда Ролан уедет, а сейчас ее одолевала тревога за дочь:

– Послушай, Ролан, нельзя исполнять все прихоти Анюты. Она уже не умеет ценить то, что достается ей, потому что не приложила к этому ни труда, ни любви.

– Дорогая, не начинай, – снисходительно хмыкнул он.

– Как это – не начинай? – слегка завелась Тамара. – Пойми, Аня не должна привыкать, что любой ее каприз будет исполнен. Ей жить среди людей, она должна учиться уважать чужой труд, в данном случае – твой, не требовать больше, чем ей надо. А она пытается копировать мажорных девиц…

– Пойми и ты, – перебил Ролан, ласково сжав кисть жены. – Во-первых, Аня хорошая девочка, добрая, отзывчивая. Ты плохих не видела…

– Хорошие, – перебила его Тамара, – часто становятся плохими, если их вовремя не ограничивать, не привлекать к творчеству, не учить заботиться о ближних, как это ни банально звучит. А не так, как у нас: я запрещаю – ты разрешаешь, я говорю «диета», а ты – «кушай свой бутер, птичка». Из-за лишнего веса она выглядит старше, за ней ухлестывают взрослые парни, это неправильно.

– А во-вторых… – гнул свою линию он, впрочем, это не первый раз. – Когда моя Анечка смотрит на меня своими глазенками, я становлюсь беспомощным. Моя задача вас обеих баловать, я для этого живу, этим счастлив.

Он прижался губами к руке Тамары, глядя на нее с нежностью, как… Вот не подобрала бы она, с чем ассоциируется его нежность, особенно в глазах и выражении лица. От подобных порывов мужа становилось не по себе и неловко. Опять неловкость! Почему, почему? Что за комплекс она выпестовала в себе?

Неожиданно муж подскочил, бросив на ходу, что опаздывает, ему нужно еще в администрацию заехать, самолет во второй половине дня, домой не приедет… Хлопнула входная дверь, и Тамара с облегчением выдохнула. Нелепо, но когда муж уходит – она чувствует освобождение и… угрызения совести. Тамара подошла к окну и наблюдала за Роланом, как он сел в машину, потом выехал со двора. Ни разу не посмотрел на свои окна…

– Почему я не верю ему? – спросила себя вслух Тамара.

Наконец обозначила причину своей неловкости – не верит, да, не верит! Но не может сказать об этом Ролану, потому что предъявить ему нечего, он ведь спросит: а почему? И что ответить? Глупость какая-то. Или примитивный психоз зажравшейся бабы?

СТЭМ, в котором числилась Настя, закрепили за праздниками, уж очень они здорово и остроумно провели вечер, на очереди ноябрь и смотр художественных коллективов. За любимым хобби время незаметно летит, вот и Настя очнулась, когда раздался звонок, посмотрела на смартфон – мама. Она отошла от компании за столами, чтобы ребята не слышали ор из трубки, ведь мать выражения не выбирает, а голос ее слышно даже без громкой связи:

– Ты где шатаешься, дрянь такая? Десять часов, а ее дома нет! Бары-рестораны начались? На мужиков потянуло?

– Мама! Я же говорила, у нас подготовка в колледже…

– Заткни рот и слушай сюда! Если через полчаса не придешь домой, можешь вообще не приходить, я тебя удавлю собственными руками.

– Меня обещали отвезти домой ребята, то есть папа…

– Ты глухая? Сейчас же домой, я сказала!

– Мама, тут весь курс костюмы…

Ничего не хотела слушать Роза, рявкнула: «Домой!» и отключилась от связи. Настя вздохнула и, едва не плача от обиды, стала собираться.

– Ты куда? – подскочила к ней подружка Оксана, беленькая, как снежинка. – Мы же не закончили, еще полчасика…

– Мать звонила, орала, что я не дома.

– Полчаса ничего не решат! – уговаривала Оксана.

– Не могу, – мотнула головой Настя. – Она пилить будет неделю, если сейчас же не поеду домой, а время вычислит, у нее счетчик в голове, как в компе.

– Нас же развезут, а ты за полчаса не успеешь.

К этому времени Настя уложила в сумочку ножницы, пакет с нитками и коробочку с иголками, повесила ее через плечо. Сверху набросила демисезонное пальто, вышла из лекционного зала, сбежала по лестнице и – к выходу.

А на улице ночь. Колледж в центре, здесь в это время море огней, автомобилей, народ бродит, жизнь кипит. И другая картина за городом: там тьма-тьмущая, к тому же далеко идти от остановки, опасно, а ведь ее подвезли бы прямо к дому. Настя, припомнив ор мамочки, всхлипнула:

– Ну и пусть меня убьют, плакать потом будешь.

Фразу адресовала, конечно, матери, жаль, что та не услышала. Однако надо поспешить, до маршрутки топать десять минут, потом ехать через половину города минут сорок – это если дорога будет свободная. Настя отправилась к остановке, утирая катившиеся по щекам слезы – жалко себя стало, ну, такая несчастная она… слов нет! Скорее бы колледж закончить, найти работу, чтоб за квартиру платить и на еду хватало, потом чемодан в зубы и – бегом от мамочки.

Маршрутка была полупустой, но чем ближе подъезжала Настя к своей остановке, тем больше тревожилась: все эти разговоры про труп на пустыре не прошли даром, страшно одной идти. А дядя Вова! Настя достала смартфон, позвонила, умоляя высшие силы, чтобы он был трезвым. При нем мать не очень-то лютует, а если пьяный, его пушками не разбудить, в этом случае мама может и руки распустить. Не драться же с ней, в самом деле!

– У аппарата Ласкин, – услышала Настя трезвый голос.

– Дядь Вова, это я, Настя. Мать сильно злая?

– Как фурия, которой хвост отрубили.

– Я же предупреждала, мы к смотру готовимся, у нас большая программа, костюмы делали… а она… она…

Ни разу не всхлипнула, но Ласкин словно в телевизор смотрел:

– Не реви.

– Я не реву. Это маршрутка гремит…

– Ты в маршрутке едешь? А че не на машине?

– Так мамка велела срочно домой, слышать ничего не хотела!

Ласкин отлично знал характер жены, представив, как именно Розочка «велела», сплюнул в сердцах, значит, психанул. А Насте сказал обычным тоном, сейчас нужно успокоить девчонку:

– Дура твоя мамка и не лечится. Ты где сейчас?

– Подъезжаю к пустырю. Там так темно…

– Эх, раньше надо было звонить папе. Главное, иди маршрутом, что обозначил, помнишь? А я оденусь и навстречу выдвинусь, не бойся, мина в одну воронку не попадает.

Легко сказать – не бойся, когда тебя стращали столько времени, внушая, что кругом одни бандиты, насильники, убийцы и подонки всех мастей.

– Ой, ой! Здесь остановите! – крикнула Настя водителю маршрутки.

Вышла на «мосту» – так неофициально местные называли часть дороги, возвышающуюся над низиной, дорога эта соединяет город и посад белых людей. Когда-то там тоже был пустырь, но с начала нулевых он активно застраивался коттеджами, превращаясь в несбыточную мечту обывателя. Странно, что туда ездят маршрутки круглые сутки? Ведь у каждого жителя «золотых гнезд» есть личный транспорт. Но они держат прислугу, вот для этой категории и пустили маршрутки, точнее, один номер, который вечером нужно еще дождаться.

Маршрутка поехала дальше к поселку «котов», вдоль которого можно было бы пройти, но там не просто бездорожье. «Коты» постарались создать массу неудобств, чтобы деревенские не вздумали даже приближаться: ни одного фонаря, свет только в усадьбах, которые отделили терновыми кустами.

Насте следовало вернуться немного назад – чтобы двинуть в обход пустыря вдоль частного сектора городской окраины. В это время здесь безлюдье и тишина, разве что собаки во дворах лают на случайных прохожих. И темно. Конечно, фонарные столбы стоят на протяжении всего пути, но света от них – как от свечки в тумане. Спасибо полной луне, природный фонарь светил прямо над головой достаточно ярко, чтобы видеть дорогу, по которой идешь.

Настя сделала несколько шагов, как вдруг… По глазам ударил яркий свет фар, девушка зажмурилась и заслонилась рукой от света, слыша визгливый звук тормозов. Сейчас как врежется в нее автомобиль, а она потеряла ориентиры – вот куда теперь отступить, чтобы не свалиться с «моста» в низину и не попасть под колеса? К счастью, столкновения не произошло, Настя услышала, как хлопнули дверцы автомобиля, следовательно, он остановился вовремя, после раздался мужской голос, молодой и возбужденно-приветливый:

– Девушка, простите! Мы не ожидали встретить здесь людей, обычно уже в семь вечера никого нет… Сильно ослепили?

– Нет, нормально… Все хорошо…

Настя с трудом разлепила веки, поморгала и наконец рассмотрела мужчин – их было двое, они вальяжно шли к ней, кажется, улыбались. Что-то в них не понравилось сразу, возможно, это ночь виновата, место, безлюдье, всякие слухи и запугивание – будь бдительна, кругом враги девушек.

– Мы хотели бы загладить нашу вину, – сказал чернявый в джинсовом костюме с продолговатым лицом, на котором выделялся длинный подбородок. – Вы домой? Подвезти вас?

Оп-ля! Значит, подвезти. Ага, дуру нашли. А ситуация не в пользу Насти: дорогу к городскому частному сектору перегородил автомобиль с приглушенным светом фар. Бежать к сектору богачей – риск, потому что догонят хоть на машине, хоть на своих двоих – оба выше, ноги у них длиннее, а у нее вдобавок каблуки.

С другой стороны «моста» заболоченная местность, там можно спрятаться среди кустов и камыша, плевать на жижу из земли и воды. Но дорога туда закрыта: ее загородил второй тип. Настя лишь мельком на него взглянула, и сердечко забилось в панике – этого голема не обойти, и силенок не хватит даже слегка сдвинуть с места. На лицо его легла тень от козырька кепки, отчего он казался совершенно зловещим.

– Спасибо, я уже дома, – выдавила Настя.

Господи, а голос… как из колодца.

– Ну, тогда давайте мы вас проводим до самого вашего дома, – настаивал первый, сделав рукой жест в сторону частного сектора или… своей машины. – Приятно немного пройтись пешком с красивой девушкой, поболтать с ней.

Ну, да, поболтать. Всего лишь. А прямо на пути стоит автомобиль, Настя будет проходить мимо, ее легко затолкают в машину. Коленки симптоматично задергались, наверное, это и есть поджилки, которые трясутся. А внутри все вопило-кричало: беги, спасайся, иначе умрешь! И эхо в голове твердило: умрешь… умрешь… умрешь… Но куда? Бежать куда? Некуда.

– Нет, знаете, я сама доберусь, – сказала она, не трогаясь с места.

– Не бойтесь, мы добрые…

Он взял ее за локоток, Настя вырвалась:

– Руки убери!

– Выпендриваешься, коза? – подал голос голем, не считая нужным играть в вежливость. – А ну, пошла в машину! Пошла, я сказал!

– Не пугай девушку, – ухмыльнулся первый. – Она и так боится, дрожит вся. Боишься, да? Да? – немного наклонился он, так как стоял чуточку в стороне, и заглянул Насте в лицо.

– Пожалуйста… – дрогнул голосок у нее. – Отпустите меня…

Конечно, глупо просить, не отпустят. Но потянуть время, чтобы подумать… Извилины Насти в узел закрутились, панически ища выход, они и указали: только один путь открыт – он за твоей спиной, через пустырь. Ах, черт, Ласкин запретил под страхом смертной казни! Лучше казнь от отчима, чем от этих уродов. Настя почти незаметно отступала назад, поворачиваясь ко второму типу, чтобы каждое его движение было под контролем. Интуиция подсказала: уроды должны видеть ее ужас, слабость, покорность. Только не терять разума, не поддаваться панике.

– Я… да… хорошо… – захныкала Настя. – Ладно… вы подвезете… Только… родители будут ругать меня… когда увидят вас… Можно, я пойду?..

– Можно, – хихикнул первый. – Все можно. Но потом. Угу? Мы тебе денег дадим кучу, ты столько в ручках не держала…

К этому моменту он переместился к сообщнику, очутившись немного впереди него, видимо, чернявый – главарь в этой банде. Переминаясь с ноги на ногу, Настя сдвинулась так, чтобы прямо перед ней стоял длинномордый говнюк.

Теперь эффект неожиданности! Она молниеносно, словно кобра во время броска, изо всех возможных сил толкнула чернявого в грудь. Он-таки не удержался на ногах, упал на голема, а Настя в то же время сбежала вниз.

Этот пустырь деревенские знали как свои пять пальцев, знала и она, а потому рискнула бежать по неровностям. Она примерно помнила, где опасные канавки, наугад перепрыгивала их, не ошибаясь.

Луна ей в помощь. Конечно, это слабая поддержка, пространство выглядело черной бездной, где бесследно пропасть – не проблема. И все же свет сверху приоткрывал Насте пустоты в земле. А те, кто гнался за ней, проваливались, но не отказывались от добычи, потому что на фоне черноты та же луна продавала девушку, обрисовывая силуэт беглянки.

Как надеялась Настя, что приставалы не пустятся вдогонку! Зря надеялась, отсюда вывод: надежда – самая бесполезная вещь на свете, а то и вовсе вредная. Преследователи полагали, девчонка скоро выдохнется, сзади слышались тяжелое дыхание и шуршание сухостоя. Жалко туфель, да пришлось расстаться с ними, как только поняла: бегут, гады. Естественно Настя не остановилась, а выскользнула из новеньких туфелек, которые так нравились ей.

Тянуло оглянуться, но она не позволяла себе, это секунды, которые могут стать последними в ее короткой жизни. Пульс бился не только в груди, он отдавался в висках, во всем теле, перекрывал горло – волнение, желание бежать выше возможностей нагружало и без того переполненное страхом сердце. И вообще: всегда хуже тому, кто убегает. Силы заканчивались…

Когда поселок был уже близко, когда светящиеся окна вдали обнадежили спасением, сзади сильная рука цапнула за ворот пальто. Выскальзывая из него, Настя пронзительно закричала:

– Па-па!..

Крик взлетел ввысь, к самой луне, а может, и выше…

Утро началось не радужно. Несколько дней не было ни плохих, ни хороших вестей от Феликса, что напрягало. С другой стороны, Терехов работал не только по убийству девицы с пустыря, ему выпало «счастье» вытаскивать из петли самоубийцу. Сомнений нет, это самоубийство, но ведь кто-то мог довести до последней черты еще нестарого человека, а хоть бы и старого? Обстоятельства, приведшие к суициду, следует тщательно расследовать и привлечь виновных, если будут основания. Кому-то все равно нужно этим заниматься, поручили Павлу – вот такие серые будни, как говорит Ольга. Он достал мобильник, намереваясь позвонить Феликсу, а тот неожиданно сам ворвался в кабинет:

– Паша, есть! Девчонка наша теперь с именем.

– Наконец-то! – не скрывал радости Павел, ибо девочка с пустыря намного интересней самоубийцы с петлей на шее. – Садись, рассказывай: кто она, как нашел… А ты уверен?

– Обижаешь, начальник. – Феликс уселся напротив, довольный собой, будто Нобелевскую премию получил. – Сегодня, пока ты бегал по паркам и завтракал, я встретился с ее квартирной хозяйкой, понял?

– Да ну! Давай по порядку.

– Училась Анжела… Убитую зовут Анжела. Училась она в частном экономическом и одновременно юридическом институте, обучение платное, дипломы, разумеется, государственного образца… Вот объясни мне, Терехов, как это – государственного образца? Похожие внешне, что ли? Не кажется тебе, что это мошенничество?

– Ты отвлекся, Феликс.

– Я просто беру на заметку данный «образец», понимаешь ли. Идем дальше. Любопытный факт, Паша: наш Сорняк… то есть Жека Сорин приходил в институт, показывал фотку вахтеру, тот не узнал студентку. Ну, может, текучка кадров, может, он из новичков, вот и не запомнил. А в фойе стояла группа девчонок, Сорин показал им фотку. В принципе правильно сделал, институт-то маленький, студенты должны знать друг друга. Но эти змейки не узнали подружку! Представляешь? Подумали, что Анжела подрабатывает моделью, а Сорняк типа фотограф из агентства, ищет ее! Он их заблуждения не развеял, решил, это поможет. Вышло наоборот, змейки из зависти не признали подружку.

– Стоп, друг мой. Ты как дошел до таких выводов? Сам?

Действительно важно – сам Феликс додумался (тогда данный вывод не будет браться в расчет) или опрос свидетелей изобличил студенток, что может пригодиться в дальнейшем.

– Ты мне льстишь, – ухмыльнулся Феликс. – Я пошел по второму кругу, решил перепроверить точки Сорняка, он же совсем сопливый, только-только из учебки, от ошибок не застрахован. Так и пришел в институт экономики и права государственного образца (съязвил). Фотку показывал не вахтерам, а преподам, те свою студентку сразу узнали, как-никак она второй год парится у них за партой. А вчера мы с Сорняком встретились с ее курсом, двух девчонок, которые якобы «никогда не видели Анжелу», Сорин опознал. Цирк был еще тот. Глупышки перепугались и переругались – кто больше врал, позже выложили, что солгали и почему. Видишь ли, они думали, что помешали Анжеле пролезть на подиум.

– Но почему подиум?!

– Из-за фотки. Я же выбрал самый художественный снимок, крупняком, Анжела там как топ-модель на обложке, просто красотка, которая спит! – В упоении Феликс поцеловал кончики своих пальцев. – Наш криминалист мастер фотосессий, не ту профессию выбрал. Короче, Сорняк им не сказал, что мы нашли подружку глубоко мертвую на пустыре, вот девочки и решили: подиум, журналы, слава, гонорары, а они все – мимо! Обидно!

– О чем современные девчонки мечтают! – вздохнул Павел. – Итак, зовут убитую Анжела. А фамилия?..

– Майер. Родители живут в соседней области, но не в областном центре, папа бизнесмен, мама на фортепьянах обучает юных музыкантов.

– И ни разу не позвонили дочери?

– На этот счет у меня нет сведений, – уже серьезно сказал опер, – но теперь добудем. Когда у человека есть имя, в современном информационном поле о нем можно узнать все. Или почти все.

– Что квартирная хозяйка рассказала? У Анжелы были кавалеры?

– У, какой благородный лексикон у нашего нового следака – кавалеры! Про кавалеров она ничего не знает, но уверяет, что не ловила Анжелу за неприличностями, хотя регулярно навещала свою частную собственность из одной комнаты. Боялась: девчонка молодая, красивая, без родительского надзора, способна устроить в квартире бордель. Но Анжела оказалась не мажоркой из новостных программ, а прилежной девочкой, занималась учебой, спортом и рисованием, чистюля. Кстати, училась на отлично.

– Нет, а преподаватели института? Неужели им не пришло в голову выяснить, почему студентка не является на занятия?

– Да им по фиг, – отмахнулся Феликс. – Там учатся детишки богатеньких, чтобы получить корочку с вышкой, а не знания. Хотят – ходят, хотят – нет, лишь бы бабки платили вовремя.

– Прекрасно, – выходя из-за стола, хмуро сказал Павел. – Идем добывать ордер, пора делать обыск на квартире. Надеюсь, нам удастся выяснить и подпольную жизнь идеальной по всем статьям девочки. Неплохо бы парня отыскать, с которым у нее первый секс случился.

– У идеальных девочек бывает только любовь, а не голый секс, поэтому парня найти – плевое дело, с этим справится даже Сорняк.

– Сначала хозяйку привезем на опознание, чтоб уж точно быть уверенными. Итак, план на сегодня: ордер, на квартире забираем хозяйку, морг, потом назад с хозяйкой на обыск…

– Паша, телефон!

– Слышу, – снимая трубку с аппарата, сказал Павел. – Да?

– Павел Игоревич, – это был охранник, – тут к вам свидетель рвется говорит, ему срочно надо к Терехову.

– Свидетель? Я никого не вызывал… А кто такой?

– Ласкин Владимир…

Павел не дал ему договорить, перебил:

– Давай ко мне его. Покажи, куда идти.

Он положил на аппарат трубку и махнул Феликсу, мол, падай на стул и жди. Тот развел руками – дескать, как скажешь, и отошел к противоположной стене, там стоял стул у выхода, на него и плюхнулся опер. А Павел вернулся за стол, почти сразу в дверную щель просунул голову Ласкин:

– Здрасьте. Мне это… можно, да?

– Заходите, заходите, – пригласил его Павел.

Ласкин вошел в кабинет и застопорился, удивленно поднял брови, когда следак привстал и протянул ему руку. Непривычно. Это, конечно, дело обычное – подать руку, так поступают вежливые и воспитанные люди, да где они сейчас? Вымерли. Украдкой вытерев ладонь о полу старого пиджака (наверняка единственного), Ласкин благодарно, вместе с тем с достоинством пожал руку вежливому следователю. После сел на стул напротив Терехова, выпрямил спину и… молчал, тараща немигающие глаза, Павел напомнил ему:

– Мне сказали, у вас срочное дело, я слушаю.

– Вчера двое гадов напали на мою дочку, – произнес Ласкин.

– В какое время это было? – заинтересовался Павел.

– Время? Ну, а в какое время дерьмо из нор выползает? Ночью, конечно… вечером то есть. Поздним вечером… где-то ближе к одиннадцати.

– Можно подробней?

– Подробней? Можно…

Да что там ему собираться? Тельняшка на нем, штаны спортивные тоже, куртку с кепкой надел – и вперед. Но фонарик запропастился… Без фонарика по ночным улицам никак нельзя, деревня все же, шею свернуть – как нечего делать. И потом фонарик нужен для Насти, это сигнал, что он встречает ее. Поиски привели в комнату с телевизором, перед которым сидела Роза.

– Ты охренела? – сверкая гневом в крошечных глазах, психанул Ласкин. – У нее дочка в опасном положении, а она расселась тут в креслах и кино смотрит! Где фонарик?.. Я кого спрашиваю? Фонарик где, зараза такая?

– На кухне посмотри, – вяло бросила Роза. – Вчера брала, что, нельзя? Свет погас, вот и взяла. Хм, фонарика ему жалко.

– Жалко! – огрызнулся Ласкин. – Потому что на место не ложишь! Сколько раз говорил: берешь – положь на место! Вот сейчас нужен, где он?

– На шкафу глянь, кажется, туда поставила.

Фонарик там и нашел. Ласкин схватил его, проверил – горит ли, чтобы не подвел, и поторопился за курткой, но, надевая ее, вернулся к Розе, потребовав:

– Поднимай задницу! Со мной пойдешь Настю встречать.

На слух Роза уловила нечто новое в муже, который в течение совместной жизни неизменно находился в стабильной пассивности, расшевелить его – легче мертвого из гроба поднять. Она повернулась к Ласкину всем корпусом, в удивлении подняв брови и взявшись за подлокотники, словно готовилась вскочить, бежать за ним на край света. Не вскочила и не побежала, Роза живет в уверенности, что все плохое уже случилось, хуже не будет, она лишь настороженно протарахтела без обычного припадочного крика:

– Не пойду. Учить надо нашу Настьку, что нервы трепать родителям нельзя! А то распустилась: когда хочет, тогда домой и приходит. Пока замуж не вышла, дома в девять обязана быть.

– Сказал бы я тебе… – Ласкин в сердцах махнул рукой, ибо взаимопонимания между ними как не было, так и нет, да пошел к выходу. Однако последнее слово выкрикнул, выходя из дома, и жена услышала: – Дура!

А ночь дышала холодом, но так всегда бывает, когда из комфортного тепла сразу на улицу выскакиваешь, не лето же. Ласкин подумал, зря он не остограмился перед походом, теплее было бы, впрочем, в некоторой степени его грела злость. Ух и зол был он на жену Розу. Шагал Ласкин по темным улочкам, ежась от холода, шагал и ругался вслух, жаль, женушка не слышала:

– Вот поганка мухоморная! Допросишься, я тебе начищу… Будешь у меня бегать по крышам, как кошка драная, ты у меня без диет похудеешь. Люди женятся по залету из благородных позывов, а меня угораздило из жалости! Я тя приютил, прописку дал, зарплату отдавал… почти всю! А ты…

Так было до тех пор, пока не очутился перед двумя дорогами, одна вела к городской окраине, вторая – к пустырю. Отчего-то у Ласкина защемило внутри, сердце словно сжала невидимая рука, а ведь мотор никогда не беспокоил.

– Не-ет, – протянул Ласкин, подумав, что Настя не мама-дура, через пустырь не потащится. – Про бомжей вспомнит, они там ночуют иногда, правда, летом. А вдруг… Нет, ну, я же сказал ей!

Ласкин двинул к городской окраине, дорога предстояла длинная: сначала вдоль поселка, потом вдоль складских ангаров в отдалении, потом она поворачивает и тянется вдоль частного сектора. Не сделал и десяти шагов, как споткнулся о выступ, чуть не растянувшись на дороге. Матюгнувшись, Ласкин посветил фонариком, из земли торчала большая сланцевая пластина толщиной аж в три пальца. Ласкин нагнулся и попробовал вытащить, чтобы отбросить в сторону, а то будет идти старуха какая и убьется на хрен. Пластина прочно сидела в земле, он решил днем прийти с инструментом, стал выпрямляться и вдруг заметил приличный кусок арматуры. Такое добро и валяется?

Ласкин поднял прут – ровненький, прочный, витой, тяжеленький… И вдруг сам от себя не ожидал: он развернулся и быстро зашагал в сторону пустыря. Ну, сопротивлялась душа, на ногах висла, не пускала его по дороге, по которой велел идти Насте. Теперь он матом крыл не Розу, сегодня виноватую во всех смертных грехах, но и дорогу, а главное – себя, ибо только идиоты меняют маршрут…

– Па-па! – долетел до его ушей пронзительный вопль.

Это был голос Насти! Голос отчаяния и ужаса, отчего мороз пробежал по спине. Ласкин рванул на крик, бежал он, пожалуй, быстрее собственных возможностей, не чуя под собой ног, которые частенько крутили на погоду. Одна мысль била в лоб, отчего, казалось, он разламывается на части: успеть бы! Вот и фонарь, как пограничный столб между поселком и пустырем. Стоя в тусклом световом пятне, чтобы его было видно издалека, Ласкин заорал во все горло хрипло и надрывно, размахивая лучом фонарика:

– Настя!.. Я здеся-а! Настя!.. Отзовись!..

Прислушался… Тишина чертовая! Как такое может быть? Отсюда он слышал крик Насти, она где-то недалеко. Ласкин еще позвал ее, бегая из стороны в сторону, но в световом пятне, чтоб она видела его и хотя бы подала знак… Ему ответила тупая тишина, в которой вообще нет звуков! Как будто все люди разом передохли вместе с кошками, собаками и тараканами. Ласкин не знал, куда податься. А правда, куда бежать? Пустырь вот – перед ним, но такой огромный, чуть ошибешься и – не станет Насти, как той девчонки.

– Что же делать, а? – осматривая темноту, пробормотал едва слышно Ласкин. – Да где ж ты, зараза такая…

В какой-то момент, когда он окончательно отчаялся, потеряв надежду, прямо перед ним темнота раздвинулась, как ему почудилось, и Настя выбежала оттуда босая, без пальто, а на дворе не лето. Главное, живая! На этом разбор внешнего вида падчерицы пришлось закончить, так как за ней из той же темноты выпрыгнули два молодчика.

– Папочка! – кинулась к нему Настя, ковыляя и едва не падая.

Из последних сил она добежала до Ласкина и буквально повисла на нем, не дышала, а хрипела, смеялась и плакала одновременно. Теперь она знала: он защитит, спасет, заступится, оттого радость и рвалась, несмотря на опасность. Не ускользнуло от Ласкина и то, что Настя очень напугана, измотана – тут понятно: она убегала по пустырю. Однако не время утешать ее, ибо напротив шагах в двадцати стояли, тоже надрывно дыша, две сволочи, которые гнались за девчонкой – это ж как дважды два. И гнались с самыми плохими намерениями. Устали, гаденыши. Ласкин отодвинул Настю себе за спину, приказав:

– Уходи. Домой беги. А я с ними потолкую культурно. – Он не выпускал их из поля зрения, для начала заговорил мирно: – Мужики, че надо? Зачем девчонку напугали?

– Они… хотели в машину… меня затолкать, – подала обрывисто голос Настя за его спиной. – Гнались… потом… потом…

– Я сказал, домой! – не оборачиваясь, шикнул Ласкин.

– Бросить тебя с этими?.. Н-нет.

Спорить с ней было некогда, тут ситуацию надо разрулить, ведь подонки настроены агрессивно и не собирались отступать. Точнее, отдышавшись, они стали подступать к ним – медленно, вальяжно (особенно длинномордый), чувствуя свое превосходство по всем статьям. А сила-то на их стороне, куда там тощему Ласкину справиться с откормленными жлобами!

– Настька, пошла прочь! – бросил он через плечо.

– Не уйду, не уйду, – упрямо заявила та, а сама дрожала, как лист на осенней ветке от ветра.

– Беги, дура, на помощь позови! – процедил сквозь зубы он.

– Пока буду бегать за помощью, они убьют тебя. Нет!

Упрямства ей не занимать, характером вся в мамашу, так ведь родня. Однако на спор времени больше не осталось, поскольку ублюдки подошли слишком близко, Ласкину пришлось отступать. Настя отступала вместе с ним, держась за его куртку и выглядывая из-за плеча отчима, а тот все еще мирным, но и напряженным тоном, попытался свести ситуацию к нулю:

– Мужики, пошутили, и будет. Идите своей дорогой, а мы…

– Ты и пойдешь своей дорогой, – промурлыкал чернявый и длинномордый, сладко улыбаясь.

– Девку оставь, а сам дуй на всех копытах, пока хребет тебе не сломали, – вступил в диалог второй. – Мы что, зря скакунами тут прыгали? Пошел отсюда, чмо недобитое!

На пару секунд Ласкин замер – нет, для него вопрос не стоял: бежать ему или остаться, он держал в руках кусок арматуры и думал, как будет защищаться, хватит ли у него сил. Пацаны серьезные, не отступятся, значит, быть битве. А жить хотелось… м-да, очень сильно хотелось жить. Неважно, что жизнь не удалась, хреново бывало не раз, она все равно любима и дорога хоть пьянице, хоть трезвеннику и праведнику.

Но Ласкин видел еще одну картинку: девушку в малиновом свечении, которую обнаружил на пустыре. На ее месте он представил Настю, а себя рядышком со свернутой шеей, и тогда со дна его сонной души, забывшей, что она обязана поддерживать хозяина, поднялась волна лютой ненависти. Настю им? Себя за просто так, потому что две мрази сильнее? Ну да! И Вова Ласкин поднял железный прут, держа его обеими руками перед собой, чтобы ублюдки хорошо рассмотрели и поняли: он не намерен сдаваться.

– А ну, стоять, выродки! – грозно зарычал простой мужик Ласкин. – Думаете, я оставлю свою дочь вам и пойду спать? А это видели?

И сделал жест, понятный даже детям: показал кукиш, отбив у локтевого сгиба второй рукой, в которой сжимал арматуру.

– Гляди-ка… – хихикнул длинномордый. – Тушканчик думает, будто он тигр. Жить надоело, алкота? Так мы быстро удовлетворим желание сдохнуть.

Ласкин приготовился к смерти, потому наполнился покоем и его голос стал уверенным, но негромким, одновременно он вычислял, как убить хотя бы одного:

– Слышь, ты! Я хоть и алкота, но до того, как меня пришьете, одного из вас проткну вот этим. Видишь арматуру? Я смогу. Руки у меня сильные, я всю жизнь пахал этими руками. А повезет – второму в глотку зубами… И сжимать их буду, пока не подохну, отдирать зубы будете вместе с мясом, если кто-то из вас выживет. Мне умирать не страшно, я свое пожил, но одна радость сейчас сердце греет: и вас утащу, повезет – обоих. А что? Подыхать, так с багажом, чтоб не скучно было там! Ну?.. Кто первый, сучьи выродки, хочет сдохнуть? Подходи!

В то же время Настя, переминаясь с ноги на ногу, наступила на булыжник, живо нагнулась, подняла его и показала парням, закричав как можно громче, надеясь, что ее услышат жители:

– А я помогу! Хоть одному, но башку проломлю, мозги так и вылетят! Подходите, уроды, подходите!

Сплюнув в сторону, амбал процедил:

– Я это чмо одной левой… Надоел.

И хотел двинуть к отцу с дочкой, ситуацию переломил длинномордый, взяв приятеля за руку выше локтя:

– Да хрен с ними, а то и правда заденет нечаянно, а лом не стерилизован. Не будем мараться… пока не будем, пока! Но ты, алкаш, – обратился к Ласкину, – больше не попадайся мне на пути, я не всегда добрый.

Как по команде, оба попятились к пустырю, а Ласкин с Настей продолжали стоять готовые к обороне, все еще опасаясь, что отступление лишь хитрый маневр. Но они ушли! Однако перед тем как растаять в темноте, чернявый с застывшей улыбочкой на роже поднял указательный палец – то ли угрожал, то ли предупреждал, то ли измывался… Ласкин так и не понял. Постояв некоторое время, глядя в черную пустоту, он взял Настю за руку и увлек за собой к поселку. Сначала шли молча, потом он спросил, будто это сейчас очень важно:

– Туфли где и пальто?

– На пустыре, – произнесла она хриплым голосом. – Туфли скинула, а то как бы я убегала? И пальто тоже. За воротник кто-то из них ухватил, я пальто и скинула… Мамка меня съест, все новое, недавно купленное…

– Хм, пальто, туфли… это ерунда, Настюха. Тряпки купить можно, а жизнь одноразовая, второй не купишь.

– Па, а если завтра поискать? Только я одна боюсь.

– Поищем. С утреца поищем, когда в город поедем.

Настя вдруг расплакалась, сначала тихонько, стесняясь, потом, осознав всю опасность, из которой выбралась чудом, разревелась, словно маленькая, обиженная взрослыми девочка. Это были слезы облегчения, радости, даже удивления, это был и естественный выход наружу эмоций как отрицательных, так и положительных, приносивший, конечно, облегчение. А что Ласкин? Да ничего, собственно. Он, конечно, обнял ее за плечи, попытался подобрать подходящие слова, да не мастак Вова Ласкин утешать, самого бы кто утешил:

– Ты это… брось, Настюха, не плачь. Обошлось же. Вот… идем мы. Живые. Повезло, считай, обоим, да? Хе-хе-хе… Доча! Ну, что ты в самом деле… Ну, ладно, реви. Может, так-то легче, а то ведь страху сколько натерпелась. Но ты молоток, с тобой в разведку можно ходить, надежная.

Дома их встретила Роза: руки в боки, морда, как у статуи патриция (в музей как-то потащила Настюха, видел), а то и самого императора на плацу.

– Ну и где это вы шлялись?

Дальше не дала и рта раскрыть, ее глаза стали шире лица, когда она заметила изодранные колготки, ступни в крови, тут уж дала себе волю:

– Ты почему босая?! Где пальто?! Оно ж новое, весной куплено на распродаже! Ты куда его дела, застранка? А ну, пошла назад, туда, где пальто и туфли оставила! Иначе будешь ждать новой покупки до самой весны, когда следующая распродажа наступит. На кого ты вообще похожа? Признавайся, уже по мужикам бегаешь?

Настя открыла было рот, следом зажмурилась и втянула голову в плечи, так как мама замахнулась, намереваясь влепить пощечину дочери. И тут вперед выступил герой вечера, заслонив собой девочку:

– Чего орешь, как ворона, скрещенная с медведем? Руку опусти! Настюха, иди в свою комнату отдыхать, иди, доча.

– Отдыхать?! От чего отдыхать? – кинула ей в спину Роза.

– Хлеборезку закрой! – рявкнул всегда смирный Ласкин. – Не видишь, что с твоей дочкой? За ней гнались два ублюдка! Не знаешь, чего гнались? Может, поговорить хотели, а? Через весь пустырь убегала от них, я тому свидетель, потому как встречал Настю. Какого хрена заставила ее ехать домой так поздно? Сказала же тебе: развезут их! Не умеешь думать башкой, подумала бы жопой, может, она умнее у тебя: девчонке идти – хрен знает куда от остановки! Так и встретились ей те козлы!

– Ой, господи! – схватилась за сердце Роза. – Не ори, я не знала!

– Ты же мать… твою! Где, в каком месте у тебя материнство застряло? Это ж твоя родная дочка, родная! А ты с ней – как с подкидышем, чуть что – орешь! Не живется мирно? Вот скажи, че те не хватает? Ну, все же есть…

– А что – все? – окрысилась Роза. – Ты про этот курятник?

– Помнится, двенадцать лет назад тебе мой курятник нравился, аж рыдала от счастья, но, видно, маразм тебя раньше времени накрывает, вот и не помнишь. Завидуешь дочке? У нее все впереди, а ты свое отгуляла…

– Дурак! Девушек надо в строгости держать, чтоб не распускались.

– Ой, ой, ой, – мрачно произнес Ласкин. – Короче, слушай сюда, дорогая моя Роза. Тронешь Настю, имеются в виду и оскорбления, которыми ты задолбала ее! И меня тоже. Так вот запоминай: в следующий раз получишь по роже (кстати, он ее и пальцем не тронул за всю совместную жизнь). Я рабочий класс, рука у меня тяжелая… Запомнила? А теперь пошла к телику и чтоб ни звука!

Ласкин двинул не в спальню, где спит на кровати с Розой, когда трезвый, что случается нечасто. Обычная его среда обитания – каморка. А он и не против, Розочка же храпит, как заправский мужик, вот одна пусть и храпит себе на здоровье. В шутку Ласкин прозвал кабинетом любимый угол, где наслаждался уединением, туда и пришел. Наконец он снял куртку и сморщился, досадливо взмахнул руками, потому что забыл бутылочку достать из тайничка, сейчас бы в самый раз накатить грамм сто пятьдесят…

– Папа… – приоткрыв дверь, позвала его Настя. – Пап!..

– Чего тебе?

Настя метнулась к нему, села рядом на кровать и порывисто обняла.

– Папа Вова, ты… ты самый лучший. Я тебя люблю.

Он, конечно, распух от важности, но:

– Мало одной благодарности, мало. Хочешь сделать папу счастливым? Значится, тащи из тайника… сама в курсе, вот тогда твоя благодарность будет полномасштабной. Сам не могу при мамке твоей, куда я – туда и нос ее ползет впереди грудей нашей мамаши, пронюхать хочет, где мой тайник. А хрен ей. Ну? Чего расселась? Бегом делать папу счастливым. Закусить принеси вкусненького.

Настя хрипло рассмеялась и отправилась за «счастьем».

Напрашивалось сравнение – двое принесли Анжелу на пустырь, двое пытались похитить Настю. Скорей всего, это совпадение, ведь разной швали действительно развелось выше соборных куполов, превозносит себя данная прослойка до небес и жжет по принципу: я тут хозяин. Однако и другой вариант не исключен: дочери Ласкина повстречались те самые преступники. А почему – нет? Всякое удачно завершенное преступление без наказания, как правило, влечет за собой следующее. Без сомнения, всего пару процентов остается за этот вариант, но случается, когда перевешивает и один-единственный процент.

– Я вот что… – вывел его из задумчивости Ласкин, не дождавшись от следователя вопросов, а по его мнению, Терехов обязан заинтересоваться происшествием. – На мою Настю напали, считай, на пустыре, где я наткнулся на ту девчонку… помните? Я тут подумал, а вдруг эти двое убили ее?

Обалдеть! А ведь при первой встрече Павлу показалось, этот мужичок не тянет на мыслящее существо, выходит, ни черта он не смыслит в людях.

– Возможно, – произнес Терехов. – А еще какие мысли есть?

– Мысли? У меня нынче одна мысля: Настя. Нельзя ли ей охрану какую дать? Пальцем длинномордый нам грозил не просто так, я правильно понимаю?

Конечно, правильно, но охрану девушке никто не предоставит, по всем показателям оснований мизер, ведь слова девушки ничего не значат, их к делу не подошьешь. Неприятная ситуация, дочь Ласкина действительно в опасности, эту проблему надо решать, но как? Павел опустил глаза, уставившись на столешницу, он подыскивал ответ, точнее, удобоваримый отказ, да выручил Феликс, сидевший за спиной Ласкина, он отвлек свидетеля:

– Слышь, дед, ты в самом деле готов был умереть?

Войдя в кабинет, Ласкин сразу прошел к столу и не заметил Феликса, потому голос сзади явился для него неожиданностью, он развернулся всем корпусом и с интересом рассматривал молодого человека.

– Это наш оперативник, – представил Феликса Павел, – сотрудник.

– М-м-м… – понимающе протянул Ласкин, не сводя оценивающих глаз с Феликса. – А у тебя дети есть, внучок?

– Нет, я даже не женат, – улыбнулся тот, как умел улыбаться только он – широко, по-мальчишески искренне, ну, прямо простой такой, как лапоть.

– Тогда у тебя не хватит понимания, – надменно заключил Ласкин, снова повернувшись к Терехову. – Так как, гражданин следователь? Насчет охраны?

– Подумаем, – увернулся Павел.

– Пф! Пока думать будете… Насте-то как быть? Я не могу всякий день ее встречать из колледжа, у меня ж работа, ей тоже учиться надо.

– Скажите, а как вам показались похитители? Какие они?

– Сволочи первостатейные, – выпалил Ласкин, заерзав на стуле, потом задумался, вспоминая свои впечатления. – Молодые. Одному с харей, как у мясника, где-то лет тридцать с довеском, второму, чернявому и длинномордому, поменьше – вон как вашему сотруднику.

– Двадцать восемь – двадцать девять? – уточнил Павел.

– Примерно. Одеты… не бедно. Настя говорила, на машине они были, на «Мерседесе». А на «Мерседесах» кто ездит?

– И кто же? – улыбнулся Павел, предполагая ответ.

– Жулики.

– А ваша дочь хорошо запомнила похитителей?

– Не знаю, – пожал плечами Ласкин. – Сами спросите у нее.

– В таком случае привезите девушку.

– Так она тут, во дворе дожидается. Позвать?

– Конечно, – закивал Павел, а когда Ласкин поспешно покинул кабинет, поделился впечатлениями с Феликсом: – Меня насторожила поведенческая линия этих двоих. Непонятно, зачем они очутились за городом, что там забыли на «Мерседесе»? Кругом одни деревни.

– Может, ехали в Луговое?

– Луговое? Это что?

– Ой, ты ж у нас в городе новичок…

Совершенно верно, Павел пришлый, но не совсем, здесь он родился, здесь же работал его отец следователем. Перед смертью он просил коллег не оставить единственного сына без помощи, мол, примите вместо меня. Когда Павел приехал на похороны, ему и предложили «заступить на пост родителя», что стало огромным подарком ушедшего в мир иной отца. Павел тотчас согласился переехать, но следовало на прежней работе завершить дела, а сюда приехала мама, чтобы обустроиться, ведь завещал отец свое имущество сыну и его матери. Наверное, решил напоследок загладить таким образом вину перед обоими.

Да, вина… Банальнейшая история: родители поженились, родился Павел, через восемь лет отец влюбился и бросил семью, мама нашла работу в другом городе и уехала с сыном. Еще через шесть лет отца бросила вторая жена – вот, пожалуй, и все. Отец не просился обратно, видно, забыть ту женщину не смог, но после удара вспомнил о сыне, стал приезжать. Павел поначалу отказывался с ним контачить – молодость не умеет прощать, а мама настраивала на мир. Мало-помалу Павел сдался, впоследствии смог оценить, как хорошо иметь отца и взрослому мужчине. Помог отец и с образованием, звал к себе, но сын не мог бросить мать, а она не хотела ехать туда, где будет встречаться с бывшим мужем. Только смерть ставит окончательные точки, примиряет всех – плохих и хороших, успешно сглаживает обиды, гениально учит прощать, ибо не имеет никакого смысла враждовать с тем, кого уже нет. Сквозь экскурс в прошлое до ушей Павла долетал голос Феликса:

– Луговое – это поселение самых-самых исключительных людей. Я не про таланты, там живет высшая каста, достоинство которой – бабло. А не так давно это был луг, отсюда и название. Что еще тебя не устроило в рассказе мужика? Я же вижу, ты какой-то смурной.

После последней реплики оперативника Павел окончательно вернулся в реальность и ответил:

– Гнались через весь пустырь за Настей, а забрать у Ласкина не смогли или не захотели. Не странно?

– Не знаю, – честно признался Феликс. – Я вообще логику преступников не догоняю. Как бы они ни выворачивались, рано или поздно финал один из двух и без вариаций: либо труп, либо тюряга. Что, не знают об этом? Но знание ничего не меняет, это особая порода, которая живет вне логики. А вчерашние двое… тут гадать нечего – никто из них не захотел стать первым. Ласкину было что защищать, подобные люди идут до конца. Ну, правда, где гарантия, что он не проткнул бы арматурой хотя бы одного? При малейшей опасности крутые пацаны предпочитают отступить, свою жизнь они ценят.

Дверь открылась, вошли Ласкин с Настей, а у Феликса челюсть отвисла, что было хорошо видно Павлу, который с трудом скрыл улыбку. Девочка, конечно, очень и очень славная, но перепуганная, будто на казнь ее привели.

– Проходите, присаживайтесь, – пригласил Терехов обоих Ласкиных. Когда отец и дочь устроились на скрипучих стульях, он обратился к девушке: – Анастасия, ваш отец рассказал нам о вчерашнем столкновении, скажите, вы запомнили, как выглядели те мужчины? Можете составить фоторобот? Это такая процедура: вам на компьютере будут показывать части лица, а вы будете говорить – похожи они или не похожи.

Настя опустила густые и загнутые ресницы, без туши черные, выпятила нижнюю губу, через несколько секунд и плечи подняла, что означало… Да ничего не означало, просто озадаченная девушка, обремененная ответственностью в кабинете следователя, как раз и занималась тем, что вспоминала негодяев. Ласкин мысленно посылал ей сигнал, который Павел тоже расшифровал: я старался, привез тебя к большим людям, а ну, открывай рот и базарь во всех подробностях. Тем временем Феликс переместился со своего места к Терехову, встал у него за спиной, прислонился к стене и уставился, разумеется, на девушку, еще немного – и съест ее.

– Вижу, Анастасия в затруднении, – вздохнул Павел. – А вы, Владимир Алексеевич, как насчет составления фоторобота?

У Ласкина глаза на лоб полезли, так ведь никто не называл его по имени-отчеству, а тут такой человек к нему в уважительной форме! Отчество назвал во время составления протокола месяц назад на пустыре, а Терехов запомнил – вот память! Однако вопрос застиг врасплох, Ласкин развел ладони в стороны и в срочном порядке напрягал проспиртованные извилины, восстанавливая особенности двух бандитов. Непростое это дело – нарисовать в мыслях точные копии, вдобавок объяснить сложно, почему они с Настюхой тормозят с описаниями, но попытался:

– Видите ли, уважаемый товарищ следователь, темновато было, хоть и под фонарем, к тому же вчера я о другом думал. Нет, рожи вроде бы и вижу, а в точности воспроизвести… сомневаюсь, что получится.

– Да-да, – подхватила Настя осипшим голосом и смутилась. – Извините, я охрипла вчера.

– Ничего, голос восстановится, – заверил Феликс.

– Я как папа Вова, – продолжила Настя. – Они у меня все время перед глазами, даже во сне, только в тумане. Но узнать узнаю, если живьем увижу.

– Для этого надо их встретить, – сказал Павел, – что нежелательно для вас обоих. Все-таки давайте попробуем составить фотороботы? Вы не торопитесь?

– Я с работы отпросился, – ответил Ласкин. – А Настю в колледж не пустил, куда ей после вчерашнего? Лады, будем пробовать. А как насчет охраны? Ей же из колледжа в нашу дыру возвращаться вечерами.

Феликс подался вперед, опершись руками о стол, предложил:

– Если вы не против, папаша, я буду охранять вашу дочь. У меня машина… э… не «Мерседес», конечно, поппроще, но зверь на колесах. Вечером буду встречать ее и привозить к вашему дому, а утром отвозить в колледж.

Вторично Ласкин оценил его строгим взглядом сверху вниз и обратно, перевел глаза на Терехова, тот закивал, обрадовавшись:

– Пожалуй, это выход, Владимир Алексеевич. Давайте так, сейчас вы напишите заявление в полицию о нападении, потом займетесь фотороботами. А мы с тобой, Феликс, отвезем свидетелей к Левченко, после…

– А, черт! – хлопнул себя по лбу Феликс. – Нас же хозяйка Анжелы ждет! Ладно, я по дороге ей позвоню, объяснюсь.

Попить чайку, никуда не торопясь, посплетничать… подобных дней выдается все меньше и меньше, ведь у всех то работа, то семья, то дети! Ольга радовалась свободному дню, который совпал с выходным Лили.

– Боже мой! – едва открыв дверь, ахнула хозяйка. – Я жду Оленьку, а кто передо мной?

Уверенная в своей неотразимости гостья раскинула руки с пакетами в стороны и крутанулась вокруг оси, показывая себя новую. Изменилась прическа, но и этого достаточно, чтобы преобразить Олю: каскадная стрижка до плеч вместо скучного пучка на затылке, объем, макияж…

– Нравится? – поинтересовалась она у Лили.

– Симпатично, – уклончиво ответила та, а уклончивость есть нежелание говорить правду. – Просто пока непривычно, ты другая. Заходи!

На кухне, освободив торт от упаковки, Ольга переложила его на блюдо, вспомнила про вино и принялась искать штопор в шкафу.

– Лиль! – позвала подругу. – Где штопор?

– Зачем? – появилась в дверях хозяйка и увидела бутылку. – О, намечается большая пьянка! Днем!

– Ты против? – хитро сощурилась Ольга. – В кои-то веки!

– Просто я после первого глотка бегу к дивану и подушке, потому что становлюсь никакая. Ладно, будем пьянствовать. Давай перейдем в гостиную?

– Не, не, не! На кухне посидим, тем более нашего любимого Бори нет с его графскими замашками, это ему надо встречать ближайших друзей в гостиной. А я обожаю твою уютную кухню с милыми занавесками…

Кухня чудненькая, сразу видно: женские ручки обустраивали ее с любовью, скрупулезно. Мебель белая, белые занавески в красный горошек, салфетки красные в белый горошек, посуда в тех же тонах. Кому-то покажется странным такое назойливое сочетание, да и на работе оба цвета встречаются ежедневно. Но Лиля утверждает, будто экспрессия данной цветовой гаммы не позволяет с самого утра впасть в состояние неги и лени, а вечером поднимает настроение.

Закусывать Лиля предпочитала чем-то посерьезней тортика, и вот уже на тарелках тонкие ломтики сыра с ветчиной, маслины, вкуснейший паштет и вместо хлеба крекеры. Подняли бокалы… А потом болтали, перебивая друг друга, ибо накопилась куча тем, пока Лиля не глянула в окно, после чего ахнула:

– Смотри, Дашка наша! Не торопится домой.

– Где? – привстала Ольга, вытягивая шею. – А кто это с ней на мотоцикле? Ммм, мотик крутой.

– Хорошо, что Боря не видит этого байкера.

– Почему? – удивилась Ольга, усаживаясь на место. – У девочки возраст, когда на нее обращают внимание молодые люди, тем более наша Дашка просто красотка. Ей уже мало общения с подружками, мужского внимания хочется.

– Ты ничего не знаешь, это же Эрик!

– Имя довольно редкое. А сам парень каков? Кстати, это не байкерский мотоцикл, насколько могу судить.

– Мы ни разу не видели его, он все время в шлеме, – отмахнулась обеспокоенная Лиля. Вся она находилась там, внизу, рядом с дочерью и ее провожатым, во всяком случае, глаз от них не отрывала. – Имя… Сейчас как только не выпендриваются с этими именами – Джонни, Жоржи, Одетты!

– Не понимаю, чего ты психуешь?

– Потому что Боря выяснил по номеру мотоцикла, что Эрик – сын Середы, он первый зам нашего губера.

– Так это Эрик Середа? – подняла брови Ольга. – Красивый парень, эдакий ариец: белокурый, сероглазый, с точеными чертами…

– Ты что, знакома с ним? Или с его высокопоставленным папочкой?

– Как бы так… – покрутила в воздухе растопыренными пальцами Ольга. – С отцом, конечно, но на уровне «здрасьте, как дела». Пересекались несколько раз у общих знакомых.

– Я предпочитаю с такими людьми только официоз. Говорят, скотина еще та – папаша Эрика. Вор (ну, без этого просто немыслимо представить власть имущего), хам, мошенник, короче, негодяй, а яблоко от яблони… сама знаешь.

– Ясно, Боря стал на дыбы: не сметь, дочь, встречаться с Эриком, иначе отшлепаю тебя по семнадцатилетней попке!

Обычно шутки (чаще не очень смешные) над Борей вызывают смех даже при нем, он не реагирует, считая юмор женщин малость топорным. На сей раз Лиля не услышала Ольгу, она была поглощена ребятами, поэтому слух ей отказал. Казалось, она вообще забыла о гостье, но после паузы принялась комментировать то, что видела внизу:

– Спорят… или ссорятся. Пусть уж лучше поссорятся, а то дружба с мажорами – это партия с известным результатом, как правило, плачевным. О чем они там говорят, интересно?

– Знаешь, они могут говорить ни о чем, – улыбнулась Ольга.

– Ага, Дашка идет домой. А он так и стоит… не уезжает!

– Не преувеличивай. Опасения твои какие-то… надуманные.

Наконец Лиля опустилась на свое место и обратила взор на гостью, но такая серьезная, такая напряженная – будто это не она вовсе. Ольга впервые видела ее безразмерно озабоченной, будто грядет вселенская катастрофа. Да, у Оли нет своих детей, скорей всего, поэтому она легковесно отнеслась к романтическим отношениям Дашки, которую, между прочим, тоже любит. У ребят роман, видно невооруженным глазом, чему и шлем не мешает. Однако Оля отвлеклась и пропустила монолог Лили, подключилась только к концу:

– …поэтому сразу чувствуется: ты не работаешь с живыми людьми. А я могу тебе столько мелодрам рассказать – отличные сюжеты для книжек, жаль, не умею писать. Но! Никто не поверит, что такое случается в жизни, никто.

– Я поняла, вы категорически против встреч Дашки с…

– А я тебе про что! Тсс! – приложила палец к губам Лиля, когда хлопнула входная дверь. – Дарья. Дочь, ты пришла? – крикнула громко, чтобы слышно было в прихожей. – Почему так рано?

Даша вошла в кухню светящаяся, как хрустальная люстра, при всем при том немножко надменная, и сразу к столу:

– Я на минутку. О, тетя Оля, приветик! Что тут у вас вкусненького?.. Пьянство? Хм! – опустила девочка уголки губ вниз.

– Ты голодная? – поинтересовалась Лиля.

– Не-а, – взяв конфету и сунув ее в рот, сказала Дарья. – Я же сказала: на минутку. Весь курс сегодня ведут на экскурсию в частную клинику. Неохота – жуть.

– Не ходи, – дала совет Ольга.

– От коллектива отрываться нехорошо. Мамуль, мы потом гулять идем в парк, подкинь бедной студентке мани-мани.

Девочка протянула к маме ладошку, словно нищенка, и соорудила жалобную физиономию. Лиля мудро не задала вопрос, мол, в парк с Эриком идешь? Вздохнув, она взяла с подоконника сумочку, достала кошелек и положила на ладонь дочери пятьсот рублей.

– Ма-а-а… – жалобно протянула Даша. – Это же парк, там куча развлечений и все-все платные. Ну, ма-а-а…

Еще пять сотен легло сверху первой, дочь чмокнула мать в щеку и помчалась переодеваться, Лиля крикнула ей вслед:

– Оденься потеплей, иначе никуда не пойдешь!

– Ла! – крикнула в ответ Даша.

Указав большим пальцем на выход из кухни, Лиля усмехнулась:

– В переводе означает «ладно», к сожалению, мы уже общаемся слогами. – Выглянув в окно, она скривилась и произнесла шепотом: – Стоит со своим мотоциклом за полмиллиона! Да, мы с Борей категорически против этой… дружбы. И не надо нас сравнивать с мелодрамой.

– Ма! Я ушла! – предупредила из прихожей Даша.

– Чтобы дома была вовремя! – громко поставила жесткие условия мама весьма строгим тоном.

Входная дверь хлопнула, а Лиля тут же встала и, опираясь руками о подоконник, прижалась лбом к оконному стеклу, глядя вниз.

– На вашем месте многие были бы рады, – заметила Оля, – и учили дочь премудростям, как такого крутого парня окрутить и привязать покрепче.

– Предлагаешь ориентироваться на идиотов? Мы не хотим, чтобы Дашку сломали, причинили боль, раздавили, ты же в курсе – мажоры крайне непорядочные люди. Пусть в своей касте ищет девчонок… Смотри-ка, дождался! Шлем так и не снял, боится, что запомнят его?

Ольга тоже выглянула в окно, правда, на этот раз не привстала, обозрение и так отличное. Дарья прошествовала мимо парня в шлеме на мотоцикле, который медленно поехал за дочерью друзей, гостье осталось констатировать факт:

– Не думала, что мы вернемся к средневековью. Опять кланы, касты, все это кажется неправдоподобной допотопностью в двадцать первом веке.

– Все возвращается на круги своя, – опустилась на стул расстроенная Лиля и выпила полбокала вина залпом. – Ладно, вечером поговорю с ней. Теперь хочу тебя послушать: как ты, что с твоим претендентом на… милого друга?

Смущение Ольги не было похоже на состояние, когда смущаются, потому что все сложилось отлично, в ее смущении смысл обратный – нечем похвастать. Ощущать себя поверженной неприятно, но от Лили ничего не утаишь:

– С претендентом? Ноль в квадрате. Он немой, глухой, слепой, черствый, холодный, сухарь и… тупой, кажется. Достал меня самоубийцей. Представь, поехали на труп, все ясно: товарищ повесился, но Паше мало. Он требует подробного исследования – вдруг его повесили или довели до суицида, будьте добры, копайтесь в трупе. Видишь ли, труп записки не оставил, а мне что делать – сочинить ему историю убийства?

– А что на самом деле? Кто самоубийца?

– Вполне приличный человек, сорок лет… как раз опасный возраст. На работе разругался, с женой развелся, любовница обокрала, банку задолжал, он выпил лишку и накинул петлю на шею. Как считаешь, что со мной не так? Признаюсь, я думала, пришел тот, с кем можно строить будущее… а он не хочет.

Лиля замялась. Перемены в Ольге заметила давно, да и Борис несколько раз отзывался о ней негативно, только вторгаться в чужую душу, пусть и близкую, не считала правильным. Каждый иногда бросается в крайности, это еще не показатель. Другое дело, когда видишь, что наивный и добрый человек переродился в циничное существо в результате собственных заблуждений. Вопрос – что с ней не так, Оля задала потому, что неуверенность ощутила, ведь ее не хочет понравившийся мужчина, она не вдохновляет его. В других обстоятельствах из нее льется самоуверенность, безапелляционность суждений, самолюбование. Вот такое сочетание несочетаемых категорий, но Лиля не стала озвучивать свои мысли – Ольга не поймет, пока не станет честным судьей самой себе, она пошла по другому пути:

– Не знаю, Оленька. Может, ты слишком стараешься ему понравиться? У мужчин чутье не хуже собачьего, они на уровне интуиции чуют старание, а это в их интерпретации опасность.

– А я думаю, у него кто-то есть.

– Такое тоже возможно, в этом случае тебе ничто не поможет.

– Что ж, я еще попытаюсь… Выпьем?

– Давай, – махнула рукой Лиля.

И как странно – ни разу не оступилась, не шагнула случайно на проезжую часть, так и прошла троллейбусную остановку, а идти-то далеко, но Даша знала, что пешком ей не придется добираться. Только успела так подумать, как он сравнялся с ней и поехал рядом. Она полностью проигнорировала маневр, даже не покосилась в его сторону, Эрик для начала решил окликнуть ее:

– Даша!.. Дашка!.. (Она типа оглохла со вчерашнего вечера.) Даша, давай подвезу? Мне тоже в институт, садись…

– Спасибо, сама доберусь.

Даже не остановилась, как шла, так и шла: задрав нос к облакам, видите ли, не желает смотреть в его сторону, демонстрирует полный игнор. То, что Дашка жутко противная, Эрик понял с первой встречи, у нее на лбу написано крупно: не подходить – заумь и комплекс принцессы. Да, вредина редкая, но не до такой же степени, чтоб вообще не разговаривать! Не выслушать! Точнее так: она слушает, потом спрашивает: «Все?» И топает дальше, что говорит об одном: слушала, но не слышала. Одним колесом он заехал на тротуар, перегородив ей дорогу, на этот раз Даша соизволила остановиться, выпалив:

– Ты чего пристаешь?

– Садись, – теряя терпение, процедил Эрик.

– Не сяду! – резко бросила она. – Не хочу! Что тут не понять?

– Я понял: не хочешь, а ты все равно садись.

– Вообще-то, нормальные люди шлем снимают, когда разговаривают, – высокомерно преподала она урок вежливости. – К тому же полчаса назад мы уже поговорили. И тарахтишь тут своим… транспортом! У меня голова от этого дыр-дыр-дыр трещит.

Сказала и отошла к зданиям, их разделила широкая полоса тротуара, теперь Эрик ехал впритык к бордюру, отделяющему пешеходную часть от проезжей. У мальчика тоже характер тот еще, он зло цедил:

– Ух, овца упрямая. Дура!

Даша в долгу не осталась, ворчала под нос:

– Индюк! Одни понты! Второгодник!..

Это правда, первый курс Эрик успешно прогулял, и его перевели на… первый курс. Он может изучать медицину на первом курсе хоть пять лет, столько же на втором, почему нет? Родители платят, так что учись хоть до старости, самомнение у Эрика фантастическое, и ведет себя соответствующе – как глава холдинга. На деле же болван, который не понимает слова «отстань», видимо, с русским устным у него проблемы. Ее негодование прервал незнакомец, пристроившись рядом:

– Девушка, куда идешь?

– Еще один! – фыркнула Даша, разозлившись.

– Меня зовут Рекс, а тебя?

– Мне не подобрали собачьей клички.

Приставала заливисто расхохотался, а что она смешного сказала? Даша покосилась в его сторону – на приторно-сладкой физии весь богатый интеллект: три класса на базе начальной школы. И недаром у него кличка Рекс, он чем-то схож с собакой смешанных пород – морда добермана, прическа спаниеля. Этому типу бесполезно что-то объяснять, Даша выдала готовую тираду:

– Ты не видишь, какая я бледная? Болею. Инфекционным гепатитом – что это, знаешь? Развивается на базе иммунодефицита. Это не все, у меня кампилобактериоз, лептоспироз, импетиго и последний диагноз – болезнь Кавасаки. Поэтому хожу пешком – чтобы контактов не было, иначе либо я умру от чужой инфекции, либо кто-то подхватит мой вирус.

У добермана черепушка маленькая, значит, слаба на предмет соображения, Рекс с трудом постигал, что сказала девчонка, но тут «верный рыцарь» Эрик нагло заехал на отполированном «коне» прямо на тротуар под громкие крики прохожих:

– Вообще берега потеряли!.. Куда прешь?! Распоясались!

Эрик затормозил возле Даши и грозно скомандовал:

– Быстро села!

У Даши череп среднестатистический, мозг там обычный, стало быть, с сообразительностью полный порядок, от собачьих пород самое разумное – деру дать. Она запрыгнула на сиденье позади Эрика, мгновенно водрузила на голову второй шлем, который он сунул ей, сняв с руля, в то время как до Рекса дошло сказанное Дашей, он предупредил парня на мотоцикле:

– Слышь, она заразная!

– Знаю, – бросил Эрик, повернув «забрало» шлема к нему. – У меня прививки.

И газанул прочь, мгновенно очутившись на проезжей части, к счастью, ни на кого не наехав, а Рекс смотрел им вслед, поздно догадавшись:

– Она развела меня? Ну, коза наглая…

А парочка на мотоцикле уносилась навстречу ветру, он продувал насквозь, но почему-то не было холодно. Нет, жарко… Даша крепко прижималась к спине Эрика, обхватив его руками, она щурилась от торжества, смеялась, закусив нижнюю губу, чтобы смех случайно не вырвался, и чувствовала себя крутой стервой. Ах, как жаль, что дорога внезапно кончилась, они въехали в институтский двор, где большими группами и по двое-трое рассеялись студенты, Эрик затормозил и заглушил мотор, сняв шлем, бросил через плечо:

– Слазь, приехали.

Эйфорию от поездки Даша подавила, ведь недалеко заметила Ленку, косившуюся на них. Эта Ленка… от одного ее пошлого вида тошнило. Даша спрыгнула с мотоцикла, сняв шлем, протянула его Эрику, заметив с искусной прохладцей:

– Вообще-то, по-русски правильно – слезай, а не… слазь.

– Умная, да? – ухмыльнулся он. Когда вредина хотела уйти, Эрик успел не только схватить ее за кисть, но и с мотоцикла спрыгнуть. Это просто натуральный цирк в его исполнении! – Стой, блин!

В гневе он такой… глупый-преглупый. Ну, что это за мужчина с пшеничными волосами почти до плеч! Глаза… как у девчонки, фи! И ресницы будто накрашены – темные, и эти губы отвратительные, они вчера на вечере целовались с Ленкой! Никакой брутальности.

– Пусти… – вяло выкручивала руку Даша.

– Нет, слушай, чтоб дошло до самого гипофиза! – цедил сквозь стиснутые зубы Эрик. – То, что ты видела, подстроено. Филологиня хренова, различаешь слово «подстроено» от других слов? Ленкой подстроено! А ты, как дура, повелась. Мне сказали, что ты ждешь меня в читалке, я пришел, а там Ленка. Естественно спрашиваю: в чем дело? Вдруг шаги по коридору. И тут Ленка… Да я не мог такого поворота предвидеть! Она кидается ко мне и впивается в губы! Заходишь ты! Все!

Если бы не чертова Ленка, идущая на них, словно собралась захватывать крепость, может быть, Даша и снизошла до прощения, но… вынуждена была показать крашеной выдре, что:

– Эрик, меня все это не интересует, не нервничай.

– Какая ты… – И не нашел бедняга слов.

– Знаю, я просто замечательная, – опустила она ресницы с коварной улыбкой на пухленьких губах и выдернула руку.

– Овца, глупая овца, – поставил он диагноз.

А уж у нее ядовитых слов – немерено, выдала не все:

– Индюк. Ловелас. Второгодник.

К этому времени Ленка… Интересно, кто эту обезьянку назвал красивой? Это был заурядный льстец без стыда и совести. А ведь народ верит сказанному, в первую очередь – сама Ленка. Ну, фигура-фактура, и что? Какая-то типовая красотка из журнала категории эконом-класса. Не дай бог станет врачом – это будет сама смерть на зарплате в медицинском учреждении, потому что время проводит в салонах и клубах, лишь бы походить на стандарты. И эта обезьянка оперлась локтем о плечо Эрика (между прочим, он не сбросил ее руку!), и с видом собственницы она улыбнулась Даше:

– Привет. Не помешала? Все хорошо?

– Отлично, – в ответ улыбнулась Даша. – Эрик любезно подвез меня, можешь забирать его. Желаю с пользой провести время.

И чуть ли не вприпрыжку помчалась к группе однокурсников. Едва Дашка повернулась спиной, Эрик дернул плечом, сбрасывая локоть Ленки:

– Отвали.

– Тебе не надоело еще? – рассмеялась разрушительница чужих отношений, которую Эрик за последние неполные сутки успел возненавидеть и в данную минуту думал о мести. – Знаешь, разумный подход, когда каждый находится в своем кластере. Я приглашаю тебя сегодня вечером…

– А я не приглашаюсь, – перебил ее он, заводя мотор. – Занят буду примерно лет сто – именно столько собираюсь прожить.

Отказаться от приглашения – отличная идея, не хуже мести, потому что Ленка нацелилась на Эрика еще год назад. Она пасла его повсюду, а он много раз объяснял ей: никаких отношений. Смеется в ответ. А вчера подлянку подстроила, чтобы Дашка увидела их целующимися, и думает, он после этого с ней закрутит. Кто ее после всего умной назовет? Злой-презлой Эрик надавил на педаль газа и зигзагами, объезжая группы студентов, умчался. Между делом Даша, украдкой следя за ним, тихо награждала его нелестными эпитетами, которые не успела высказать – Ленка помешала:

– Понтовщик. Болван. Примитив. Чурбан.

– Не знаю, я ведь бываю от случая к случаю, может, и приходили из института. А родители… понятия не имею, почему не забили тревогу.

– А вы? – осторожно спросил Павел.

Эту квартиру снимали для Анжелы родители, шла рутинная работа: обыск, сбор сведений у соседей, а Павел беседовал с хозяйкой. Она опознала труп в морге, была немного нервной, что ни говори, процедура оставляет гнетущий осадок, но старалась помочь следствию. Пегина женщина приятная, всем бы сохранить в ее возрасте энергию и подвижность, да и внешне ухоженная. Однако короткий вопрос следователя сконфузил ее, видимо, она считала себя в некоторой степени виноватой, отсюда не избежала оправдательных интонаций:

– Видите ли, я не первый год сдаю квартиру студентам, эта небольшая добавка к пенсии меня выручает. Меня не удивило отсутствие даже такой идеальной девушки, как Анжела, я всякого насмотрелась в молодежной среде. В какой-то момент у них в голове щелкает переключатель и… в книжках про старинную жизнь пишут – пускаются во все тяжкие. Нет, я ничего плохого не подумала… Ну, уехала девочка куда-нибудь погостить, домой, к примеру. В чужих вещах я не привыкла рыться, поэтому не проверила шкаф – на месте ли вещи.

– И вас не удивило, что Анжела не предупредила об отъезде?

А вот она его удивила:

– Нет. Снять отдельную квартиру не каждому по карману, только состоятельные люди могут себе позволить такие траты. Но их дети… не все считают возможным отчитываться перед квартирной хозяйкой.

Павел оценил тактичность хозяйки, она даже за глаза не говорила дурно о людях – редкое качество, надо признать.

– Так что же нам делать? – спросил он. – Родители оставили номера телефонов? Надо бы связаться с ними.

– Я звонила им, – сказала она, – не отвечают.

– А парня Анжелы видели хотя бы раз?

– Пару раз, – обрадовала она Павла, вместе с тем удивленно захлопала глазами. – Однажды я пришла, а они пили чай, меня угостили, второй раз к зачетам готовились. Откуда знаете про парня? Я как будто о нем не упоминала…

– Мы предположили, что у красивой девушки обязательно должен быть бойфренд. А как его имя, фамилия?

– Фамилию не знаю, а зовут Леня. Хороший мальчик, воспитанный, эрудированный и… влюблен в Анжелу.

– Они с ним на одном курсе учились?

Не праздный вопрос, ведь на курсе побывал Феликс, если Леня в то время присутствовал и ничего не сказал, не интересовался подружкой, то не такой уж он и хороший мальчик.

– Нет-нет, он года на два старше Анжелы и помогал ей разобраться в… ну, я не знаю, что они там изучают.

Список вопросов закончился, и Павел перешел к столу, за которым бился над ноутбуком девушки Левченко. Компьютер нынче – это практически полное досье на владельца, конечно, хотелось туда залезть, ведь обыск ничего не дал.

– И как? По нулям? – поинтересовался Павел.

Взглянув на него, тридцатишестилетний Левченко, всклокоченный, словно не расчесывался пару дней, изобразил на лице подобие торжествующей улыбки, правда, кривой – его лет пять назад избили грабители. Отодвинувшись вместе со стулом немного в сторону, он пригласил Терехова:

– Обижаешь. Бери стул и падай.

Через секунду Павел сидел рядом, потирая ладони:

– Ну! Давай показывай, я сгораю от нетерпения.

– Сам еще не смотрел, – защелкал мышью Левченко. – Так… вот они, папочки, начнем с фоток?

– Начнем, – скрестил руки на груди Павел и закинул ногу на ногу.

Фотографий было много, из объемного компьютерного вернисажа больше половины селфи, Анжела любила себя снимать.

– Ммм… – протянул Левченко в знак одобрения. – Девчонка супер! Я бы руки отрубил тем, кто замочил ее.

Хозяйка опознала на фото и Леню. Ну, что можно сказать о нем, судя только по снимкам? Павел, конечно, не делает поспешных выводов, однако напрашивалось сравнение не в пользу парня, о чем Левченко заявил вслух:

– И вы хотите сказать, что к этому ботанику хозяйка ноутбука имела пылкую страсть? Ой, мне не верится…

– А что не так? – оторвался от шкафов Феликс.

– Сам сравни… – Левченко обвел концом авторучки голову молодого человека на мониторе. – Она такая яркая, сочная, а он скромненький, хиленький…

Павел его прервал, выставив указательный палец:

– Женщины чаще предпочитают ум…

Феликс прервал его, склонившись, шепнул в ухо:

– Паша, не мели чепухи. Может, женщины и любят таких пацанов за большой ум, но для первого секса он не очень… и вряд ли что-то умеет.

– Хм, тебе видней, – пожал плечами тот и выставил контраргумент. – Моя мама в молодости была красивой, а папа… ботаник вроде этого парня.

– Так это когда было! – выпрямился Феликс. – В те древние времена женщины жили с другими принципами.

Вот и все, что удалось выяснить. Впрочем, получены номера телефонов родителей Анжелы, в конце концов, связь с ними когда-то наладится. Правда, надежд мало, обычно родственники не в курсе, чем живут их дети вне родительского надзора.

Группа погрузилась в автомобили и разъехалась в разные стороны, в машине Павла поехал Феликс, свою четырехколесную «скромняшку» он оставил у Следственного комитета. Ехали молча, это не значит, что не было повода обсудить некоторые моменты, все-таки сдвиг в деле есть, да небольшой, чтобы думать об успехе. А неудачи, как правило, первое время лишают необходимого куража, просто это нужно пережить. Выйдя из машины, оба одновременно остановились…

– Паша, у меня галюники или…

– Нет, – улыбнулся Павел. – Это называется – на ловца и зверь бежит.

– Если это зверь, то я чебурашка. Пошли знакомиться?

На выступе фундамента здания сидел у самых ворот…

– Вы Леня, друг Анжелы? – подойдя, спросил Павел.

– Да-а… Я, да…

Лицо у паренька лет двадцати под шапкой курчавых волос вытянулось от изумления, он поднялся и оказался довольно высоким, сутуловатым, не понимал, кто перед ним, потому держался настороженно.

– Молоток, сам пришел! – хлопнул его по плечу Феликс. – Идем?

– Куда? – потерялся Леня.

– В мой кабинет, – сказал Павел. – Я следователь и работаю по делу вашей подруги Анжелы.

Он намеренно не сказал «по убийству вашей подруги», не хотел пугать юношу, который не мог знать подробностей смерти Анжелы. Но! Леня пришел, значит, ему есть что рассказать или… есть чего бояться. Преподаватели и студенты остались в неведении и недоумении, никого не поставили в известность, что студентка найдена на пустыре, на все вопросы отвечали молчанием – таков был приказ Терехова. Он поступил, как заправский интриган, считая: на данном этапе лучше пусть возникнут разнообразные слухи и запутают народ, чем станет известна правда, способная дойти до преступников.

Итак, парнишка пришел сам, явно взбудораженный слухами – вот она, польза от народной молвы. Леня растерянно хлопал голубыми глазами, изучая молодых людей, кажется, он не доверял им, или же мальчик обманулся в своих ожиданиях. Видя нерешительность парня, Павел подбодрил его:

– Вы наверняка меня ждете, ведь так?

Леня сначала неуверенно кивнул, потом заговорил:

– Мне сказали, следователи приходили в институт, интересовались Анжелой… Она не отвечает на звонки, на занятия не ходит, дома не бывает… Следователи просто так не интересуются, я понял… что-то случилось, да?

– Не на улице же обсуждать, – сказал Павел. – Не бойтесь, идемте.

– Я не боюсь, – последовал за Тереховым Леня, одновременно оглядываясь на Феликса, который шел сзади. – Я пришел узнать… может, могу помочь вам?

Торговый центр удобное место для встреч, но не свиданий. Во-первых, здесь можно купить практически все и много ненужного, во-вторых, есть места отдыха, где приятно посидеть и поболтать. Вероника прохаживалась вдоль полупрозрачной стены, за которой располагалось кафе, ее пакеты с покупками сиротливо стояли у входа, она ждала родную сестру по матери, а та бессовестно опаздывала. Вероника устала ходить, как и стоять без дела, злилась и, когда сестра появилась, встретила ее негодованием:

– Люба, ты с другого континента пешком шла?

– О-о-о… – отмахнулась Люба. – Ну, извини, машина забарахлила, самой пришлось лезть под капот и устранять проблему.

– А позвонить? – не унималась Вероника.

– Я потерялась во времени, злилась примерно, как ты сейчас. Пакеты твои? Забирай. Давай на второй этаж заберемся? Там народу меньше.

Вероника с детства восхищалась деятельной и умной сестрой, она старше на десять лет, умеет держать ситуацию в руках, всегда на высоте, элегантна. Люба бизнесвумен, успешна, но у всякого успеха есть обратная сторона: муж не вынес ее взлета и убежал в неизвестном направлении, теперь двоих детей она растит одна. Характер у нее крутой, никаких «ай, ой, мне тяжело, я несчастная…» Нет, магистр жалоб как раз Вероника. Наполняя тарелки, она обрушила на сестру поток стенаний, а саму трапезу «украсила» монологом, достойным шекспировского театра, в то время как Люба с аппетитом уплетала ужин.

– Выдохлась? – спросила Люба, когда сестра замолчала и, наконец, взялась за вилку. – Собственно, я и не ожидала услышать что-либо новенькое в твоем однообразном репертуаре. У меня простой вопрос: тебе не надоело?.. Молчишь? Уже прогресс. Раньше ты бросалась на меня, защищая своего лживого Ролика, будто я инквизитор и жажду его казни. Вообще-то да, жажду.

Соединив брови, Вероника механически болтала чайной ложечкой в чашке, неизвестно что размешивая – чай она пила только с пирожными и без сахара. А ведь тон сестры по идее должен был поднять привычную волну протеста, ибо жалобы – не повод поносить Ролана, это так, временная слабость. Не мог же маразм продолжаться вечно, Люба, чувствуя, что сестричка дозрела, продолжила, правда, без давления:

– Знаешь, Вероничка, все нужно делать вовремя, главное, не затягивать бессмыслицу, иначе ты пускаешь свою жизнь под каток привычки. Да, да, да, милая. Привычка такой же порок, как и твой шаткий статус любовницы.

– Тогда и ты порочна, – дерзко возразила Вероника. – Ты тоже жалуешься на детей, они – твоя привычка…

– Не путай божье с неправедным. Дети – это любовь, причем навсегда. Когда я жалуюсь на их поведение, это совсем другое, одновременно я хвастаюсь, поняла? Вместе с тем анализирую и ищу способ исправить ошибки в воспитании. Я счастлива, что они у меня есть. А у тебя привычка быть временным явлением, это из другой сферы, которая ведет к депрессии и неврозам, но никак не к головокружительному счастью. Ты уже привыкла несколько дней в месяц лицезреть владыку, привыкла ждать его, не иметь стабильности. Самой не противно? Но ты и в нем выработала привычки: лгать семье, по отношению к тебе чувствовать себя меценатом, упиваться своей властью над тобой, дурехой…

– Ой! – аж подпрыгнула Вероника, глядя вниз, где народ сновал туда-сюда. – Смотри, Люба, это она!

Сидели они впритык к заграждению на втором этаже, на своеобразном балконе, отсюда все на виду – коридор, бутики. Люба облокотилась о перила и проследила за взглядом Вероники, но не поняла, на кого та указала:

– Кто? И где эта – «она»?

– Его жена, Тамара, – с придыханием ответила сестричка. – Ах, да, ты ее не знаешь! Ну, вон, вон шляпа с широкими полями, видишь?.. Стального цвета… и такого же цвета длинный шарф… пальто синее миди… Не видишь? Наискосок смотри! Не показывать же мне пальцем!

– О-о-о… – прищелкнула языком Люба в знак одобрения. – Вижу, вижу. С твоих слов она представлялась мне клушей с фигурой откормленной утки, эдакой дом-бабой в стоптанных тапках и фартуке. А сейчас вижу элегантную, стильную, с отличным вкусом и великолепной фигурой женщину.

– Вкус? Пф!

– Ты несправедлива, она безупречно одета, я как раз имею в виду вкус, стиль, соотношение фигуры и одежды. А как держится, какая дивная походка… Жаль, шляпа закрывает половину лица, но не думаю, что она страшна, как моя секретарша. Интересно, ты как узнала ее? Неужели интуитивно?

– Она запрокинула голову и смотрела вверх. Ну, вот опять…

Теперь и Люба получила возможность увидеть жену любовника сестры: придерживая указательным и средним пальцами поля шляпы, Тамара, запрокинув голову, смотрела вверх.

– Наверное, птица залетела и мечется под сводами крыши, – догадалась Люба. – Вероничка… извини, она очень интересная женщина… внешне, во всяком случае. Знаю, ты хотела услышать другое.

– А если она жуткая стерва и язва?

– Так в чем дело? Почему твой Ролик не бросает ее? Из-за дочери? Чушь собачья, ты же это понимаешь! Мне тебя жалко, глупая! Твое золотое время уходит, когда можешь встретить классного парня и создать с ним семью, стать легальной женой, а не подпольной пассией. Оно еще не ушло – время, пару лет в запасе есть, но ты его убиваешь, бездарно тратя на мужика, который пользуется тобой, как проституткой.

– Перестань! – пыхнула Вероника, оскорбившись.

– Что я не так сказала? – завелась и Люба, но в отличие от сестрички в ее арсенале было больше аргументов. – С его стороны честнее было бы расстаться либо с женой, либо с тобой, он не делает ни первого, ни второго. Ну, открой глазенки шире и посмотри на ситуацию со стороны. Неужели полагаешь, что ты какая-то особенная? Ты бесспорно красивая, умная, образованная, но не лучше многих таких же, вас легион. Он не бросил Тамару в течение четырех лет, значит, этого не случится никогда, как бы ты ни старалась отнять его. Скорее, Ролан тебя бросит, когда почувствует, что двух баб удовлетворять не хватает силенок.

Видимо, следовало начать с последней фразы, потому что именно она подстегнула Веронику к глупому шагу, и та решительно заявила:

– Это мы еще посмотрим. А я возьму и расскажу все его жене.

– Не самый лучший выход, точнее, это худшая идея.

– Почему же? – усмехнулась Вероника. – Она такая шикарная, а муж от нее регулярно бегает ко мне. Думаю, Тамара подаст на развод, не может не подать! Вот и наступит развязка, пусть невыгодная для меня. Прямо сейчас это сделаю…

Переполошившись, Люба удержала подскочившую с места Веронику за руку и попробовала вразумить ее:

– Стой! Ты позвала меня посоветоваться? Вот я и не могу оставить тебя без совета. Вероника, ты собираешься сделать очередную глупость, которая принесет еще большие разочарования! Сначала подумай, потом…

– Думай, думай… – по-детски передразнила сестру Вероника. – Не хочу думать. Хватит. Теперь я вступаю в новую фазу и буду бороться за свое счастье, как советуют в Интернете. Сиди здесь.

Выдернув руку, она убежала к лестнице, Любе осталось только тихонько констатировать факт:

– Ну, думать ты никогда не умела. Тоже мне, счастье нашла. – И взмолилась: – Господи, ты дал ей красоту, почему же поскупился на ум?

А потом схватить тарелку с пирожными и запустить ими в девку, которую Митя притащил в клуб, но – нет! Вспышки гнева равносильны унижению самой себя. Нет и нет! Искра уселась за их столик, хотя ее никто не приглашал, натянула игривую улыбку, поздоровалась, но только с Митей:

– Привет. Как дела?

– Нормально, – неприветливо процедил тот.

Встрече он не рад, демонстративно хмурился, смотрел на Искру, словно сквозь невидимую стену. Ее это задело, но показать разочарование – много чести, она перевела взгляд на спутницу. О, боже, неужели Митя, одним видом производивший впечатление выпускника Оксфорда, не похожий на безалаберных неудачников, красивый, успешный, предпочел восхитительной Искре это блеклое существо? Мошка. Смотреть не на что!

Самое противное, и это ядом растравило душу Искре, ни разу не позвонил с тех пор, как отвез ее к родителям, не поинтересовался, как она переживает унижение. А папа! Обычно его не слышно и не видно, папа просто взбесился из-за него, родную дочь в упор не видит!

Сначала она злилась на Митю. Потом затосковала, потому что он очень нравился ей, можно сказать, Искра влюблена в него. Наверное, это так называется – влюблена: она думала о нем, хотела вернуться к нему, но самой идти на поклон как-то не комильфо. В мечтах она видела: он приезжает за ней с огромным букетом и в обязательном порядке просит прощения. Да, он просит прощения! Искра задалась целью застолбить свое превосходство, иначе семейная жизнь превратится в тяжелое ярмо. И вдруг она встречает это безобразие… Нет, Митя назло с метелкой в клуб пришел, чтобы позлить Искру.

– А ты кто? – небрежно бросила она девице.

– Меня зовут Нина, – ответила новая подруга Мити.

– Нина… хм! – мило улыбнулась Искра, откинувшись на спинку стула. – Ты очень даже симпатичная. А где одеваешься, на рынке? Но тебя это не портит.

Неприкрытый стеб взбесил Митю, он подскочил со стула, грубо схватил за локоть Искру и буквально поволок к выходу, бросив спутнице:

– Жди, я скоро.

– Пусти… Больно… – вырывалась Искра. – Ты с ума сошел?

Он как не слышал – да и не услышал бы сквозь ревущую музыку и бесноватые вопли. Митя тащил ее, а она болталась сзади, словно привязанная ленточка на ветру. Да, Искре было больно, а сильней боли – стыд, на них ведь смотрели не только незнакомые тусовщики, но и те, кто знал обоих! Со стыдом она столкнулась впервые, он, как локомотив, давил ее, нечто горячее облило все тело, из-за этой горячей волны глаза ничего не видели, удушьем перехватывало дыхание – вот что такое стыд.

Вытолкнув Искру на улицу, Митя отпустил ее, однако перегородил дорогу в клуб и начал тоном рассерженного жлоба:

– Представление решила устроить? Запомни на будущее, унижая других, ты унижаешь себя, при этом выглядишь вульгарной хамкой.

– Да что ты себе позволяешь! – привычно наехала на него Искра, потирая локоть. – Чего взъелся? Больной…

Не ограничился Митя грубостью, он резко припер ее к холодной стенке, она даже непроизвольно ойкнула, ударившись спиной, и процедил в лицо:

– Что надо? Ну, говори! Ты же зачем-то подошла к нам.

– Хотела сказать, что я перевоспиталась, – съязвила Искра.

– Вижу, – скептически произнес он. – Но я передумал, забудь мои условия, как и меня. Перевожу с русского на русский: держись от меня подальше.

– Не поняла! – взяла агрессивный тон и она. – Ты меня (!) променял на какую-то мошку? Не стыдно с дешевкой в свет выходить?

– Ведешь себя как дешевка ты! – гаркнул в лицо ей Митя. – Свет… Надо же! Что ты о себе возомнила? Если свет состоит из таких, как ты, я предпочту тьму.

Ни разу она не видела его агрессивным, даже когда он привез ее к родителям и объяснял им, чему следует научить дочь. Сейчас Митя излучал нечеловеческое спокойствие, чем и пугал Искру. Он должен был вернуться за ней, он же обещал! Обещал и не вернулся ни через месяц, ни через два. Что-то произошло, иначе откуда взялись эти кардинальные перемены? Искра задрожала, в ее планы не входило его терять, потому и тон смягчила:

– Митька… Ты меня удивляешь. Что случилось?

– Ты тоже меня удивила, еще как! После того, что я узнал, видеть тебя не желаю, но рад, что это случилось до того, как я женился на тебе.

– Интересно, что же ты узнал?

Отпустив ее, Митя достал из кармана смартфон, быстро что-то нашел и поднес его к глазам девушки:

– Смотри. Узнаешь? Это ты называешь перевоспитанием? Или скажешь, фотки монтаж? Так у меня видео есть. Показать?

Он проводил пальцем по смартфону, и фотографии мелькали, как в клипе… М-да, камасутра в лучших традициях храмов Каджурахо. У Искры глаза стали квадратными, ведь она видела не скульптуры, а себя! Себя с одним парнем, познакомилась с ним в стриптиз-клубе, он такой… у него одни мышцы, как у статуи Давида во Флоренции. Сначала они долго гуляли по городу, пили шампанское, веселились, потом завалили к нему и оторвались. Они были одни… Или не одни? Зачем эти фотки, видео? Кто-то ведь подло снимал, когда… Невыносимо было смотреть на собственный загул в руках Мити. Искра отвела взгляд в сторону, отчего он разозлился еще больше и стал орать:

– Нет, смотри!.. Не нравится? Странно! Думаешь, после этих картинок я буду с тобой? Ты за моей спиной… Так кто дешевка?

Ей хотелось сквозь землю провалиться, она отдала бы все, чтобы вернуться в тот день. Эти кадры… ошибка, глупость, но тогда ее мучило уязвленное самолюбие. Ну, правда: родным-знакомым объявили о скорой женитьбе, и вдруг он привозит Искру к маме с папой, условия идиотские выдвигает: кастрюли, уборка, глажка – это что, главное в жизни? В конце концов, у него есть деньги, найми домработницу и живи, как белый человек. Он же решил все заботы свалить на жену – это дискриминация! А тут знакомые заклевали: когда же свадьба, ждем-с не дождемся.

Разумеется, Искра наплевала на мастер-классы от мамы и окунулась в праздничную атмосферу – бары, клубы, тусовки. Ну, оторвалась чуть-чуть… как бы сказать… от досады на Митьку, она нуждалась после позора в восхищении, поклонении, разрядке. Искра не дура, не собиралась она вступать ни с кем в долгосрочные отношения, умные выходят за состоятельных, перспективных и надежных мужчин – как Митя. И такой облом! Кто же снимал секс на камеру? Однако глупо задаваться вопросами, которые останутся без ответов, сейчас важен Митя, а он вне себя, нужно добиться прощения.

– Это… это было давно, – жалобно заблеяла Искра. Чувствуя собственный крах, она воспользовалась излюбленным средством – ложью. – Просто кто-то воспользовался сейчас… Ты же сам говорил, все, что до тебя…

– …меня не волнует, – закончил он фразу. – Да, говорил. Но до! А снимки сделаны, когда мы договорились о женитьбе. Эти кадры гуляют в Интернете!

– Что?! Как гуляют?! Не может быть…

Ничего себе! Новость убийственная, то-то она замечала смешки украдкой, непонятные переглядывания и перемигивания, пошлые намеки… Значит, эту мерзость многие видели. Искра хватала ртом воздух, словно от асфиксии, а он жестоко добивал ее:

– Ты не знала, что после помолвки не прыгают в постели к другим мужикам? Неужели? Тем более мне не нужна безответственная индюшка, не имеющая понятия об элементарных правилах между людьми. Гуляй, свободна теперь.

Митя взялся за дверную ручку, чтобы войти в клуб, но обернулся, бросив последний взгляд на Искру – лучше б он этого не делал. Столько презрения отпечаталось на лице человека, которого она любила. Он зашел внутрь…

Оставшись в одиночестве на пороге сверкающего огнями клуба, покинутая и униженная, оскорбленная и раздавленная Искра сползла по стене. Ей стало нехорошо, боль стиснула грудь, коленки подкосились. Несколько минут она так сидела, переживая шок и не чувствуя холода. Продолжать веселиться назло всем… нет, невозможно. Надо срочно уехать из города, где ее знают.

Глотая слезы, Искра забрала пальто из гардероба и отправилась домой. Пешком – потому что больше не могла сдержать слез, а ехать в такси и реветь стыдно, да тут идти-то… Шла и бросала вслух оправдательные фразы Мите, люди часто разговаривают с воображаемым партнером, как будто они рядом.

Увлекшись, она не заметила, что по безлюдной улице за ней плелся автомобиль. Только когда Искра прошла перекресток и попала в затемненную часть улицы, машина обогнала ее и, заехав на пешеходный тротуар передними колесами, фактически перегородила дорогу. Вышли двое. Как-то сразу стало понятно: у нее начинаются проблемы, и тревога перебила все связанное с Митей. Искра замедлила шаг, сообразив, что близко к этим двум подходить нельзя, потом и вовсе остановилась.

– Девушка, вы расстроены? – заговорил худой и улыбчивый мужчина. – Идете, разговариваете, руками машете, плачете… Поехали, мы развеселим вас?

– Н-нет… – отступая, произнесла Искра, растерявшись. – Мне надо идти… извините…

Раньше такого не случалось, но ее потряхивало от животного страха, словно в районе солнечного сплетения вживлен датчик, сигнализирующий об опасности, а сигналы заодно встряхивают все тело.

Незнакомцы наступали в ее же темпе, только у них, к огромному огорчению Искры, шаги длиннее, ей пришлось чаще перебирать ногами. Она уже не слышала, что конкретно они говорят, но говорили, и по интонациям, кажется, уговаривали сесть в машину. Паника довела до частичной глухоты. Если бы ее спросили здесь и сейчас, мол, почему ты боишься этих людей, разве они дали повод? – Искра не нашла бы слов описать причины своего ужаса перед ними.

Настал миг, когда чутье сказало: пора! Искра молниеносно ринулась назад со всех ног… Топот сзади… он приближался, следовательно, ее догоняли. Искру охватила паника, в глазах стало темнеть… Это отчаяние. Оно коварно, потому что забирает силы. Отчаяние и неверие в спасение, так и сдаются жертвы.

И тут дошло: надо позвать на помощь, это же так просто! Но попытки закричать терпели крах, вырывался один хрип, а ноги стали совсем ватными. Осталось-то недалеко до проспекта, который никогда не бывает пуст: если нет людей, то полно автомобилей… Эти двое не посмеют… Еще чуть-чуть… Искру кто-нибудь да увидит… и поможет… и спасет…

Вдруг! По глазам ударил свет фар, это было так неожиданно, что Искра, на время ослепнув, невольно притормозила. Тогда-то ее и догнали оба урода, кто-то обхватил ее со спины под грудью и прижал к себе, а она даже не думала сопротивляться! Чтобы вырваться, надо видеть, куда бежать… Ее уха коснулось горячее дыхание и раздался шипящий, торжествующий шепот:

– Попалась, птица?

И второй обдал смесью алкоголя с шоколадом:

– Никогда не беги – догонят. Это закон. Ты наша…

– Быстро отпустили девушку! – раздался третий мужской голос, смелый и требовательный. – Я кому сказал?.. Живо!.. Ну!

Сквозь рассеивающийся туман временной слепоты Искра увидела мужчину, у него была вытянута рука, он что-то держал, она не рассмотрела, что именно. Вместо лица у него была черная маска, ведь он стоял спиной к свету. Да и какая разница, чем мужчина угрожал двум ублюдкам, если они подчинились ему! Дышавшая с трудом и хрипом Искра почувствовала, как ее отпустили, она хотела поблагодарить случайного спасителя, но не смогла, только кивнула.

– Девушка, иди в машину! – приказал мужчина, кивком головы указав себе за спину, там действительно стоял автомобиль, видимо, он и сверкнул фарами. А Искра не двинулась с места. – Мне уговаривать тебя?

Она сделала шаг, второй… очень тяжело дались эти шаги, но Искра нашла в себе силы и пошла на ватных ногах к машине. Проходя мимо своего спасителя, рассмотрела в его руке пистолет, направленный на парней. Действительно, по-другому он и не мог уговорить ублюдков отпустить ее, а с пистолетом – запросто. Упав на переднее сиденье, Искра замерла, чувствуя опустошение и слабость в теле, а также слыша голос своего спасителя:

– Мужики, если что – я выстрелю. Имейте это в виду и лучше не дышите, пока мы не уедем.

Он отступал к машине, а Искра, когда они отъезжали, наконец полностью осознала, как же ей повезло, о, как повезло…

Эти чертовы уроки выматывают не только Анюту, она сама после выполнения домашних заданий с дочерью так устает – хоть в больницу ложись. Впрочем, сегодня мысли далеки от уроков. Тамара поставила на плиту чайник, села у окна, подперла ладонью щеку и ни о чем не думала, а ведь это время, которое она может и должна посвятить себе. Особенно сегодня.

Произошло то, чего ни один человек не ждет, не ждала и Тамара, отсюда не была готова справиться с ударом. Теперь нужно собрать волю, освободиться от эмоций, чтобы принять какое-то решение. А как скверно на душе… И сквозь скверну к сознанию пробился возмущенный голос вошедшей Аннушки:

– Мама! Чайник свистит, ты что, не слышишь? Я уже спала, а тут свистит на всю квартиру!

– Правда свистит, – очнулась Тамара.

Дочь прошла к плите и выключила газ, взглянув на маму, пожала плечами и, фыркнув, ушла из кухни рассерженной. Пожалуй, Тамара впервые не сопроводила дочь парочкой воспитательных фраз, она при любых обстоятельствах стремилась научить Аню искусству владеть собой и уж тем более не фыркать на старших. Но… не сегодня. И наверно не завтра.

Она все еще находилась в торговом центре, куда заехала за покупками по мелочам. Как известно, шопинг делает хотя бы на полчаса счастливым, правда, Тамара давно не испытывала и пятиминутного счастья, а сегодня так вообще… В плане стояла покупка спортивной одежды, дело шло к холодам, следовало утеплиться, раз уж пробежки стали главным развлечением. Тамара стояла у рекламы-путеводителя, искала, где находится спортивный магазин, как вдруг за спиной кто-то обратился к ней:

– Вы Тамара?

Обернувшись, она увидела перед собой яркую девчонку с надменным огнем в зрачках и, что совершенно нереально, внутри женщины поднялось нечто волнующее и горячее, достало до головы и обожгло волной донизу. Этот ожог получен от девчонки, отсюда пришло и предчувствие конца чего-то устоявшегося, не всегда правильного, но привычного. На лице Тамары, конечно же, не отразилось ни огненных волн, ни пугающих мыслей, она лишь слегка улыбнулась:

– Да, это я.

– Можно с вами поговорить?

– А надо?

– Обязательно. Вам.

Какой интригующий намек! Ну, где можно поговорить более-менее комфортно? Разумеется, наверху в кафе, туда и отправилась Тамара с незнакомкой. Здесь самообслуживание, но она попросила женщину из обслуги принести им кофе, подкрепила ее желание поработать официанткой сторублевой купюрой и, разумеется, дала деньги на два кофе. Затем, поискав глазами столик, жестом пригласила девчонку, села сама и, положив руки с переплетенными пальцами на стол, приготовилась слушать.

– Меня зовут Вероника, – представилась девчонка.

Нет, Тамара не сказала в ответ положенных слов «очень приятно», потому что предчувствие… Она выжидала, изучая Веронику, но это не значит, что мерила ее глазами сверху донизу и обратно, вовсе нет. Тамара сфокусировала взгляд на личике и видела несформировавшуюся натуру, нервозность, смущение, которое пряталось за дерзким выражением. Вероника до смешного подражала взрослой женщине, отсюда и позу приняла вызывающую: села вполуоборот, ногу на ногу забросила, локоток на край стола положила. Девочка готовилась к дуэли, чем и смешила, однако Тамара не рассмеялась, а решила помочь ей:

– Итак, вы Вероника. Что еще?

– Я любовница вашего мужа.

Ого. Сказано дерзко, с превосходством – непонятно на чем основанном, вероятно, слыть любовницей нынче очень круто, дескать, я тебя обскакала. Тем временем девушка впилась красивыми глазками в жену любовника, не желая пропустить ее реакцию. Но внезапное предчувствие в некоторой степени подготовило к экстравагантному оповещению, Тамара и бровью не повела, ни один мускул не дрогнул на ее лице, едва заметная улыбка тоже не исчезла. А у Вероники глазки из длинных постепенно стали круглыми, выдавая растерянность, не ожидала она отсутствия реакции после эдакой бомбы. Пауза затянулась, Тамара снова сыграла роль первой скрипки:

– Итак, вы любовница моего мужа. А что хотите?

Вспомнив о своем генеральном плане, который законная жена Ролана умудрилась расстроить тупым равнодушием, Вероника осмелела:

– Я просто поставила вас в известность, что ваш муж в командировках проводит три-пять дней, остальные дни он у меня. Бывает, что никуда не уезжает, а из вашей квартиры переселяется в мою, которую купил для меня. И машину купил мне… (Какое детское хвастовство!) Иногда мы уезжаем за город, а иногда не вылезаем из постели все дни напролет. Нашим отношениям уже четыре года.

– Теперь я знаю. Что дальше? – сказала Тамара, нисколько не смутившись, не поразившись, не расстроившись.

У девушки возник когнитивный диссонанс, Вероника занервничала. Принесли кофе, Тамара взяла чашку и пригубила, невольно девушка опустила взгляд на ее руки… ан нет! Ухоженные ручки жены Ролана не дрожали, выдавая истинное состояние. Вероника ждала чего угодно, не исключала драку, ведь это естественно, если бы жена Ролана вцепилась сопернице в волосы. Набежал бы народ, затем: их разнимают, одновременно снимают смартфонами, видео попадает в Интернет, всплывают имена. А Ролан не последняя скрипка в городе, хотя и не первая, но скандалище… Вероника жертва, проливая реки слез, оправдывается перед камерами журналистов и Роланом, мол, твоя ненормальная напала на меня, я не знала, куда деться от стыда. Он разъярен и бросает жену! Но вот этого «Теперь я знаю. Что дальше?» не предвидела. Нет, такого априори быть не может! А выбираться из ситуации надо, только как же ответить на идиотский вопрос Тамары, и главное – что?

– Вы в затруднении? – не дождавшись ответа, взяла слово Тамара, главное, ни капли ехидства в ее тоне не было. – Странно. Мне показалось, вы чего-то добивались, рассказав правду о моем муже.

– Ваша реакция меня удивляет, – невольно призналась потрясенная Вероника. – Вас не волнует, что ваш муж изменяет вам?

– Скажем так, меня все устраивает. У вас еще есть что сказать? – Поскольку любовница мужа молчала, тараща прекрасные глаза и открыв чудненький ротик, Тамара встала со стула. – В таком случае прощайте.

– Подождите, – поднялась и Вероника. Она подошла к жене Ролана и робко (да, куда-то подевалась спесь) протянула карточку. – Вижу, вы не верите мне… Вот, возьмите… здесь все мои данные, адрес… можете сами убедиться, ваш муж приедет завтра вечером или послезавтра.

Пока Тамара раздумывала – брать ли визитку, Вероника сунула ее в карман жены Ролана и отошла к дальнему столику, где сидела хорошо одетая женщина, явно знакомая любовницы…

Вот такая глупая история произошла сегодня вечером. Сейчас на кухне, защищенная уединением, Тамара могла себе позволить не контролировать себя, но не подавленность ею завладела, что было бы закономерно. Случается, не обиды поднимаются со дна души в подобных обстоятельствах, а нечто неизведанное, что дремало глубоко внутри долгие годы, которые Тамара провела, очутившись не на своем месте.

Решение… Нет, как ни велико желание поставить точку сразу и бесповоротно, торопиться нельзя. Следовало выработать хладнокровие, потому что лишь с холодным сердцем и свободным умом можно четко обозначить, где ее законное место, а на это требуется время.

А ведь несколько дней подряд пасли его, дополнительно подключив оперативников, но ни утром, ни днем, ни тем более вечером светило ночного клуба не появлялось дома. Осталось посетить место, где он трудится в поте лица и тела. Терехов, Феликс и Леня заняли столик, осмотрелись. Друга Анжелы брали с собой, чтобы стриптизер, увидев юношу в глазок, не боялся и открыл дверь.

Интерьер клуба приятно радовал глаз умеренным оформлением стен – без пошлости, чистыми скатертями, ненавязчивым освещением, создавалось впечатление, будто попали в ресторан высшего класса.

– Что будем пить? – появился официант.

– Молоко, – хихикнул Феликс.

– Извините, нет в наличии.

– А кефир? – явно издевался Феликс.

– Принесите нам безалкогольный коктейль, – сделал заказ Павел, заметив недоумение официанта, посчитал нужным объяснить свои предпочтения: – Мы оба за рулем, а молодой человек, – указал глазами на Леню, – не пьющий. И еще… У вас случайно нет программы представления?

– Случайно? – усмехнулся официант. – У нас все есть. И меню.

Он взял со свободного столика два листа и положил перед ними. Феликс сразу цапнул красочную программу представления, но разочарованно протянул:

– У них тут так круто, а меню и программка на листочках.

– Пф, – фыркнул Леня и с видом знатока просветил их: – Там, где показывают стриптиз, как правило, программок даже таких не бывает.

– Да ну! – изумился Феликс, притом ухмыляясь. – И откуда у тебя столь глубокие познания о стриптиз-клубах? С виду ты пристойный юноша.

– И что? – пожал плечами Леня. – Я с родителями полмира объездил и половину России, в кабаках разного уровня бывал, стриптиз видел, например, в варьете это – залюбуешься. А пристойным юношам нельзя туда ходить?

– Да нет… – углубился в чтение программы опер.

– Леня, не сердись на Феликса, – сказал Павел. – Он от природы такой: всех подкалывает, меня в том числе.

– О! – прищелкнул пальцами опер. – Наконец мы увидим нашего Витаса, он сегодня на арене.

– На сцене, – поправил его зануда Леня.

– Да по фиг, – хмыкнул Феликс, бросив программку на стол. – Лишь бы на работу явился, урод.

– Почему он урод? – поинтересовался Павел.

– Считаешь, нормально – зарабатывать мужику стриптизом?

– По данному вопросу я разделяю вашу точку зрения, – сказал Леня.

Вскоре начался «разогрев» публики – три спортивные девушки неплохо танцевали на пилоне, кстати, без стриптиза. После их выступления мясистая красотка снимала с себя одежду – это был комедийный номер с юным девственником, потом две девицы раздевались, потом парни трясли мышцами…

– О, черт! – уткнулся в программку Феликс. – А Витас где? Он должен был… Точно, его выступление пропущено. Эй, пацан! – позвал официанта. Когда тот подошел, ткнул указательным пальцем в программку на столе. – Мы хотим Витаса… Не в том смысле, в каком ты подумал, он нужен нам по делу. Как увидеть его? Срочно.

– Не знаю, – ответил тот. – Его нет третий день. Поезжайте к нему домой, адрес можно узнать в администраторской, там сейчас хозяин клуба.

– В таком случае нам срочно нужно увидеть хозяина, – сказал Павел, показывая удостоверение. – Проводите нас к нему.

В кабинете администратора, расположенном в холле, хозяина не застали, за инкрустированным столом в мягком кожаном кресле восседал администратор – коренастый мужчина средних лет. Он не снял куртку под крокодила, видимо, не собирался здесь задерживаться, рукой с золотыми кольцами на пальцах указал на стулья вокруг стола, приглашая гостей сесть. Не дослушав их, админ с ходу взорвался, одно имя «Витас» вывело его из себя:

– Этот козел не отвечает на звонки четвертый день! Понимаете? У нас престижный клуб, мы собирали номера с таким… Мы не хотели шалман для дебилов устроить, у нас задача была – сделать красиво, профессионально, чтобы любовались телом. И выстроили шоу вокруг этого злостного бабника.

– Вот-вот, – подхватил Феликс, заполнив паузу, когда админ делал вдох. – Насчет бабника… Посмотрите, вам эта девушка знакома? Она бывала здесь?

Фото Анжелы легло на стол, но что мог сказать админ:

– Простите, я всех его баб не в состоянии запомнить. Эта неблагодарная свинья подвела нас, ведь некоторые экзальтированные дамочки на него ходят по многу раз, в программе он значится, а не является и не отзывается.

– Простите, почему неблагодарный? – заинтересовался Павел.

– Ха! Мы Виталика отмазали от тюряги. Он же по натуре гнида, дешевка, с богатыми бабами спит за бабки, короче, типичный жиголо.

– Погодите, – перебил Павел, – а что за преступление совершил Витас? Если ему светила тюрьма, что-то серьезное было.

– А то! Девчонок продавал. (Феликс присвистнул.) Да, два эпизода за ним числилось, а сколько на самом деле – неизвестно. Нам Витас клялся, будто была подстава, рыдал, в ногах валялся, головой о стену бился… жаль, не разбил ее. Очень натурально истерил. А у нас выезд с шоу на конкурс…

– Конкурс?! Стриптиза?! – обалдел Феликс.

– И что же противоестественного в подобном конкурсе вы видите? – оскорбился админ. – Жрать-пить на конкурсах, значит, нормально, а эстетичный стриптиз неприемлем? Да три наших девчонки заняли первое место в состязаниях на пилонах. Для нас такие события – перспектива обменяться представлениями с другими клубами, престиж повышается, известность нарабатывается. Мы тщеславные, может, и нам удастся создать свое Лидо или Мулен Руж.

– Мне все же интересно, – гнул свою линию Павел, – как выкрутился Витас после довольно тяжкого обвинения?

– Как, как… – стушевался админ. – Мы его и выкрутили, адвокатов наняли, а те доказали, что улик недостаточно, но два года условно этот мудак получил.

– Фотография Витаса есть? – спросил Павел.

– Миллион! – взметнул вверх кисти рук админ и полез в ящик стола, затем стал кидать по одной-две фотографии. – Вот… И вот… Смотрите, какая слащавая харя… Вот еще… Бабье покупает фотки, он у нас котируется, как секс-символ, мы и наснимали эту наглую самодовольную харю во всех ракурсах. Ну, скажите, что тут может нравиться? Это ж какой надо быть дегенераткой в лохмотьях от Версаче, чтобы сохнуть по этому тупому козлу!

Тем временем Павел брал фотографии и рассматривал, затем передавал Феликсу, из-за плеча которого, вытянув шею, выглядывал Леня, сидевший немного позади опера. Со снимков на них смотрел шаблонный мачо: мускулы, рот с белыми крупными зубами и снова мускулы. Есть и примета у стриптизера, кстати, ее легко изменить – мелко завитые волосы ниже плеч, без сомнения, не природа их так искусно завила, а стилист.

– К нему домой ездили? – не кончались вопросы у Павла.

– А как же! Либо не открывает сознательно, либо смылся из города.

– Смылся? – заострил внимание на слове Павел. – Почему?

– А горбатого лишь могила исправит, – дал исчерпывающий ответ админ, но ему показалось этого мало. – Думаю, опять ввязался в незаконные делишки, но и там умудрился пойти против правил, а в том кластере пощады не жди.

– Если он объявится, о нашем интересе к нему не говорите, а сразу позвоните нам, – поднимаясь, сказал Павел. – Пару фотографий возьмем с собой, ладно? Мы будем наведываться на его квартиру…

– Подождите! – поднялся и админ, одновременно что-то ища в ящике стола. – Минутку, господа… Ага, вот. Возьмите, это адреса трех последних квартир, которые он снимал. У Витальки страсть была – менять жилье, как думаете, это просто бзик или предосторожность? Вот-вот, есть над чем пораскинуть мозгами. Но может, вам чем-то помогут тамошние жители с хозяевами. Когда найдете эту гниду, меня позовите – морду ему хочется набить за то, что подвел нас, я готов понесли наказание за хулиганство. И последнее: у него кличка была – Рекс.

Терехов забрал плотный небольшой листок синего цвета, кинув взгляд на адреса, обнаружил, что они ездили не на ту квартиру – на предыдущую. Однако дверь и последней квартиры Витальки-Витаса-Рекса тоже не открылась.

Ранние утренние часы теперь сродни глубокой ночи – покойной, беззвучной, темной и холодной. Солнце не скоро подбелит небо, луна не светила, властительницу ночи закрыли плотные тучи, роняющие на землю редкие капли.

Ласкин спрыгнул на дорогу, за ним, кряхтя и охая, слез толстый Юра-Ломоть, сосед, иногда собутыльник. Дружбы Вова Ласкин ни с кем не водил, считал это лишним, на собственной шкуре он знал, как больно бьют грабли, ему хватило раза, чтобы запомнить навсегда. Когда-то лучший друг… нет, это не история, а трафарет по нынешней жизни: жену (курву) увел лучший друг (так ему и надо), и на хрена тогда друзья, готовые на подлость? Просто знакомые, просто соседи – самое то, а чтобы душу пред ними развернуть, довериться – прочь.

Маршрутка повезла рабсилу в район жирных котов, а Ласкин с соседом готовились отправиться в путь, но, черт возьми, усиливающийся дождик обещал дорогу домой сделать крайне некомфортной.

– Вовка, у тебя зонт есть? – спросил, ежась, Ломоть.

– И не было никогда, – презрительно фыркнул Ласкин, застегивая молнию на куртке и поднимая капюшон. – Зонт ему… Не раскиснешь. Идем? Э… э… ты куда?

Юра-Ломоть направился к пустырю, приспичило ему по короткой дорожке пройтись, к тому же в кромешной темноте! С этим маршрутом Ласкин не мог согласиться ни за какие коврижки, наотрез отказался:

– Не-не, я туда не пойду. В обход давай…

– Вовка, у тебя башню снесло? – возмутился Ломоть. – В обход плестись часа не хватит!

С ним спорить – себя не уважать, да и вообще спорить ни с кем не стоит. Ласкин достал сигареты без фильтра, держа сигарету в кулаке, чтобы капли не попали на нее, закурил и повторил:

– Не пойду. Я теперь не хожу этим путем, потому что девку там нашел, с меня хватит находок. А ты иди. Иди, иди, чего стал?

Знал Вова Ласкин: трусоватый Юра не пойдет без него, потому спокойно ждал, когда тот сломается, и улыбался. Плюнув в сердцах, Ломоть повернулся, чтобы спуститься вниз, но одному топать по темноте как-то не того, да еще про девку убитую сосед напомнил… бррр! Вот зачем он про нее вспомнил? Решительность покинула Юру, он шмыгнул носом, посмотрел в сторону городской окраины, потом в бездну пустыря… не-а, он натура упрямая, вернулся к Ласкину, чтобы переубедить:

– Глянь, дождь начинается, щас как польет, как польет… Вова, мы с тобой мужики или кто? Еще одной девки боишься? Ха-ха-ха… Ну, скажи, какой дебил в такую погоду привезет сюда труп?

– Погода как раз подходящая, – выставил контраргумент Ласкин.

– Тю на тебя! – взмахнул короткими ручонками Ломоть, топчась на месте, он негодовал, потому что очень хотел в тепло, сухость и поесть. – Знаешь, Вова, не трупов надо бояться, а живых.

– Эт точно, – согласился тот. – Все равно не по себе, когда смотрю на пустырь. Если б ты видел ту девчонку…

– Ну, повезло не увидеть, повезло! – психанул Ломоть, следом взмолился: – Пошли, Вова, коротким путем. Да нет там никаких девчонок, ни мертвых, ни живых нет! Глянь, дождь усиливается. Ну, Вова! Из-за тебя я заболею и умру! Мне ж тебя жалко – совесть потом загрызет.

В самом деле, погода быстро портилась, мокнуть неохота, а придется мокнуть долго. Да и что за дурь – бояться того, чего там, на пустыре, наверняка нет? Ласкин отбросил окурок, который тут же погас, махнул рукой Юре, мол, идем, и первым сбежал вниз, за ним последовал радостный Ломоть.

– Стой, Вовка, стой! – Ломоть рылся в своей сумке. – У меня ж фонарик… японский… новый… купил вчера… Ага, вот!

– Китайский, – оценил фонарик в руке соседа Ласкин, достал свой из внутреннего кармана куртки. – У меня такой же.

– Какая разница? – хохотнул Юра. – Светит и светит. Двинули?

По идее в низине должно быть грязищи по шею, как в трясине, ведь земля намокает быстро и глубоко, а последние два дня периодически шли дожди, но она заросла вплотную. Высохшие и еще живые растения стали отличной прослойкой, за исключением небольших «лысых» мест, которые тоже встречались.

– Стой, Вова! – Ломоть посветил фонариком, перед ними оказалась трещина. – Чуть ноги не поломали. Обойдем? Не-не, туда давай… влево… Откуда она взялась такая широкая? А что вон то, светлое?

– Где? – спросил Ласкин.

– Да вон! Светю я туда…

– Светишь себе под ноги.

– Вот щас, смотри, по голым палкам бурьяна провожу, вишь? А за палками бурьяна… мешок, что ли?.. Не, не мешок, мешковина темней…

– Это ж Настюхино пальтишко! – обрадовался Ласкин и, обходя высокие прутья, побрел на светлое пятно. – За ней гнались два гада, один цапнул за воротник, так она скинула пальто, днем мы искали, не нашли, новое купили. Моя Роза аж визжала от жадности, у-у-у, зараза алчная. Дитю своему жалеет, пришлось заначку доставать. Так она и тут орала, что деньги прятал…

– Да, твоя Роза зверь-баба, – остановился отдышаться Ломоть, у него тахикардия. – Помнишь, как меня отходила ковшом? Спина и плечи месяц болели.

– Теперь-то пальто никуда не годная тряпка небось. Ну, да все равно принесу, вдруг сгодится… Ё!..

Исторгнув некий звук откуда-то из утробы, он застыл в нелепой позе, то ли бежать вперед собрался от радости, что нашлось пальто падчерицы, то ли хотел развернуться и дунуть прочь.

– Э, Вовка, что нашел – пополам! Хе-хе-хе… Але, Вова!..

Ломоть маленько озадачился: чего это сосед не отвечает? Вроде в обморок не упал, стоит, но молчит! Нет, какова обстановочка: тишина вроде как и не тишина, потому что дождь хлещет. Темень, жалкий лучик фонарика. Пусто кругом. А Ласкин в ступоре, как неживой… Фильмы ужасов отдыхают.

Ничего не понимающий, но любопытствующий Ломоть поторопился к соседу. Но когда увидел то, что лежало на земле, у него не мурашки поползли по всем членам, а армия тараканов, у которых по двадцать колючих лапок! Он невольно глухо вскрикнул.

– Не ори, – тихо процедил Ласкин.

В первый момент он забыл, что с ним Юра, впал в ступор, казалось, и сердце перестало биться в груди. Но тот подал голос, и в мозгах пробило: пульс надо пощупать! Краем уха слышал прошлый раз, что девчонка живой была, когда Ласкин наткнулся на нее, теперь он время от времени очень жалел, что струсил тогда и убежал. Точил с того момента червяк совести, раскаяния и вины – противная это штука, и, словно заглаживая моральные неудобства, после того случая опекал Настю, как мог и умел.

Но сейчас, как назло, будто некий распорядитель сверху привел его ко второй девчонке, надо думать, проверяя на вшивость. Сглотнув сухой ком, Ласкин пусть несмело, но шагнул к обнаженному телу, распростертому на мокрой земле, присел на корточки и посветил фонариком в лицо. Красивая. Очень. Ну, насколько в красоте понимал Вова Ласкин.

Девушка лежала на спине, обнажена полностью, как и первая. Такая же молоденькая, фигуристая, а волосы… Длинные волосы рассыпались мокрыми прядями вокруг головы, словно у солнца лучи на детских картинках. Если прошлый раз девчонка казалась ему божественно прекрасной, аж челюсть отвисла, то эта, обливаемая холодным дождем, прошибла до слез.

Ласкин протянул руку и дотронулся пальцами до шеи… Черт, не умел он пульс прощупывать, вот что касается электросварки – равных ему не найти, а пульс человеческий… это выше его познаний.

– Да мертвая она, мертвая, – заявил Ломоть дребезжащим голосом. – Идем, а? Без нас тут найдут…

– Закрой хлеборезку, – буркнул Ласкин, выпрямляясь и доставая телефон. – Можешь валить, а я ментов вызываю.

– Ты… ты… ты… – заело Ломтя. – А как нас привлекут…

– Дурак ты, Юрка, меня ж не привлекли прошлый раз.

– А сейчас возьмут и привлекут! Второй-то раз! Странно как-то… им покажется. И меня с тобой… загребут…

И на этот раз Ласкин не повысил голоса:

– Ты не Ломоть, а Ломтик. Отвали. Думаешь, на секс-гангстера тянешь? Хе! На нас посмотришь – нам только с девками валандаться. Алло, Феликс?

– Дядь Вова, вы? – раздался сонный голос. – Что так рано-то?

– Тут такое дело, парень…

Тамара бежала одна по пустому парку под моросящим дождиком, бежала с Гретой, а раньше они обе не любили слякоть. Но куда деть себя, куда деть неуемный протест, разрывающий душу, которая болит? А болит потому, что она есть, и потому, что нет у Тамары выхода, кроме одного… но он исключался. Это и к лучшему, что Павел не пришел сегодня, а то ведь неким чутьем он угадывал ее состояние и два дня бомбардировал вопросами: «Что с вами сегодня? У вас что-то случилось? Вы на себя не похожи, почему?»

Сегодня не слышно его вопросов, а легче не стало, в голове застряло навязчивое «что делать?». Так жить нельзя, а как надо? Эта же мысль сверкала в каждой капле, срывавшейся с неба или веток, слышалась в каждом касании кроссовок земли. Когда она думала о своем ужасающем положении, непрошеные слезы заполняли глаза, но позволить им литься – нет. Слезы льются от жалости, а Тамара не имела права себя жалеть, она сама выбрала эту судьбу, а не другую, судьбу зависимой дурочки. Все могло сложиться иначе, во всяком случае, не так скудно, нудно и банально, но упущенные возможности – это навсегда.

Все-таки пробежка хорошая вещь, на непродолжительное время заряжает плюсом. Тамара прибежала домой, залезла под душ в надежде, что сегодня уж точно что-нибудь придумает. К ее неудовольствию услышала очередное:

– Девочки!.. Ау!.. Ваш муж и папа приехал!

Вот некстати так некстати! Вытираясь полотенцем в скоростном режиме, «старшая девочка» бубнила себе под нос:

– Боже! Зачем ты прислал его так рано? Почему он не остался у своей… этой… как ее?.. Я не готова! Я не хочу!

Облачившись в махровый халат, Тамара вышла в прихожую и попала в горячие объятия мужа, который своим шепотом и поцелуями буквально отравлял:

– Тамарочка, любимая, как я соскучился!

«Фальшивая гадость», – подумала она о нем, вслух сказала, отстраняясь, правда, не забыв натянуть улыбку (тоже фальшивую):

– Извини, не ждала тебя так рано.

– Я старался закончить дела пораньше, домой стремился, а меня не ждали? Я расстроен и обижен.

В этой игривости теперь она различала не только фальшь, но и цинизм иезуита, теперь-то Тамара поняла, почему не верила ему: Ролан сросся с ложью, как сиамские близнецы. Почему же раньше она не догадалась, кто есть ее муж? Не хотела строить догадки, да и вообще, Тамару устраивали его частые отлучки, но подлости с его стороны не ожидала.

– Я страшно голоден, – вернул ее из рассуждений Ролан. – Сейчас в душ, потом… Ой! Анютка, ты?

Кто же еще мог повиснуть на его спине? Любимая дочурка, которой он сразу же вручил пакет с подарком, чтобы она слезла с папочки, а то ведь тяжеленькая. Следующий акт – восторженный визг Ани, ведь папочка, как служба доставки, привез джинсы. Мечты сбываются. У некоторых. Только не у матери. После душа Ролан уселся за стол и, потирая руки, поинтересовался:

– Что у нас на завтрак?

Жена молча убрала крышку с блюда, на котором дымились макароны с мясом в красном соусе, который Тамара, экономя время, готовит заранее и замораживает порциями. Носа коснулся аромат острых специй, еда для начала дня чересчур тяжелая, но дочь и муж из породы хищников: им подавай мясо на завтрак, обед и ужин, а на полдник – так обязательно. Себе она хотела положить немного салата, вставила ложку в горку нарезанных овощей и задумалась. В голове снова навязчиво мелькнуло: ей некуда деться, у нее ничего нет, что принадлежало бы только ей и могло защитить, – ни дома, ни работы, ни друзей.

А Ролан, беспечно уминая макароны и поглядывая на жену, загадочно улыбался. Он ждал, когда она спросит: почему ты улыбаешься? Однако странно, она не замечала его приподнятого настроения, лукавых глаз, торжествующей улыбки, а он любую перемену в ней замечал всегда. Просто Ролан помнил клятву, данную Тамаре, но… что-то изменилось в жене, потом в нем, однако ему не в чем себя упрекнуть, не в чем!

– Ты не заболела? – спросил он, не дождавшись развития действия по своему сценарию.

– М? – встрепенулась Тамара. – Нет-нет, со мной все хорошо.

– Тогда почему не ешь? Задумчивая… О чем можно задумываться на твоем месте? (И рассмеялся. Смешно ему!) Кажется, ты забыла, какой сегодня день.

– А какой сегодня день?

Признаться, жена его изумила: не помнит! Но как когда-то он поклялся сделать Тамару богатой и счастливой, точно так же дал себе слово подавлять обиды, избегать ссор, никогда не упрекать. А жена, положа руку на сердце, заслуживала упреков. Она исключала компромиссы, словно подросток, тосковала, как он понимал, по несбывшейся мечте, была закрытой и какой-то недосягаемой. Муж, содержавший ее, ощущал себя рядом с женой плебеем. Как мило: муж – плебс! Пашет на нее, как раб на плантациях, а Тамара, не заработав ни копейки за всю жизнь, с царским величием принимает его добровольное рабство.

Скандалов, к счастью, она не закатывала (ну, да, только этого не хватало!), однако даже мать Ролана (редкий гость в их доме) заметила в невестке отсутствие всякого присутствия! И уверяла, что он чемпион мира по терпению, наверное, это так и есть. Ролан научился возвращать Тамару из меланхолии к маленьким радостям, которыми богата жизнь, она этого не замечает и не ценит, пришлось напомнить опять без обид, напротив, он окрасил романтизмом речь:

– В этот день, десятого октября, но тогда светило солнце, оно радовалось вместе с нами, ты стала моей женой, а я самым счастливым человеком во Вселенной.

С ума сойти – какой фееричный словесный понос высоким штилем! Оставалось удивляться столь дивному лицемерию, у Тамары развивался токсикоз на мужа. Она опустила глаза, чтобы не смотреть в лживую физиономию, и протянула с трудом, подавляя гнев:

– А-а-а! Прости. У меня ведь все дни слились, я не помню чисел, мне они как будто не нужны.

– Не оправдывайся, – резковато сказал Ролан, с толикой раздражения, его задело это ее равнодушное «А-а-а! Прости». – Ну-ка, идем!

Лживый романтик заставил Тамару подняться со стула, велел закрыть глаза, взял ее за руку и вел, заботливо предупреждая о препятствиях. Квартира у них большая, а если на нее смотреть глазами обывателя, так она огромна для семьи из трех человек, вычислить, куда ведет муж, можно, но Тамара не хотела вычислять, покорно шла. Ролан спокойно мог привести ее на балкон и сбросить вниз… почему бы ему этого не сделать?

Однако романтику стало тесно на ста пятидесяти квадратах, он затеял строительство дома, прихватив у реки гектар земли (клялся, что это маленький клочок, меньше, чем у других коллег) вместе с куском береговой зоны. Тамара не разделяла гигантомании мужа. Каждый раз с расширением жилплощади у нее появлялось стойкое ощущение, будто ее запихивают в саркофаг, который имел свойство уменьшаться. Поэтому конца строительства она страшилась, переезжать в «хоромы» не имела ни малейшего желания. Мужу о своем восприятии лишь тактично намекала, он намеков не понимал… или делал вид, что не понимает, Ролан ведь не дурак.

По запаху она угадала, что привел он ее в спальню… О, нет, только не секс! И пока Тамара придумывала причину отказа, он попросил открыть глаза. Точно: она стояла перед кроватью. Так, сейчас придется выложить правду, что у нее теперь проблемы, так как она все знает…

– Нравится? – спросил Ролан.

– Что? – в ответ спросила Тамара, оглянувшись на мужа.

– Не на меня смотри, а на то, что лежит на кровати.

Там лежал раскрытый футляр, в нем браслет и серьги. С камешками. Знает кошка, чье мясо съела, теперь мурлычет и подлизывается. Четыре года этот наглый кот обманывал ее, бегая к другой кошке, странно, Тамару не ревность мучила, а факт гнусного обмана. Она подняла на него глаза, а он смотрел так преданно и нежно…

Она танцевала партию принцессы Флорины в па-де-де из балета «Спящая красавица». На концерт его пригласил друг, которому достались контрамарки от родственницы Тамары – ее бабушки, повезло и с местами. После концерта ждали балеринку у служебного входа, и вот появилась она… Тонкая, воздушная, прекрасная, как утренняя заря, сравнимая с чарующими звуками музыки, под которую ввинчивалась пуантами в сцену, и вблизи юная-юная, на тот момент Тамаре исполнилось семнадцать.

Шли пешком, Ролан если что-то и говорил, то наверняка невпопад, в основном он слушал и украдкой рассматривал принцессу вблизи. Можно сколько угодно иронизировать, но Тамара не только на сцене была принцессой, ею она оставалась и на мостовых города, такой же недосягаемой. Кажется, приятель понял, что ему желательно сгинуть, оставил девушку на попечение Ролана и уехал в такси. Продолжив путь, оба вдруг замолчали. Как будто между ними внезапно вырос третий, с которым оба незнакомы, осмелела Тамара, спросив:

– Вы не сказали, вам понравился наш гала-концерт?

– Я его не видел, – признался Ролан.

– Уснули? – предположила она. – Значит, мы плохо танцевали.

– Я не спал. Я смотрел только на вас, вы танцевали прекрасно.

Она повернула красивую головку на длинной шее и заглянула в его глаза, недоверчиво произнеся:

– Хотите сказать, я танцевала лучше всех? Это несправедливо.

Тамара принялась объяснять, какие моменты в па-де-де (впервые услышал такое стремное сочетание слогов) ей не удались, да что он понимал в балетных па! Ролан, имея к двадцати пяти годам грандиозный опыт обольстителя, неплохо разбирался в юных и зрелых женщинах, а с принцессами из балетного царства не имел дел, потому робел, о, как он робел!

Конечно, сначала соблазнили его, в четырнадцать лет начался сексуальный путь с бабищей размером с маленький броневичок, на которую никто не клевал, она и вылавливала юных пацанов. В те годы девушка двадцати шести лет виделась ему старой калошей, но взбесившиеся гормоны вытеснили из черепа мозги и требовали разврата. Чуть позже возмужавший Ролан научился соблазнять и кинулся в пучину разгула самостоятельно, надо сказать, у дам различных возрастов он пользовался успехом.

Да, с тех самых пор он привык покорять, побеждать, выигрывать. Плюс ко всему Ролан рос общительным, не был лишен обаяния, а уж язык подвешен – вряд ли существует второй такой языкатый. И вдруг ему будто яду впрыснули: сердце заходилось в истеричных ритмах, ноги еле держали ватное тело, язык атрофировался, а в горле пересыхало, как в пустыне. Человек заболел…

Оба не могли знать, что вернулись в прошлое одновременно, однако их впечатления разнились, теперь они обработаны временем, ошибками, сожалением. Тамара избегала воспоминаний, ведь позади нет ничего, за что можно было бы держаться в настоящем, потому вышла из прошлого первой:

– Очень красиво.

Не нашла сил на поддельную радость, хотя мастерство актера в хореографическом училище преподавали, и Тамара была одной из лучших учениц. Между тем она подумала, что своим безразличием провоцирует мужа на какой-то поступок, да-да, вынуждает сделать некий шаг по отношению к ней. И происходит это помимо ее воли, точнее, при отсутствии воли.

– Примерь, – разочарованно сказал Ролан. – Сегодня мы идем ужинать в ресторан, я хочу, чтобы на тебе был мой подарок. Специально приехал на наш юбилей, ночью у меня самолет.

И стремительно вышел. Он был раздосадован, единственный человек, которого ему не удалось ни покорить, ни очаровать, – его жена.

Рассвет наступал долго, потом задержался в одной туманно-серой стадии: то с неба вяло накрапывало, то сырость пробирала до костей. Искать здесь чьи бы то ни было следы с уликами бессмысленно, но определенные процедуры следовало проделать в любом случае. Тут хоть дождь, хоть снег, хоть минус пятьдесят, а без осмотра места обнаружения трупа, что проделал криминалист довольно быстро, и первичного исследования тела не обойтись. Хотя зачем тело-то на температуру тестировать, когда невооруженным глазом видно: трупик не свежак? Пара дней ему точно, а то и больше.

Снова заморосил дождик, полицейский из группы поднял зонт над головой Ольги, второй зонт над своей головушкой. Он скучал, продрог – влажность-то зашкаливала, в конце концов взмолился:

– Оля… Ну, какого мы тут торчим? Поехали, а?

– Да, да, скоро поедем, – пообещала она.

Фактически именно Ольга держала всю группу под открытым небом, действуя четко по инструкции, хотя в некоторых пунктах острая необходимость отпала. Кстати, все заметили, она преобразилась: сделала модельную стрижку, теперь волосы сверху были взбиты, а по бокам облепили скуластое лицо. Коноплева вспомнила и о косметике! Новый имидж украшал ее в некоторой степени, что нельзя отрицать, но если строгая прическа все же придавала женственности, то со стрижкой Оля приобрела типаж закоснелой чиновницы в ответственном кресле.

Здесь же и Павел ходил прогулочным шагом, накинув на голову капюшон курки и глядя исключительно под ноги. После звонка Ласкина Феликс, не вставая с постели, позвонил ему и сообщил, что их ждет еще одна юная дева на том же поле и в том же костюме – ню. Тут и дураку ясно: новый труп, а попался он по закону подлости опять Ласкину, «везет» мужику! Нет сомнений и в том, что новой девой предстоит заниматься Павлу, пришлось ехать, чтобы увидеть собственными глазами труп – это практичней, чем читать чужие впечатления. Он и вызвал тех, кто работает по убийству Анжелы, теперь Оля, кажется, мстит ему, заодно остальным, заставляя мокнуть. Павел услышал свое имя и поднял голову, к нему шел Феликс, перепрыгивая впадины и трещины.

– Отвез мужиков? – спросил Терехов просто так, лишь бы завязать разговор. Феликс не мог не отвезти, сам выступил с инициативой, тем более ему еще и дочь Ласкина предстояло доставить в колледж.

– А ты сомневался? Всех развез, в том числе Настю.

– Ты метеор. И как дела с подшефной? – улыбнулся Терехов.

– Нормально. Представляешь, ее папаша всякий раз мне кулаком грозит, неблагодарный. Я боюсь его.

– Ты боишься Ласкина? Не верю. Что, опер, нравится Настя?

– Допустим. А вы, значит, еще не управились… Коноплева что, препарирует труп прямо здесь?

– Ольга работает…

– Ах, рабо… Хм, СКД, а не работа.

– СКД? Что это?

– Симуляция Кипучей Деятельности. Ладно. – Феликс решительно направился к ней. – Марихуана Каннабисовна, этак ты сгоришь на работе, как жить-то будем без тебя, родная?

– Отстань, – лениво огрызнулась Ольга.

Феликс присел перед ней на корточки и опустил глаза, между ним и Коноплевой лежала мертвая девушка, абсолютно нагая и наверняка убитая так же, как первая. Нет, он не брезгливый, не суеверный, при его-то работе исключается то и другое, однако такое нечасто увидишь, точнее, лично ему не приходилось. За последние полтора месяца две девчонки, две! На одном поле, с одинаковыми признаками… Однако Олю пора гнать отсюда:

– Слышь, мадам Гашиш, скажи честно, ты бы хотела лежать в гробу страшненькой? Она, – указал он подбородком на труп, – точно не хотела бы, а ты ей всю красоту портишь.

– Каким образом? – усмехнулась Ольга.

– Она без тебя пролежала здесь… э…

– Приблизительно двое суток… больше, думаю. Температура меняется, перепады большие, трудно вычислить.

– Больше двух суток! Ее и так подпортило время, а тут еще из-за тебя лежит в сырости, у нее мацерация полным ходом идет. Да она из могилы встанет, чтобы поколотить тебя. Завязывай, Марихуана, живых ты тоже уморила.

– А я закончила, – поднимаясь со скамеечки, сказала Ольга.

– Ой, как мы все счастливы, – съязвил Феликс и тоже поднялся с корточек, бросив через плечо коллегам: – Ребята, труп ваш, пакуйте.

Эх, с каким энтузиазмом кинулись к мертвой девице трое молодых людей, на ходу разворачивая черный мешок и потеснив Феликса, которому пришлось буквально отпрыгнуть в сторону. Он зашагал к Павлу, за ним двинула Ольга, но это была бы не она, если бы не вставила шпильку вредоносному оперу:

– Ты, наверное, думаешь, что ужасно остроумный.

– А разве не так? – наивно поднял брови Феликс.

– Ха-ха… У людей твоего плана самообман часто встречается, но это проходит с возрастом.

Неожиданно он остановился, развернулся к ней лицом и, не повышая голоса – не надо, чтобы их слышали, безжалостно нанес ответку:

– Вот скажи мне, как родному и любимому брату, клянусь, никому не продам: откуда у тебя столько самомнения? И столько злости, а? Вот зачем ты продержала людей, что тебе неясно было? Вези девочку к себе в морг и колдуй над ней хоть до завтрашнего утра, при чем здесь вся группа? Но у людей твоего плана показуха – вторая натура, если не единственная.

Нормально? Разумеется, он раскусил Ольгу, но это не повод хамить, даже допустив, что она чуток перебрала, мужчина обязан не переступать грань. Она ничего не сказала наглой морде с непорочностью в круглых глазах, обошла его и, дойдя до Павла, скороговоркой выдала:

– Я, конечно, извиняюсь, что заставила всех мокнуть и мерзнуть, поверь, не специально. (Сзади ехидно хмыкнуло оперативное чудовище, Ольга будто не слышала, у нее прекрасная выдержка.) Понимаешь, Павел, тело пролежало больше двух суток в этой среде, оно… как бы это сказать… привыкло к определенным условиям, но стоит его перевезти ко мне, где совсем другая среда и температура, может наступить непредсказуемая интенсивность разложения. Просчитать все минусы невозможно, поэтому я хотела установить предварительную причину смерти прямо здесь.

– Вот как. И что скажешь?

Павел задал вопрос, как задают люди, приблизительно знающие, что услышат в ответ, и не ошибся.

– Случай идентичный, – продолжила Ольга. – Кровоподтеки на запястьях и щиколотках ты видел, но я искала на теле след от укола. Предположение, что девушка попала в одни и те же руки, само напрашивалось, верно?

– Нашла? – на этот раз он заинтересовался.

– Да, целых три прокола… похожих на проколы иглы…

И тут то, что не решился выговорить Павел, дабы не обижать Ольгу, произнес Феликс невинным тоном:

– Мадам, вы, эксперт, на вас мы возлагаем огромные надежды, а вы не можете отличить прокол от иглы от похожих пятен?

– Скажи своему оперу, чтобы заткнул фонтан! – прорычала Ольга. – Он достал меня!

– Успокойся, Оля, – ободряюще дотронулся до ее плеча Павел и бросил в сторону Феликса просьбу, а не приказ: – Феликс, перестань, а?

Тот поднял руки вверх, потом обеими ладонями закрыл себе рот и сделал ничего не значащий круг вокруг места, на котором стоял, дескать, молчу-молчу.

– Объясни этому шуту, – чеканила Оля, – что девица пролежала достаточное время, тем более в сырости, чтобы начались необратимые процессы…

– Оля, не обращай внимания, – увещевал ее он.

– Но теперь я знаю, какие области трупа мне нужно исследовать в первую очередь. Кстати, я тоже находилась не в комфортных условиях. И еще передай, что он перепутал следствие с цирком. Все, я поехала.

По-солдатски она зашагала в сторону «моста», где стояли машины, туда же несли упакованный труп на носилках. Феликс сунул руки в карманы куртки и, глядя ей вслед, как ни в чем не бывало прокомментировал не без удовлетворения:

– Один-ноль в мою пользу. Марихуана Каннабисовна, захватив труп, удаляется с игрового поля в сторону морга. Если б не я, торчали бы вы здесь…

– Враждуете, как влюбленные друг в друга подростки, – подытожил конфликт Павел. – Не солидно, чесслово.

– Свят, свят, свят! – перекрестился три раза, выпучив глаза, Феликс. – Марихуана и я? С ума сошел. Не-не-не… Сам приударь за ней, вдруг подобреет.

– Идем, мы последние тут остались.

Перед ними распростерся пустырь, потерявший свои яркие краски из-за пасмурности, ставший тусклым, серым, как небо над головой. Обычно до первых морозов сочетание сухостоя и живых трав привлекает глаз необычностью, ночной дождь сравнял разницу, погасив все живое здесь.

Приехавшие на личном транспорте Павел и Феликс не торопились, им не нужно ехать со всеми, тем более моросящий дождь прекратился. Оба осматривали пространство, а Феликс сделал окончательный вывод:

– Итак, оба преступления одних рук дело, лично мне это понятно. Смотри, на этот раз труп отнесли дальше, чем первый раз, но…

– Труп практически на той же линии, что и первый, – озвучил свои наблюдения Павел. – Обе девушки лежали ближе к Луговому.

– Верно! – обрадовался Феликс, он хотел сказать то же. – А Ласкин предположил без наших умозаключений, что это «жирные коты» из Лугового развлекаются. Логика есть. Выехали из поселка, остановились там, где удобно, чтобы не везти труп далеко – опасно, можно на патруль нарваться, и понесли девчонку по прямой на пустырь. Как тебе?

– Может быть. Но утверждать не берусь.

– Если так, прихватить котов будет непросто. Ты готов?

– Найти бы их для начала, мы можем ошибаться.

– Да какие ошибки! Две девчонки, две! Не бомжихи, не пьянь, не старухи, к которым Кондратий пришел естественным и, главное, законным путем, а молоденькие. К тому же красивые. Наверняка суть в развлечении скотским способом. Мы столкнулись с типично маниакальными наклонностями, но одному не под силу умыкнуть девочку и при этом не нанести ей повреждений, кроме загадочных отметин на запястьях и щиколотках в обоих случаях. Первый случай ясно показал, что несли убитую на пустырь двое, как и сексом с ней занимались больше одного. Ты же не думаешь, что второй случай будет другим?

– Не думаю, – кратко ответил Павел.

– Значит, что? Действует преступное сообщество – так это называется на уголовно-правовом языке. Там надо искать!

В ажиотаже Феликс выбросил руку с указующим перстом в сторону Лугового, Павел спокойно опустил ее, предупредив:

– Ты сейчас показываешь, кто у нас на подозрении, мимо-то автомобили едут, а мы стоим здесь, как мишень.

– Извини, увлекся. Нет, прикинь: использовали девчонок и выкинули голыми, типа тупые легавые не найдут. Я им покажу, кто из нас тупой. Каков твой план?

– Работаем по той же схеме, у нас ведь снова одно тело и больше ничего. Надо предупредить все отделения полиции, чтобы докладывали нам, как только поступят заявления о пропаже людей. Потом…

– Колледжи, лицеи, институты, – уныло перечислил Феликс. – Не, пусть Сорняк побегает. Тьфу, тьфу, но если третья появится…

– Эй! – предупредительно выставил указательный палец Павел. – Не каркай! Мысль, произнесенная вслух, имеет подлое свойство сбываться.

– Наш следак суеверный? – рассмеялся Феликс. – Ну, хоть одна приятная весть сегодня, наш Паша с недостатками! А то весь из себя положительный.

Удивлению Павла не было конца:

– Ты что несешь? Я положительный? Что за чушь?

– А то! И это не только мое мнение. Ты пугаешь народ.

Феликс взбежал на «мост», глядя то в одну сторону, то в другую, указал на Луговое вдали, но уже без рук, а только подбородком:

– Прав папаша Ласкин, приехали оттуда. Кто же она?

Но уже к вечеру этого же дня стало известно о второй девушке с пустыря практически все.

Он не возомнил себя сыщиком, нет-нет. Просто юношеский максимализм не позволил молодому человеку оценить обстоятельства должным образом. Посмотрел он на следователя, посмотрел на опера (в простонародье сыщика, или легавого), и почему-то не понравились они ему оба с первого взгляда. Один чистоплюй с аристократической грядки, второй прост, как пульт от телика, не способны – вынес Леня вердикт обоим.

Глупенькая Анжела ему нравилась. Не только потому, что красивая, она была и хорошей девчонкой, доброй, наивной, открытой и доверчивой. Если бы не дебильные подружки… Да что уж теперь, он тоже порядком виноват. К сожалению, его она воспринимала как друга – вот дура-то! Сколько ни смотрел он на себя в зеркало, хоть убей, не понимал – какого черта ей надо! А вокруг Анжелки крутилась туча вурдалаков, которым нужно только одно, о чем Леня вдалбливал ей постоянно, она верила ему и осторожничала. Какое-то время он держал ее под контролем, заняв выжидательную позицию, то есть терпеливо ждал, когда она повзрослеет и до мозжечка Анжелки дойдет: ее судьба – Леня. А судьбу, как известно, на козе не объедешь.

Жизнь складывалась по плану, даже то, что Анжела осталась после сессии в городе, а не уехала домой, казалось хорошим знаком. Родители улетели в Африку к старшей дочери, которая находилась там вместе с мужем и детьми, о чем Леня доложил Терехову. Но родители вне зоны доступа, впрочем, там Африка, может, в плен попали к дикарям, а может их даже сожрали.

Еще недавно Леня с Анжелой много времени проводили вместе: гуляли, он подтягивал ее по предметам, которые давались ей с трудом. Одновременно он приобретал чисто мужские навыки: вбить гвоздь, починить кран – обязанность сильной половины, правда, у него не очень получалось, но это же дело практики. Беда в том, что изолировать Анжелу полностью ему не удалось, бестолковые подружки-хохотушки вырывали ее из рук опекуна Лени наглым образом:

– Анжела, идем в клуб!.. Анжела, не торчи взаперти, сегодня тусовка супер!.. Вечером мы на яхте рамсим, ты с нами?

От себя они тащились, скромность там не ночевала, интеллекта – ноль, а Леня у них – ботан, шизик, Леняшка-няшка, завитушка, пятерочка (он отличник с детского сада). Эти набитые пошлостью и глупостью органайзеры побеждали, не он со своей рассудительностью и интеллектом, а они! Анжела туда же полезла, ей захотелось топать в авангарде раскрашенных бездельниц, он ничего не смог сделать, потому что стал неинтересен ей. А с середины августа она вообще начала избегать его. Почему? Что он сделал? Попытки поговорить терпели фиаско, Анжела не смотрела ему в глаза и убегала «по срочным делам».

Леня не лох, ему не навесишь лапши про срочные дела, но бросить глупышку не позволяла мужская ответственность, осталось проследить – где у нее эти самые «дела». Так и узнал про роман с Витасом, стриптизером! С ее стороны это было увлечение, и тут ничего не попишешь, ушки Анжелки не желали слышать, с кем она связалась, глазки – видеть.

А какого черта нужно от молоденькой девчонки стриптизеру – вопрос! У него же баб немерено, что, любовь долбанула развращенного сексопата, ну, типа он вдруг под воздействием невинности решил переродиться в святого? Чушь! Но пока Леня гадал, Анжелы не стало. Ботан-шизик-Леняшка сразу понял: в смерти виноват стриптизер – это же как дважды два. Одному его не взять, тогда отправился он к следователю, и что? Как понять – Витас пропал? Куда пропал? Он же не иголка, а в век цифровых гаджетов слежения человек постоянно на виду, где-нибудь да зафиксировали его рожу камеры видеонаблюдения, так в чем проблема?

А проблема в тех, кто занимается убийством. Не заметил Леня в обоих представителях следствия острого желания отыскать голозадую сволочь, к сожалению, нерадивых спецов полно, стоит родителей послушать – так кругом одни неучи и бездари. Короче, Леня сам решил отыскать Витаса и ткнуть носами так называемых следаков в халатное отношение к святому – работе.

Он подкатил к подружкам Анжелы, разумеется, по очереди, слово за слово, кофейку выпили, повздыхали. Леня не сдавал следователя, раз тот не обнародовал смерть Анжелы, значит, так надо, для всех она пропала, на этом точка. А потом про жизнь заговорили, развлечения, так Леня и коснулся Витаса, он ведь тоже пропал… и понеслось. У этих дур Витас – некий приз, джекпот, доставшийся не самой достойной, и на стриптизера выливались литры помоев. В такие моменты умный Леня осторожно выяснял, с кем еще у Витаса были отношения, ведь поклонницы наверняка знали много грешков за ним и страдали (идиотки), что предпочтение тот отдавал другим. Так почему бы Витасу не залечь на дно до лучших времен у одной из бывших?

Задачу облегчал старый «Мустанг» – папа вручил авто Лене еще два года назад на восемнадцатилетние. Занятия в институте он почти не пропускал, почти – потому что не ходил на второстепенные предметы. Главное, выяснить имя, остальное дело Интернета – да здравствуют социальные сети и кретинки, торчащие в них сутками!

Сделав выборку из нескольких имен, уже на втором адресе Леня нашел того, кого искал – на даче, или, как сейчас принято говорить, в загородном доме. Сначала он проехался днем по поселку и нашел адрес, чтобы не плутать в темное время суток. А в девять вечера оставил машину на окраине города и пешком перешел «мост». Леня выбрал жительницу Лугового по простой причине: Анжелу нашли на пустыре, который раскинулся как раз возле данного поселка. Отсюда вывод: перед смертью Анжела была в Луговом.

Владела недвижимостью некая сорокалетняя Соня Мосова, решившая немножко пожить в Малайзии под пальмами, о чем ежедневно повествовала в соцсетях. Уехала хозяйка месяца три назад, следовательно, дом бесхозный – идеальное место для последней сволочи. Лене только бы узнать, там ли он.

Домина с оградой метра два, но вертикальные железные прутья соединены витыми прутьями тремя рядами, по ним Леня вскарабкался и спрыгнул во двор. Еще днем он убедился в отсутствии собак и не заметил ни одной камеры видеонаблюдения в поселке. Видимо, здесь уверены, что вменяемому челу не стукнет в голову потрясти элитку. К тому же в других домах есть охранники, может, они каким-то образом присматривают за всем поселком. Одетый в черную одежду (маскировка), Леня пробрался к дому, в котором светились окна, и заглянул в одно, в другое… Есть!

– Ну, гад, попался, – произнес шепотом юный следопыт.

Витас возлежал на диване в халате и отпивал из большого бокала вино почти черного цвета, одновременно, надо думать, Витас смотрел телик. Теперь можно ехать прямо к следователю домой, заставить его не ужин трескать, а поднять зад и мчаться арестовывать стриптизера. Леня повернулся, чтобы бежать назад, а перед ним мужик с пачкой откормленного мясника.

– Стоять! – негромко сказал он. – Дернешься – пристрелю.

Леня опустил глаза и – мурашки поползли по его телу: в руке мужика он увидел не игрушечный пистолет…

Семейные ритуалы – непреложная святыня, порядком поднадоевшая младшему сыну, но поскольку правила в семье установила мама, он терпел, потому что маму любил и уважал. Рима (полное имя Риманте, доставшееся от папы-литовца) соответствовала значению своего имени – спокойная. Да, вывести ее из себя не удавалось даже мужу – человеку неуемному во всех отношениях, несдержанному, грубому. Они разнились как лето и зима, как ветер и дождь, как тапок и брендовый ботинок (тапок, разумеется, муж). До пятидесяти она была стройна, как кипарис, последнее время слегка раздалась, ее это не портило, а вот муж напоминает сорное дерево с бесформенным стволом.

Рима успешно занималась бизнесом. Успех ей обеспечивал муж, глава семейства вписался в городскую иерархию и чувствовал себя, как акула в океане, а акула, как ни крути – хищник, свое место и в глубинах отгрызет. Что их объединяло – никому не ясно, но жили они довольно мирно благодаря хладнокровию Римы. О покорности речи не идет, скорее, она покоряла-подчиняла даже такого человека, как муж, причем без особых усилий, скандалы не ее стиль. Иногда складывалось впечатление, будто ей все-все по барабану, но это ошибка. Вторая часть имени (отчество) тоже в десятку, имя папы Айварас, означает – красивый как луна. Безусловно, мать семейства яркая, оригинальная женщина с утонченными чертами лица, голубоглазая, блондинка от природы, а не от ее величества химии. В общем, классическая Снежная королева.

Завтрак проходил в молчании. Глава, любивший поесть, заглатывал еду быстро и что-то читал в смартфоне, лежавшем рядом с тарелкой. Искоса понаблюдав за младшеньким, который, наколов на вилку сырник, рассматривал его со всех сторон, словно искал там тайный чип, мама лениво поинтересовалась:

– Что с нашим мальчиком? Куда он дел аппетит?

Сын не услышал родительницу, а Ян хихикнул:

– Аппетит нашему Эрику заменили мечтания.

– О чем? – не спуская с младшего сына глаз, спросила она.

– Мама… – протянул на улыбке старший, мол, какая ты недогадливая. – О куколке лупоглазой.

– Заткнись, – беззлобно бросил в его сторону Эрик.

– Она на него плохо влияет, – заводил брата Ян, но безуспешно.

– Что за девочка? Из какой семьи? – проявила ленивый интерес мать.

– У него спроси. Она такая… – Ян пощелкал пальцами у своих глаз. – Глазунья.

– Перестань называть ее жратвой, – промямлил Эрик.

– Вот, – указал ладонью на брата Ян. – Видишь, мама?

– Эрик, думаю, девочка не повод грустить, – сказала Рима.

– А я про что! – подхватил веселый Ян. – Куколок в его жизни будет тьма, сам видел, как на его шее висла одна, так любит его.

– Отцепись от меня, – на этот раз огрызнулся Эрик.

– Папа, отвлекись, – призвал старший сын.

– Что такое? – не отвлекся тот.

– Твой сын ведет себя, как маргинал, займись его воспитанием. Ну, хоть ремень достань и помаши им, что ли.

Эрик бросил вилку с несъеденным сырником и ушел из-за стола. Выходка младшего сына «разбудила» отца, и, глядя ему в след, он спросил:

– Что это с ним? Почему Эрик вилками швыряется?

– Если б ты иногда присутствовал на завтраке, знал бы, – произнесла Рима, запивая шпильку зеленым чаем.

– А я разве бываю в другом месте? – изумился глава.

– Я же не сказала «был», а сказала «присутствовал», – усмехнулась жена. – Можно быть, но отсутствовать.

– Ой, как я не люблю вот эти твои…

Не найдя нужных слов, ибо словарный запас у Клима Ефимовича страдает недостачей, он покрутил в воздухе растопыренными пальцами.

– Пассажи? – подсказал Ян.

– Без тебя обойдусь, – огрызнулся папа. – Так что с Эриком?

– Ребенок влюблен, – сказала Рима.

– В который раз? – хмыкнул Клим Ефимович.

– Последняя любовь всегда бывает самой сильной.

– Ой, опять! – сморщился отец, тем самым бросив упрек жене, мол, снова пассажи. – А почему бесится?

– Она не отвечает взаимностью, – хихикнул Ян.

– Ах, ты боже мой… И что, из-за этого вилки бросать?

– У Эрика кровь бурлит, папа…

Так как голова не шибко вертелась на плечах, папе легче повернуться всем корпусом, чтобы сказать конкретно жене, послав интонацией упрек:

– Твоему сыну пора стать взрослым, а он совсем от рук добился. Дурью мается. Распустила пацана.

У жены всегда найдется ответное слово:

– Дорогой, если ты сделаешь генетический анализ, то очень удивишься и даже расстроишься, узнав, что Эрик еще и твой сын.

Вот совсем необидно сказала, тем более чистейшую правду, а Клим Ефимович завелся, чувствовал он себя после ее невинных высказываний дебилом, которого развели. Кинув салфетку на стол, он удалился с видом загнанного кролика, буркнув старшему, чтобы тот шел за ним. Ян не сразу отправился за отцом, он допивал свой сок.

– Янек, ты злодей, – сказала Рима со свойственной ей индифферентностью. – Ты провокатор. Постоянно вносишь в нашу идиллическую атмосферу ядовитую струю. Сыночек, ты не любишь младшего брата?

– Ну, что ты, мама, – рассмеялся Ян. – Люблю, потому и кусаю… э… вырабатываю иммунитет, силу духа. Он же как дикий звереныш, пора из него делать тигра.

– Господи, как скучно, – поднялась с места Рима. – И тривиально. Детка моя, живи и радуйся, не трать зря свое время на тщетные усилия.

– Идешь утешать слабое звено нашей семьи?

– Знаешь, милый, Эрик меньше всех нуждается в утешении, он слишком самостоятельный, именно это меня и пугает.

Комната Эрика на третьем уровне, мальчик не любил, когда к нему заходили родные, потому и выбрал самый верх квартиры. Этот дом строился по эксклюзивному проекту, этажность с внешней стороны трудно определяема, так как балконы и окна расположены на разных уровнях и хаотично. Эрик не пускал и домработницу, сам справлялся, за что подвергался насмешкам со стороны Яна.

Рима считалась с желаниями своих детей, правда, не всегда ей нравились их поступки. Придерживая подол длинного домашнего платья, она добралась до третьего уровня и, постучавшись, не услышала разрешения войти.

– Эрик, можно? – подала она голос, чтобы дать знать мальчику: это она, а не папа или Ян.

Собственно, матери отказать повода не имелось, потому дверь отворилась сама собой – устройство придумано сыном. Эрик мог стать изобретателем, но идея не понравилась отцу, ведь его сыновья обязаны идти по стопам великого родителя, а что такое инженеришка – нищета и убогость. Тогда младшенький заявил, мол, пойду в медицину, там еще меньше платят, но не везде – заметила мама, например, пластические хирурги, стоматологи… Сын свирепо перебил:

– Стану терапевтом!

Рима поняла: лучше молчать, а то ведь так дитя до санитара докатится. Но одно она усвоила четко: Эрик способен из вредности причинить себе вред, а в чем причина такого странного поведения, не понимала до сих пор.

У сына был порядок, чему она безмерно радовалась, неаккуратность, по ее мнению, признак ничтожности личности, какими бы высокими материями они ни прикрывались, оправдывая неряшество. Только боксерская груша портила интерьер, но это мелочи. Сам же сын лежал на диване с толстым фолиантом в руках, на котором красовалась устрашающая надпись «Анатомия». Конечно, Эрик и не думал вставать – воспитанию он не поддается.

Рима села у его ног и осмотрелась… Четыре портрета хорошенькой девушки на всех стенах (по одному на каждой стене, чтобы видеть ее со всех сторон, надо полагать) она изучала недолго, после чего поинтересовалась невыразительным тоном:

– Это она? Та девушка, про которую говорил Янек?

– Не знаешь, зачем люди задают вопросы, на которые знают ответы? – кинул сын встречный вопрос.

Так всегда: поставит в тупик и – не сразу сообразишь, что сказать, дабы сохранить лицо. Неуправляемый ребенок, а должен выпрыгнуть из подростковых штанишек давно. Рима сделала вид, будто не расслышала тупикового вопроса:

– Хорошенькая. Но не настолько, чтобы из-за нее страдать…

– А кто сказал, что я страдаю? – ухмыльнулся Эрик. – То есть дома – да, я страдаю. До-ма! Потому что здесь… как в холодильнике на полке. У нас же все… ненастоящее. Хочется сломать, разрушить, снести…

Ого, куда его занесло. Эрик, конечно, загнул, потому что мебель, люстры, посуда и остальное – настоящие, на каждой вещи стоит престижное клеймо, а это не просто знак качества, это знак сумасшедших денег. Рима прекрасно поняла смысл сказанного сыном, но у нее имелся веский аргумент:

– Знаешь, там, где много настоящего, не меньше и проблем, я не хочу, чтобы ты столкнулся хотя бы с одной из них. Тебе скоро двадцать один год, ты достаточно взрослый, а взрослые обязаны реально смотреть на устройство мира. Прошу тебя, научись сдержанности, не всегда нужно обнажать душу и показывать свое отношение к окружающим. Доброжелательность, сын, творит чудеса.

Эрик улыбнулся, он любил свою красивую, умную и практичную маму, но их взгляды – какая жалость! – не совпадали. Не хотелось ему и дальше толочь воду в ступе, он действительно вырос, жаль, что этого никто из домашних не замечает, а потому схитрил:

– Я постараюсь. Правда, мама, постараюсь. Но если Янек будет дразнить меня, на правах взрослого мальчика дам ему в морду.

– Ха-ха… – Рима наклонилась к сыну, чмокнула его в нос. – Есть масса других способов поставить задавак на место. Ищи их, коль ты взрослый.

Она тонко чувствовала, когда нужно дать задний ход буквально. Рима поднялась и пошла к выходу, так как посчитала, что последних провокационных фраз достаточно. Да, она знала: Эрик наизнанку вывернется, доказывая, что он взрослый, а мама всего лишь дала направление – куда ему стремиться, не нажимая. И так всю жизнь действовала: без криков, скандалов, ругани, драк. Но при всей ее самодостаточности и самоуверенности внутри Римы что-то тревожно дрогнуло, она, взявшись за ручку двери, оглянулась и еще раз строгим материнским взглядом прошлась по портретам девушки.

– Мама, что ты выискиваешь в Дашке? – подал голос сын, притом лицо его было закрыто «Анатомией». – Ну, скажи, скажи, что она тебе не нравится.

– Не скажу. Я же не видела ее живьем, не слышала голоса, не разговаривала с ней, я вообще ее не знаю, а по портрету судить неумно.

– Это ничего, ты привыкай к мысли, что я женюсь на ней, как только Даше исполнится восемнадцать.

Оказывается, даже такую суперледи можно довести до растерянности. Новость совсем дикая, а зная характер сына, тут впору закричать «караул!». Однако Рима умеет делать одно важнейшее в жизни дело, которым далеко не все владеют, – не спешить! Ни при каких обстоятельствах не спешить, даже если небо обрушится на голову – не спешить.

– Даша знает о твоих намерениях? – спросила она.

– А какое это имеет значение?

– Хм, действительно. Никакого, если так решил мой сын. Как я понимаю, это событие случится скоро…

– Весной… в крайнем случае летом.

– Угу. Ладно, летом так летом.

Она вышла из комнаты сына озадаченной, теперь и у нее начинаются проблемы, ведь дети – это святое, ради них она весь мир превратит в труху.

Супружеская пара заметно волновалась, выглядела жалко. Глаза обоих выдавали поселившуюся внутри надежду, что беда пришла не к ним, но все же растерянность и беспокойство, страх ожидания явственно обозначились на лицах. Павел искренне жалел этих симпатичных людей, так как знал: сейчас их надежда умрет, а страх превратится в ужас. Фото девушки, которое супруги принесли в полицию, чтобы лицо пропавшей дочери растиражировали и распространили по городу, надежд не оставляло, разве что пару процентов – если у девушки есть двойник. Именно эксперты, а они редко ошибаются, дали гарантию: девушка с пустыря и на фото одно лицо. Жаль эту славную пару.

Супругов ввели в помещение, где обычно проходят опознания, подвели к трупу, накрытому чистым белым полотном.

Заметив, что женщина испуганно прижалась к мужу, Павел предупредительным жестом дал понять Ольге, чтобы та повременила, а она готовилась открыть лицо трупа, руки уже протянула. Про себя Терехов отметил черствость Коноплевой, ну, как не спросить, готовы ли к такой тяжелой процедуре люди или им нужно еще некоторое время?

Прошла минута… вторая… а супруги не двигались, они реально окаменели. Чуть слышно кашлянул Феликс, родители вздрогнули и взглянули, как им показалось, на главное лицо – на Павла, он и спросил:

– Вы готовы?

Супруги кивнули слишком слаженно и слишком неуверенно, тем не менее Терехов подал знак Ольге, та открыла только голову убитой. И вдруг все вздрогнули от резкого и отчаянного женского крика.

– Медея!.. – пытался обнять жену муж. – Прошу тебя…

Жена не слышала. Она держалась ладонями за щеки и кричала, то приседая, то выпрямляясь и запрокидывая голову, чтобы с хрипом набрать в грудь воздуха, потом снова пронзительно кричала, глядя на голову мертвой девушки. Муж бросил попытки успокоить ее, он-то держался стойко, словно оловянный солдатик, опустив руки вдоль тела и беспомощно мигая веками. Ольга привела санитаров, те увели убитую горем мать, бормоча какие-то слова, наверное, утешали, а она продолжала истошно кричать.

– Простите, – негромко произнес Павел, обращаясь к мужчине, – мы задержим вас на минуту. Вы должны подтвердить… (Мда, что тут подтверждать, когда и так видно?) Это ваша дочь?

– Д-да, – с трудом выговорил тот.

– Ее зовут…

– Искра. Наша дочь, наша…

– Больше не стану вас задерживать, поговорим позже, для нас очень важны ваши показания.

Георгий Данилович смотрел на Искру, пока ее не накрыли полотном, только потом он заплакал, крепко смежив веки, словно не хотел выпустить ни одной слезы из глаз, и плакал беззвучно. Его проводили к жене, которая не смогла взять себя в руки, в конце концов ей стало плохо настолько, что пришлось вызывать неотложку, благо здесь все рядом.

Возвращались в машине Павла, молчали, ибо процедура опознания оставила неприятный осадок, но дело поторапливало. Терехов обратился не только к Феликсу, к Евгению Сорину на заднем сиденье тоже:

– Итак, ребята, что у нас на сегодняшний день?

– Не люблю опознания, – мрачно бросил Феликс. – У меня потом целый день препоганое настроение. Понятно, люди умирают, но не так… а на родственников смотреть – это удар по нервной системе. Моей, блин.

– Посчитаем плюсы, – предложил Павел, оставив без внимания жалобы опера. – Феликс, что с подобными случаями? Похожие находки по стране имели место?

– Увы, – коротко ответил тот. – Я же говорил…

– Хм, говорил! А вдруг появились новости?

– Паша, если б новости были, я не постеснялся бы порадовать тебя даже среди ночи.

– Значит, минус. Короче, помочь нам в расследовании некому.

– Ага, мы первопроходцы, – невесело фыркнул тот. – В историю войдем, однако. Или не войдем.

– Ладно. А как обстоит дело с пропавшими людьми в городе?

– Люди, Паша, пропадают во все времена, причем возраст неограничен: от младенцев до стариков. Некоторые находятся через много лет, некоторых находим мы – останки, например, а многие числятся в списках без вести пропавших.

– Меня интересуют молодые девушки.

– Молодые девушки всех интересуют, – хмуро заметил Феликс.

– Давай без каламбуров, как-то не очень вяжется с сегодняшним днем, – мягко осадил его Павел, хотя каламбурист совсем не веселился. – Да и время терять не хочется.

– Уж что-что, а времени у нас достаточно. Подобные дела годами длятся, Паша, годами! А убитым девчонкам все равно теперь…

И тут негромко подал голос с заднего сиденья Женя:

– Живым девчонкам не все равно, я так думаю.

– Правильно думаешь, – буркнул Феликс. – Но не все зависит от нас, если только какой-нибудь нелепый случай не укажет на преступников, а нам предстоит ждать именно такого случая. Ну, нереально просчитать, кто из жителей нашего любимого города с маниакальными и садистскими наклонностями. Нереально!

– Ничего, мы попробуем удачу преступников обмануть, – не терял куража Павел. – Сорин и отправится к психиатрам, вдруг к кому-то из них обращались граждане с маниакальными проблемами.

– Ой, – безнадежно махнул рукой Феликс, – каждый псих считает себя нормальным, мало того, он лелеет в себе комплекс сверхчеловека.

– Тогда следует посетить и психологов, – не сдавался Павел. – Сорин, слышишь? Отбери популярных, с именем и хорошей репутацией. Если кто-то из преступников и обращался с проблемами, то выбирал именно такого психолога. Учти, это не значит, что попадешь в десятку, скорей всего результата не будет, но! Один процент за положительный итог лично я даю, так что работай, заодно опыт общения набирай. Феликс, ты не ответил, как обстоят дела с пропавшими молодыми девушками? Имеются в базе?

– Полно, – вздохнул Феликс. – И раскрытые убийства девиц имеются, а также пропавшие бесследно числятся в базе. Нашего случая обнаженки без видимых признаков насилия, но с кольцами на запястьях и щиколотках – нет. Кстати, ширик в башню… я хотел сказать, инъекция в затылок – тоже наш эксклюзив. Я все случаи проштудировал по всей необъятной стране, но обрадовать нечем. Труба, Паша. Продувная.

Не спешил с ним согласиться Павел из упрямства, а он упрям по натуре. Не спешил потому, что больно нагло ведут себя преступники, а наглость ведет к грубым ошибкам – так учил отец. На сегодняшний день известно, что второй труп повторяет полностью первый: жертву привязывали за руки-ноги, был секс не с одним партнером, инъекция в области затылка. Об этом Ольга сообщила перед опознанием второй жертвы, на этот раз она оперативно сработала. Теперь можно с уверенностью сказать, что оба преступления совершили одни и те же лица…

– Жаль не получились фотороботы, – заполнил паузу Феликс. – Настя и Ласкин старались, потом признали портреты неудачными. Совсем чуть-чуть есть сходство, мы такие наводки раздать полиции не можем, потому что каждый мало-мальски похожий человек рискует очутиться в следственном изоляторе.

– Не расстраивайся, – ободрил его Павел. – Не факт, что те двое являются преступниками, которые выбросили на пустырь девчонок. Но они посягнули на чужую свободу, их надо отловить, тем более напали на Настю на пустыре.

Павел заглушил мотор во дворе Следственного комитета, но, отстегнув ремень, не выходил, а повернулся корпусом к Феликсу, забросив локоть на спинку своего сиденья. Теперь он видел не только оперативника, с которым неплохо сработался, но и Сорина – паренек не хуже и не лучше других по внешним показателям, в работе салага, но старательный, он сидел за Феликсом.

– Знаете, что мне покоя не дает? – решил поделиться мыслями Павел. – Первое: девчонок не удосужились закопать. Второе: они полностью обнаженные, у обеих проколоты уши, но серег в них не было. Не думаю, что девушки не носили серьги, полагаю, даже их сняли преступники, чтобы… почему, как считаете?

– Вероятно, опасались, что на серьгах могла остаться частица слюны, потожировые… – предположил Феликс. – Грамотные типа.

– Как и на одежде, – согласился Павел. – Таким образом они обезопасили себя, как им представлялось, не жадность же, в конце концов, в них заговорила. Третье: девочки обнаружены на одном и том же пустыре…

– На их месте я не стал бы выбрасывать второй труп на пустырь, – перебил Терехова Феликс. – Не, я бы и первую не выбрасывал, а закопал обеих или в реку сбросил с камнем на ногах, так надежней…

– И логичней, – теперь перебил его Павел, хотя прерывать собеседника не в его практике. – Обе на одном пустыре, недалеко от проезжей дороги и находились ближе к Луговому – это четвертое.

– Пф! – ухмыльнулся Феликс. – Но фишка в чем: Луговое – обитель неприкасаемых, попробуй завалить туда с обыском… мало не покажется.

И вдруг снова подал голос Сорин с заднего сиденья:

– А если девушек привезли из города и нарочно кинули поближе к Луговому? Чтобы следствие пустить по ложному следу?

– Мысль ценная, – одобрительно закивал Павел. Феликс с подозрением покосился на него, не понимая, всерьез тот говорит или шутит. – Сам склонялся к такому выводу, но… Женя, я перечислил, что не давало мне покоя. Не давало! – выделил он последний слог. – Улавливаешь? Глагол в прошедшем времени. Теперь думай, почему ошибаешься. Работаем дальше, мы обязаны выйти на этих хитрецов-наглецов.

И первым вышел из машины.

– Я вообще-то не умею говорить тосты, но раз просите… – начал он, вставая с места и не забыв взять с подлокотника кресла длинный стакан с безалкогольным коктейлем. – Вася, у тебя классный день сегодня, я не о днюхе, ты будешь праздновать летоисчисление каждый год, это традиция у всех. А то, что твою работу отметили, что твоя работа уровня третьего курса, но это по скромным оценкам, действительно стоит того, чтобы о тебе говорить как о большом ученом. И это не всем дано. Первый успех стоит праздновать. Я за твой успех и желаю тебе каждую днюху встречать победами.

– Ура!.. Ура!.. – закричали вокруг однокурсники.

Ребят собралось немного – двенадцать человек, но шума, как от ста двадцати. После поздравления включили музыку и, разумеется, несколько человек запрыгали на площадке, которую специально освободили от мебели для танцев. День рождения отмечали без алкоголя, хотя виновнику торжества стукнуло восемнадцать. Не было и накрытого стола в общепринятом смысле, шведский стол молодежь посчитала более удобным вариантом торжественного ужина. Закуски и фрукты расставили на двух журнальных столиках, на подоконнике, книжных полках и даже на пианино.

Стало жарко, открыли балконную дверь, ночной и холодный воздух надул занавески и, наконец, ворвался в комнату, охлаждая распаренные тела. Даша не стала танцевать, устроилась в кресле, наколола на шпажку ломтик яблока и медленно пережевывала, к ней наклонилась Таня:

– Слушай, а твой Эрик блеснул риторикой, даже не ожидала от него: кратко, красиво, умно.

– Он не мой, – промурлыкала Даша с равнодушием, которое по идее должно отсечь все сомнения у Танечек.

– Ой, да ладно… – протянула недоверчиво Таня. – Не понимаю тебя. Эрик такой классный, ни разу не звезданутый мажор, бегает за тобой как хвостик на глазах всего института, а ты… Вот ты-то как раз звездишь не по делу.

– Я?!! Звездю… то есть звезду… Ну ты и…

– Что, что – я? Мм? Я пошла танцевать, хи-хи-хи…

Танюша осталась довольна собой, ибо достала-таки задаваку, она, заливисто смеясь, буквально выскочила из кресла, как пробка от шампанского, на ее место плюхнулся… конечно, Эрик, кто ж еще! И уставился на Дарью, подперев скулу. Как будто они одни! Если бы не эта его показушность… Если бы не его бывшие и настоящие, которые кидаются на Эрика, как собаки на кость… Если бы эта противная физиономия не мелькала постоянно… Если бы! – их не перечесть.

– Дашка, – произнес Эрик, улыбаясь. – Идем танцевать?

– Не хочу.

– И чего ты ж такая вредная? – вздохнул он тяжко, но с дурацкой улыбкой, типа издевался.

Открыла она было ротик, чтобы сказать резкое и, главное, остроумное словцо, не придумала пока – какое, как вдруг выручили новые гости:

– Первокурсникам привет! Мы поздравить!

Даша покривилась: двое из ларца! Оба со второго курса, одно лицо – парень эдакий а ля санитар, но нацелен на пластическую хирургию (прибыльно), второе… Ленка в шмотках раскраски волнистого попугайчика и с бутылкой шампанского в руках, как с гранатой, но сколько внезапной радости у всех!

– А почему так пресно? – воскликнула Ленка, заметив, что нет спиртного. – Марик, открой шампанское. Подставляем бокальчики… бокальчики…

Будущий скульптор человеческих тел выхватил из ее рук бутылку и лихо, словно профессиональный официант (наверно это и есть его призвание), открыл шампанское почти без хлопка, лишь над горлышком взвился дымок. Ленка зааплодировала и первая подставила бокал, который ей подал виновник торжества, еще трое изъявили выпить шампанского, а остальные…

– В чем дело? – оглядела присутствующих Лена. – Никто не хочет? Мы же взрослые люди…

– Не модно пить, – вяло выговорила Злата.

– Не смеши, шампанское из моды никогда не выйдет.

Но количество желающих не пополнилось, осталось выпить тем, кто хотел. Снова музыка увлекла большую часть ребят на танцевальный пятачок, а Лена с двумя бокалами присела на подлокотник кресла Эрика, поздоровалась:

– Привет… О, Даша, и ты здесь? Привет!

А удивилась, будто Дашин удел – монастырская келья в скиту. Но она кивнула, потому что вежливость принцип королев. Ленка кивка не видела, ее не Дашка интересовала, она протянула второй бокал Эрику, тот не взял, ну и глаза сделала Ленка, будто узнала нечто невероятное:

– Эрик, ты-то чего? Неужели не выпьешь? У нас на первом курсе все любили оторваться, включая тебя.

Это она Даше насексотила, чтобы та не думала, будто Эрик святой, напротив, Лене надо вбить клин между ними.

– А у них на первом пить не принято, – сказал он, покосившись с недовольным видом на ее коленки почти у его носа. – Они как на подбор: не курят, не пьют, спортом занимаются, разве плохо? Врачи все-таки будущие, элита.

– Но ты-то, ты? – провокационно наклонилась к нему Лена, заглядывая в лицо, а волосы ее опустились на область паха Эрика.

Коснувшись ее плеча двумя пальцами, он заставил Лену выпрямиться и промямлил, отодвигаясь от нее на противоположный край кресла:

– Судя по амбре, ты уже нашампанилась. Видишь ли, Элен, я подчиняюсь коллективному бессознательному, тебя устроит такой ответ?

– Ты?! Ха-ха-ха-ха… Мне казалось, ты не любишь коллективное бессознательное, зачем оно тебе? Ты у нас индивид.

– За тем, что я не хочу остаться на первом курсе еще раз.

Наблюдая откровенное, беззастенчивое, демонстративное кокетство со стороны Ленки, отчего стало тошно, Даша подхватилась:

– Не буду вам мешать, мне пора.

Ушла по-английски, не прощаясь ни с кем, во дворе достала телефон, чтобы позвонить родителям, ее догнал Эрик:

– Даша, подожди! Я провожу тебя.

Но какова плутовка, она и йоты враждебности не проявила, не фыркнула, не застонала, закатив глаза, а ведь еще пять минут назад была другой, диаметрально противоположной. Нет, Дарья вполне дружелюбно отказалась:

– Спасибо, Эрик. Я позвоню маме, она приедет, тут близко.

– Не надо звонить! – Он взял ее за кисть руки, в которой она держала телефон. – Даша, я…

– Эрик!.. Где ты?.. – из подъезда вылезла Ленка, как всегда в самый неподходящий момент.

– О-о-о-о… как она меня достала!

Похоже, он перенял привычку у Дарьи стонать, закатывая глаза к небу. А что происходит с ней, когда она видит выдру Ленку? Как шипами покрывается, становится дерзкой, невыносимой и непримиримой, вот и в данную минуту мгновенно преобразилась, стала язва язвой:

– Послушай, тебе не надоело на два фронта работать? Мне кажется, это очень утомляет.

– Что ты несешь? – разозлился Эрик. – Ты не видишь? Ленка нарочно при тебе ко мне липнет! Назло тебе и мне!

– Без повода не липла бы! – парировала Даша, состроив брезгливую мину. – Она сказала, что у нее на тебя есть права: ты с ней спал!

– Спал, – тряхнул головой Эрик, признаваясь. – В прошлом году. Но прав это никаких не дает вообще никому. Сейчас все спят – где угодно и с кем попало, а тебя еще близко не было. Я дурак тогда был, молодой дурак. Но вовремя поумнел, когда понял, что Ленке не я нужен, и расстался с ней. Еще до тебя. До! Нет, я бы с тобой… да, да, да! (Даша презрительно фыркнула.) Но ты несовершеннолетняя, пока только дружба.

– А! – увидела их Лена и двинула к ним. – Вон вы где…

Не удалось ей подойти к парочке, во двор въехал внедорожник, сделав полукруг, остановился, перегородив Лене путь. Темное стекло уехало вниз, в окно выглянул старший брат Эрика Ян, такой же породистый и похожий на младшего.

– Эрик! – крикнул он, брат обернулся. – Я за тобой.

– Пф! – поднял плечи Эрик. – А я разве вызывал тебя?

– Мама с папой требуют, – сказал Ян. – Садись.

Эрик повернулся к Даше и предложил:

– Поехали? Мы доставим тебя домой.

– Я не сажусь в машины к незнакомым людям, – приложив к уху смартфон, небрежно бросила Дарья.

– Это я незнакомый?! – вытаращился Эрик. – Ты совсем, да?

– Ой, вот вы где… – Лена влезла между ними, притом стала лицом к Эрику. – Любимый, кого из нас ты хочешь подвезти, меня? Я согласна, вези.

– Когда ты успела так набраться? – отступая и одновременно разгоняя алкогольные пары рукой, проворчал он. – Терпеть не могу пьяных баб.

– Алло, мамуля? – обошла Даша парочку и направилась к выходу. – Кто меня заберет, ты или папа?

– Даша! – отстранив в сторону назойливую Лену, ринулся догонять девушку Эрик. – Подожди!

– Разберись сначала со своей… вот этой вот… пьяной, – развернувшись к нему лицом, посоветовала Даша, указав на его подружку ладонью.

Тут же Лена, громко смеясь, повисла на шее Эрика, который окончательно пришел в ярость, пытался расцепить ее руки, да не тут-то было:

– Отвали ты! Террористка! Ленка, уберись! Даша!..

Нет, Дарья осталась непреклонной и даже не оглянулась, уходя, только вскинула руку вверх и помахала, прощаясь. Тем временем в машине угорал от хохота Ян, он остановиться не мог, упал на спинку сиденья, а потом и вовсе сполз. Эрику удалось расцепить руки ненавистной террористки, другого выхода не было, кроме как забраться в машину брата, иначе липучка не отлипнет. Ленка продолжала смеяться и, когда Эрик трусливо сбежал в джип, ринулась фактически под колеса, упав на капот, хохоча и крича на весь двор:

– Эрик, куда ты? Я же люблю тебя…

– Ух! Дебилка конченая, – процедил зло Эрик. – Ну? Ян! Ты чего ржешь? Поехали! Не задави только эту чокнутую, назад сдай.

Пришлось поерзать колесами по всему двору, Лена бегала за автомобилем, не отставая и мешая им выехать, Яну стало не до смеха:

– Слышь, мачо, твоя подружка, кажется, под кайфом.

– Она не моя подружка, – огрызнулся Эрик. – Да поезжай ты!

– Куда? Эта идиотка прыгает, как кенгуру, и под колеса лезет… Ага, сейчас я ее… Йес! Получилось! Пусть теперь догоняет.

Не без усилий, но Яну удалось обманным маневром объехать Лену, она осталась позади и выкрикивала ругательства. Стоило выехать со двора, Эрик тут же забыл о ней, высунул голову в окно в поисках Даши, та как раз садилась в машину. Он с облегчением откинулся на спинку, не хотелось ему оставлять упрямицу на улице ночью, а Ян, искоса наблюдавший за ним, осведомился:

– Кукла зацепила тебя или это просто охота на дичь?

– Янек, отвали!

– Хамишь, как подросток. Маме пожалуюсь.

– Отстань, а?

Ян отстал и вальяжно крутил руль одной рукой, весело насвистывая, а также поглядывая на братца, который нахохлился, как воробей.

Он видел себя в странном месте: без стен, потолка, пола. Пространство странное, ничего нет вокруг, это пугало. Даже света нет, но себя Георгий Данилович видел четко и как бы со стороны. То ли он стоял, то ли висел прямо в воздухе – не понимал, вдобавок было душно… очень душно и хотелось пить… Ему следовало идти, но он не знал, в какую сторону. Вдруг издалека донеслось:

– Жора… Жора…

Это голос Медеи, она звала. Георгий Данилович вспомнил: ему к жене надо, она больна. Он засуетился, судорожно замахал руками, а никуда не двигался, никуда! Он отчаялся и… открыл глаза. Что это вокруг? Больничная палата? Или новое видение? Нет, это палата, а он в кресле полулежит, вытянув ноги.

Прямо перед ним на кровати его беспомощная жена. Медея в коме. Он чувствовал угрызения совести: уснул ведь. Ему необходимо находиться рядом, Медея может испугаться без него, когда очнется, поэтому Георгий Данилович не мог оставить ее одну. Да и некуда идти. Дом теперь – просто квадратные метры, что там делать? Но уснул. Как он посмел? Лицо жены осталось в том же бесчувственном покое, в каком было, значит, приснилось, будто она звала. Его Медея как упала в морге, так ни разу не очнулась, он ждал, когда она вернется из другого мира, боялся, это произойдет без него, и… уснул!

– Жора…

Он не ослышался, Медея очнулась! Георгий Данилович подскочил с кресла и склонился над женой. Да, очнулась, глаза приоткрыты, смотрят на него. И навернулись слезы радости, он тихонько рассмеялся:

– Медея… ты… ты слышишь меня? Вот он я, твой Жора…

Она заговорила слабо, ему пришлось склониться ниже и подставить ухо к ее рту, когда говорила:

– Жора… наша Искра… ее нет у нас…

– Чшш, родная, тихо… Не говори. Тебе нужно молчать, беречь силы. А поправишься, я брошу все работы к черту, поедем… поедем… Куда скажешь!

– Мы виноваты… что нашей Искры больше нет…

– Тсс… молчи, молчи, дорогая… Мы ни в чем не виноваты.

– Из-за нас она стала такой… и попала в беду. Это мы все. Мы с тобой платим… за неумение любить…

– Бог с тобой, мы разве не любили? – вставил он.

– Не так… Для себя любили… не для нее… Жора, прости…

– Что ты, что ты, милая… Медея, прошу тебя, помолчи.

Он с нежностью гладил ее по щеке пальцем, улыбался, стараясь ободрить, а самому тошно… не рассказать. Но сейчас главное – жена, Медея должна знать, что не одна, у нее есть преданный муж.

– Я буду здесь, рядом, никуда не уйду, а потом… когда поправишься… мы поговорим. Мы будем много говорить, я не стану столько работать. У меня появится куча времени, я отдам его тебе. Скоро зима, снег пойдет, будет красиво… Знаешь, а поедем кататься на лыжах? Но не в горы, а туда, где сосны, лес, воздух… Согласна?

– Жора… ты такой хороший… заботливый… щедрый… И зачем же ты женился на мне? Я ведь страшненькая…

– Вот дурочка, я, что ли, красавец? Полюбил, вот и женился.

– Я так старалась… чтобы… не мешать тебе. Мне повезло, я была счастливой с тобой… Жора… меня с Искрой… чтоб в одном месте… а не по отдельности… И тебе так удобней… будет… ходить к нам обеим…

Она устала, медленно прикрыла веки, из одного ее глаза выкатилась слеза и упала на подушку, оставив маленькое мокрое пятнышко. Георгий Данилович большим пальцем вытер дорожку от слезы на лице жены и сказал, улыбаясь:

– Отдыхай, я тут. Только пойду, скажу, что ты очнулась, ладно? Может, уколы надо сделать. Ты поспи… поспи… я быстро вернусь и вот тут в кресле…

Он выпрямился, на цыпочках попятился к двери, не отрывая глаз от жены. Его Медея лежала тихо-тихо, и Георгий Данилович неслышно вышел из палаты.

Она остановилась, обернулась и ждала Павла, ощущая радость от встречи, правда, внешне это не выражалось. Тамара привыкла прятать эмоции, словно это нечто запретное, так поступают осторожные люди. Но улыбка (едва заметная, приветливая) ни на что не намекает, ни к чему не обязывает и ничего не обещает. Когда Павел подбежал, она вместо приветствия бросила легкий упрек:

– А уверяли, будто бегаете каждый день, без пропусков, но я не видела вас в этом парке несколько дней.

– Вы мне не рады? – он пошутил, а она смутилась:

– Как вы могли так подумать? Конечно, рада, без вас здесь тоскливо, да и страшновато одной в парке, рассвет наступает с каждым днем позже.

– Тогда вперед? – широко улыбнулся он.

Побежали по обычному маршруту, Грета лениво трусила следом, а иногда, проявляя сообразительность, сокращала расстояние. По углам бегут дураки, умные (Грета, например) углы срезают и ждут хозяйку, отдыхая, да только отдых недолго длится. Тамара не обращала внимания на собаку, ее интересовало:

– Так почему вас не было?

– Длинная история. Опять убийство юной особы, сначала вызвали среди ночи, потом… закрутился. Ха, я не знаю, куда ушло время, честное слово! Одно могу сказать с уверенностью: я не убивал его на тусовках. А вы? Вижу, тень грусти не сошла с вашего прекрасного лица.

Тамара рассмеялась, но не очень весело:

– Вы отличаетесь немного староватым, но изысканным слогом.

– А если серьезно, признавайтесь: у вас проблемы, да?

– Мм… где-то как-то так, – все же уклонилась от ответа она, но следом задала странный вопрос: – Вы не могли бы помочь мне с работой? Скажите только «да» или «нет». Не люблю, когда не говорят прямо и дают пустые надежды, а время тратится впустую.

От неожиданности Павел развернулся к ней лицом и побежал спиной, пришлось Тамаре снизить темп до минимума. В отличие от него она не смотрела ему в глаза, ей стало неловко, с просьбами о помощи обращаются к хорошо знакомым людям, друзьям, но слово-то не воробей.

– Вы ищете работу, вы? – озадачился Павел.

– Да, ищу. Вас это удивляет?

– Признаться, да, удивляет. Вы совершенно не похожи на нуждающегося человека… Ну, хорошо, а где вы раньше работали?

– Нигде, – коротко ответила она. – Осторожно, поворот!

– Я помню, помню. – И все же он оглянулся, чтобы уточнить направление, затем снова побежал трусцой и спиной. – А какая должность должна вас устроить?

– Все равно. Я отлично готовлю, убираю…

У него окончательно вытянулось лицо, он даже остановился. Тамара продолжила двигаться вокруг него, как когда-то это делал Павел, она уже пожалела: не стоило к нему обращаться с нескромной просьбой. С другой стороны, больше не к кому, у Тамары ужасающее положение – она одна в этом городе. Вообще одна: нет друзей и знакомых, уединение стало для нее нормой, это не совсем нормально, как сейчас она понимает, но так случилось. Павлу не расскажешь о своей проблеме, потому что нужно изложить полностью историю, в которой она выглядит дурой в кубе.

– То есть вы готовы стать… домработницей?!

– Думаю, это был бы неплохой вариант, ведь домработницам хорошо платят, насколько мне известно. Но меня устроит и работа простой уборщицы, посудомойки… не знаю, что там еще есть, не требующее квалификации?

Некоторое время он молча поворачивался за ней, она же так и бежала по кругу, как лошадка в цирке под пристальным вниманием дрессировщика.

– У вас что-то серьезное случилось, – наконец вывел он.

– Павел… мне об этом не хочется говорить.

– А что вы умеете делать? Кроме готовки и уборки?

– То, что я умею, мне вряд ли здесь пригодится.

– И все же? Вы наверняка где-то учились, разумеется, я не среднюю школу имею в виду.

– В хореографическом училище. Я балерина. Была бы, но…

– Ах, вон что! Теперь понимаю, откуда грация, царственность…

– Перестаньте, не люблю сравнений в этом ключе. Я родилась в самой обыкновенной семье, великих предков у меня не было, аристократов тоже. В гувернантки не гожусь, хотя это мне по силам, но требуется английский, а я знаю французский, хорошо знаю. Ха-ха… – заметив его озабоченную мину, рассмеялась Тамара. – Вижу, я сбила вас с толку, поверьте, не хотела этого, мне неловко. Видите ли, так случилось… я не могу ни к кому обратиться с такой… странной просьбой. Забудьте! Я справлюсь.

– Хорошо, – не стал он докучать дополнительными расспросами, хотя много вертелось на языке вопросов. – Я попробую решить вашу проблему.

– Буду вам очень признательна. Ну? Бежим дальше?

Во время пробежки она охотно общалась с ним и, стало заметно, повеселела. Значит, действительно все очень серьезно, раз призрачная надежда, которую дал Павел, собственно, ничего не обещая, смогла немного оживить Тамару. Ну, а потом он довел ее вместе с Гретой до дома и помчался дальше.

– Мама! – едва открыв дверь своим ключом, пробасил Павел.

– Все готово, – отозвалась Зоя Артемовна из кухни.

Душ – минутное дело, ритуал одевания, как в армии – молниеносно, и вот уже Павел сидит за столом, а мама подает:

– Каша гречневая… Не морщи нос! Каша по утрам это святое, я и так подобрела – вон твои котлеты. Куриные. Салат сам себе положишь или…

– Сам, сам.

Зоя Артемовна завтракала вместе с сыном, ей тоже на работу, которую подыскали коллеги отца Павла, за что она им безмерно благодарна. Как ни странно, с возрастом она стала более привлекательной, что отмечал и бывший муж. Мягкие и неброские черты лица оттеняла неплохо подобранная стрижка каре, глаза задорные и карие, улыбка душевная, мама энергичная, позитивная, как нынче окрестили людей с положительным зарядом.

– Мам, тебе нужны работники?

– М? – изумилась она. – С чего это вдруг интересуешься?

– Одной моей хорошей знакомой нужна работа.

– Ах, вон что! – обрадовалась она. – И насколько она хороша? Покажешь? Сын, когда мы будем чай пить у нас? Заранее хочу знать, чтобы…

– Ма, это не то, что ты подумала.

– Я подумала, что твоя знакомая очень нравится тебе, в противном случае ты не стал бы хлопотать за нее…

– Ма! – перебил ее Павел. – Она замужем.

– Хм! Кого это останавливало?

– Лучше скажи, сможешь ее пристроить? Образование у Тамары хореографическое, она балерина, но по специальности не работала. Это же твой профиль, мам.

– Для нашего Дома детского творчества она слишком шикарна.

– Она согласна на любую работу, без шика.

– Я поговорю с другом твоего отца, в городе есть оперный театр…

– Правда? Здесь оперный театр?

Зоя Артемовна хохотнула, потом переплела пальцы рук, прижав их к груди, и пожурила взрослого сына:

– Прекрасно. Замечательно. Павлик, ты больше никому не демонстрируй свою дремучесть. Жить в городе и не знать, что в нем находится…

– Лет ей, как я понял, немножко за тридцать, – продолжил он как ни в чем не бывало. – Стройная, умная, бегает, как лань, только, ма, вряд ли ее возьмут в балет танцевать, ну, сама понимаешь…

– В балете не только танцуют, сын.

– Дай ей работу, мамуля.

– Так это с ней ты бегаешь по утрам, – догадалась она, улыбаясь, будто узнала про сына нечто неприличное. – Я же сказала, что поговорю. Но тебе все равно придется познакомить меня с ней.

Неопределенно качая-кивая головой, он поднялся, допивая чай, и, когда поставил чашку, ему на ум пришла рационализаторская идея:

– Мама, а ты пригласи папиного друга, я позову Тамару, познакомитесь и заодно решите все вопросы за один вечерок. Разумно?

– Очень, – буркнула мать. – Да, сынок, ты весь в папу.

Сынок последней фразы не расслышал, он спешил к себе в комнату, так как мелодия звонка звала его к телефону, наверное, это с работы. Смартфон он взял с рабочего стола, не глядя, механически подключился к связи:

– Терехов слушает… Как!.. – И замер, потому что новость плохая, с утра это дурная примета. – Мне очень жаль… очень…

Говорят, беда не приходит одна, однако и плохая новость тянет за собой еще худшую. Павел уже ехал по городу, как вдруг снова раздался звонок, он нажал на кнопку громкой связи на консоли автомобиля:

– Терехов слушает.

– Павел Игоревич, это дежурный из пятого отдела лейтенант Пущин, – услышал он бравый голос. – К нам обратилась супружеская пара, у них сын пропал, телефон не отвечает. Парень, а не девушка, но я решил перестраховаться. Может, он тоже по вашей части?

– Сын? Какой сын? – не въехал сразу Павел, о чем речь.

– Леонид Цаплин…

– Что?!! – обомлевший Павел тормознул и, съехав на обочину, остановился. – Леонид Цаплин?! Он пропал? Точно?

– Да, да. Родители приходили раньше, но у них не приняли заявление и объяснили: только через три дня. Сами понимаете, пацан мог загулять у друзей, забыл позвонить, а тут переполох…

– Родители где? – прервал его Павел. – У вас?

– Нет, ушли. Заявление написали, фотки парня отдали, а я подумал и решил вам позвонить, вдруг…

– Молоток, правильно, что позвонил, парень действительно по моей части. Спасибо, огромное спасибо. Адрес родителей продиктуешь?

Выслушав адрес, Павел попросил продиктовать номера телефонов обоих родителей, информацию записал в смартфоне. После этого продолжил путь, вычисляя, куда мог деться Леня, попутно вспоминал его высказывания, которые способны подсказать, в какую авантюру ввязался парнишка. У своего кабинета Терехов столкнулся с Феликсом, чему был рад:

– Как ты кстати! А я хотел срочно вызвать тебя, Феликс. У меня две новости, обе плохие… Начну с первой: мать Искры умерла сегодня утром.

– Жаль, а по виду – здоровая тетка, – вздохнул Феликс. – Что со второй плохой новостью?

– Наш Леня пропал.

– Не понял. Ленчик? Который сам к нам явился?!

– Говоришь так, будто Ленчиков у нас штук пять, – заворчал Павел, настроение-то ни к черту. – Телефон не отвечает, домой не приходил, как я понял, прошло трое суток. Поехали.

– Куда? – растерянно вымолвил Феликс.

– К нему домой. Встретимся с родителями, адрес есть.

Павла в прямом смысле у дверей кабинета поджидала неожиданность, он даже замедлил шаг, догадываясь, кто пожаловал к нему. Увидев его, квартирная хозяйка Анжелы двинулась навстречу, зачастив со страшной скоростью:

– Здравствуйте, Павел Игоревич. Это мама и папа нашей Анжелы, они вчера прилетели, дозвониться ей не смогли, связались со мной. В общем, они все знают. Я подумала, вы захотите с ними поговорить, и привела сюда.

– Конечно, хочу, – открывая кабинет ключом, сказал он и распахнул дверь. – Вы проходите, проходите. И присаживайтесь, а я сделаю всего один звонок.

Позвонил Феликсу и потребовал срочно приехать, тот сообщил, что уже едет. После Павел вошел в кабинет, сел за стол и, увидев родителей Анжелы, не знал, о чем их расспрашивать. Во-первых, о девушке уже многое известно, вряд ли родители дополнят информацию существенными показаниями. Во-вторых, дело не в том, что не имелось к ним вопросов, просто эти люди провели ужасную ночь, узнав о смерти дочери, но все-таки нашли силы прийти к следователю.

– Я знаю, как вам тяжело, – начал он, – но придется поехать на опознание, миновать этой процедуры невозможно.

– Мы готовы, – сказал Майер-отец.

Виталий Семенович импозантный мужчина с благородными сединами на висках и полоской усов под носом, таких любят и молоденькие девушки. А жена простовата, полновата и невысокая, у нее симпатичное и доброе лицо, в молодости наверняка она была привлекательной, что видно и сейчас.

Вскоре вошел Феликс, вдвоем они отвезли родителей на опознание трупа, Пегина изъявила желание поехать с ними в качестве моральной поддержки. И да – поддержка понадобилась матери Анжелы, более слабое звено упало в обморок, потом мать рыдала, а отец держался, только желваки ходили на его скулах. Он изъявил желание посмотреть на место, где нашли его дочь, разве можно было ему отказать? А Пегина вызвала такси и повезла его жену к себе домой, пообещав присмотреть за ней.

Ехали молча, да и какие могут быть разговоры? Но подъезжая к окраине, Майер заерзал, забеспокоился.

– Что случилось? – заметив его суету, поинтересовался Павел.

– А мы куда едем? – бросил тот встречный вопрос.

– Уже приехали, – сообщил с заднего сиденья Феликс, в этот миг как раз выехали на «мост». – Анжелу нашли на этом пустыре.

– Странно… Очень странно…

Павел съехал на обочину, заглушил мотор и повернулся к отцу убитой девушки немало удивленный: неужели сейчас что-либо прояснится?

– Вы о чем, Виталий Семенович? – спросил.

– Перед отъездом я купил здесь дачу… загородный дом.

– Да ну! – подался к ним Феликс, просунув голову между сиденьями, хотя покупка дома ни о чем не говорит. – А где именно купили?

– В Луговом, – ответил Майер. – Я давно хотел сюда переехать, в большом городе возможностей больше, да и дочь здесь… училась. Бизнес не собирался закрывать, здесь у вас появилась возможность открыть новые точки. Я купил не только дом, еще два магазина – у нас сеть качественной косметики…

Он завис, как компьютер, глядя в окошко на пустырь. Иногда ему мешали машины, проезжавшие в обе стороны, и Майер вытягивал шею, будто заметил на пустыре нечто важное, но там ничего не было, кроме торчащих черно-коричневых стеблей. Павел умел ждать, стараясь не беспокоить человека, которому сейчас очень непросто, в то же время Феликс, нетерпеливо почесывая пальцем под нижней губой, не выдержал:

– Я могу отвести вас на то место, это недалеко… хотите?

– Перехотел, – отказался Майер.

Причин внезапной перемены не объяснил, вероятно, страх остановил, подсознательный страх. Желать увидеть место, где умерла дочь, совсем не одно и то же, что стоять и видеть его – в этом случае воображение рисует картины, от которых волосы дыбом становятся, а сердце разрывается. Поскольку Майер так и сидел, не шелохнувшись, а время бежит, Павел позволил себе расшевелить его:

– Виталий Семенович, что вы имели в виду, когда по поводу этого места говорили «странно»?

– То и странно, что нашу Анжелу здесь… Может быть, она приезжала сюда, показывая кому-то новый дом? Ну, хвасталась, а ее пленили…

Сомнительное предположение, но раз есть дом, надо…

– Покажите нам ваш дом, – предложил Павел.

– Езжайте прямо, – не возразил Майер, – в Луговое.

Павел тронул машину с места, вскоре въехал в поселок и по пути любовался архитектурными фантазиями – ни одного двойного особняка. Не все домики просматривались за оградами, некоторые скрывали железные заборы выше двух метров, к такому заграждению велел подъехать Майер. Хозяин вышел из машины, открыл ключом литую железную дверь и вошел на территорию дома, через минуту разошлись в стороны ворота. Павел въехал, и ворота закрылись – управлялись они дистанционно. Выходя из машины, Феликс оценил усадьбу:

– Дом для поросеночка должен быть крепостью…

– Шутка стара, – заметил Павел.

– Правда-матка еще старее, но от этого она не становится ложью, – не растерялся Феликс. – Слушай, ты серьезно думаешь, что в этом доме происходили те самые события, о которых мы толком еще ничего не знаем?

– Почему нет? Несколько месяцев дом пустовал, место, где лежали ключи, Анжела знала. Короче, давай осмотрим дом. Если это место преступления, должны найтись улики, ведь никто, включая Анжелу, не знал, когда вернутся родители. Мать с отцом находились в глухом районе, где вообще никакой связи – обстоятельства более чем удачные для преступников.

– Идем, Майер нам машет.

Молодые люди поднялись по лестнице в форме полукруга под навес двухэтажного особняка (если не считать цокольный этаж), но стоило зайти внутрь… Феликс, поставив руки на пояс, разочарованно протянул:

– Пылища… Нога человека не ступала на этот пол давненько. – Он подошел к столику с зеркалом, видимо, брошенному прежними хозяевами, провел по нему пальцами и вытаращил глаза. – Ого, какой жирный слой.

– Теперь я верю маме, что пыль имеет свойство проникать через плотно закрытые окна и даже сквозь стены, – сказал Павел.

Несмотря на крах надежд напасть на след преступников, Павел с Феликсом осмотрели весь дом, каждый закоулок, но кроме забытых мелких вещей, полезных находок оказалось – ноль с минусом. Хозяин ходил за ними, не мешая осматривать дом и не докучая приставаниями, вдруг Павлу пришла в голову идея:

– Если понадобится, вы разрешите воспользоваться домом?

– Не сомневайтесь, – закивал Майер. – Все, что хотите. Если нужны деньги, не стесняйтесь…

– Спасибо, это лишнее, – отказался Павел.

– Может, нанять вам в помощь частных детективов? – предложил Майер, но, увидев, что оба парня набычились, поспешил оправдаться: – Я очень хочу помочь. Убита моя дочка, она славной была… доброй…

И заплакал, что явилось неожиданностью, он производил впечатление сильного человека, не допускающего слабостей. Что ж, мужчины тоже плачут, когда им невыносимо больно, когда они теряют самое дорогое, что у них есть. Пришлось переждать срыв отца, потерявшего дочь, Павел отвернулся, чтобы не смотреть на чужие горькие слезы, а Феликс по той же причине ринулся гулять по дому. Майер быстро взял себя в руки, извинился и выскочил из дома первым, опер тут же спустился с лестницы, он караулил, когда ситуация стабилизируется.

– Поехали, Феликс, – вздохнув, произнес Павел. – Нам еще на ковер топать, а завтра… завтра не самый приятный день. Поехали.

Могильщики закапывали мать, гроб с Искрой ждал очереди на дне прямоугольной ямы. Немногочисленная толпа молча наблюдала, как могила заполняется влажной землей, стоя за несчастным Георгием Даниловичем. Чем больше город, тем меньше друзей, вот и на похороны пришло немного народу. Мегаполисы отсекают человека от сородичей, забирая у него время – добраться только до работы и обратно – целая история, а еще есть дети и супруги, которым нужно уделить время, есть масса обязанностей, но в сутках всего двадцать четыре часа. Ввиду дефицита свободного времени знакомые не сочли возможным прийти на кладбище, чтобы поддержать Георгия Даниловича, забывая, что на его месте может оказаться каждый. Внешне он, казалось, примирился с обеими смертями, был спокоен, только небрит и небрежно одет.

Павел украдкой наблюдал за теми, кто приехал на кладбище, всего человек пятнадцать, большинство женщины-соседки, поэтому особо его заинтересовали молодой человек и девушка. Странно, что из молодежи практически никого не было, двое, стоявшие порознь, – это разве нормально?

Георгий Данилович дождался, когда под кресты положат живые цветы, что являлось окончанием ритуала захоронения, и, не задерживаясь ни минуты, неспешно двинул к выходу, опустив голову вниз. Его поспешили догнать Терехов с Феликсом, чтобы получить ответы на ряд неотложных вопросов. Догнав беднягу, Павел подстроился под его шаг, Феликс остался чуть позади.

– Кто тот молодой человек? – осведомился он.

Георгий Данилович не посчитал нужным даже голову поднять, он догадался, о ком зашла речь, ответил вяло:

– Друг Искры. Митя. Они собирались пожениться, но он привез к нам дочь и просил научить ее быть женой.

– Прямо так – научить? – недоверчиво произнес Павел.

– Да, так. У парня нормальные требования, а Искра ничего не умела, да и не хотела уметь, если честно. Вероятно, она не созрела для семейной жизни. Нет-нет, не думайте, что это он… нет! Митя успешный парень, востребованный, хорошо образован… да и вообще, не та порода.

– А должна быть особая порода?

– Конечно. Но я не знаю, как ее распознать. Зато знаю, что Митя не способен, понимаете? Не способен. Не гоняйте парня понапрасну.

– Ну, допросить мы его обязаны. А девушка кто?

Пауза, которой не нужны расшифровки – бедняга маловато знал о своей дочери, что и подтвердил Георгий Данилович извиняющимся тоном:

– Вам покажется странным, но я не знаю ее. Наверное, вместе с Искрой учатся… Учились. Я работал очень много, домой приходил поздно, еще и дома работал. Все для дочери и Медеи… хотел обеспечить их, чтоб ни в чем, как говорится… А жена занималась Искрой и мною, она говорила, у нее двое детей: дочь и муж. Я тоже был ребенком… и как глупое дитя, не видел, что вокруг творится, переложив заботы на плечи жены…

Он остановился, но головы так и не поднял, казалось, Георгий Данилович рассматривает носки своих нечищеных туфель. В какой-то момент он положил ладонь на грудь, и Павел забеспокоился:

– Вам плохо?

Георгий Данилович, будто не услышав вопроса, продолжил:

– А у Медеи оказалось слабое сердце… Но она никогда не жаловалась на здоровье, никогда, понимаете? Я не знал. В больнице показали историю болезни, им из поликлиники доставили. Медея постоянно отказывалась от госпитализации. Представьте, только после ее смерти я узнал, что она болела… только после смерти… Так заботилась обо мне, что не хотела волновать. А дочь не удалось нам воспитать образцовой девушкой, пригодной для семейной жизни. Честно скажу, наша Искра была очень избалованной, типичный эгоцентрик с завышенными требованиями ко всем, кроме себя.

Внезапно он развернулся к Павлу и Феликсу, глаза безумные, лицо побагровело и стало пугающе жестким, от недавней беспомощности, раздавленности не осталось и следа. Георгий Данилович сжал кулаки и потрясал ими, цедя сквозь стиснутые зубы:

– Но это моя дочь! Понимаете – моя! Я мог злиться на нее, ругать, но мы любили ее, она была дорога нам, как может быть дорог родной ребенок… В моих женщинах был весь смысл моей жизни, теперь их нет… и смысла нет… Их отняли у меня! Сразу обеих отняли! И теперь ничего нет! Ничего!

Сказав, Георгий Данилович смутился, но это не помешало ему после короткой паузы задать самые главные для него вопросы:

– Скажите, молодые люди, что мне делать? Как жить? А главное – зачем? Не знаете? И я не знаю.

К сожалению, из тысяч слов Павел не смог найти нужных, которые – нет, не смягчат горе этого человека, не уменьшат боль, это невозможно, – но хотя бы Терехов сам не чувствовал себя полным идиотом, неспособным выразить сочувствие. Не случалось ему бывать в подобной ситуации, он искал повод уйти и не находил.

– Спасибо, что пришли, – сказал Георгий Данилович, потупившись, до этого он искал ответы на свои глобальные вопросы в глазах следователя. – На поминки поедете?

А вот и повод удалиться, Павел извинился:

– Простите, мы не можем.

– Понимаю, работа, да? – Он снова поднял глаза на Павла и потребовал: – Найдите тех, кто это сделал. Знаю, трудно, почти невозможно, и те, кто убил Искру, а с ней и мою жену столкнул в могилу, думают: невозможно. Если бы Искра была жива, Медея не умерла бы так рано. Но вы найдете, я верю в вас.

Он резко развернулся и решительно двинул к выходу. Павел смотрел ему в след, заложив руки в карманы брюк и слушая Феликса, стоявшего чуть позади:

– Жалко мужика, но он перепутал красиво поданную детективную историю в кино и книгах с нашей реальностью. У Пуаро всегда малый круг подозреваемых, все они собраны в одном гнездышке, а у нас десятки, сотни тысяч…

– Где Сорин? – спросил Павел, ему не улыбалась перспектива рассуждать на темы, не имеющие смысла.

Феликс оглянулся и задохнулся негодованием, вмиг забыв про несчастного Георгия Даниловича:

– Ты посмотри на него! Обхаживает мою Настю! Чего-то чирикает, а морда… морда, как у кота на крыше весной. Я ее охраняю, извозчиком работаю, а он… Истинно сорняк, так и лезет в чужой огород! О, негодяй…

– С каких пор Настя твоя? – поддел его Павел.

– С тех пор, как в твой кабинет вошла. Сейчас приведу его.

Застегивая куртку на молнию, Павел посмотрел вверх, впрочем, без этого можно догадаться, что небо затянуто плотным и ровным серым слоем без просветов. Пока он натягивал перчатки, подошли ребята, на ходу Феликс отдал ключи Насте со словами:

– Подожди меня в машине.

Девушка шла по аллее к выходу, а все трое невольно засмотрелись, любуясь пружинистой походкой юности, Женя так и вовсе озвучил свои мысли:

– Красивая Настя, и что на сегодняшний день дефицит, она хорошая девушка, правильная.

– Слышь, на чужой каравай рта не разевай, – охладил его Феликс.

– Ребята, давайте за девушками приударять и отношения выяснять будете во внерабочее время, – предложил строгий Павел. – А сейчас хочу знать: что у нас с распечаткой звонков?

– Только звонки Анжелы, – доложил Женя, – вы их получили…

– Я в курсе, что получил, – невесело пошутил Павел. – Меня интересуют звонки с телефона Искры.

– Левченко ими занимается, – развел руками Сорин.

– А кто должен положить результат его работы на мой стол?

– Левченко и сам может положить…

– А ты обязан его подгонять.

Терехов занервничал, ему хочется скорых побед, раскусил его Феликс, и позволил себе перехватить инициативу в диалоге:

– Паша, рано или поздно распечатка будет, мы узнаем, кому Искра звонила, сравним со звонками Анжелы, а сейчас… давай думать, что с Ленькой делать, где его черти носят? И вообще… что делать дальше?

Угу, вот так младший по званию и должности огрел словом, то есть тактично намекнул, что желательно главе группы держаться в рамках. И он прав, черт возьми! Павел старательно выстраивал свой образ-стиль: сухой, придирчивый, бескомпромиссный, немногословный и, конечно же, в обязательном порядке – справедливый. Все это хорошо чисто умозрительно, но отдаляет от помощников.

– У Сорина объем работы остается прежним, – смягчил тональность Павел, – а мы с тобой едем к родителям Лени, они готовы к диалогу. Сейчас… видишь того парня? Он только что обогнал нас? Это Митя, бывший бойфренд Искры. Догони его. Пусть едет на поминки, приходит в себя, а к нам пожалует… м… ладно, завтра. Часикам к четырем. И никаких возражений, переносов и прочих отмазок.

Кивнув, оперативник помчался за Митей, который довольно быстро удалялся к выходу, Павел с Сориным двинули в ту же сторону, но не торопясь, ведь у следователя родились некоторые идеи:

– У меня к тебе просьба, Женя. Надо бы в независимых источниках поискать инфу о преступниках. Ты парень неглупый, вечерами поразвлекайся: пошарь в социальных сетях.

– А что там искать? Фоторепортаж с места убийства?

И этот туда же, морда ехидная! Но Павел теперь держал марку невозмутимости, не обратив внимания на неудачную остроту:

– Оснований рассчитывать на удачу у нас мало, всего процент, но ведь он есть. В некоторых людях живет страсть к хвастовству, только не всегда есть возможность поделиться достижениями, достойными восхищения или, как ни странно, порицания. Да, негативный хайп сейчас, пожалуй, переплюнул положительные явления. Так вот, осознание собственного превосходства – а это то, ради чего хвастают, – требует удовлетворения, чтобы о превосходстве знало как можно больше народу. Только не всеми так называемыми достижениями можно открыто похвастать и тогда…

– Прячутся за ником, придуманной биографией.

– Соображаешь, молодец. А под маской Мистера Х можно вываливать в Интернет все, ловить хайп, удовлетворяя самые низменные, самые порочные амбиции. С левой сим-картой и точкой доступа, например, в торговом центре можно и преступную деятельность подать как нью-героизм. До поры до времени, конечно, пока органы не возьмутся за героев нашего времени. На репортаж с места убийства рассчитывать не приходится, но прощупать Всемирную паутину не помешает. Надеюсь, ты понял меня?

– А то! Сделаю, Пал Игоревич.

Ну, вот, парень перешел на уважительный тон, это победа, Павлу пришла на ум новая идея:

– И знаешь, Евгений, закинь-ка в Сеть инфу о погибших девушках, мы ведь не информировали народ о находках на пустыре. Пора. Состряпай текст так, будто это утечка. Сейчас никого не удивишь подобным явлением, значит, в достоверности сомнений не будет, и завсегдатаи инета уцепятся за оба события. А мы можем выловить полезную информацию. Да, и вот еще… постарайся журналистским языком рассказать об убитых девушках. Сможешь?

– Задача интересная, – ответил тот, загоревшись идеей. – То есть я как бы журналист и провел тайное расследование? Нет, правда, мне нравится.

– Ты хоть грамотно пишешь? – уточнил Павел.

– Это всеобщее заблуждение: как мент, так тупой и безграмотный. Моя мама учительница великого и могучего, все понятно?

– Но! – Павел поднес указательный палец почти к его носу. – Не ты лично, а вымышленный журналист расследовал и написал статью, понял? И жестко так, хлестко, современным сленгом, чтобы возбудить сетевых жителей.

Улыбаясь, как блаженный, Сорин закивал, мол, справлюсь, он впервые получил серьезное задание и стал уточнять, что желательно подать в статье.

Настя, сидя в машине Феликса, открыла окно и, отщипывая от булки кусочки, бросала их на тротуар для четверки голубей. Прилетел пятый голубок, сизый, как летние грозовые тучи, осторожничал, прохаживаясь вокруг четверки, потом стал клевать – его не прогнали. Кормежка птиц увлекла Настю, не сразу она заметила мужчину, стоявшего неподалеку у припаркованных автомобилей, он уставился на девушку, потом пошел в ее сторону. Она бросала кусочки, смеялась, но птицы вдруг вспорхнули все разом, чего-то испугавшись, и, сначала заметив ноги, которые остановились, Настя подняла глаза…

Узнать его не помешали солнцезащитные очки (в пасмурную-то погоду!), стоило увидеть длинный подбородок и сугубо ему присущую наглость в осанке, стойке, жестах – даже в жестах. Настя вспомнила за короткий миг свое жуткое приключение на пустыре от начала до конца.

Все внутренности разом ухнули вниз, Настя замерла, словно наступил паралич, тем не менее! Зачем он стоит и смотрит на нее? Ее мозг панически искал выход на тот случай, если подонок решится подойти или того хуже – вытащить ее из машины. И первое, что нужно в данном случае – помощь.

Не двигаясь, Настя скосила глаза влево, потом вправо. Да тут же народу полно: тетки, продающие могильные цветы, люди, идущие на кладбище и оттуда… Неужели рискнет? Он дурак, чтоб вот так стоять на виду? Настя чувствовала, как сердце стучит не только в груди, все тело стало одним большим пульсирующим звуком. Но мозг подавал сигнал: сиди, дурочка, не вздумай выйти из машины, а тело все меньше слушало разум, тело хотело убежать.

Неизвестно, сколько еще понадобилось бы времени, чтобы сдали нервы, и она сделала глупость – пустившись наутек. В самый подходящий (!) момент Длинномордый повернул лицо в сторону ворот, кажется, он кого-то увидел… Это был короткий миг, он снова повернул свою противную рожу к Насте, соорудил улыбку, поднес к губам палец… Она и без предупреждения молчала! Он стремительно отошел к минивэну, запрыгнул в салон и… был таков. Настя упала на спинку сиденья и зажмурилась, переживая встречу, как вдруг:

– Это я…

– А! – вскрикнула девушка, подпрыгнув на сиденье.

– Ты что? Ты что? – испугался не меньше Феликс. Он взял ее за плечи и легонько встряхнул. – Настя… Настя! Я что, такой страшный?

Успокаиваясь, она дотронулась пальцами до своего лба, а он усыпан бисеринами пота, Настя посмотрела на мокрые пальцы и нервно рассмеялась:

– Прости… Просто я видела его…

– Кого?

– Ну, его… который гнался за мной… на пустыре. И вдруг он здесь… вон там стоял… метрах в пяти от машины… и улыбался. Мне так страшно стало…

Она всхлипнула, короткие переходы от испуга к смеху, от смеха к слезам и снова к испугу демонстрировали Феликсу одно: у девушки шок. Он притянул ее, обнял и, как умел, приводил в чувство:

– Тихо… тихо… Когда я слушал, как ты не растерялась и убегала от двух уродов, потом не бросила папу Вову, а осталась защищать его, мне рисовалась смекалистая и отважная девушка. А что сейчас? Напуганная плакса? Тут куча народа, не посмел бы… Настя, а куда он делся?

– Сел в машину… типа джипа, только меньше… и… и уехал. Он приложил палец к губам вот так… – Отстранившись, она продемонстрировала жест. – И все время улыбался! Как будто обещал мне…

– Чшш… плевать на его обещания. А на какое место он сел?

– Не поняла…

– Ну, на место водителя? Или на пассажирское? Или назад сел? Вспомни, Настя, ты же смотрела на него, когда он садился.

Ненадолго она задумалась, восстанавливая в памяти расположение автомобиля, как тот выезжал с парковки – сдавая назад…

– Рядом с шофером, – дала ответ.

– Угу, значит, был не один, – сказал Феликс, делая вызов на смартфоне. – Алло, Паша, глуши мотор. Мы с Настей сейчас подойдем, у нас новость, даже не знаю, как относиться к ней.

Через пять минут успокоившаяся Настя, сидя с Феликсом на заднем сиденье в автомобиле Терехова, более подробно рассказала о странной встрече, вызвав неподдельную радость у Сорина:

– Ага! Значит, я был прав, когда говорил, что надо взять на похороны Настю! Преступник всегда возвращается на место преступления!

– Не радуйся, Сорняк, это совпадение, – усмехнулся Феликс. – И потом, да будет тебе известно, преступление совершено не на кладбище.

– Но Настю ты все же привез, – подловил его Женя.

– Потому что в колледже занятий нет, – ухмыляясь, сказал тот. – Всех отправили на обход врачей, а Настю я не пустил, с собой забрал.

Настало время Павлу прекратить спор:

– Стоп, ребята. Настенька, а номер авто ты запомнила? (У девушки округлились глазки, она закусила нижнюю губу и соорудила на личике виноватую мину.) Не огорчайся, на твоем месте любая девушка потерялась бы и забыла про номер. Вторичный шок сильней первого, потому что жертва уверена: обидчики ей больше не встретятся, а если она постоянно еще и с молодым человеком, они не рискнут находиться в радиусе километра от нее. Это логично. Но случается… очень редко… когда логика рвется. Вот тогда вторичный шок лишает жертву воли, разума, чувства самосохранения.

– Все так и было, – подтвердила Настя. – Я перестала соображать, только смотрела на него и не могла понять, почему он здесь…

– Вот! – перебил Павел, развернувшись лицом к молодым людям. – Ключевой вопрос: зачем он был здесь? Случайно приехал, может, у него кто-то умер, или намеренно…

– Намеренно, – заявил Сорин тоном, будто он ясновидящий. – Хотел посмотреть, что будет на похоронах, а тут Настя – тадам! Он завибрировал и решил предупредить, чтобы не раскрывала рта.

– О, Боженька, – подал голос с заднего сиденья Феликс. – Сделай нашего Женьку немым – так он больше принесет пользы, а то витает в облаках своего воображения, полагая, будто всем это интересно.

– А что я не так сказал? – распетушился Сорин.

– Ребята, ребята… – оторвал от руля ладони Павел и прискорбно вздохнул, последнее время он только и делал, что вздыхал от безысходности. – Давайте жить дружно. Не концентрируйтесь на подонке, не исключено, что это отдельная особь, не имеющая отношения к девушкам с пустыря. Но они попали в наше поле, значит, будем работать и по ним. Так, в районе кладбища видеонаблюдения за проезжей частью нет, а на въезде в город есть, дорога туда одна… Феликс, надо просмотреть с Настей запись за этот час, если она узнает автомобиль, надеюсь, мы получим номера. Давай, Феликс, в темпе.

Молодые люди вышли из машины и отправились на свою парковку, это всего метров пятьдесят, Настя украдкой озиралась по сторонам, нервно кусая губы. Феликс усадил ее в машину и, обойдя нос, плюхнулся на водительское сиденье, мотор не заводил, а, положив локоть на руль, повернулся к девушке.

– Слушай, Настя… а давай ты у меня поживешь? (Она замерла, явно попав в затруднение, с подозрением скосила глаза в его сторону и – ни слова.) Мне так спокойней будет… м? Что скажешь?

– Папа Вова не разрешит, – вымолвила она глухо.

По одной тональности стало понятно: предложение Насте не нравится, кажется, только из благодарности за постоянную охрану она не заехала ему сумкой по голове. А что он такого сказал? Между ними искра пролетела, во всяком случае, отношения сложились теплые, да она сама дала повод, так почему бы не… Следовало срочно объяснить причины нескромного предложения:

– Понимаешь, те двое могут к вам домой завалить. Главное, они знают, где тебя искать, а ко мне не заявятся, у меня ты будешь в безопас…

Эх, как она метнула в него взглядом – просто расстрел! Непроизвольно храбрый сыщик, который за словом в карман не лезет, а кто в его карман попытается залезть, руку откусит (выражаясь фигурально), подался корпусом назад. Она тем временем осмелела и понеслась с маминым темпераментом:

– А почему такой сложный подъезд? Почему надо выкручивать из слов капкан, а не сказать прямо – хочу с тобой спать? Или думал, я дура, не пойму, что на самом деле ты предлагаешь? Пожить – ха! Гражданский брак, да? Временно, да? Ну, чтобы узнать друг друга, то да се… Или это плата с меня за охрану? Короче, супермен, я не просила тебя охранять меня, потому на оплату услуг не рассчитывай. Спокойно могу и на автобусе доехать, и сама себя защитить, папа купил мне газовый баллончик, я… я просто забыла про него сегодня, но теперь буду помнить.

Вот это выдала! У Феликса челюсть отвисла до самых педалей автомобиля. С лобовой атакой он столкнулся впервой, к тому же, справедливо считая себя чертовски привлекательным, обалдел, встретив мощный отпор. Феликс сидел бы с отвисшей челюстью и дальше, но эта бешеная с решимостью открыла дверцу, одной ногой ступила на асфальт, собираясь выйти из машины! Вовремя опомнившись, он едва успел поймать ее за локоть и рявкнуть:

– А ну сидеть! Сидеть, я сказал!

Гонору у нее через край, Настя не намеревалась подчиняться – это она зря, он грубо дернул ее на себя. Да, причинил боль, но так ей и надо! Настя ойкнула, упав на сиденье, после завалилась на него, и тут Феликс, заводя мотор, с несвойственной ему злостью наехал в ответ:

– Ты чего раскричалась, будто я забил для тебя место в борделе? Как торговка, чесслово! Не ожидал…

– Ты не первый с подобным предложением подполз ко мне, как хитрый змей, – парировала Настя, не испытывая угрызений совести. – Так вот запомни: прежде чем спать с девушкой, надо жениться на ней!

Выезжая с парковки, Феликс хмыкнул то ли с недоверием, то ли с презрением к ее позиции, то ли он не понял сказанных слов – значит, с осмыслением русского языка у него проблемы. Пришлось Насте дополнительно объяснить в категоричной форме:

– Можешь сколько угодно ухмыляться, хихикать, даже назвать меня дурой, но я жить с парнем гражданским браком не стану, лучше умру старой девой.

– Я совсем не то имел в виду…

Фыркнув, Настя отвернулась к окну с оскорбленным видом, давая понять, что не верит ни одному его слову. Да чего там, все она правильно поняла, так сказать, раскусила его тайный замысел. А ведь Феликс был уверен, что в дополнение к внешности классического героя завоевал непререкаемый авторитет в глазах девушки. Да после его предложения умереть Настя должна от счастья (!), а не в статусе старой девы. Ошибся. Это ж надо – малявка, можно сказать, обломала крутого парня, за которым толпы девиц бегают! Как это пережить? До нее Феликс ни разу отказов не имел, ну, это же понятно, а тут… смешно! Тем не менее в его привычку не входило менять поставленные задачи, вода, как говорится, камень точит, а пока следовало помириться, инициатива должна исходить, разумеется, от него:

– Нам сейчас надо просмотреть запись… – Однако не выдержал: – Н-да, языкатая же ты, Настюха. Столько слов знаешь…

– Я буквы знаю и книжки читаю, – надменно заявила Настя, не смягчившись ни на йоту. – Взрослые книжки читаю с детства и тебе советую, если хочешь пополнить свой лексикон и жизненный опыт.

– Книжки? Молодец… Ты совсем несовременная.

– Стараюсь. Чтобы не попасть на удочку хищнику вроде тебя. Только дураки учатся на своих ошибках, а я умная и учусь на чужих.

– Ты несправедлива ко мне, о, как несправедлива!

Завывания, рассчитанные на покаяние (Насти, конечно же), неужели не возымели действия? Феликс решил проверить и заглянул ей в лицо, она в ответ:

– На дорогу смотри, я, знаешь ли, жить хочу.

– Нет, ты серьезно такая? Посмотришь на твою семью, на твоего отчима, мать и… неясно, откуда рвение к книгам?

– Ну, вот ты и проявился, взял и мимоходом оскорбил.

– Опять не так меня поняла! – вскипел Феликс.

– А что тебя понимать? Ты же думаешь, я чурка дремучая из деревни. И моего папу Вову не трогай, тоже мне, умник.

Он решил дипломатично промолчать как действительно умный человек, а то сейчас Настя каждое его слово воспринимает в штыки. Из-за чего?! Из-за ерунды. Сказала бы «нет», и все дела! Пауза недолго длилась, она сама заговорила, правда, на этот раз без агрессивного посыла, спокойно, казалось, не для Феликса предназначен ее рассказ:

– Когда отец, мой родной отец, подло сбежал, оставив нам с мамой огромные долги, пришли тетки с дядьками и выселили нас из дома. Мы с мамой очутились под открытым небом, да-да, на улице. Мама, сидя на чемоданах, ревела, наверное, от беспомощности и обиды, а я тряслась от страха, меня могли забрать в детдом, туда ни один ребенок не хочет. Хорошо, что летом это случилось, мы спустились в балку, соорудили шалаш и провели там три ночи, ну и три дня, конечно. Из кирпичей… красных, которые подобрали на улицах… типа печки соорудили, на ней мать готовила еду. И все время ревела – у нее не было работы, перспектив… А какие перспективы, если нет жилья? Куда идти, элементарно не вымывшись, не погладив одежду? И как меня было бросить в балке одну? Соседи скромно опускали глаза, когда мы шли за хлебом в магазин, хотя ни в чем не были виноваты перед нами. Но им было почему-то стыдно. И вот пошел дождь…

Видимо, это одно из самых сильных детских переживаний, Настя словно захлебнулась воздухом, но продолжила:

– Наш шалаш не спасал от дождя. Мы нашли плащ отца и накрыли шалаш, вымокли, конечно. Было так холодно… Мы жались друг к другу, а утром просыпаемся и видим: на перевернутом кверху дном ведре сидит папа Вова. Сидит и смотрит на нас, он ждал, когда мы проснемся. Мать перепугалась, а я обрадовалась, он всегда то конфету мне даст, то по голове погладит. Очень ласковый. Хм… И фамилия у него – Ласкин, ему подходит. Между прочим, я тоже Анастасия Ласкина, когда паспорт выдавали, взяла его фамилию. В то утро он предложил маме поселиться в его доме, и она согласилась, не раздумывая, не спрашивая – на каких условиях дает нам кров. Это был праздник, везение – снова под крышей очутиться, спать на кровати, есть за столом. Я маленькая, мне было десять лет, а поняла, что значит хороший и плохой человек, какой смысл имеют жилье, работа, деньги. Позже папа Вова предложил матери выйти за него замуж. Из-за меня предложил, особой любви к ней он не питал. Вот такой человек Вова Ласкин, а ты презрительно к нему… тоже мне праведник.

– Я не знал, сужу по… Он же пьет, это видно.

– Да он благородней тысяч отутюженных хлыщей! А пьет или нет – не твое дело, папа Вова никому не делает зла, пьет на свои заработанные. И не алкаш он, все делает по дому, что положено делать мужику, на работу ходит, деньги матери отдает. И мне был отцом, а не отчимом. Так вот еще в те времена я стала сразу взрослой и решила: моя жизнь не будет, как у моей матери. С моим отцом она жила гражданским браком, ведь штамп в паспорте – это же пошло, верно?

– Тебе видней, – буркнул Феликс.

– Зато всегда можно отказаться от жены и детей. А дом в нашем поселке купила мама, когда получила наследство, ей хотелось иметь огород, сад, живность. Под наш дом отец взял кредит на бизнес, прогорел или куда-то дел деньги, сбежал, а мать расплатилась своей мечтой и стала бомжихой. Если бы не папа Вова… Тогда я дала себе слово, что буду учиться, много читать, чтобы понимать людей и не попасть в зависимое положение. Знания не дадут ошибиться и всегда выручат, если попадется негодяй вроде моего родного отца.

– Я не негодяй, запомни! – предупредил Феликс.

– А я не тебя имела в виду, а вообще рассуждаю, хотя… твое предложение «пожить» у тебя не вяжется с порядочностью.

– Н-да, рассуждаешь… как старуха. Древняя!

Теперь Настя одарила Феликса сочувствующим взглядом, улыбнулась, довольная собой и тем, что поставила его на место.

– Расстроился, обиделся, оскорбился? Ну, извини, супермен.

– Мы приехали, выходи, – сказал он деловым тоном.

Открыв дверцу, Настя нанесла ему еще один удар:

– Завтра можешь не приезжать, сама доберусь, и вообще! Обойдусь без провожатых… Ай!

Взвизгнула потому, что Феликс снова схватил ее за локоть, развернул к себе лицом и без всяких шуток, строго отчеканил:

– А вот это не вздумай. Я несу ответственность за тебя, попробуй только умотай, не дождавшись меня…

– И что ты сделаешь?

– Приеду в твой колледж, арестую и посажу в КПЗ. Угу, угу, в отдельную камеру, предупреждаю: удобств там нет, спать жестко, в туалет – под конвоем. Для сохранности посажу, усвоила? Ну? Идем?

Настя, гордо вышагивающая впереди, не видела его удовлетворенной физиономии, настроение Феликс ей испортил угрозой, а ведь так здорово его «умыла». И действительно, добрейшая улыбка заиграла на его губах, правда-правда, заиграла, то становилась шире, то едва заметной, он ведь взял реванш. Так на спокойной ноте можно легко укротить строптивых барышень с отсталыми убеждениями, он по лицу Настеньки определил, что в КПЗ она не хочет.

Уставившись в телевизор, он развалился в кресле, уложив ноги на второе, и потягивал дорогой самогон… ой, виски! Физиономия отсутствующая, тусклая и – Тамара не замечала раньше – пресыщенная. Последнее время она только и делала, что наблюдала за ним, находя что-то новое, малоприятное, отталкивающее. И могла бы поспорить: стоит окликнуть его, он тут же изобразит на лице готовность сделать ее счастливой. Причем любопытная деталь, Ролан сам преобразится в счастливейшего супруга со светящимися глазами и искренней улыбкой, из него полезет пресловутый позитив.

Комедия дель арте какая-то, только Тамара не находила себе роли в этом архаичном спектакле масок, который муж устраивает для единственного зрителя – для жены. Все это она замечала и раньше, да отмахивалась, полагая, что ее придирчивость из-за собственного скверного характера и склонности к меланхолии. Сейчас понимает, как обманулась, но ведь Ролан ужом вился вокруг нее, а Тамара была безнадежно молода и неопытна, когда они встретились…

«Хватит, – сказала себе, не желая отправляться в прошлое. – Довольно морального мазохизма!» Собственно, почему давнишняя история приходит всякий раз на ум, когда Тамара видит мужа? Именно там она сделала непоправимую ошибку, не разглядев в Ролане эгоцентрика. Разлюбила его давно, впрочем, пылко и не любила, но самое поразительное – он не давал ей возможности что-либо изменить. Всегда якобы любящий, позитивный, живущий только ради своих девочек – ха-ха, ну, а чтобы его девочки ни в чем не нуждались, бился за карьеру насмерть. Ради его карьеры они переезжали из города в город, а вернуться в Москву с нимбом Георгия Победоносца не получалось, места заняты.

– Пойду-ка, прогуляю Грету, – вдруг подскочил на ноги Ролан, потянулся, крякнул и отправился в прихожую. – А то засиделся что-то…

Хлопнула входная дверь в прихожей, и Тамара произнесла:

– Да хоть к любовнице катись.

Если честно, она не понимала мужа – зачем ломать комедию, зачем врать, зачем создавать иллюзии комфорта и любви?

Ролан благополучно спустился по лестнице, вышел из подъезда и остановился, застегивая куртку, Грета рванула со всех ног к кустикам. Он неторопливо двинул за собакой, неожиданно услышал:

– Подождите, господин Роменских.

Голос был женским и незнакомым, Ролан напрягся, ведь при его должности жди любой пакости от всяческих придурков, а потому в кармане сжимал пистолет, если что. Слыша стук приближающихся каблуков, он повернулся на звук. Подошла молодая женщина, очень даже ничего, насколько мог судить Ролан при свете фонаря, которого маловато, чтобы полностью оценить внешность.

– Это вы мне звонили и назначили свидание? – спросил он.

– Да, я, – ответила она, медленно приподняв подбородок.

Может, держать глупую голову подбородком кверху ее обычное состояние, но получилось, она смотрела на Ролана свысока (кстати, они одного роста), а он патологически не переносил панского отношения к себе. В юности нахлебался высокомерия со стороны высокопоставленных и привилегированных жлобов, потому даже поза могла вызвать в нем бешенство, если в ней был намек на превосходство, как у этой… которая не представилась. Подавляя раздражение, Ролан заговорил сухо, чтобы женщина почувствовала дистанцию:

– Не буду спрашивать, кто дал вам мой номер, его знает очень узкий круг, только поэтому я согласился встретиться с вами. Ну? Говорите же.

– Речь пойдет о вашей жене…

И паузу закатила! Он сообразил, чего она хочет:

– Сколько?

– Не поняла, вы о чем?

– Не притворяйтесь. Вы принесли информацию и хотите получить за нее плату. Сколько?

– Считайте, я делаю благотворительный жест.

– Так делайте… – усмехнулся Ролан, – свой жест.

– Ваша жена встречается с мужчиной. (Ну, он уже догадался, какую весть принесла сорока.) По утрам она с ним бегает в парке.

Он опытный жук, врагов имел кучу, а те на все пойдут, лишь бы выбить его из седла. К тому же Тамара… не-а, жена у него амеба, не рискнет орогатить мужа, да и порода не та. Однако сомнения… без них не живет ни один человек.

– И все? – произнес он. – Кроме бега, что еще предоставите?

– А вы сами понаблюдайте за ними и увидите, что между вашей женой и молодым мужчиной… который намного моложе вас… кстати, моложе и вашей жены на пару лет… так вот между ими довольно теплые отношения. Вы ведь часто уезжаете…

– Я понял, – не дослушал Ролан. – А в чем ваш интерес? Партнер моей жены по… мм… спорту ваш муж?

– Не хочу врать, а правду… тоже не хочу говорить.

Незнакомка улыбнулась, но как-то виновато. Видно, то, что она сейчас сделала, для нее нетипично, где-то внутри ей неловко, однако некая сила заставила подавить совесть – дело-то в ней, родимой. При всем при том во время диалога Ролан не мог отделаться от мысли, что однажды видел это симпатичное, немного хищное лицо, да не смог вспомнить – где и когда, полумрак мешал памяти. Тем временем пауза затянулась и грозила перерасти в ничего не значащую многозначительность, которую обычно воспринимают как желание поболтать еще немного. Так и завязываются знакомства, кто знает, может, эта женщина специально пошла на хитрый ход, оговаривая Тамару, дабы сблизиться с ним и что-то получить.

– Что ж, спасибо за благотворительность, – сухо поблагодарил Ролан, осматривая двор в поисках собаки. – Грета, ко мне!

– Забыла сказать… он следователь, фамилия Терехов.

Ролан развернулся к ней, прищурился, чтобы получше разглядеть, но свет от фонаря попал прямо в глаза, и прибавил холода интонации, чтобы она не раскатывала губы на дальнейшее знакомство:

– Мне неинтересно, кем он работает. Все, что я услышал, – ля-ля, и только, вы не предоставили доказательств измены, а всего лишь намекнули.

– И еще, – как не слышала она. – Ваша жена посещала адвокатскую контору, насколько я в теме, два раза.

– Мне неясна ваша цель, а она есть, раз вы следите за моей женой. Правду не хотите сказать, значит, разговаривать не о чем. Не знаю, кто вы, но у меня не проходит ощущение, что я вас где-то видел…

– До свидания, – слегка наклонила голову незнакомка.

И снова интонация на первом плане! Ненавязчивая, тем не менее колющая крошечным намеком и едва заметным состраданием, мол, не веришь мне – ты дурак. Так ведь добилась своего, гадина! Ролан ощутил, как в нем росла пошлая, примитивная, унизительная и доселе незнакомая ревность. Непроизвольно он затоптался на месте и, чтобы скрыть подлое чувство, способное порвать Вселенную, а уж Тамару попросту убить, решительно двинул искать по двору строптивую собаку:

– Грета!.. Грета, ко мне!..

Спустя пару минут Ольга завела мотор и резко сдала назад, к счастью, ни в кого не врезалась, и в духе дорожных лихачей, взяв с нуля опасную скорость, выехала на проезжую часть.

– Ну, да, да, я поступила плохо, глупо! – разговаривала она сама с собой. – Ужасно поступила, как в плохом кино, я дрянь, дрянь, дрянь… а я в кино и подцепила подлую тактику. Знаю, знаю: ничего не добьюсь в результате для себя, и что? А удовлетворение? Это моя месть. Роменских Ролан гиена редкостная, он раздавит Терехова, заодно насует своей выдре тощей. Господи, ну почему мужики такие тупые? Что Пашка в ней нашел? Кожа да кости. Я вокруг него порхала, как дура, то на ужин приглашу, то в театр, а он вечно занят! Как будто я чучело! Посмешищем стала, с языка гадостного опера не слетаю, задолбал идиотскими намеками, думает, остряк. Вот кого я бы четвертовала, живого препарировала… Ну, почему мне не везет? Карма такая, что ли? У всяких крокодилиц мужья, дети, еще и любовников тьма, а у меня только квартира простенькая и машина средненькая… Да пошли все к чертям собачьим!

В кабинете царило молчание. Гробовую тишину прерывали лишь характерные «постельные» звуки, раздававшиеся из смартфона. Держа телефон на расстоянии от себя, чтобы ребята, стоявшие за спиной, хорошо видели запись, Павел поднял брови и выпятил нижнюю губу. То, что он видел, не явилось новостью – кто же не знаком с камасутрой на экране? Дело не в этом, просто обсуждать при Мите возникшие «но» Терехов не считал возможным, а тянуло – страсть как.

Бывший жених Искры сидел напротив весьма удрученный, впрочем, смерть мало кому приносит радость, разве что последняя тварь будет плясать на костях. А внезапная смерть, к тому же насильственная, рождает еще и запоздалое чувство вины. Наверняка этот парень клянет себя, что не набрался терпения и не попытался помочь Искре выйти из формата самолюбования. Но есть ошибки, которые невозможно исправить при всем желании.

После окончания видеозаписи, выдержав паузу, ибо комментировать язык не поворачивался, Павел обратился к Мите, одновременно отдавая его смартфон Феликсу, который остался стоять позади него, словно охранник:

– Скажите, а вы лично были знакомы с Витасом?

– Нет, – ответил тот. – Меня ни с какой стороны не интересуют люди с низким интеллектом.

– А с чего вы взяли, что интеллект у него низкий?

– Человек с высоким уровнем не станет заниматься стриптизом, он найдет себе достойное применение.

– Это не всегда так, – не согласился с ним Павел.

– Всегда, – остался на своей позиции Митя. – Бывают временные трудности, и тогда приемлем компромисс, но исключительно как временное явление. Потом человек набирается сил и поворачивает ситуацию в нужное ему русло.

Спорить с ним, видимо, бессмысленно, да и нет в том нужды, Павла сейчас интересовали не установки Мити, а его бывшая невеста:

– А как с ним сошлась Искра? Есть на этот счет предположения?

– Это безмозглое существо, Витас, почему-то пользовалось бешеным успехом у женщин, – предельно откровенно озвучил далеко не новость тот. – Они, от юных до престарелых, тащились от него, соревновались, кто стянет у кумира какую-нибудь вещицу, а переспать… вершина успеха. Впрочем, это тоже уровень – низкий, животный, даже патологичный. Согласитесь, прилюдно лезть к мужику в трусы удел дикарей. К сожалению, Искра из той же компании была, поэтому я вернул ее родителям под благовидным предлогом, знал, что ничему учиться она не будет. Но, конечно, не предполагал, что все так плохо кончится для нее.

– То есть вы обманули Искру и ее родителей, дав надежду, – озвучил его нечестную тактику Феликс.

– Я освободился от нее, а родителей, они ведь славные люди, не стал огорчать. Они безумно любили дочь, им было бы неприятно слышать от меня правду. Но на их примере я понял, что любовь не всегда бывает благом, ее нужно пропускать через дозатор.

Женя Сорин к этому времени вернулся на свое место – рядом с Митей. Предпочитая больше помалкивать – опыта у него маловато, чтобы открывать рот, он, когда возникла очередная и неоправданная пауза, все же позволил себе поинтересоваться:

– А как же вы, такой умный и рассудительный, обманулись в Искре? Нет, правда, мне бы хотелось почерпнуть чужой опыт, чтобы самому не обмануться. Как я понял, у вас были серьезные намерения насчет Искры.

– Намерения? – усмехнулся Митя. – Ну, да, были. Она, как и подавляющее большинство женщин, умела преображаться и преподносить себя с лучшей стороны, которой, в сущности, у нее никогда не было. Но ей надоело играть роль идеала, Искра стала превращаться в диктатора: делай, как я сказала! А почему? Потому что хочу! Хочу – как вам? Притом она была ленива, считала себя счастьем, на которое я обязан молиться. А зачем мне такое счастье, от которого одни проблемы? Вот и отвез ее к родным, а в скором времени получил вот это…

Митя подбородком указал на свой смартфон, который в ту же секунду положил на стол Феликс.

– Видео вы получили с неизвестного номера, – продолжил Павел допрос, тот согласно кивнул. – А на сайт, где размещено видео, заглядывали?

– Не стал, – сказал Митя. – Во-первых, я не любитель грязных киношек, они для импотентов, а лично у меня вызывают омерзение. Во-вторых, мне достаточно постельного репортажа, чтобы Искру близко к себе не подпускать.

– Думаете, снимали с ее согласия?

– Вообще не думал на эту тему, важен сам факт.

– Но на похороны вы приехали, – как будто уличил его Павел, только не понять, в чем именно.

– Отца приехал поддержать.

Митя опустил глаза и сосредоточился на столешнице, а до этого общался, глядя в лицо Павла и почти не мигая. Что можно сказать о человеке, который не прячет глаз? Ему нечего скрывать, он открытый, честный… Но вот загвоздка: не чувствовалась в нем располагающая открытость, Митя производил двоякое впечатление. С одной стороны, приятная внешность, правильная речь, умение одеваться, а послушаешь – холодный, расчетливый, слегка циничный. У него даже интонации ровные, без эмоциональных перепадов, хотя, может, в наш век таким и следует быть? Однако скучно, к тому же этот парень напомнил Павлу… себя в некоторой степени, что неприятно осознавать.

– Спасибо, вы нам помогли и можете идти, – неожиданно сказал Павел, подписывая пропуск, ведь отсюда не всегда выходят, точнее, не редкость, когда выходят под конвоем.

Приподняв удивленно брови и разведя руками, мол, всегда готов помочь, Митя забрал пропуск и ушел. Разочарованы были сыщики и следователь, так бывает, когда вместо движения вперед безрезультатно топчешься на месте.

– Я так понял, он у нас подозреваемый? – осведомился Женя с некоторым сомнением, полагая, что кандидата в мужья Искры рано отпускать. Хотя бы подписку о невыезде взяли, но не рискнул высказаться вслух.

– У него стопроцентное алиби, – с сожалением вздохнул Феликс, переместившись из-за спины Павла на место Мити.

Взяв стул за верхнюю планку спинки, он развернул его к себе сиденьем, оседлал, уложил скрещенные руки сверху, на них – подбородок. Поскольку Женя и Павел ждали разъяснений по поводу алиби, уставшим тоном Феликс начал:

– Вчера и сегодня гонял, как бобик, успел побывать и в клубе. Искра забрала из гардероба пальто и ушла в неизвестном направлении, а Митя находился в зале до часу ночи. Его видели официанты, гардеробщик, охрана, отлучался только в туалет. Да! Митя был не один, с девушкой, с ней и ушел из клуба, о чем свидетельствует запись видеонаблюдения.

– Жалко, – в свою очередь вздохнул Женя. – А я так надеялся – оскорбленное мужское самолюбие, месть и далее по списку.

– Вот за это нас и не любят, – вяло бросил в его сторону Феликс. – За подгонку под преступление невиновных людей. И разбуди свой мозг: ну, допустим, Искру он завалил за измену, а Анжелу куда пристегнешь? Паша… э-эй!

– Мм? – отозвался тот, находясь мыслями далеко.

– О чем задумался, детина? Скажи свое веское слово.

– Что ты хочешь услышать? – перевел на него взгляд Павел.

– Мы ждем команду. Кто у нас тут главный?

– А как же собственная инициатива? – усмехнулся Терехов.

– А начальство инициативных не любит, – рассмеялся Феликс.

Ну, кое-как атмосферу разрядили. Правда, Павел еще некоторое время думал, приподняв над столом ладонь, мол, минутку подождите, видимо, окончательно формулировал мысли, наконец:

– Извините, ребята, я просто не знал, с чего начать, что главное…

– Да уж начни с чего-нибудь, – подбодрил его Феликс.

– Начну с записи. Сексуальный партнер Искры, как вы заметили, наш пропавший стриптизер. Полагаю, Витас и был тем самым первым мужчиной Анжелы за неделю до ее убийства. Но нам нужны улики, неоспоримые улики. Отсюда вопрос: где искать их? Поскольку с Искрой секс выложен в Интернете и сделал это наверняка сам Витас, не исключено, что и с Анжелой есть подобные кадры. Поэтому, Женя! Задача упрощается… Феликс, ты сохранил видео с Искрой?

– Обижаешь, – ухмыльнулся Феликс. – Как только ты передал мне трубу Мити, я тут же перекинул порнушку в свою, а также ссылку.

– Вот-вот! – указал на него пальцем Павел и перевел перст на Сорина. – Женя, оседлай Левченко, поищите на порносайтах наших персонажей.

– Да я и сам могу… – надулся парень.

– Не сомневаюсь, – заверил Павел. – Но крутые сайты, а именно там нужно искать наших героев, платные, Левченко может это сделать без материальных потерь. А в твою задачу теперь входит собрать всю видеоинформацию о Витасе. Если засветился в таком деле, то есть не постеснялся выложить в Интернет себя, он, без сомнения, делал это не раз. Вы ведь понимаете, что камеры… не одну, а несколько… в своей спальне расставил лично он.

– Базара нет, – согласился с ним Феликс. – На видео с Искрой он попадает в кадр только со спины либо крупным планом во время поцелуев, когда видны только губы и подбородки с носами, либо отдельными частями тела, либо лицо его закрывают волосы. Еще вид сверху… Полностью лица Витаса не видно, но мы-то уже знаем, кто в кадре! И узнаем его теперь из многих. Но! Ссылку я успел проверить, доступ открытый. Не верю, что Витас, мразь из мразей, кинул видео секса только ради прикола, себя-то он подрезал.

– Не понимаю, – озадачился Павел.

– Подобные приколы недолго «радуют» любителей клубнички, их блокируют нынче. Я уверен, что Витас продал видео на порносайт, там уже другие правила, но и просмотр контента платный. Там и будут все его подвиги.

– Женя, слыхал? – спросил Павел.

– Понял, будем искать.

– Кстати! – Феликс не столько внимание на себя перетягивал, сколько рассуждал сам с собой. – Раз камера была не одна, разместил он их под определенным углом, видео умело смонтировано, музычку наложили. Он не впервой этим занимается. И судя по показаниям Мити о реакции Искры, когда показал ей видео, Витас не предупредил девчонку о съемке. Сто пудов, это и хобби у него и заработок. Простите, отвлекся. Что еще, Паша? Насчет Настиной встречи с Длинномордым что?

– Ничего, – ответил Павел.

– Как ничего? Номера затерли, появились на кладбище точно во время похорон Искры и ее матери. Специально вымазали номера и приехали посмотреть…

– Не зацикливайся! – не сдержавшись, перебил его Павел, впрочем, не хотелось ему зря терять время, обсуждая встречу девушки у ворот кладбища. – Во время похорон Настя смотрела по сторонам, но Длинномордого не заметила, а ты говоришь – прибыли точно.

– Не убедил, уж извини, – заупрямился Феликс.

Молчун Сорин снова подал голос:

– Ну, допустим, длинная морда причастен к нашим девушкам, и что? Ты можешь это доказать, Феликс?

– Верно, – поддержал юношу Павел. – Повторяю: возможно, встреча случайна, а парни эти – отдельные представители любителей приключений на свою пятую точку. Со счетов мы их не сбросим, не переживай, но не более того. Феликс, у тебя слава упрямца, предупреждаю: если застрянешь на тупиковой версии – мы продолжим собирать трупы. Давайте договоримся на берегу: пока не собрано достаточно улик, чтобы предъявить их кому бы то ни было, есть только подозреваемые. К сожалению, у нас стопроцентных подозреваемых нет.

– А этот… стриптизер? – теперь возразил Женя.

– Так он исчез, – напомнил Феликс.

– Мда, исчез… – вновь задумался Павел. – Стриптизер исчез, друг Ленька тоже исчез, где искать концы обоих – мы понятия не имеем.

– Родители Леньки не дали наводок? – осведомился Феликс.

В данном случае слово «нет» не желает срываться с языка, и Павел молча развел ладони в стороны, иллюстрируя результат своего похода к родителям парня. Действительно – что рассказывать? Мать опухла от слез, речь рваная – не может толком донести мысль, психическое состояние на грани. Отец держится, но сколько сил ему требуется для этого, лучше не представлять. Поездка оказалась совершенно пустой, оба понятия не имели, в какую историю влип сын. Ну, дали пару бесполезных номеров телефонов друзей, с которыми практически не общались, доверяя Ленечке – их ребенок не мог связаться с плохими мальчиками. Еще неизвестно, кто инфантильный – Ленька или мама с папой, отсюда вывод: доверяй, но проверяй и контролируй деток. Однако не все так пессимистично, есть и просветы, о них и заговорил Павел:

– Витас… Мы уже знаем достаточно, чтобы делать выводы. Итак, первое. Звезда мужского стриптиза замечена в связях с двумя девушками, которых нашли на пустыре за городом. Способ убийства обеих – один, обе имели сексуальный контакт сначала с ним, а перед смертью с несколькими партнерами, следов…

– Хорош перечислять, – перебил его Феликс, – мы отлично помним все обстоятельства. Хочешь сказать, Витас и находки на пустыре не случайности?

– Не верю, что ты думаешь иначе, – улыбнулся Павел. – Напомню показания хозяина клуба: у стриптизера два эпизода торговли девушками, ему светил срок. Но Витаса-Рекса отмазали, к сожалению, наши реалии таковы – иногда откупаются от уголовной ответственности. Это второе. Третье: почему бы Витасу не заняться продажей девушек вновь? Он избежал наказания, что практически всегда подстегивает к новым попыткам. Уже кажется, прежних ошибок удастся избежать, да и дело прибыльней, чем показывать гениталии сластолюбивым дамам, плюс удовольствие. Метод прост: соблазнил, заманил и отдал девушку заказчику, забрав гонорар. Дополнительный доход идет с порносайтов.

– Ничего личного, только бизнес… – произнес Феликс задумчиво. – Ненавижу эту фразу. Настя в глаза Витаса не видела, его кличку Рекс не слышала, значит, он с ней не встречался, а нападению подверглась.

– Видишь? – подхватил Павел. – Мы не можем утверждать, что похитители Насти причастны к убийствам Анжелы с Искрой. И последний, четвертый пункт – Ленчик. Парень зациклен был на Витасе, верно? А если предположить, что он обнаружил логово нашего полового гиганта?

– Это самый плохой прогноз, – покривился Феликс и постучал костяшками пальцев по деревянной перекладине на спинке стула. – Тьфу, тьфу, не дай бог сбудется… Должен признать, ты убедительно разложил Витаса на запчасти, и если это так, то преступники будут носом рыть, чтобы остаток жизни не провести за решеткой. Плохо что: у нас нет точного представления о них, мы не знаем, в какой среде искать…

И снова Женя подал голос:

– Если мы знаем особенности, может, и среду вычислим? Методом исключения, а?

– Шутишь, чадо? – ухмыльнулся Феликс. – Маркеров нет, дорогуша, тут доктор Ламброзо спит в сторонке со своей теорией.

Юный опер, таращивший и без того круглые глаза, явно многого не понимая из того, о чем шла речь, страстно желал быть полезным. Павел решил просветить Женю в некоторых деталях:

– В любой среде способны появиться античеловеки, в любой. В уголовной – кто бы сомневался, но и в благополучной тоже. В нищей, богатой, из психушки мог выйти, или сойти с ума в тесной квартире, из окна которой мир видится в искаженном свете. Дело в комплексах, неумении реализоваться. И вдруг в какой-то момент человек достигает обманчивого понимания, что ему позволено все, стоит только стать смелее, что можно взять реванш за минусы в личной жизни. Обычно у неудачников виноваты кто угодно, но не они. Правда, не все ступают на тропу живодерства, а только те, кто стирает запреты и способен полюбить абсолютное зло, соединить себя со злом, вот тогда он перерождается в монстра-маньяка. Не ради сексуального удовлетворения он насилует и убивает жертву, но ради унижения, слез, страха, что видит в глазах и лице. Ему нужно видеть ужас, который производит на жертву он, слышать мольбы о пощаде и чувствовать себя властелином.

– Нормально, я фигею, – после небольшой паузы произнес Феликс, фактически похвалив Павла. – И где ты нахватался премудростей? Неужто в институтах учат? Вот это память у тебя…

Феликс без иронии не может, а на интонации обижаются неуверенные в себе люди, что мешает не только взаимоотношениям, но и работе в целом. Павел не любитель обострений ни при каких обстоятельствах (кроме крайних, как было с женой, но то исключительная ситуация), сейчас он хотел сблизиться с ребятами. Иначе успеха не видать, а ему, чего уж там, успех необходим.

– Отец больше учил. К сожалению, я не всю науку усвоил, поначалу относился к нему предвзято… если уж совсем честно – враждебно. Долго не мог простить, что бросил нас с мамой. Я был маленький, когда он ушел, и жутко страдал. Смешно, но помнил свои страдания вплоть до последнего класса в школе, когда уже надо было все забыть и простить. Но предательство бьет насмерть все стороны конфликта, никого не щадит, отсюда и прощать умеют лишь великодушные люди, я был не из их числа.

– Фу, как в мире все одинаково, – промямлил Феликс с кислой миной, но и тут он не обошелся без ироничности. – Мы с сестрой тоже страдали, когда папаня ушел к другой бабе. Сначала страдали, потом ненавидели, теперь нам по фиг, а ему сыночка с дочкой подавай. Блин, одна мелодрама мелодрамнее другой! Сорняк, колись, тебя тоже бросили? Вот будет славно, мы одной крови!

Тот смерил его выразительным взглядом не без торжества и:

– У меня полный состав: дедушки, бабушки, родители и брат с сестрой, если не считать двоюродных, так что завидуй на здоровье. Пал Игоревич, а наши случаи не тянут на маньяка? Находки с одинаковыми признаками смерти…

– Маньяк, Женька, один промышляет, – захихикал Феликс. – Стыдно не знать этого такому большому мальчику.

– А я про признаки! – буркнул Сорин, насупившись.

Так, длительное общение в узком кругу провоцирует накал страстей, следовало исправить ситуацию, ибо в группе раздоров не должно быть, только слаженность обеспечивает успех. Лучший способ сохранить атмосферу дружелюбия во время накала – разбежаться.

– Признаки, конечно, важны, но! – сказал Павел, вставая и одновременно собирая со стола смартфон, ручку, записную книжку. – Нам предстоит ловить не одиночку, Женя, а неизвестное количество лиц, называемых преступным сообществом. Все, все, ребята! На дворе темно, а у нас с Феликсом еще встреча, обсудим дополнительные версии позже. А ты, Женя, дуй к Левченко.

Сорин умчался выполнять задание, Феликс, опустив уголки губ вниз, припоминал, о какой встрече идет речь, да так и не вспомнил:

– Я не понял, у нас с тобой что?

– Мы едем к подружке Искры, она ждет нас в ресторане.

– А платить кто будет, мы? – поднимаясь со своего места, ужаснулся Феликс. – Нет, я про что: подружки уровня Искры шляются по дорогим кабакам, мы там оставим всю зарплату, а жить на что будем?

– Я оплачу счет, – заверил, смеясь, Павел.

Двух чашек кофе достаточно, чтобы опаздывающая мерзавка осталась с носом. Он взял со стола планшет, телефон и встал с места, намереваясь покинуть ресторан, и тут на пороге появилась она! Лена обвела взглядом полупустой зал, увидела Яна и, украсив личико белозубой улыбкой, направилась к нему. Не шла, а танец живота исполняла, подумалось ему, а когда девушка остановилась в метре от него, он, с трудом сдерживая гнев, процедил:

– Я тебя не на свидание пригласил, чтобы ты мое терпение испытывала. На деловые встречи не опаздывают, надеюсь, ты усвоишь это, иначе я подыщу что-нибудь более покладистое. Поняла?

– Ой, ну, ты же знаешь наши дороги – не проехать, одни пробки…

– Значит, выходи за три часа и пешком топай, – бросил он.

Лена плюхнулась на стул, взяла меню, совесть ее не мучила, она вообще не знает, что это такое и в каком месте находится. Впрочем, Ян тоже плюет на совесть, но хотя бы знает значение данного слова. Не меняя выражения недовольства пополам с бешенством, он опустился на свое место, решив подарить ей минут десять своего времени, раз уж прождал. А Лена тем временем, изучив меню, начала с требования:

– Закажи мне салат «Нисуаз» и…

– Не заслужила, – отказал Ян. – Докладывай об успехах голодной.

Она стала водить пальцем по столу, запинаясь:

– Я… Понимаешь… э… Ну, в общем, пока…

– Понятно, успехи на нуле, – сделал вывод Ян.

– А я не виновата, что твой братец долбанутый и хочет то, что не дается, – вместо оправданий наехала на него Лена.

– Нет, это ты бездарная соблазнительница. Недисциплинированная, неорганизованная, неумная. Жаль! Я надеялся, ты знаешь Эрика и способна привести его к равновесию, вижу, ошибся. Зато теперь на собственном опыте убедился, что внешность действительно обманчива, первое впечатление от тебя – красивая и умная.

– Ой, да еще попробую. Наглость города берет.

– Твои пробы я видел и не в восторге от них, но от души посмеялся, повеселила. Не ту профессию избрала, детка, не ту… Леночка, ты, правда, хочешь врачом стать?

– Да. А что? Ну, хоть кофе закажи. С пирожным.

Он смилостивился и подозвал официанта. В сущности, Ян мог уйти, но из десяти минут осталось целых пять, а Ленка забавный представитель человекозверинца, как выяснилось. В ожидании кофе с пирожным она уткнулась в смартфон и хихикала тихонько, он же, наблюдая за ней, вспомнил, как встретил ее. Лена что-то доказывала Эрику, брат делал попытки уйти, но она не пускала его. К тому времени (это было в начале сентября) Эрик, любимец семьи и всех-всех, втрескался в некую пигалицу, приметив ее еще на вступительных экзаменах.

Дело грозило третьим сроком на первом курсе! Нет, в самом деле, Эрик провел прошлый год обучения с девками и на тусовках, Лена тоже отмечена в списке девиц, из-за которых он с первого курса перешел на первый. Позор! Поделившись с мамой опасениями, а с ней у Яна самые доверительные отношения, он поинтересовался, что она думает. Мама… это мозг семейного клана, ее рациональность не сбить эмоциями, она спокойно рассудила:

– Не смертельно. Наш мальчик вырос, от этого никуда не деться, выбор, где учиться, он сделал сам, мы предлагали другие варианты. Да, сейчас он изменился, последнее время и я не узнаю Эрика, хорошо ли это – мы пока не знаем, между тем ты прав, ему пора взяться за ум.

– Мама, он же неуправляем.

– Ты заблуждаешься, дружок, люди все управляемы, просто нужно подобрать подходящую отмычку. У Эрика есть черта, которую нужно скорректировать, он слишком экспансивный, это будет мешать ему в жизни добиваться успехов. Увлечения девицами, серьезные тем более, не способствуют развитию или, скажем, не время сейчас. Эрику нужна холодная голова, а не сентиментальный угар, значит, пора его отвлечь. Нотации настроят мальчика против нас… Янек, подбери эффектную и доступную девицу, пусть она возьмет его в оборот, спит с ним, развлекает, опекает, разумеется, за вознаграждение. Сам знаешь: секс мужчину приводит в норму.

– Мама, ты отстала, Эрик сексом занимается со школы, и весь прошлый учебный год девок у него было до фига.

– Ничего страшного, просто он еще не пресытился. Вот пусть она такой секс выдаст, чтоб все гормоны нашего Эрика в спячку впали от переутомления. Пресытившись, он займется учебой по нашему выбору. Это же как дважды два.

– Со мной, мама, у тебя тоже были проблемы?

– Ты идеал, мой дорогой, – улыбнулась она, поглаживая старшего сына по щеке. – И Эрика надо сделать идеальным.

Диалог состоялся в сентябре, Ян долго не думал, его выбор пал на Лену как на породистую хищницу, которая не упустит своего, и… ошибся в ней. Сейчас он видел в девушке особь с абсолютно пустой головой.

– Интересно, как ты поступила в мед? – задал он вопрос после длительного наблюдения за ней. – Это серьезное заведение.

– Я на платном, как Эрик, – не отвлекаясь от пирожного, которое поставил официант, сказала Лена. – Папа платит, у него другая семья, но мне он помогает.

– Не завидую тем, кто будет у тебя лечиться.

– А я стану менеджером и – никакой головной боли!

– Угу, тогда хана медицине. Значит, лишних денег папа не дает, я правильно понял?

– Да, не повезло мне с ним, он жмот.

– Ничего себе – жмот! Который платит за обучение.

И вдруг Лена, отодвинув от себя чашку с кофе и недоеденное пирожное, сложив на столе руки и, в упор глядя на Яна, отчитала его, как провинившегося мальчишку, тоном снисходительной мамочки:

– Слушай, к чему этот допрос? А кому не нужны? Тебе? Или вон той тетке, поедающей устриц? Они ей противны, но она ест их, устрицы не еда, это уровень платежеспособности. И мне нужен уровень, который дают деньги. Да, мой папа… ха! Это мой папа. А ты болен снобизмом, ну, посмотри на себя – разговариваешь свысока, самодовольство из тебя лезет, как сбежавшее молоко из кастрюли. Не замечал, как ты людей называешь средним родом – оно, неважно, мужчина это или женщина – оно! Ты же любуешься собой, типа – как я крут, независим, богат! У тебя на лбу написано: я управляю всеми. А что сделал ты сам? Да ничего! Тебе просто повезло родиться в семье, в которой умеют делать деньги. Папа и мама. Не ты, а они умеют. И не надо смотреть на меня, как на идиотку с одной извилиной и той покалеченной.

– Слушай, что ты себе позволяешь? – опомнился Ян.

– Я раскладываю твои промахи, умный сделает выводы и переформатирует себя, дурак… дурак обидится, станет злее. Выбор за тобой.

– Ты вообще… соображаешь?..

– Тебе даже ответить мне нечем. Вернемся к деловой части нашей встречи. Тебе не приходило в голову, что я специально, хорошо продумав, устраиваю цирк, нет? Видишь, как поверхностно мыслишь и судишь? А я задание выполнила… на семьдесят пять процентов, ну, сексом с твоим братом не занималась. А если честно, и не стремилась. Зачем? Есть более действенный способ убрать Дашку – показывать ей, что у нас с Эриком те самые отношения. Ну, раз уж он никак не хочет со мной… В результате она шарахается от него, что и требовалось тебе. Так у кого из нас больше извилин? Короче, Ян, гони гонорар. Гони, гони, не жадничай. Я тебе еще пригожусь, жизнь… она длинная.

Последняя ее фраза произнесена вовремя – Ян поддался эмоциям, хотел послать Лену-перемену, да передумал, услышав судьбоносное «пригожусь». А ведь в подобных личностях время от времени люди вроде Яна нуждаются, к тому же лихо она провела его, меняясь на глазах: то светская львица, то безнадежная дура и вот опять – искусная интриганка. Он достал портмоне, вытащил купюры и, положив их на стол, сказал ультимативным тоном:

– Получи. Все сто процентов, хотя я должен семьдесят пять, не так ли? Ты отработала на этот процент, сама озвучила. Двадцать пять процентов за тобой! Их надо отработать, иначе зависнет долг. Сексом. Чтобы Эрику самому не хотелось всяких Дашенек.

– Ценю твою щедрость, – сгребая купюры, пролепетала удовлетворенная Лена и подхватилась, прощаясь: – Бай-бай.

От чувств и воздушный поцелуй послала ему, и ручкой сделала, после уплыла. Ян в это время думал, что Эрик совсем от рук отбился, плохо, очень плохо на него влияет кукла Даша.

Подперев ладонью щеку и рассматривая чудо-юдо, оплакивающее подругу, одновременно он от скуки проводил параллели: Анжела, Настя, Искра… Девушки абсолютно разные, друг с другом не были знакомы, не связаны, объединяет их только возраст – до двадцати пяти и внешние данные, но этого мало, чтобы составить примерный список требований к жертвам. Даже если исключить Настю, тут Павел прав, Искру с Анжелой тоже ничто не объединяет, но почему-то Витас отобрал именно этих девушек.

– Скотина, – забывшись, нечаянно произнес вслух Феликс, имея в виду, разумеется, Витаса.

– А? Что? – выговорила Сэра. – Вы мне?

На самом деле она Серафима, но ей нравится сокращенный вариант с апгрейдом имени, а глупая… она даже не догадывается – насколько глупа. Мартини, конечно, не водка, но четырех бокальчиков оказалось достаточно, чтобы она лыка не вязала, или девочка с экзотической кличкой набралась до встречи. Павел толкнул Феликса ногой под столом, мол, ответь девушке.

– Не тебе, я так… на свои мысли, – вымолвил опер.

Еще чуть-чуть – и уснет в компании с этой дурой. Ради развлечения он стал смотреть в сторону, где пили два мужика и щуплая девица с прической, маникюром… А вдруг это те самые, что гнались за Настей?

– Мы слушаем, слушаем, правда, Феликс? – отвлек его Павел.

– Правда, – машинально ответил тот, изучая троицу.

Какая жалость, что Настя сейчас не с ним… Но рассмотрел, что ни один из мужчин не похож на ее описания, нет ни длинной морды, ни тем более параметров голема. Феликс скоро будет видеть в каждой паре мужиков с девушкой похитителей, которых подозревает… Нет, неправильно он устроен, надо брать пример с Паши, который не спешит с выводами, а в данную минуту внимательно слушает полено с губищами от гламурного «дизайнера» со скальпелем. Опять нечаянно вырвалось, правда, под нос буркнул:

– Это ж надо было так себя изуродовать.

Павел наступил ему на ногу, Феликс спохватился и демонстративно, теперь подперев обеими ладонями скулы, стал внимательно слушать и даже кивать не в тему. Нежданно-негаданно Сэра, обливаясь пьяными слезами, проболталась:

– Если б кто знал, как она страдала… плакала у меня вот тут, – приложила к груди ладони с синими когтями. – Потому что этот козел кинул ее, как тряпку…

– Какой именно козел? – осторожно, дабы не нарушить порыв откровения, уточнил Павел.

– Митька! Высокомерный такой… хам. Просто хам, а прики… дывается этим… ну, вы поняли. Видели б, как он обращался с ней тогда… в тот вечер… последний вечер, когда мы видели нашу Искру…

– В клубе? – подсказал Павел.

– Ну, да! Около клуба… в смысле перед выходом… то есть входом… Разве что не бил только… Как швырнет об… об стенку…

Наконец-то! Наконец Феликсу стало интересно, он живо подключился, перехватив у Павла инициативу, а то еще новый следак напортит делу. С улыбкой провокатора опер произнес вкрадчивым голосом:

– Врешь. Ты не могла видеть ссору, Искра с Митей были одни, так он сам говорил. Лично нам говорил.

– А я видела! – повысила тон Сэра, соединив бровки от гнева на Феликса. – Там дверь… половина стекла! Все видно!

– Входная дверь двойная, – возразил Феликс. – Ничего не видно.

– Так я и стояла между… дверью и дверью. Мне места хватило, я худенькая. И не ссорились они. Митька ссорился! Он зануда… фу!

– Может, скажешь, и слышала, о чем они трепались? – недоверчиво произнес он, подзуживая.

– А вот и слышала! – легко повелась на провокацию Сэра. – Они потом мимо меня прошли в клуб и… ноль внимания.

Это ж надо было столько времени потратить на чудо-юдо впустую, негодяйка выкручивалась, понимая, что следак ее тянет на статус свидетельницы. А Сэру следовало поить и поить, потом разговоры заводить. Феликс не давал ей возможности подумать и опомниться, никаких пауз:

– Ха! Может, ты еще с ней шла и видела, как ее увезли?

– Не с ней, а за ней! – поправила его девушка на тех же повышенных тонах, ее просто достала тупость опера. – И да! Да, видела, как Искра уехала, понял? Сама села в тачку и уехала.

– В такси?.. – попробовал вставить Павел, на этот раз Феликс наступил ему на ногу, мол, сиди молча, я сам.

– Просто в машину, – ответила Сэра Павлу. – Такая… крутая тачка… Мм! Черная. И колеса такие… Мм!

Поди и пойми, что под протяжным «мм» она подразумевает. Про марку авто можно завтра спросить, но вряд ли эта чума запомнила, иначе уже сообщила бы. Феликс подался корпусом вперед, опершись руками о стол и оттопырив локти в стороны, доверительно промурлыкал:

– Я готов поверить, готов. Но не верится, понимаешь? Ну, сама посуди: идет Искра, ты топаешь за ней… на каблуках, так? (Сэра подумала, потом кивнула.) И что, она не слышала, как твои каблуки тук-тук-тук?

– Да она сама с собой трепалась! – возмутилась девушка, позеленев от негодования. – Идет и выступает! И руками машет… Что тут не понять?

– А чего ж ты не подошла, не утешила ее?

– Я хотела, – всхлипнула Сэра. – Побоялась…

Она пригубила бокальчик с мартини, а там пусто. Феликс живенько махнул официанту, указал на бокал в руке девушки, тот принес еще порцию – пятую! Едва Сэра сделала один глоток, он вернул ее к теме, только теперь из провокатора превратился в обвинителя:

– Побоялась, да? Подруге плохо, а ты… Ей же плохо было, правильно? А ты не подошла к ней. И вообще, чего ты потащилась за ней?

– Мы живем рядом… – сказала Сэра тоном, будто все обязаны знать, где она проживает. – В школу ходили… в одну. В классе учились… одном. У меня денег не было на тачку, чтоб домой… Искра всегда платила, мне предки не дают лишних бабок после того, как я кое-что изменила в себе. (Губы, наверное, имела в виду.) Она ушла из клуба, я за ней… чтоб не одной… Страшно одной ночью. Улица темная… жесть!

– Не, я не понял: как это – побоялась подойти? Искра подруга.

– Ну ты и… Когда Искра злая, к ней лучше не надо! Она такая про… тивная… Оскорбит, унизит за просто так. Неприятно. Злить ее не хотела… ну, что видела все с этим… как его?.. Ай, блин, вылетел!

– Митя, – подсказал нетерпеливый Феликс. – Ясно. Потом подъехал мужик на шикарной тачке, Искра села к нему…

– Не так! Сначала двое к ней пристали!

– А эти откуда взялись? – поднял плечи он.

– Ехали за ней. А я шла…

И для пущей убедительности Сэра, попеременно опуская ладони на стол, продемонстрировала свои шаги.

– А они тебя не видели? Ты ж говорила: на улице, одна, страшно.

– Ты мне не веришь! – надула она силиконовые губы. – Я шла по тенечку, а Искра… – Сэра выдвинула руку вперед, значит, прямо. – Потом они выбежали из машины, Искра побежала… побежала… Догнали ее, один догнал. А тут тачка, мужик вышел и забрал ее.

– Ни черта не понял, – бросил Павлу Феликс.

– А те двое спокойно отдали Искру мужику? – ввернул Павел.

– Ой, – в сердцах взмахнула Сэра ручками. – У мужика… из крутой тачки… у него пистолет был.

– Чё, в натуре пистолет? – Феликс наиграл, как плохой артист.

– Да вот так он им грозил! – Сэра выставила руку вперед и чуть не коснулась носа Феликса, он отпрянул корпусом назад. – А Искре сказал… В машину! И она пошла в машину. И они уехали.

– А ты? – спросил Феликс. – Тебя опять не видели?

– Что я – дура? Они за мной погнались бы… Я спряталась. Как увидела, что два козла к ней пристали, так сразу спряталась… присела за ларьком… киоск с газетами там. И сидела.

– Номера машин запомнила? – почти шепотом спросил Феликс.

– Да! – воскликнула Сэра. – Три!

– Машин две, а номера три?

– Нет. На одной было нарисовано – три. Цифра.

– На какой? На шикарной тачке с мужиком или на другой с двумя?

Она никак не могла сообразить, в чем суть вопроса, лобик нахмурила, головку наклоняла то к правому плечу, то к левому. Павел понял, что дальнейший диалог бесполезен, и вызвался отвезти девушку домой, а Феликсу велел не давать ей уснуть по дороге, доставить нужно, чтоб при памяти была. Иначе обоим придется всю ночь куковать в машине вместе с Сэрой.

– Тогда гони, – погрозил ему пальцем Феликс.

Обычный офис: множество дверей, коридоры сверкают чистотой, озабоченные клерки снуют туда-сюда, но ни одного стульчика нет, чтобы присесть – какое неуважение к тем, кто приходит сюда. Георгий Дмитриевич приехал с утра и прождал уже полтора часа, устал, конечно, стоять, поэтому прохаживался в медленном темпе, заложив руки за спину.

У него сложилось мнение, что Митя не желает встречаться с отцом бывшей девушки, но это его проблемы. Георгий Дмитриевич настроился ждать хоть до ночи. Да, не будет есть и пить, но дождется, ведь когда-то Митя вынужден будет выйти, стало быть, не миновать ему встречи. Настроившись на изнурительное ожидание, он не раздражался – нет, нет, прекрасно понимал, что парню тяжело его видеть, а потому заранее простил.

– Георгий Дмитриевич! – выглянув из кабинета, позвал его Митя. – Заходите. И простите за долгое…

– Ничего страшного, – перебил несостоявшийся тесть, энергично подбегая к молодому человеку. – Это ерунда, у меня много времени… Митя…

Пауза возникла неловкая, Мите нужно пригласить Георгия Дмитриевича, по всему видно, он этого делать не хотел, но отец Искры не намерен отступать:

– Мне нужно поговорить с тобой… Я не займу много времени.

– Да, да, конечно, – потупился тот, потом отступил и, открыв шире дверь, пригласил несостоявшегося тестя: – Проходите, для вас у меня всегда есть время… Мой кабинет в самом конце.

Идя через довольно обширное помещение, разделенное стенами из прозрачного пластика на клетушки, обставленные офисной мебелью, Георгий Дмитриевич отметил, что Митя управляет довольно большой группой людей. Если б его девочка оценила в должной степени парня, умерив спесь, сейчас была бы жива. Но это так, попутно рождались мысли, пока он шел к кабинету, мысли уже не приносили ничего, кроме пустоты. С пустотой отец Искры сжился и постепенно принимал ее, понимая, что предстоит жить с этой данностью до конца своих дней.

Кабинет Мити стильный, блистал идеальным порядком, в оформлении соблюден принцип минимализма, тем не менее смотрелся и представительно, и дорого. Хозяин уселся в объемное кожаное кресло с завышенной спинкой, Георгий Дмитриевич – на краешек стула, словно проситель… вообще-то, так и есть: он проситель. Чтобы не занимать время, нежданный гость без обиняков приступил сразу к делу, положив свой смартфон на стол:

– Я знаю, тебе кто-то прислал компрометирующую Искру запись, где она с молодым человеком в постели. Я хочу получить эту запись.

И решительным жестом придвинул смартфон ближе к Мите, который прослыл невозмутимым человеком с крепкой нервной системой, а сейчас заерзал, замельтешил. Он потер пальцы, посмотрел вправо-влево, запрокинул голову, потом опустил и уперся подбородком в собственную грудь. Он действительно попал в сложное положение: дать отцу жесткий компромат на дочь, которая лежит в могиле… это бесчеловечно. И врать, будто стер видео, уже поздно, Георгия Дмитриевича не удастся обмануть.

– Откуда вы знаете? – наконец выговорил Митя.

– Когда мне нужно что-то узнать, я узнаю, чего бы это ни стоило, – заявил Георгий Дмитриевич. – Я понимаю, тебе не хочется отдавать мне запись, понимаю причины, но давай не будем попусту терять время, мне нужна запись.

– Зачем?!

В одном слове было столько сочувствия, непонимания, растерянности, что отец Искры ответил без напора, по-доброму:

– Ты поймешь меня тогда, когда у тебя родится дочь, когда вырастишь… но не дай бог тебе ее потерять. А сейчас ни одно мое слово не убедит тебя.

– Поймите…

– Митя! – не повышая голоса, притом внушительно произнес Георгий Дмитриевич и указал глазами на свой смартфон.

Молодой человек сдался. Беря телефон и доставая свою трубку из кармана, он все же сообразил поставить условие:

– Об этой записи знали немногие: Искра, я и следователи, если не считать того, кто мне ее прислал. Но я понятия не имею – кто это, думаю, он никому не открылся, а мне очень хочется знать. Точно так же хочется, как вам, увидеть видео с Искрой. Давайте баш на баш: я вам видео, вы мне сдатчика.

– Что ты хочешь с этим человеком сделать?

– Да ничего, – усмехнулся Митя. – От таких людей предпочитаю держаться подальше, чтобы не было проблем, только и всего. Ну же, Георгий Дмитриевич…

Взглянув исподлобья на него, отец Искры понял, что подозрения незаслуженно пали на следственную группу, это несправедливо, и тогда сказал:

– Это подружка Искры, она слышала ваш разговор у клуба. Тебе она ничем не навредит, поэтому имени я не назову. Прости, так будет лучше.

– Подружка… – неопределенно произнес Митя, перебрасывая из своей трубки в смартфон Георгия Дмитриевича запись. – Вот, возьмите.

Взяв телефон, несостоявшийся тесть, идя к двери шаркающей походкой, сунул ее в карман пальто и вышел, забыв попрощаться.

Подружка? Слышала… Потирая подбородок и глядя в панорамное окно, Митя вспоминал вечер в клубе. Во время выяснения отношений никого рядом не было не только вблизи, но и вдалеке. Перед клубом парковочная площадка, автомобили стояли по периметру, середина была свободной, так что ни спереди, ни с двух боковых сторон никто не мог слышать. Даже если подружка сидела в машине, то лишь видела ссору, но не слышала, следовательно, подслушивала из клуба, стоя за дверью… А с кем Искра пришла? Ну, да, да, с верным хвостиком…

– Сэра! – ударил он ладонью по столу. – И на похоронах она единственная была, рыдала… Когда Бог раздавал мозги, на эту тупицу не хватило.

Стекло холодное, приятное. Вдруг рука толкнула ее в плечо и:

– Сэра! Не спи, здесь тебе не отель.

«Отель» Феликс особо выделил, одной интонацией выразил отношение к девушке. В десять утра он и Павел приехали к ней домой и под свою ответственность забрали на следственный эксперимент, обещали вернуть прямо в руки, от которых Сэра отбилась. Ее мама, конечно, готова была голову открутить непутевой дочери, а та – никакая, с бодуна вестимо.

Если ехать по прямой, уйдет минут семь-десять, но дорожные знаки расставлены таким образом, что приходится приличный крюк дать, чтобы добраться до места происшествия. Это время. В качестве развлечения Феликс доставал Сэру, либо глядя на нее в зеркало заднего вида, либо уставившись в лобовое стекло:

– Слышь, Сэра, неужели ты так надралась вчера одним мартини? Это же компот. Маме можешь заливать, а я не верю. Ну, точно приложилась к стакану раньше… что за бормотуху вы пьете на своей тусне? Хотя… порция стограммовая, а было их пять, выходит, Сэра уговорила пол-литра мартини. Ну, ты, мать, сильна! Уверенно движешься к алкоголизму, это не гламурно, чесслово.

– Отстаньте, – вымолвила она сухими губами.

– А ну, открыла глаза! – рявкнул Феликс, на этот раз он обернулся и снова достал рукой до ее плеча. – Кто нам покажет место? В окно смотреть!

Морщась, девушка дернула плечом, освобождая его от клешни Феликса, открыла соловые глазенки, без косметики она страшненькая, губешки как приклеенные, лохматенькая. Ему в какой-то степени даже жалко стало бледное и неудачное творение ее мамы с папой. Но жалость не входит в перечень обязанностей, как правило, она мешает смотреть реально на ситуацию, которая без того не банальна, потому что криминальна.

– Сэра! – заметив, что она снова веки прикрыла, рявкнул он. – Смотри, здесь Искра села в машину? Отвечай, маракуйя!

– Да! – огрызнулась девчонка.

– Что – да? Что – да? – наехал на нее Феликс, оглянувшись.

– Это было здесь, – отчеканила она, выделяя каждое слово. – Вон киоск! За ним я пряталась от тех козлов, что приставали… Ой, голова лопается…

Павел остановил машину недалеко от киоска, эта часть города хоть и в центре, однако немноголюдна, автомобили здесь тоже нечастое явление, а ночами тем более. Феликс обошел нос машины, открыл дверцу, Сэра в прямом смысле выпала из салона, ему пришлось подхватить чудо-юдо:

– Ты опять уснула? Давай, детка, становись на ножки. Так, молоток… Ну, посмотрела вокруг, вспомнила вечер и рассказала дядям подробности.

– Водички… – застонала девушка.

– Уф! – взмахнул руками Феликс. – Паша…

– Я куплю воды, магазин за твоей спиной, – сказал подошедший к ним Павел – А ты пообщайся с Серафимой.

– Мне с газом! – крикнула ему в спину Сэра.

– Ну-с… – подступил к ней Феликс, поставив руки на пояс.

Собственно, это Т-образный перекресток, они стояли на одном из углов, разумеется, не на самом углу, а как положено – метров пять от поворота. Сэра вытянула руку, указав по диагонали на противоположную сторону.

– Вон там они заехали на тротуар, дорогу загородили…

– Сразу за перекрестком?

– Нет, дальше, конечно.

А так называемая верхняя «планка» Т-образного перекрестка представляла собой пешеходный тротуар, за ним – сплошная ограда, за которой располагалась парковая зона. Так что «дальше» ничего не значит, потому что ориентиров нет до самого конца парка. Феликсу, чтобы восстановить точную картину похищения, следовало искать другие подходы:

– А как ты оказалась на этой стороне, если шла за Искрой?

– Шла, – с вызовом сказала Сэра. – Но я же по этой стороне шла. А она по той, – указала на парковую зону. – На той стороне все открыто, Искра меня заметила бы, а на этой вон кусты, деревья, всякие прутья торчат…

– Ограждения насаждений, – поправил ее Феликс. – Ладно. Только я не понял, зачем ты пряталась? Ночью, я так понимаю, здесь темновато.

– Я ж говорила: за ней машина ехала… Тихо ехала…

– На пониженной скорости, – уточнил он.

– Ну, да, на пониже… Ой!

Девушка заметила Павла, кинулась ему навстречу и практически вырвала бутылку минеральной воды, правда, поблагодарила:

– Спасибо. А то думала, умру тут с вами…

– Женщина и алкоголь – страшная сила, – констатировал Феликс, наблюдая, с какой жадностью пьет воду Сэра. – Продолжим. За Искрой ехал автомобиль, марку помнишь, да? (Она отрицательно качнула головой, не отрываясь от бутылки с минералкой.) Все равно не понял: ты на этой стороне, они где-то там, взяла бы и убежала туда, откуда пришла.

– Ты что! – произнесла Сэра, вытирая тыльной стороной ладони подбородок, по которому текли капли воды. – Тут же вторая машина остановилась…

– Что? Что? Что?

– Я ж говорила: Искра села в ма…

– Стоп! – прервал ее на этот раз Павел. – Давай уточним. За Искрой ехал автомобиль…

– Да, да, – закивала девушка. – А я за ними шла.

– А второй автомобиль откуда взялся?

– Второй тоже ехал, только он фарами не светил.

– Серафима, скажи, когда ты заметила первый автомобиль?

– Сразу, как вышла из клуба, я забрала куртку и, чтобы Искру не упустить, выбежала на улицу, на ходу одевалась. Смотрю – трогается машина и едет в ту же сторону, в какую шла Искра. Ну, поехали, и что мне до этого? Я ничего плохого не подумала… Сначала не подумала.

– То есть машина стояла у клуба, да?

– Ну, да, да, – капризно бросила, всплеснув руками, Сэра. – Я ж сказала! Потом смотрю – чего это едет тачка, как черепаха? – Сэра снова отпила из бутылки, отдышалась. – И вдруг дошло: за Искрой едет. Я решила, это новый бойфренд провожает ее, обрадовалась, с ними и мне не страшно будет идти, выручат, если что.

– Много у нее было бойфрендов? – поинтересовался Феликс.

– Ну, были, да… Но Искра сильно разборчивая, обижала парней.

– Вернемся в тот вечер, – предложил Павел. – Ты шла за Искрой, автомобиль ехал… А больше что, никого на улице не было?

– Никого. Ой, две машины проехали, тогда я и увидела вторую без фар, ее осветили проезжавшие. Эта вторая, ну, без фар, тоже не спешила. Я испугалась, темно же и никого нет. Вдруг, думаю, за мной охотятся уроды и выжидают, когда напасть. Взяла и во двор забежала, ворота открыты были, как будто я уже пришла. А сама выждала у стенки, вышла и пошла у самых домов… Там тень прямо черная, у меня куртка тоже…

– Ясно, – перебил ее Павел. – Как я понимаю, из второй машины вышел мужчина и спас Искру от двух приставал из первой, так?

– Спас, ага, – закивала она. – Ошиблась я, хороший человек оказался.

– И поехал в сторону вашего дома? – выпытывал детали Феликс.

– Нет. Он развернулся и по этой дороге – вжик! А я присела за киоском, потому что мимо меня проезжал…

– Ух, ты, блин! – ухмыльнулся Феликс. – Здесь же движение одностороннее, спаситель Искры мог поехать либо дальше мимо похитителей, либо вернуться назад. А он предпочел плюнуть на правила и двинуть по встречке?

Ну, да, нарушил правила – подумаешь! Уходил от подонков, как ему показалось, наиболее выгодным путем. Подъехать к дому Искры можно разными дорогами, к тому же в первую минуту вряд ли он спросил адрес, ситуация не только для девушки была опасной, для спасителя в том числе. Опомнились бы те двое, кинулись за ускользающей добычей, полагая, что стрелять мужчина не будет, и неизвестно, как все обернулось бы. Впрочем, Искре спасение не помогло. Главное – что было потом! Где он ее высадил (не факт, что у подъезда дома), каким образом она попала в лапы преступников? Эти мысли пронеслись мгновенно в голове Павла, а вслух он произнес:

– Думаю, о правилах спаситель Искры меньше всего думал. Серафима, а цифру «три» на номере какой машины ты видела?

– На номере? – вытаращила глазенки та. – Не на номере!

– А где? – изумился Феликс. – Где ты видела?

– Фу, блин! На машине, я ж говорила вчера.

Вот это новость! Она говорила одно, а они оба подумали другое. И стоит, белесыми ресницами хлопает, молчит. Подступив к ней ближе, Феликс едва сдерживался, чтобы не вставить крепкое словцо, и не одно:

– На какой, маракуйя? На какой машине была тройка? На той, что приставала к Искре, или на той, что спасла ее? И в каком месте эта чертовая цифра прилеплена? Место покажи наглядно!

Сэра хмыкнула-фыркнула, дескать, чего психовать? Видимо, чтобы не случилось больше недоразумений и на этот раз ее поняли правильно, она подошла к автомобилю Павла и ткнула указательным пальцем в нижний левый угол заднего стекла:

– Здесь была цифра «три». И ноль.

– Стоп, стоп, – поднял ладони Павел. – Три и ноль? Тридцать, да?

Задумавшись, Сэра пожала плечами, будто сомневалась в цифрах, которые сама же и назвала. Феликс выставил указательный палец, собираясь применить своеобразную психическую атаку явно с угрозами, Павел упреждающе остановил его рукой и уставился на девушку. Прошло совсем немного времени, и она вспомнила детали, видимо, почти трезвой кралась за подружкой:

– Только тройка большая, а нолик меньше и кривенький… А вверху точка, что ли…

– Размер цифр какой? – процедил сквозь зубы Феликс.

Она повертела свою ладонь с растопыренными пальцами, затем приложила к месту, где были цифры, и кивнула, добавив:

– Цифры светились.

– С твою ладонь. А нарисовать? – спросил Павел.

Терехов достал из внутреннего кармана пиджака блокнот и авторучку, девушка уселась в машину и принялась чертить, но что-то у нее не так выходило. Она чертила еще на новом листе, потом еще, в конце концов протянула Павлу блокнот, признавшись:

– Вот… только тут чего-то не хватает, я не помню всех закорючек. Как будто цифры и не цифры… Не умею рисовать.

Очень понятно – цифры и не цифры! Не свидетельница, а нечто. Павел забрал блокнот, после повезли девчонку домой, по дороге он продолжил:

– Серафима, скажи, фотороботы сможешь составить?

– Это как?

Дремучесть исключительная, ладно, книжки не читает, но кино-то видела наверняка, слово «фоторобот» употребляется чаще, чем она ногти красит! Да делать нечего, Феликс подробно разъяснил, в чем заключается задача и как эта процедура будет проходить, Сэра замахала руками:

– Не, я – не! У меня не получится.

– Значит, ты не запомнила их? – уточнял Терехов.

– Ну, так… – покрутила она в воздухе растопыренными пальцами обеих рук. – Я помню их, а нарисовать не смогу.

– Понятно, – улыбнулся Павел, глядя на нее в зеркало заднего вида. – А опознать, если их показать живьем, сможешь?

– Да, – заверила Сэра.

– Вот и отлично.

Девушку передали с рук на руки матери, как обещали, и, не откладывая дела в долгий ящик, отправились к Левченко выяснять, что за странное изображение – тройка почти в два раза больше нуля. По логике это условная цифра «30» в искаженном варианте есть некий символ, предположил Павел, сейчас многие увлекаются символикой и лепят ее – куда ни попадя.

Диванчик в компьютерном кабинете маловат для его роста, спал он на боку, согнув острые колени и сунув между ног сложенные ладони, вместо подушки подложил куртку. Его с трудом растолкали, увидев, кто пожаловал, он сразу въехал, что это надолго, забрюзжал, словно старый дед:

– Ну, ребята, я так не играю… Знаете, когда я лег на этот продавленный диван? В шесть утра. Где ваш пацан, прибитый валенком? Свалил? Я его…

– Женьку? – усмехнулся Феликс. – А что так? Он же мямля.

– Ты уверен? – ворчал Левченко, засовывая ноги в кроссовки. – Откуда выдрали его? Мы с ним сутками сидим на порнухе… маньяк, ей-бо!

– Посадил бы кого вместо себя и отдыхал.

– Плохо знаете своего оперка, он своим писком мозг пробил: «Срочно! Срочно!» И заметьте – бессовестно! – давил на мою совесть, мол, от нашей скорости зависит количество новых трупов. Вот накаркает – будет знать. Что вам?

В двух словах объяснили, блокнот с каракулями отдали, Левченко уселся за компьютерный стол, рассуждая:

– Это несложно, похоже на арабскую вязь. Может, слово…

– Я тоже так думаю, – подхватил Павел, беря стул и усаживаясь рядом. – Это либо слово, либо символ… Если точно восстановить, то можно поискать автомобиль с этим знаком. Не думаю, что в нашем городе много автомашин, украшенных подобными элементами. Давай, Левченко, ищи, что это за знак, потом нужно будет просмотреть дорожные камеры видеонаблюдения.

– Ооо… – застонал Левченко, тем самым перебив Терехова и одновременно щелкая мышью. – Я с вашими поисками по уши погрязну, не видать мне ни жены, ни детей, ни маму с папой.

– Других работой займем, – пообещал Павел, хлопнув его по плечу.

Всего через пару минут Левченко объявил:

– Ну, вот и цифра три с вашего рисунка. Как я и говорил, арабская буква… Нет, две арабские буквы, две! Только с точками. На вашем рисунке точка есть, но не на том месте… Попробуем выяснить значение… – Прошла минута, другая, Левченко разочаровал: – Ребята, это просто буквы. Произношение дано, но как знак или символ ничего не означает.

– У нас еще есть нолик, черточка и точка, – напомнил Павел.

– Щас, щас… – бубнил под нос Левченко, глядя в рисунок Сэры. – Нолик сейчас приставим… и черточку… Поиск… Ждем-с, сейчас выдаст похожести. Самому любопытно, что за знаки украшают крутые тачки. Ну, вот… Немножко не так, как нарисовала ваша художница, черточка соединяет так называемую тройку и ноль, над ней дуга, а над дугой квадратик вместо точки.

Феликсу не сиделось, он встал, взялся за спинку стула, на котором сидел Павел, и наклонился к компьютеру, спросив Левченко:

– Да, похоже… Что означает эта штука?

Тот некоторое время шевелил губами, читая текст с компьютера вместе с Павлом, да вдруг откинулся на спинку стула, улыбнувшись:

– Вон как, оказывается, это выглядит. Перед нами, господа, изображение священного звука «Ом»! Это мантра. Используется в индуизме, джайнизме, буддизме, шиваизме, вишнуизме, йогических практиках… Что тут еще написано? Звук стал частью поп-культуры… Да, символ наносится на одежду, тату делают, украшения… Я так думаю, данный символ наши обезьяны лепят повсюду.

– Значение есть? – опять спросил Феликс.

– А то! «В индуистской и ведической традиции Ом – слово силы», – прочел вслух Павел. – Дальше идет расшифровка, но она уже не столь важна, дома почитаем. Отпечатай нам несколько экземпляров, попробуем автомобиль с этим символом отыскать, он же по городу катается, не так ли?

Очутившись в машине и пристегиваясь, Феликс заметил: Паша немного повеселел, во всяком случае, лицо смягчилось, на человека сразу приятно смотреть. По-видимому, чудо-юдо Сэру он считает первой большой удачей, а это не так, удачи и раньше были. На него очень подействовали нарекания начальства, но начальники для того и существуют, чтобы людям портить жизнь. Он решил подбодрить Павла, доброе слово не только кошке нужно, но и человеку даже очень:

– Слушай, Паша, ты везунчик. Не прошло и двух месяцев, а дело сдвинулось с абсолютно безнадежной… нет, с дохлой точки.

– Не разделяю твоего оптимизма, – заявил Павел. – Ольга настаивает, будто не имеется достаточных улик, чтобы говорить о махровой уголовщине.

Ах, вон что его точит! Феликс бы сам чертову Коноплю скормил воронам, у него с ней взаимная и стабильная нелюбовь. Следственной группе Павла порядком нагадила Оленька, сдала их, как стеклотару. Начальство после ее фразочек, сказанных тоном, каким разговаривают с милыми детками потомственные герцогини, озверело: мол, улик для ведения уголовного дела… недостаточно!

– Нашел кого слушать, – презрительно бросил Феликс. – Марихуана… как бы это помягче выразиться… Слегонца скользкая наша княжна морга, как гадючка. Сама накосячит и – кусь! кусь! Всех, кто по пути встречается – кусь! Собственные недочеты перекинуть на коллег – как так и надо. Ядовитая гадючка.

– У тебя есть основания так заявлять?

– Паша, ты святой! Видишь ли, у меня… чутье звериное.

– Но она же права. Сейчас довольно много девчонок, готовых ради денег терпеть пытки, и терпят, наркотиками балуются, просто некоторым не везет, им попадаются подонки, и приходится платить девчонкам, иногда плата – жизнь.

– Паша, эту песню мы прошли почти два месяца назад, но Конопля опять ее затянула и ты туда же! – разгорячился Феликс, со сдержанностью он не очень дружен. – Да кто она такая? Ее дело трупы кромсать, но лезет туда, где меньше всего в ней нуждаются.

– Не любишь ты Олю.

– Не люблю? Что ты! – заулыбался Феликс и мгновенно снял улыбку. – Я терпеть ее не могу, не выношу, у меня аллергия на нее. Утверждения Конопли – бред, странно, что начальство ведется на ее ужимки. Да, есть продажные девчонки, кто спорит! Но не эти две! У этих было все, капризы им обеспечивали родные папочки, а не брюхатые и богатые дядечки, бабло незачем было зарабатывать таким зверским способом. Но для Марихуаны все ясно, она облажала нас, как последняя предательница, а все из-за тебя.

– О! Опять я виноват?

Они поменялись местами: Павел рассмеялся, Феликс стал серьезным как никогда. Нет, диалог он поддержал, но создалось впечатление, что мысли у него не в данной плоскости:

– Ты, ты. Отымел бы Гашишевну как следует в укромном уголке нашей конторы, она бы и раскисла.

– Не мой формат – спаривание, предпочитаю чувства, – полушуткой ответил ему Павел.

– Вон ты какой… – протянул уважительно опер. – Но прав, черт возьми, прав. Потом от нее хрен отвяжешься, в суд подаст, если не женишься, дескать, лишил девственности в тридцать лет. Мда, Паша, Ольку в какой-то степени я понимаю, знаешь, мне ведь тоже отказано.

– Тебе?! Кто посмел?.. – искренне удивился Павел, правда, до него быстро дошло: – Настя, что ли? Ну, Настя это… Настя!

Он выпятил нижнюю губу и многозначительно закивал… Видя такую реакцию, совершенно нетипичную для стоического Терехова, Феликс вышел из состояния отрешенности. Он с интересом покосился на следователя, вперед подался, заглядывая ему в лицо, мол, что имеешь к этой девушке? Но Павел крутил руль и с провокационной улыбкой смотрел на дорогу, опер решил уточнить:

– Я так и не понял: хорошо или плохо, что она Настя?

– А я при чем? Это ты сам реши, сам, а я так…

– Кажется, уже решил… – Феликс снова принял прежнюю позу, глядя прямо перед собой, вернулся и к насущной проблеме: – Вот чую – с этими девчонками какая-то засада, может, что-то связано с ритуалами? В позапрошлом году мы ловили группу юных сектантов-сатанистов, принесли в жертву с особой жестокостью двух школьниц. Представь, из четверых самому старшему семнадцать, он и главарь, младшему – тринадцать!

– Чутье к делу не подошьешь.

– Согласен, – кивнул Феликс, только в его интонации согласия не было ни йоты. – Но теперь я прав. Без оснований прав. И насчет Марихуаны, и насчет девчонок с пустыря.

– Не кипи. Это уже не ты, а усталость из тебя выплескивается, поживем – увидим. Феликс, небольшой группой мы не справимся, нужны еще оперативники.

– Паша, я привел самых нормальных! Как бы ни относился к Сорняку, он пацан хороший, пока не выкипел, как случается на нашем фронте деятельности. Иру с Кимом, Алису с Петей присоединил к нам, остались выкипевшие говнюки.

– Да пусть хоть сто раз будут говнюками, работу обязаны выполнять. Дадим самые бесперспективные участки, но их-то не обойти! На опросы определим, только под протокол, чтобы не со слов говнюков делать выводы.

– Ой, Паша, тут без протокола заставить рты открыть – легче вагон картошки разгрузить, а с подписью…

– Ну, пусть записывают показания тайком на диктофон.

– Незаконно. Были случаи, когда записями потом шантажировали. Да, да, представители органов шантажировали.

– Что, у нас так плохо с исполнением обязанностей?

– Наивный вопрос, а на вид ты дядя умный, – усмехнулся Феликс. – Нет, где-то, наверное… а конкретно у нас… Ладно, сделаю выборку из говнюков.

Не успеешь сделать вдох и выдох, а неделя улетучилась, ничего не сделано! Зато очередной втык от начальства стабилен, как по графику, ожидаем, но и тянется до бесконечности. Так и пролетело полторы недели, наступил понедельник, а с ним холод пришел декабрьский, а не начала ноября. Есть и плюсы: безветренно, снежок фланировал в медленном ритме.

– Здравствуйте, Павел, – встретила Тамара его приветливой улыбкой. – Посмотрите, какая красота кругом.

Она уже стояла на старте, а он как всегда запаздывал и, подбегая к ней, отметил положительные изменения, ну и не мог не поинтересоваться:

– У вас все наладилось, работа больше не нужна?

– С чего вы взяли?

– Я давно вас не видел в хорошем настроении, улыбаетесь…

– Это снег, просто снег и красота – ветки в инее… просто сказка. Бежим? – Маршрут не менялся, это давно поняла Грета и опередила хозяйку с другом, потрусила первой, пришлось ее догонять. – А работу, конечно же, ищу, но куда ни приду – нигде меня не берут. Не подхожу. Думаю, одежда виновата, надо что-то попроще одеть, на рынке или в секонде поискать.

– Думаю, столь радикальные меры подождут, – рассмеялся Павел. – Сначала давайте познакомлю вас с другом нашей семьи, он был в отъезде, приехал и готов встретиться с вами. Вечер в пятницу устроит?

– Конечно! – обрадовалась Тамара. – Честно говоря, я уже отчаялась, без опыта работы меня не брали даже продавцом.

– Видимо, дела ваши плохи. Не хотите поделиться?

– Не хочу портить вам утро, как-нибудь в другой раз, ладно?

Времени Тамаре оказалось достаточно, чтобы разобраться в своем житье-бытье и понять: надо стать на самостоятельные рельсы, а не одним махом рубить концы, что страсть как хотелось сделать. Позволивший себе стать бесчестным по отношению к ней Ролан попросту раздавит ее, поэтому вначале – независимость, потом остальное. Но сколько усилий нужно, чтобы, сдерживая себя, подавить гадливость, она старательно избегала негативных эмоций, лишь бы не сорваться.

Одна радость – утро, пробежка, приятное общение с Павлом и ощущение на весь день, что жизнь не так плоха даже вместе с подлыми сюрпризами. На выходе из парка… вот-те раз! Муж собственной персоной. С лицом скандинава, рубившего мечом врагов дней десять кряду – нечто подобное пришло на ум Тамаре. Помимо ассоциаций со скандинавом она прочла на лице мужа: застукал! Ничего не поделаешь, пришлось через сопротивление попрощаться с Павлом, правда, скрыть не смогла, что настроение у нее испортилось:

– Муж пожаловал. До свидания, Павел, спасибо вам.

Ну, раз она не захотела знакомить его с мужем, значит, у нее все очень плохо. Павел побежал домой, а Тамара подошла к Ролану:

– Что-то случилось?

– Я заправил твою машину, – сказал он, глядя с прищуром вслед Павлу. – На ней и приехал, как видишь. Ты не захотела нас знакомить, почему?

– По твоему лицу увидела, что этого не стоит делать, – садясь в машину на пассажирское место, сказала Тамара.

– А что было на моем лице не так? – бросил Ролан.

Она ответила, когда он сел за руль, но! Тамара придала своему тону легковесности, а также обошла конфликт, который явно выстраивал муж:

– Не знаю, эти эмоции мне незнакомы. Поехали.

Общение с мужем она свела к минимуму, перестала его просить о чем-либо, напоминать, что ему необходимо сделать, притом была, скажем так, сдержанно-доброжелательна. Вчера он предельно удивился скудному ужину: макароны и дешевый сыр, вместо свежевыжатого сока – чай. Ни салатов, ни мясных нарезок, ни маслин, которые любят муж и дочь!

– А где еда? – заинтересовался Ролан.

– У меня закончились деньги, – невозмутимо ответила Тамара.

– И мне мама перестала давать мани, – наябедничала Аня. – Я хожу в школу пешком, мама сказала, чтобы я не смела тебя беспокоить по пустякам.

– Ничего страшного, дорогая, я тоже не езжу на машине, в ней бензина нет, – улыбнулась дочери Тамара, ничуть не обидевшись. – А пешком ходить полезно, у тебя недостаток физической нагрузки.

У бедняги Ролана челюсть отвисла, он всматривался в жену и не понимал: это стеб с ее стороны, что ли? Но придраться было не к чему, жена ничем особенным не отличалась, он, ковыряя вилкой горку макарон с дрянью под названьем «сыр», заворчал:

– Ты не могла сказать, что нет денег?

– Если ты забываешь, что тебе и твоей дочери необходима еда, значит, у тебя есть более важные дела, – тут же получил он заготовленный ответ.

И чем на это возразить? Раньше Тамара напоминала, чтобы он перечислил на ее карту деньги, да вдруг перестала, с какого перепугу? Однако, подогретый неизвестной дамой, Ролан с того самого вечера присматривался к жене, думал о рогах, замечал в ней изменения, только не решался проследить и уличить. Находчивости на адекватный ответ не хватило у него:

– Что это за пробежки с посторонним мужиком?

А она мгновенно парировала с мягким укором:

– Я же не спрашиваю тебя, что это за командировки по два раза в месяц и длительностью не менее недели. Значит, так надо, верно?

Тут-то и возникли подозрения: это намек, что каким-то образом жена узнала о его походах налево, но с той же скоростью и улетучились, потому что этого не может быть. Менять кардинально свою жизнь – а смысл? Ролана устраивал семейный очаг, как и сложившиеся отношения. Тамара была идеальной женой: не лезла в его дела, не закатывала скандалов с истериками, не требовала луну с неба, знакомые ею восхищались, что ему льстило. Зачем же что-то менять? Сегодня Вероника для релакса, завтра будет Маша-Ира, а семья неизменна.

– Ты стала другой… – все же констатировал он.

– Конечно. Как и ты. Время нас делает другими.

Однако кое-что требовало ясности, Ролан задал вопрос в лоб:

– Ты бываешь в адвокатской конторе, что там забыла?

Казалось: поймал! И ничего подобного, она не стала мяться, краснеть-бледнеть, оправдываясь или нападая, мол, ты следишь за мной!

– Полагаешь, за пять лет, что мы живем в этом городе, я не могла завести знакомых и друзей?

– Но ты никогда о них мне не говорила…

– Но ты никогда и не спрашивал.

– А почему не приглашала к нам домой?

– Ты не любишь посторонних в доме, о чем не раз предупреждал. Как же я могу ослушаться?

И к тону не придерешься: ни упрека, ни желчи, ни застарелой обиды Ролан не уловил, а все равно что-то не то, не так. В поведение жены обозначился новый компонент – она стала какой-то независимой, это шло изнутри, ненавязчиво. К сожалению, у него не хватило выдержки, чтобы закрыть тему, ибо в миролюбие Ролана втесалась баба, которая добилась с ним встречи во дворе, и ее однозначный намек на рога:

– Короче, так. Хватит в догонялки по утрам играть, мне не нравятся твои забеги с мужиком, ты стала поводом для сплетен…

Он осекся, потому что Тамарочка, его замечательная жена, обладающая мягким и спокойным характером, внезапно окрысилась, ощерилась. Она подняла палец с маникюром почти к его носу и, отбивая им ритм своих же слов, процедила, недобро сверкая глазами:

– Не смей мне намекать на пошлость! Не смей меня втаптывать в грязь! И если уж тебя интересуют сплетни, послушал бы, что о тебе говорят.

И отправилась в душ, слыша за спиной возмущение:

– А что говорят? Что?.. Выдумала, да?.. Кстати, ты хоть помнишь, что я сегодня вечером уезжаю?

Дверь ванной к этому времени была закрыта, слышался шум падающей воды из рассекателя.

Десять минут до начала рабочего дня, а Феликс и Женя, словно два бедных родственника, подпирали стенку у дверей его кабинета, скрестив ноги и руки на груди. Он подошел к ним и по лицам определил:

– Есть новости, да? (Феликс, выпятив нижнюю губу, многозначительно кивнул.) Если плохие, я вас…

– Казни за плохие вести отменены еще при царе Горохе, – сказал Феликс. – Открывай, сейчас кино будем смотреть, как обещал Сорняк.

Минуту спустя Сорин восседал на законном месте Терехова, а по бокам устроились на стульях Павел и Феликс. В руках юноша держал планшет, пока гаджет загружался, Женя объяснял:

– Мы здорово промучились… Слушайте! Я даже не представлял, сколько сайтов с порнухой… Но нашли то, что искали, только хочу предупредить… У вас крепкие нервы?

– А что такое? – насторожился Павел.

– Да у меня здесь… – указал Женя глазами на планшет в своих руках, – не только видео секса с нашим знакомым Витасом, кое-что покруче.

– Давай, давай… – нетерпеливо произнес Феликс, размахивая рукой. – Что так долго грузится?

– Нервный ты, я тебя боюсь, – пошутил Женя. – Интернет здесь не очень… О, готово. Сайт платный, Левченко объяснит вам, какие здесь залипухи, чтобы зарегистрироваться, он, конечно, ас. Есть! А вот и кадры, которые мы видели, только протяженность документального кино увеличена.

– Искра? Давай то, что не видели, – отказался смотреть Павел.

– Ладно. Итак, почтеннейшая публика, вашему вниманию предоставляю фильму под очень «оригинальным» названием «Девственница», но сколько просмотров! Полтора лимона! Я фигею. Итак, главный персонаж тот же, а партнерша… угадайте!

Началось добротно смонтированное кино от начала соблазнения: пришли, музыку включили, выпили по глотку шампанского, стали танцевать – предыстория шаблонная, отработанная и прошла она за пару минут. Акт соблазнения длился, как это и бывает впервые, долго. Действовал стриптизер умело: поцелуи, шепоток, уговоры, Анжела ахнуть не успела, а кофточка ажурная снята… Следующий этап: удалось уложить девушку, она стесняется, не дает снять с себя сарафан, но Витас легко развязывает бретельки и часть лифа стащил. Обнажается грудь, якобы влюбленный без памяти припал к ней губами…

– Кстати, обратите внимание, – припомнил Женя важную деталь. – На этих кадрах стриптизер виден полностью, а то, что получил бойфренд Искры, без его наглой морды.

– И не побоялся рожей светить, – ввернул Феликс. – Вот бы розыск работал, как Левченко, и отловил этого урода… Эх, мечты!

– Он давно внешность сменил, розыск и не может его отловить. А здесь не боялся светиться, потому что шансов обнаружить его случайно примерно один к ста тысячам.

– Ну и загнул, – ухмыльнулся Феликс. – Так-таки из ста?

– Пф! – презрительно фыркнул Женя. – Левченко суперпрофессионал, к тому же он вел поиски целенаправленно, у него для этого масса инструментов, от специальных программ до фоток фигурантов. Между прочим, сайт не наш, немцы тащатся, так что стриптизер ничем не рисковал, сам посчитай его шансы. Ой!

За время спора у героев «культового» кино дело продвинулось, Павел остановил запись и накрыл планшет чехлом, подключившись к диалогу:

– Довольно, Анжеле не понравилось бы наше участие в качестве зрителей. А Женя прав, Феликс, шансы действительно малы быть пойманным, но Витас и в случае разоблачения ничем не рисковал. Ну, выложил в Интернет, ну, заработал, и что? На все претензии упрется, мол, девчонки дали согласие, на видео это так.

– А то, что эти девчонки убиты? – возразил Сорин.

– Нет доказательств, что он участник убийства, он у нас пока идет как подозреваемый. И это крутые записи, Женя?

Ни слова не говоря, тот сначала достал из нагрудного кармана джинсовой рубашки квадратный клочок бумаги, исписанный латиницей, после взял в руки планшет. Женя набирал в поисковой строке того же сайта определенные слова, постоянно заглядывая в листок и объясняя Терехову с Феликсом:

– Ссылка есть, но почему-то не проходит у меня… Только набрав название в поисковике сайта, попадем в раздел, мне дал… Мне Левченко нарисовал название раздела, в переводе что-то вроде «Сила и принуждение». Ну, держитесь, такая жесть…

Самое интересное, у Павла и Феликса с первых кадров была одинаковая реакция: у обоих глаза стали круглыми, рты приоткрылись, в этом состоянии шока они пребывали пару минут. А не удивиться невозможно. Без сомнения, кто-то снимал, потому что вначале дана панорама комнаты, в которой ничего нет, кроме кровати. Потом камера наехала на кровать, тогда-то и получили шок Терехов с Феликсом, потому что на кровати лежала привязанная за руки и ноги Анжела. Она явно напугана, всхлипывала, дрожала (камера прошлась по ее обнаженному телу), ничего не понимая, девушка смотрела испуганно, выкручивая ручонки, обмотанные веревками, и умоляла:

– Отпустите меня… Пожалуйста… Вы кто?.. Что я вам сделала? Я никому про вас не скажу… Отпустите…

Раздалась ритмичная музыка. Камера повернулась к двери, вошли три человека в черных масках и черных накидках с капюшонами, закрывающих их полностью до пят. Анжела приподняла голову, насколько смогла, объектив и это зафиксировал, после снова переключился на троицу. Те несинхронно сбросили черные балахоны, из одежды на них остались только маски, закрывающие лица и верхнюю часть головы. От крика Анжелы Феликс даже вздрогнул, Павел – нет, он просто окаменел, уткнув нос в переплетенные пальцы рук.

– Это что, они типа пляшут? – обрел дар речи Феликс.

– Не совсем, – произнес Павел. – Пугают, чтобы вызвать дикий ужас, по-видимому, это их заводит. Обратите внимание, они ведь немолодые.

– Меня тоже заводят, – процедил зло Феликс. – Убил бы тварей. Нет, сначала отрезал бы вялые отростки между ног, чтоб помучились, а потом пристрелил бы.

– Привязана была Анжела крепко, руки-ноги растянуты, сопротивления оказать не могла, – отмечал Павел вслух. – Вот поэтому на телах девушек не осталось следов насилия. Все-все, хватит, я дальше не хочу смотреть.

Сорин остановил запись, на некоторое время тишина давила на уши, так как никто из троицы не шевельнулся, находясь под впечатлением просмотра. Женя запись видел и не мешал старшим товарищам переварить увиденное «зрелище».

– Не понимаю… – первым заговорил Феликс. – Сейчас художественных фильмов полно в стиле порно, в Интернете бесплатно любуйся сколько влезет. В чем же фишка, что сотни тысяч пялятся на это видео?

– Тут дело не столько в сексе, – проговорил Павел, а продолжил через паузу, собирая в кучу мысли, сделать это после просмотра было непросто. – Когда смотришь художественный фильм, подобные сцены вызывают омерзение, иначе и быть не может, но где-то в мозжечке сидит понимание, что в кадре артисты разыгрывают сценку. И абсолютно другое впечатление, другие эмоции, несравнимые с просмотром кинофильма, когда знаешь: все, что видишь, по-настоящему, действующие лица – преступники и жертва, ужас и боль которой проникают в самую сердцевину души, вырваны из жизни. Это не художественный фильм, а живая съемка, клиенты сайта знают: это отснятая натура. Они ловят кайф от страданий жертв.

– Психи, что ли? – спросил несведущий в этих вопросах Сорин.

– Да, это патология, – согласился Павел. – Здоровым психически и физически не нужна подобная стимуляция. Вон Феликс пример абсолютно здорового человека: видит Настю и заводится, млеет, ей необязательно раздеваться, она в одежде его впечатляет. Верно, Феликс?

– А тебя ничто не заводит, – вставил тот шпильку.

– Так мне ловить нечего, – продолжил подтрунивать над ним Павел. – Между мной и тобой Настя выберет тебя, а я человек практичный, попусту тратиться не люблю. Я так понимаю, второе видео с… – и не закончил фразы.

– Ага, с Искрой, – кивнул Сорин.

– Сценарий новый или?..

– Один к одному. Только Искра не просит отпустить ее, ну как бы понимает, что просить бесполезно. Она ругается, оскорбляет их, плачет, потом, когда… в общем, потом она кричит то ли от боли, то ли от отвращения. Еще этих… в плащах четверо. Показать?

– Не сейчас, – отказался Павел. – С Витасом помимо наших жертв есть еще видео? Он по сравнению с этими ублюдками безобидный засранец.

– Кто знает, – пожал плечами Феликс, – может, это он ходил с камерой и снимал ублюдков. Себя и девчонок снимал же он, неожиданно в нем проснулся кинодеятель. Жека, тебя спросил следователь: есть еще видео?

– Есть. Одно. Открыть? – Павел закивал, и Женя занялся планшетом. – Я бы застрелился, если б узнал, что меня показывают всему миру за этим делом.

– Кстати, Женя, – вспомнил Павел, – Левченко скачал видео?

– Не получилось, как будто защита стоит, пока не разобрался.

– Как не получилось? – закипел Феликс. – Из Интернета любая лабуда скачивается без проблем!

– Я дам ссылку, вот и скачай, – язвительно посоветовал Сорин. – А у Левченко не получилось, мы только скриншоты сняли. Он работает над проблемой, подбирает программы, если понадобится, хакнет к черту сайт.

Третье видео экстравагантностью не отличалось, приемы у Витаса те же, девушка горячая, как Искра, однако более изощренная в сексе. Долго не смотрели, общую картину получили и выключили, Павел начал подводить итоги:

– Итак, мы имеем доказательства насилия и последующих двух убийств. Между прочим, посмотрев видео, я, кажется, понял, как ввели инъекции и почему девочки не сопротивлялись.

– Почему? – заинтересовался Сорин.

– Очень просто. Когда шабаш закончился, но девочки еще были привязаны, за волосы оттянули вперед таким образом, чтобы они ни шевельнуться не могли, ни вздохнуть, вкололи дозу и подождали, когда вырубятся. Потом безвольные тела отвезли к пустырю и выкинули. Теперь что у нас на повестке первостепенное… Машина с символом «Ом» и ее хозяин, он должен дать вразумительный ответ, куда отвез Искру, а также – почему ехал за ней и машиной с двумя похитителями.

– Пал Игоревич, – смущенно произнес Сорин, – вы же не думаете, что спаситель Искры заодно…

– У меня нет привычки бежать впереди паровоза, и тебе не советую, – отрезал Терехов. – Следующий пункт: нам нужны записи с Витасом и насильниками, они доказательство придирчивому начальству, что наша группа на правильном пути, но пока!.. – поднял он указательный палец, – мы их придержим. И передай Левченко, что желательно изучить подробно тела мужчин на видео, может, есть метки – родинки, шрамы, пятна… что там еще может быть? Тату! В общем, любые дефекты на коже…

– А как сравнивать будем дефекты? – отличился Сорин познаниями. – Всех подряд не разденешь…

Разумеется, Феликс захохотал в голос, запрокинув голову назад, ему позубоскалить – как на санках с горы скатиться, улыбнулся и Павел, он же объяснил надувшемуся парню:

– Появятся подозреваемые, заставим раздеться и сравним. А еще можно отправить Женю Сорина в поликлиники и кожные диспансеры с фотографиями дефектов и опросить врачей с медсестрами, не встречались ли у их пациентов подобные отметины…

От такой перспективы у Жени глаза расширились больше, чем когда он смотрел записи с девушками, бедняга жалобно пролепетал:

– Пал Игоревич, за что? Это ж сколько времени понадобится? Нет, это несерьезно, я и за год не управлюсь. Мне учебных заведений хватило!

– А ты как думал следствие ведется? – захихикал Феликс. – Засада, погони, перестрелки и – орден героя России? Хо-хо-хо… А побегать за свидетелями, а написать пару-тройку томов показаний?

– Витас и Леня в розыске, – продолжил Павел, – опросы друзей и знакомых юноши ведутся, результаты нулевые. И последнее, у меня просьба. Об этих записях никто не должен знать, ни начальство, ни коллеги. Мера временная, надеюсь, не столь уж необходимая… Понимаете, у меня опыт негативный: на прежней должности много информации выходило за стены отдела, не хотелось бы убедиться, что везде одинаково.

– Заметано, – пообещал Феликс.

– Будет сделано, – присоединился к старшему по званию и Женя. – А Левченко? Пал Игоревич, я могу его предупредить от вашего имени.

– Отлично, – улыбнулся Павел. – Ну? Вперед? Займемся рутиной?

Все трое дружно встали с мест, а, идя по коридорам, Феликс осведомился тихо, чтобы Женька не слышал:

– У тебя есть основания так осторожничать и у нас?

– Есть. Но об этом не сейчас.

Митя работал и дома, но когда выдавался свободный вечер, ехал в клубы, правда, не совсем для развлечений. Подругу брал с собой, на сей раз он не спешил с выводами, хотя девушка славная, чуткая, неглупая и полная противоположность Искре, а там видно будет. В клубе Митя намеревался встретить Сэру, кто-то ведь должен сказать ей, что она идиотка конченая, может, поможет этому существу в будущем, впрочем, горбатого и могила не исправит. Зная, что компашка Искры предпочитала появляться в клубах в разгар веселья, когда все разгорячены, Митя приехал к десяти вечера.

Усадив Нину, он осмотрелся и, не найдя Сэры, опустился на стул в расстроенных чувствах, жаль было вечер тратить на шум-гам, но раз уж пришли… Митя отнюдь не консерватор, просто шумный отдых хорош в меру, а через день-два надоедает. Он сделал заказ: себе безалкогольный коктейль (он за рулем), Нине апельсиновый сок (она алкоголь не любит), не успел официант принести заказ, как – вот она Сэра с подружками. Рот до ушей, наряд кислотных расцветок, кольцо в носу, взлохмаченная, с дурацким бантиком в волосах. Вошли они с громким хохотом, так ведь все обязаны сначала услышать, потом увидеть разношерстную компанию из девиц, которым просто необходимы авантюры.

– Посиди, я сейчас… – поднимаясь, сказал Митя.

– Что? Опять? – напряглась Нина.

Помимо напряжения в тоне подруги он услышал далеко не робкий протест, несогласие и совершенно новые нотки обиды.

– Это ненадолго, – бросил Митя раздраженно.

Женщина в его понимании должна доверять партнеру, не задавать лишних вопросов, не делать кислым личико, не бунтовать, не… список длинный из «не». Нина красотой не блистала, да это как раз не беда – любую женщину красят вкус и качественная одежда, чему можно научить. Мите она приглянулась теплотой, женственностью, конечно, он допускает: не все ей может нравиться, в этом случае неудобства обсуждаются в спокойной обстановке, а не в шумном зале. Мда, не вовремя Нина стала права качать, умудряясь не хамить при этом:

– Мне не нравится, что ты приглашаешь меня в эти дурацкие клубы, потом куда-то убегаешь и что-то выясняешь. Мне не нравится торчать за столиком одной, не нравится, когда ко мне в твое отсутствие пристают дебилоиды.

Вот уж верно: нет в мире совершенства. Мите ее выпад тоже не понравился, только он не стал сейчас выяснять отношения, а просто, послав красноречивый взгляд строгого мужа, заодно сделав глоток коктейля, отправился прямиком к Сэре. Она танцевала – если размахивания руками и дикарские подпрыгивания можно назвать танцем, Митя схватил ее за локоть.

– Ай! – вскрикнула Сэра от боли. – Ты? Чего тебе?

– Выйдем. – Не дождавшись согласия, потащил ее к выходу.

– Куда?.. Куда ты меня… Больно, блин! – пыталась выдернуть локоть девушка, но это же не человек, а стальная машина. – Эй! Кто-нибудь!..

Ну да, щас! Кинулись спасать ее! Кому она тут нужна! Одной Искре понадобилась в качестве живого шлейфа и подопытного кролика. Они прошли коридор, соединяющий зал и фойе, спустились в гардероб, там в тупом углу Митя отпустил ее, с силой толкнув к стене.

– Ты вообще, да? – ударившись спиной, пискнула Сэра.

– Ну и несет же от тебя… фу! Шмурдяк пила и курила?

– Какое твое дело! – огрызнулась Сэра на манер дворовой собаки, которую раздразнили. – Чокнутый. Правильно Искра сделала, что бросила тебя!

– Это она так сказала? – потирая подбородок, спросил Митя.

– Да! Она! Чего притащил меня сюда? – Она хотела обойти его, он не позволил, снова толкнул ее к стене, снова ей стало больно. – Ты псих, да? Чего пристал? Чего тупишь?

– Я жду, когда ты захлопнешь губищи и наступит тишина.

– Ну! – зарычала зверушка. – Захлопнула! Дальше что?

Бесполезно с ней вести диалог в режиме Homo sapiens. На этот раз Митя так впечатал ее в стену, что бедняжка задохнулась, а он придавил ее не только телом, но и к горлу прижал руку, отчеканив в лицо, искаженное гримасой:

– Я же сказал заткнуться и послушать ушами! Ты, дрянь такая, подслушивала в клубе, когда мы с Искрой выясняли отношения! Как ты посмела?

– Ды… шать… не… мо… гу… – едва выговорила Сэра.

– Отпущу, ладно. Но если начнешь выеживаться, перебивать, я тебя задавлю прямо здесь. Будешь смирной? (Она судорожно затрясла головой, насколько позволяла мертвая хватка, и Митя отпустил ее.) Ты чем думала, устрица, когда ляпала своим языком следователю, как мы ссорились с Искрой?

– Я… меня… заставили.

– Идиотка. Ты меня тупо подставила. Если бы следователь попался дурак, я уже сидел бы в камере! И мне шили бы убийство. Знаешь такое слово – «убийство»? Меня могли посадить за то, чего я не делал! Потому что безмозглая Сэра не по делу распустила язык!

– А как бы ты на моем месте?.. – захныкала бедненькая девочка, напуганная и не понимающая, чего он хочет. – Они такие… такие…

– Умные, – согласился Митя. – А теперь расскажи то, чего я не знаю. Хочу понять, почему в истории с Искрой ты очутилась не на последнем месте. Что было нужно следователям от тебя? И поживей! Меня в зале подруга ждет.

Внимательный и способный анализировать человек не пропустил бы важную фразу «почему в этой истории ты очутилась не на последнем месте». Да, в этой фразе ключ интереса и напора Мити, но Сэра и ум абсолютно несовместимые вещи. Лишь бы отделаться от грубияна, она сбивчиво, тем не менее кратко, ибо торопилась, протарахтела о своем «участии». Получив информацию, Митя не стал обрабатывать ее сию минуту, это успеет сделать, сейчас его занимала дурочка напротив:

– Ты просто чудо из чудес. Зачем Георгию Даниловичу рассказала про запись, которую мне прислали? Я показал ее только Искре в тот вечер, когда ты подслушивала нас. Зачем причинять человеку, которому и так жизнь не мила, лишнюю боль? Зачем?!

– Я… я… я…

– Ты, ты! Безмозглая тупица. Тебе сколько лет?

– Восемнадцать. С половиной. Дядя Жора спрашивал про…

– Не пора ли черепушку хотя бы частично мозгом заполнить? Я к чему просветительскую беседу веду: глупость приносит беду не только невиновному человеку, но и тому, кто с нею – глупостью – живет.

– Какую беду? Ты про что?

Видя ее круглые и непонимающие глаза, ему осталось только вздохнуть и развести руками в стороны:

– Не поняла! Сэра, дуй домой.

– Домой?! С какого перепугу?!

– Учить русский язык, который ты не знаешь! – рявкнул он и хотел уйти, но, чувствуя некую ответственность за недоразумение с накаченными губами, разжевал то, что недоступно ее пониманию. – Раньше про видео знал я, потом узнала Искра, одновременно ты, сунув нос не в свое дело, тоже узнала. И рассказала следователю, его помощникам, далее распространяться слух будет в геометрической прогрессии… то есть очень быстро. Я не знаю, чем конкретно это грозит нам с тобой, но раз Искру убили, значит, дело непростое. А секрет безопасен, дорогуша, когда о нем знает один человек. Поэтому нам желательно поостеречься. Дошло, о чем я говорил?

– Ага… Я поеду домой.

– Стой. Давай-ка я заберу сейчас Нину и отвезу тебя домой, так надежней. А то боюсь, с тобой что-нибудь нечаянно приключится, но виноватым сделают меня – так ведь проще. Забери свои вещи.

Из угла путь вел к гардеробу, оттуда вела лестница наверх, Митя и поникшая Сэра, оставшаяся без развлечений, двинули вместе. И буквально нос к носу столкнулись с Ниной, выходившей из гардероба.

– Ты что здесь делаешь? – задал Митя нелепый вопрос.

– Хотела забрать пуховик и уйти, – ответила Нина. – Но забыла, что номерок у тебя, дай мне его, я хочу домой.

Она умудрилась расстроить Митю, ведь так – потихоньку исчезнуть – нормальные люди не делают. Само собой, отношение к поступку у него было написано на лице, а предложение прозвучало вполне мирно:

– Мы уйдем отсюда, но вместе. Сначала отвезем эту девушку, потом я доставлю тебя.

– Сама доберусь…

– Не доберешься, – резко оборвал ее Митя. – Я должен быть уверен, что ты и Сэра попали домой.

– Что произошло за последние десять минут? – поинтересовалась она, правда, с прохладцей.

– По дороге объясню.

Одевшись в гардеробе, молодые люди вышли из клуба на улицу, Сэре предоставили заднее сиденье, Митя с подругой сели вперед. Покидая парковочное место, он внимательно изучал обстановку вокруг, Нина оказалась наблюдательной, заметила и полюбопытствовала:

– Кого ты боишься? Или, скажем, от кого ты бежишь?

– Если бы я знал… Искра и после загадочной смерти преследует меня. Недавно вызывали к следователю… симпатичный парень, примерно моего возраста, спасибо ему, что не задержал.

– А есть основания задержать?

– Как ты могла подумать! Но меня все это напрягает. Несколько дней назад ехал я к отцу Искры, он одинок, в очень плохом состоянии, но старается выглядеть героем. Еду, значит, и вижу: те же следователи на углу, с ними Сэра. До меня дошло: я чего-то не знаю, а в неведении находиться не люблю, поэтому искал встречи с подружкой Искры. Не нравится мне вся эта история. Сэра!.. Алё-о!.. Уснула, что ли? Сэра, ты приехала!

Они на самом деле въехали во двор, однако дальше Митя не двинулся, остановился сразу, проехав арку, в этом месте очень хороший разворот – ничто не мешает. Мотор не глушил – не имело смысла, к тому же работала печка, подавая в салон тепло, а ждать всего-то пару минут. Двор довольно большой, это целый комплекс, выстроенный квадратом, внутри которого площадки для отдыха и детей, парковки, кое-где кустарники и деревца.

– Я? – разлепила веки Сэра. – Ой, это же мой дворик. Так быстро…

– Дуй домой, – бросил он через плечо. – Хочу убедиться, что ты вошла в подъезд. На каком этаже живешь?

– На третьем, – выбираясь из салона, ответила она.

Не попрощавшись и не поблагодарив за доставку, Сэра выбралась на волю. Она потянулась сладко, зевнула громко и засеменила в дурацких лабутенах, в которых тонкие ножки подкашивались, по прямой к своему дому. Неожиданно Нина, сменив гнев на милость, задала Мите вопрос, взволновавший ее после того, как он обрисовал ситуацию:

– Я поняла, ты боишься за ее жизнь, но не совсем понимаю, какая опасность может грозить Сэре?

Вопрос застал врасплох, так как он не определился с мотивами, ведь необходимо хоть какое-то время, чтобы проанализировать, у Мити этой возможности не было, но сформулировать попытался:

– История какая-то туманная, кроме того, что Искру убили. По воле случая Сэра стала свидетельницей похищения и спасения подруги, видела всех, запомнила лица. И что это за спаситель такой: отбил у подонков незнакомую девушку, но не сохранил ей жизнь? А если он сам маньяк?

– Ты перестраховщик, впрочем, в данном случае тебе плюс за заботу о девочке, – сказала Нина. – О том, что Сэра опасная свидетельница, знают только следователи, не станут же они докладывать преступникам о своих тайнах.

– Черт его знает, – пожал он плечами.

– Бедный, ты не забыл Искру…

– Ерунда, я не успел к ней привязаться. У меня другого рода беспокойство, не хочу попасть…

Внезапно он замолчал, потянувшись к лобовому стеклу. Нина проследила за его взглядом, ей удалось поймать момент, когда вместе с Сэрой в подъезд юркнул мужчина. Митя вылетел из машины, бросив на бегу Нине:

– Заблокируй дверцы! Не выходи из машины!

Ему не удалось зайти в подъезд – кода не знал. Подергав дверную ручку, Митя взмахнул руками раз-другой, а в следующий миг… упал! Это случилось за какие-то доли секунды, его сбил с ног человек, который входил в подъезд вместе с Сэрой – Нина определила по одежде. Незнакомец тоже упал, однако проворно подскочил, словно попкорн от раскаленной сковородки, и кинулся наутек…

Он бежал на автомобиль, в котором сидела Нина! Она втянула голову в плечи, зажмурилась, ей почудилось – мужчина бежит на нее и сейчас разобьет стекло авто… Он промчался мимо. Открыв глаза, Нина оглянулась – как раз в это время мужчина добежал до конца арки и скрылся за углом.

Между тем Митя поднимался, кряхтя и медленно – он изрядно ушибся, а поднявшись, кинулся в подъезд, дверь которого осталась распахнутой настежь. Сэру он нашел между вторым и третьим этажами, она сидела босая в углу, подогнув острые коленки, которые почти касались подбородка, зажимая обеими руками живот и хватая ртом воздух. Лабутены на безумных каблуках валялись здесь же в разных местах, сумка лежала у бедра, зацепившись длинным ремешком за запястье руки.

На его дурацкие вопросы Сэра не отвечала, да и вообще ничего не видела, хоть и таращила глаза, похожие на стеклянные вставки: бессмысленные и прозрачные. Митя в конце концов понял, что с ней, когда заметил лужицу крови на полу, подумал, у девушки выкидыш, и вызвал «Скорую». После решил оказать первую помощь, не имея представления, как это сделать. Для начала Митя вытянул ноги Сэры, потом с невероятным трудом разжал руки и… К выкидышу кровь на полу не имела отношения, это оказалось ранение в живот.

– Я всего лишь хотел проверить, добралась ли Сэра до квартиры, потому что с ней вместе в подъезд зашел мужик. По виду молодой, спортивный, но никак не… Короче, перестраховался я. Только знаете, одно дело предполагать, что так-то и так может случиться, другое – реальность, она не совмещается вот с этим…

Митя проиллюстрировал незаконченную мысль, слегка постучав кончиками пальцев по своей голове. Выглядел он уставшим, явно не выспался, потому периодически делал паузы в своем рассказе, как сейчас.

– А когда он выскочил из подъезда и налетел на меня, – продолжил Митя, – я даже не успел увидеть, кто сбил с ног. Только позже понял: тот самый. Сначала Нина мне сказала, потом просмотрел видеорегистратор.

– А регистратор работал? – встрепенулся Феликс.

– Я и мотор не глушил, – сказал Митя. – Думал, минуты не пройдет, как вернусь. Полиции про регистратор не сказал…

– Почему?! – спросил Феликс и перевел глаза на Павла.

Тот внимательно слушал Митю, однако взгляд опера поймал, сделал едва заметный кивок, мол, все в порядке, затем оба уставились на свидетеля, явившегося по собственной инициативе. Друг Искры не мог заметить переглядываний, хотя сидел напротив Терехова, а опер находился рядом с Митей, не заметил потому, что волновался и смотрел в основном на поверхность стола. Не каждый день становишься свидетелем покушения на убийство, данное событие выбьет из седла кого угодно, но он старался припомнить детали:

– Я забыл про регистратор, вылетело из головы, что специально на Сэру настраивал, когда она шла к подъезду. Поймите: кровь, умирающая на моих руках девчонка… и страшная, паническая атака, что я полный болван, у меня нулевые знания… я ничем не могу помочь! А когда приехала «Скорая», потом полиция, спад наступил. Потом мы поехали в больницу… А уже дома Нина вспомнила про регистратор, утром я к вам решил… вот и все.

– Так давай, давай свой регистратор, – протянул ладонь Феликс.

– У меня флешка, я скинул видео.

Митя полез в карман, но флешку нашел в другом, отдал Феликсу, в то же время Павел, доверивший вести диалог со свидетелем оперу, поинтересовался:

– Чем ей нанесли рану, вам известно?

– Да, конечно, – закивал Митя. – Тонким, плоским, остро заточенным предметом, предположительно ножом. Так в протоколе записали.

– Сэра жива? – вновь подал голос Павел.

– Вчера, когда мы с Ниной уезжали из больницы, была жива. Не знаю, нужно ли вам мое мнение, но у меня оно есть…

– Говорите, говорите, – подбодрил его Павел.

– Те трое, которых видела Сэра, когда похищали Искру… Вам не кажется, что кто-то из них решил убрать свидетеля?

– Они не видели ее, – возразил Феликс. Ему показалось мало контраргумента, он добавил: – Иначе расправились бы с ней в тот же вечер.

Нелегко продолжать, ибо Митя заготовил скользкий намек:

– Сэра против них давала показания… вам, например. Может быть, рассказала еще кому-то, но она отрицала вчера в клубе.

У Феликса глаза стали, как блюдца! Вдобавок дар речи от подобной наглости он потерял, а Павел на удивление продемонстрировал полное отсутствие эмоций:

– Если вы подозреваете, что у нас работают люди, способные отмазать преступников, почему пришли к нам? Нелогично ведь, правда?

Скорей всего, Митя предполагал, какие вопросы последуют после его намека, отсюда и ответы заготовил:

– Не подозреваю, но и не исключаю, чувствуете разницу? А пришел именно к вам, потому что вы ведете расследование, я заинтересован, чтобы преступников нашли. К тому же я обезопасил себя.

– Любопытно, каким же образом обезопасили?

– Как сказала моя подруга Нина, я перестраховщик, поэтому сделал запись – куда и с чем я иду. Если со мной случится что-нибудь непредвиденное, запись окажется в Генеральной прокуратуре.

Это уже конкретные угрозы. Но и тут Павел своего отношения не показал, казалось, его интересует все, о чем думает Митя:

– Собственно, почему вы заинтересованы? У нас проходите как свидетель, мы вас даже не подозреваем.

– Честно ответить?

– Конечно.

– Допустим, я не доверяю нашей правоохранительной системе, знаю, что в этой структуре показатели важнее истины. Пусть это распространено в низшем звене, так ведь никто не даст гарантии, что и верха не заражены. Потребуют срочно предоставить преступника, я не стану козлом отпущения, а?

– На вас плохо действуют СМИ, – резюмировал Павел.

– Когда нечего возразить, стрелки переводят на СМИ, – пессимистично заявил Митя. – Я все сказал, могу ли теперь быть свободным?

– Можете.

После ухода молодого человека Феликс поднял плечи и в этом неудобном положении умудрился покачать головой, словно что-то отрицал, Павел догадался:

– Не нравится тебе Митя?

– Ну и счетчик, – обрел дар речи опер. – Не человек, а программное обеспечение. Искре повезло, что этот тип бросил ее, жаль только, она этого никогда не узнает.

Павел о Мите составил свое мнение:

– Непонятный парень, не могу сказать – хороший он или плохой, наверное, где-то посередине, как все. Бог с ним. Ты-то что думаешь о покушении на Сэру?

– Для начала давай посмотрим запись видеорегистратора.

Павел согласно кивнул, поднял крышку ноутбука, в то же время Феликс, взяв свой стул, переместился к нему. Пока компьютер загружался, оба ждали молча, обрабатывая информацию Мити. Запись просмотрели два раза, но лица предполагаемого убийцы не увидели, хотя бежал он прямо на камеру. Во-первых, когда приблизился, попал в плотную тень, а дело было не днем, во-вторых, на его шее был шарф, а на голове кепка с большим козырьком, обе вещи не хуже маски закрывали лицо.

– Знаешь, она такая беспросветная дура, – заговорил о Сэре Феликс, – могла по глупости влезть в чужую историю, не связанную с нашим делом, и получить ответку. Это как один из вариантов.

– Принято. Еще версия?

– Еще? Этот Митя… я, конечно, не допускаю, но чисто гипотетически… может быть, он прав? Мы-то на совещаниях трепались…

– Докладывали, – поправил его Терехов.

Павел заметно огорчился, мысль, мягко говоря, неприятна – кто бы спорил! А Феликс упрям и как будто дразнил Терехова:

– Вот-вот, докладывали… Паша, какого черта лоб хмуришь? Что, в вашей среде не продаются, не вредят следствию, все как один – святые?

– А в вашей? – вернул ему вопрос Павел.

– Про нашу я говорил, ты разве страдаешь провалами в памяти? Мы не имеем права сбрасывать со счетов версию Мити, несмотря на мою неприязнь к нему. Но если это так… дело наше дрянь, побеждает тот, у кого власть.

– Или тот, кто хитер. Если заметил, я не открываю все карты на совещаниях, кстати, говорил – почему.

– Таким, Паша, ты мне больше нравишься. Но! Третья версия: не сам ли Митя является прямым участником данной истории с убийствами?

– Ого… – только и вымолвил Павел.

– Уж очень рьяно он принял участие в Сэре. Ехал, видите ли, увидел нас и ее на перекрестке, подумал-посчитал, встретился, отвез домой… Остальное ты знаешь: она в больнице с ранением. Есть над чем пораскинуть мозгами, есть.

– А как объяснишь поспешный побег из подъезда Сэры мужчины?

– А если это постановка? – не сдавался Феликс, причем увлекся, да так, что подскочил с места и стал ходить, одновременно рассуждая: – Речь ведь не идет о преступнике-маньяке! Мы имеем дело с преступлениями, «совершенными группой лиц по предварительному сговору», в наличии похищение, групповое изнасилование, убийства. А это статья… просто жуть, тянет на пожизненное для каждого фигуранта. Почему же Митя не может быть участником данной группы? Он продемонстрировал чудеса предусмотрительности! Отвез Сэру домой, не уехал, а настроил регистратор на девчонку, когда она шла к подъезду и… фактически зафиксировал свое алиби! И как по заказу у предполагаемого убийцы морда закрыта, даже когда убегал! Вдруг все было иначе?

– Ну и как было? Я слушаю.

Феликс с подозрением взглянул на Павла, но убедился, что тот совершенно серьезен, в его глазах нет насмешки, уселся напротив и продолжил:

– Мы же не видели, как убийца всадил нож в живот Сэры. А видели, как Митя побежал к подъезду сразу, как только девчонка и неизвестный зашли в него, так? Посчитай, сколько секунд не было предполагаемого киллера – мизер. Он выскочил, свалив Митю, упал сам и оба…

– Почти одновременно вскочили на ноги, – закончил Павел.

– Зачет, ты наблюдательный. Побежали подозреваемые в разные стороны, Митя – в подъезд. Почему не допустить, что он, уже ничем не рискуя, хотел убедиться, что Сэра мертва?

– Но вызвал «Скорую помощь», – напомнил Павел.

– Так мы же не знаем, что там происходило, к примеру, кто-то помешал, вышел из квартиры мусор вынести.

После довольно убедительной речи наступила пауза на некоторое время. Терехов мысленно задал себе вопрос: есть достаточно веские аргументы, чтобы версию Феликса отбросить за несостоятельностью? И ответил сам себе тоже мысленно, а вслух сказал:

– Да-а… Умеешь ты слагать истории, талант.

– Я элементарно намекнул тебе, Паша, что любая версия, возникшая даже спонтанно, имеет все основания жить. А у нас не спонтанно возникли три версии, значит, что? Какая-то может оказаться правильной.

– Ясно. За Митей мы установим наблюдение, а с остальными…

Внезапно ворвался Женя Сорин – всклокоченный, помятый, прошел к столу, плюхнулся на стул и, прижав обе ладони к груди, честно признался:

– Это я! Извините, проспал, мы вчера до трех ночи с Левченко… У вас такие лица – что-то случилось, а я не знаю, да?

– Случилось, – сказал Павел, поднимаясь с места. – Едем в больницу, выясним на месте, что с Сэрой.

– В больницу? – переспросил Женя. – А что с ней?

– Подъем! – подтолкнул его Феликс. – По дороге узнаешь.

Здание готовили к закрытию, и она попросила разрешения пробежаться по этажам в поисках дочери. Здесь Аня занимается пением третий месяц, да пусть хоть всем подряд занимается, лишь бы не шаталась по улицам вместе с агрессивными подростками. Тамара второй раз приехала сюда…

А два часа тому назад она ждала Аню в фойе, не дождавшись, отправилась выяснять, где дочь. Удивлению не было границ: девочка сегодня на занятиях отсутствовала! Тамара звонила ей – вне зоны. Батарейка села! – осенило мать, после чего она рванула домой, полагая, что Анюта уже там.

– Ну-ну, самостоятельности захотелось? – разговаривала Тамара с воображаемой дочерью. – Я тебе всыплю, дрянь эдакая! То дерзит, то пару за парой получает, теперь до обмана докатилась. Где-то же она все это время находилась. Ничего, я тебя вылечу! Ты у меня получишь…

Ани не было и дома. Тамара звонила ей – опять вне зоны! Что это значит? Тут уж она не на шутку занервничала, не знала, куда ехать, что делать. Позвонила одной из подружек, та сказала, что Аня собиралась на урок пения. Значит, все-таки пение. Тамара вновь села в машину и поехала в молодежный центр, пробки ее просто выводили из себя! Столько времени потратила, что уже ни на что не рассчитывала, но с горем пополам добралась.

И помчалась по этажам, их всего три. Во всех классах, которые не были заперты, она встречала темноту и пустоту. Заглядывала даже за шторы, предположив, что Анна могла там спрятаться от матери, Тамара ведь в коридорах звала ее по имени. Она не знала что и думать, спустилась вниз и, названивая дочери, дошла до автомобиля, не выпуская из руки смартфона.

Вне зоны… вне зоны… Как мантра! Теперь только в правоохранительные органы… и тут вспомнила про Павла!

– Алло, Павел, это Тамара, – зачастила она, включив громкую связь, чтобы можно было одновременно управлять машиной. – Простите, что беспокою вас так поздно…

– Совсем не поздно, – услышала она его мягкий, бархатистый тембр. – Сейчас без пяти десять, я в такое время…

– У меня пропала дочь! – перебила она. – Помогите!..

– Что?! – Павел явно принял новость близко к сердцу. – Как пропала? Когда? Где?

– Не знаю! Она поехала в молодежный центр на урок пения, но не появлялась сегодня! На звонки не отвечает…

– Подругам звонили?

– Конечно! Я всех…

– Вы где сейчас? – теперь перебил он.

– За рулем. Еду домой из молодежного центра, я два раза там была, искала Аню… а теперь не знаю, что делать.

– Фотографии дочери есть? Чтобы анфас и профиль, желательно сразу в цифре…

– В смартфоне! Много.

– Тогда подъезжайте к моему дому. Позвоните сразу, как только приедете, я спущусь.

Чувствуя поддержку, которой как таковой еще не было, Тамара реально окрепла духом и помчалась по улицам города с изменчивой дамой – надеждой, норовившей умереть от одной плохой мысли.

Она сокращала расстояние, как могла, да вот беда – город знала плохо, за пять лет не вписалась в него, не было желания изучить улицы, вообще ни на что не было желания. Депрессия – вот причина! Из-за нее и дочь неизвестно где сейчас, потому что мама лелеяла свою депрессию, купалась в ней, ведь быть несчастной – это так нуарно, декаданс во все времена в моде.

– Господи! – взмолилась Тамара, остановившись на светофоре. – Я не достойна Твоего внимания, но прошу! Верни мне мою Аньку! Пожалуйста! Я все изменю. И сама изменюсь. Господи!.. Только бы ничего плохого…

Наконец затормозила во дворе Павла, после звонка из подъезда он вышел тотчас. Тамара привыкла видеть его в спортивной форме, в цивильной одежде не встречала, а потому узнала не сразу, только когда он подошел. Однако Павел открыл дверцу со стороны водителя, заявив Тамаре в ультимативной форме:

– Двигайтесь, машину поведу я. В вашем состоянии за руль садиться противопоказано.

Почему-то она смутилась, передвинулась на место рядом с водителем, наблюдая искоса за ним, как бы знакомясь заново (вот что такое другая одежда – будто незнакомец рядом).

– Пристегнитесь, – напомнил он. – Сначала еще раз заедем к вам домой, может, ваша дочь уже пришла. Кстати, а где ваш муж, дома?

– У любовницы, – отмахнулась Тамара.

– Что?! – Павел дал по тормозам, к счастью, они не выехали со двора на проезжую часть. Он повернулся к ней и с подозрением спросил: – У какой любовницы?

– У обыкновенной. Вы что, никогда не слышали про любовниц?

– Слышал. Я никогда не видел, чтобы жены говорили про любовниц, как о вполне нормальном явлении.

– Мне сейчас не до пассий мужа, я хочу найти дочь – это главное, остальное ерунда, мелочи. Павел, поехали!

Анечка не пришла домой, он привез Тамару в отделение полиции, заставил принять заявление о пропаже ребенка. Пригодились фотографии девочки, их разослали всем, кто сегодняшнюю ночь проведет на дежурстве. Павел лично переговорил с патрульными службами, чтобы останавливали подозрительные автомобили, проверяли салоны и багажники, особенно тщательному осмотру приказал подвергнуть машины, следующие из города. Все.

– Тамара, теперь остается только ждать, – сказал он.

Павел привез ее к дому, предложил загнать машину в гараж, но она махнула рукой, устало вымолвив:

– Да черт с ней. Спасибо вам, Павел… вы… хороший человек.

Он попрощался и пошел к выходу со двора, а она смотрела ему вслед до тех пор, пока не скрылся. Потом уселась прямо на единственную ступеньку у своего подъезда, низкую – из-за этого неудобную, подперла ладонями лицо и смотрела в проем, куда ушел Павел.

Думала она о том, почему так произошло, о досадных ошибках, которые совершаются по глупости, неопытности, недальновидности. А человек за все платит – мысль не нова, но кому это в голову приходит? Сейчас надо принимать какое-то решение, в том проеме Тамара искала выход… и нашла. Она живо поднялась, села в машину, завела мотор.

Как ни странно, внутри наступила адская пустота, будто сердце вынули. Это временно, мысли о дочери жгли огнем, потом снова пустота… Так и добралась до дома, а подъезд-то с кодовым замком. Тамара получила эсэмэску еще вчера, в ней все данные. Достав смартфон, нашла сообщение, набрала без проблем код, дверь и открылась – все в этом мире просто.

Взбежав на пятый этаж, она позвонила в квартиру, некоторое время ждала. Явилась мысль, что сейчас перед ней откроется не просто дверь, а возникнет тот Рубикон, который предстоит либо перейти, либо остаться на освоенном берегу. Услышав шаги за дверью, Тамара стала точно напротив глазка, чтобы хозяйка увидела ее. Пауза. Из квартиры не послышалось заветного «Кто?», а сразу щелкнули замки.

Вот и Вероника в легком халатике до пят и нараспашку, под ним в коротенькой атласной сорочке с кружевами, отливающей алым оттенком. На красивом личике торжествующая улыбка, а Тамаре чихать, какие эмоции эту девку обуревают. Она потеснила ее, двинув тараном, та и отступила, давая дорогу жене любовника, а может, охотно впустила в квартиру.

Здесь неплохо поработал дизайнер, выбрав неброский стиль минимализма, смягчив пастельными тонами. Тамара осмотрелась и нашла дверь; решив, что за нею спальня и именно там находится Ролан, она решительно направилась туда.

Ничего не подозревая, он лежал на широкой кровати и смотрел телевизор. Торс обнажен (однако в постель не ложатся в брюках и пиджаках), нижняя часть прикрыта, правда, одно колено торчало из-под одеяла, видно, жарко мужу после секс-гимнастики. В руке он держал длинный стакан с соком, в общем, ему хорошо, комфортно. Тамара остановилась в ногах, ждала, когда он посмотрит на нее.

И Ролан медленно повернул голову… ну, это просто надо видеть. Разве можно описать его глаза, которые, казалось, вывалятся из глазниц? А как описать гамму перемен на лице – вспыхивающие и гаснущие пятна от белого до бордового цвета? Да, это шок, и довольно сильный. Когда человек гадит, он очень надеется, что предусмотрел все тонкости, сбоя не будет, а тут вдруг… пойман с поличным. Ролан еле отошел от шока (тут одно из двух дано: либо умереть, либо в себя прийти), и первый же его вопрос прозвучал удивительно глупо:

– Ты?! Это ты?!

– Нет, не я, моя тень, я давно стала тенью, – холодно и на одной ровной ноте произнесла Тамара. – Я бы никогда не пришла сюда, но пропала наша дочь.

– Что?! Аня пропала… Как пропала?! Ты же должна…

– Давай не будем про долги! – жестко оборвала его жена. – Я сделала все, чтобы ее нашли, настала твоя очередь приложить усилия. Одевайся.

Ролан хотел было откинуть одеяло и… замялся. Ну, конечно, в чужой постели он ведь не книжки читал, перед женой в наготе предстать постеснялся – какое целомудрие! Тамара бесстрастно бросила ему, уходя:

– Подожду тебя в той комнате.

Вероника сидела на диване, поджав ногу под себя, вторая свешивалась вниз – ею девушка болтала, показывая всем своим видом, что данная ситуация ей по нраву. Королевским жестом она указала на кресло и предложила гостье тоном светской львицы (на самом деле выглядела глупо):

– Присаживайтесь. Ролан всегда долго копается.

Но Тамара не воспользовалась приглашением, ее взгляд остановился на предмете интерьера, который попросту не видела. Она находилась в ином измерении, где муж-изменщик, эта квартира для встреч, девчонка, уверенная в своей неотразимости и проигрыше обманутой жены, – все не имело никакого значения. Девчонка почувствовала отрешенность гостьи, а хотела ясности, хотела ярости со стороны Тамары, оттого дерзко, с вызовом заявила:

– Я люблю Ролана!

– И что? – механически произнесла жена.

– Я буду за него бороться!

На этот раз Тамара одарила ее снисходительным взглядом и четко, без красок в интонации пообещала:

– А я – нет.

Казалось бы, ликуй, детка! Но Вероника накуксилась, словно ее обидели, а тут и герой-любовник вышел из спальни, надевая пиджак. Юная леди порывисто подхватилась и повисла шее Ролана, тот замигал веками, бросая вороватые взгляды на законную жену, наверное, навернувшуюся прощальную слезу загонял дурацким миганием назад. Тамара, ни слова не говоря, вышла из квартиры, слыша, как муж раздраженно шипит своей пассии:

– Перестань! Не устраивай представлений…

Она спустилась вниз, села в машину и ждала беспутного мужа, который вскоре выскочил из подъезда, как загнанный зверек, и плюхнулся на место рядом с женой, буркнув:

– Поехали домой.

– Домой? – повернулась к нему Тамара, на сей раз она пришла в ярость. – А что ты собираешься делать дома? Ждать? Не для того я тебя вытаскивала из чужой постели, чтобы ты ждал вместе со мной, когда найдут Аню. Я прекрасно ждала бы и без тебя…

– Замолчи! – рявкнул рассерженный муж.

– С какой стати я должна молчать?! – вспылила она. – Едем к твоим подельникам, коллегам… или как еще их назвать? Полицию я подняла, теперь пусть твои… поднимают хоть весь город, но найдут Аню! У них ведь власть…

– Ты останешься дома, а я поеду. Сам. Поняла?

Что ж, данный вариант ее устроил – вдруг Анна появится, а дома никого! Тем более видеть ежесекундно мужа – не дело, она завела мотор и сорвала машину с места. Натянутое молчание в салоне увеличивало напряжение, во всяком случае, для Ролана. Тут все переплелось: пропажа ребенка, измена, разоблачение, агрессивный настрой жены. Время от времени его пот прошибал, когда он думал о последствиях, Ролан явно ничего не понимал, а жена не объясняла. Она не желала с ним разговаривать, а ему следовало выяснить:

– Может, расскажешь, что и как случилось… с нашей Аней?

Его жена, конечно, уникум – как ни в чем не бывало, только кратко, рассказала о поисках дочери. Не утаила о своем обращении к следователю – компаньону по утренним пробежкам, который сделал все, что в его силах, и даже сверх того. По привычке Ролан, слегка забывшись, сел на своего конька главы семейства и зашелся благородным гневом:

– Милиция-полиция… Зачем к этим уродам поехала? (Тамара и не думала оправдываться.) Они ничего не сделают, не умеют, туда идут бездельники, бездари и мародеры! Только мое имя будут трепать…

– Твое имя? – проговорила Тамара с брезгливостью на лице. – Мне, знаешь ли, плевать на твое имя, мне важна моя дочь.

– Не цепляйся к словам! – огрызнулся Ролан, ибо нападать, когда рыльце в пушку, ему привычней, тем более приемы отработаны на гражданах, ищущих справедливости и защиты. – Твое благополучие зависит от моей репутации…

– И на благополучие плевать. На твою репутацию тем более…

– Хватит! – Он уже не знал, как ее уболтать, чтобы воцарился привычный мир, без этого нельзя сосуществовать. – Есть у меня кое-кто с выходом на бандитские ячейки, если наша Аня у них, нам ее отдадут. Я оказывал этим людям некоторые услуги, настал черед им вернуть долг. Кстати, как узнала, что я у Вероники?

– У нее и спроси.

– У нее? Значит, она… да? Она?

– Я не хочу об этом говорить! – грубо, что не в ее стиле, бросила Тамара. – Тема для меня закрыта.

Значит, пока не время, решил про себя Ролан. Ничего, отойдет, успокаивал себя он, это даже хорошо, что так случилось. Да, да, отойдет, никуда не денется, когда просчитает, что без него она ничто и звать ее – никак. Однако надо признать, он не ошибся в выборе, жена умела создать комфорт, атмосферу в доме, а Ролан успешно ограничил ее свободу, закодировал жену только на свои интересы. Да, ему пришлось поработать над ней… Он засмотрелся на дорогу за лобовым стеклом, невольно его унесло в давнишние времена, когда был другим человеком, да и Тамара была другой.

Как ни странно, она тоже перенеслась назад, вероятно, общие приятные моменты в жизни выступают хранителями отношений в кризис. Но время меняет взгляд на дела минувшие, и воспоминания не умиляют, ведь именно там были запрограммированы сегодняшние проблемы…

Даже если Тамара танцевала один-единственный сольный номер. И подносил ей охапки цветов, она буквально утопала в цветах! На цветочки бедняга пахал ночами, катая рефераты, контрольные и дипломы для богатых тупиц, желающих получить корочку с вышкой. Томочка смущалась, просила не тратить столько денег, тем более когда ее вклад весьма скромный. Ага, щас! Интересно, как бы Ролан выразил свои чувства, если при Тамаре уровень его интеллекта стремительно катился к асфальту? Выражают-то словами, а слова складывают в предложения, так вот предложения у него получались какие-то покалеченные.

Снопы цветов и должны были доказывать всякий раз: это малая толика того, что в его душе растет, с каждым новым днем набирая силу. После спектаклей Ролан провожал Тамару домой, млея от одной мысли, что идет рядом. Он даже иногда подавал руку, когда она выходила из троллейбуса (автомобиля тогда у него не было) или нужно было перепрыгнуть лужу. Разумеется, ей прыгнуть через лужу… ха! Что ей лужа, когда она перепрыгивала от одной кулисы до другой одним прыжком!

Ролан был до одури влюблен, а она… Ее настораживали страсти, Томочка терялась перед натиском взрослого, как ей тогда казалось, мужчины. Они часами гуляли, молчали и… чуть-чуть общались – не совсем же он заболел идиотизмом. На отвлеченные темы говорить было проще, а прикоснуться к Тамаре, пригласить ее к себе с перспективой «полежать» на кровати, совсем немножко, часок-другой – ни-ни, как можно!

Но однажды он очутился перед тяжким выбором: карьера или Тамара. А хотелось все сразу. Ролану предложили работу в компании, делающей первые, но уверенные шаги макробизнесе, и уже хорошо зарекомендовавшей себя за короткий срок. Один нюанс – предстояло уехать из Москвы, разумеется, чтобы вернуться на белом коне. Не рискуя напрямую сказать (точнее, избегая прямого отказа), Ролан сделал отчаянный шаг, написав мелом на асфальте напротив ее окон: «Тамара, я люблю тебя!!! Умру, если скажешь мне – нет!!!» Во как!

Кто не мечтал о чуде, кто в молодости не ждет его, как бонус от работодателя? Кто не загадывал: к такому-то числу хорошо бы выиграть в лотерею миллион, получить наследство? Но увы… А в его случае произошло чудо: Тамара откликнулась на эти затюканные, затертые до дыр, тривиальные слова, но для каждого в отдельности всегда новые.

И когда он услышал «я тоже, кажется (!)», следовало, выражаясь фигурально, хватать девушку в охапку и бегом бежать домой, кидать ее на диван и… Однако грубость – нет, не в отношении богини. Ролан охмурял ее умно, он обволакивал заботой и обхождением, угождал, безбожно льстил, она не успевала подумать, а он выступал в качестве волшебника. Так и она исполнила его желание, сама того не желая, когда Ролан, наконец, уложил ее в постель.

Разумеется, у Тамары это был первый сексуальный опыт, точнее, никакого опыта, она понятия не имела, как предохраняться, ну, может, только теоретически. Впопыхах не сообразила в аптеку зайти, а Ролан намеренно, с тайным умыслом, любил свою богиню, не предохраняясь. Через месяц она, как раз окончив хореографическую школу, с ужасом воскликнула:

– Ой! Я беременна!

В глазах – ужас, на щеках – нервный румянец, губки подрагивали. Ролан пошел брать приступом бабушку Тамары – а это не внучка, старая карга пронизывала его насквозь глубоко запавшими в глазницы глазами. Но теперь-то в его руках все карты, Ролан повинился, став на колени, однако не раскаялся, и благородно заявил:

– Готов жениться хоть завтра, если ваша внучка согласна, но есть одна проблема… большая проблема…

– Какая? – насторожилась бабушка, интеллигентка до последней косточки в своем стареньком и высохшем тельце.

– Я должен уехать, мне предлагают классную работу, от такой не отказываются даже столичные карьеристы, это задел на будущее. Мы уедем в красивый город, но… но там нет оперного театра. Клянусь, Тамара ни в чем не будет нуждаться, как и наш ребенок. Решать надо сейчас, до отъезда у нас месяц.

Это был приговор для Тамары, она опустила длинные ресницы, с которых капали слезы на ее острые коленки, и – ни звука. Бабушка не стала торопиться с решением, попросила дать немного времени, ведь вопрос непростой, им обеим необходимо все взвесить. А что взвешивать-то? Ребенок – гиря, которая перевесит все, если ему позволят появиться на свет божий. Ролан великодушно дал время (всего три дня) на размышление – ведь надо успеть расписаться, а для этого добыть справки о беременности, ведь Тамарочке еще не исполнилось восемнадцати, подать заявление, собраться…

Тамара сгорала от стыда, глаз не поднимала на бабушку и нашла наиболее подходящий вариант для себя – дезертировала в свою комнату. Сидела там тихо-тихо. Прислушивалась, мысленно возложив на бабушку ответственность за свою судьбу, вот как скажет – так и будет. Но ничегошеньки не слышала. Ролан ушел, не простившись. Тамара ждала, когда бабушка позовет, чтобы обсудить предложение, а та – ни звука, позвала внучку только на ужин и никак не выражала своего отношения. Полночи Тамара не спала, какой уж тут сон! Проведя всю жизнь фактически в инкубаторе, не зная, как реально устроен мир, и впервые столкнувшись с проблемой выбора, она просто впала в ступор.

Наступило завтра. А бабушка и утром ни слова, она не дулась, нет-нет, вела себя так, будто вчера Ролан не приходил к ней, но завтракали в основном молча. И только вечером, когда внучка вернулась из театра, куда ее приняли в кордебалет, изъявила желание поговорить. Волнения плохо сказались на здоровье, бабушка полулежала в кресле, накрытая пледом, а Тамара уселась в кресло напротив и на самый краешек. Уселась с прямой спиной, опустив голову и держа сомкнутые в замок пальцы на коленях, она готова была подчиниться, очень-очень хотела, чтобы решение приняла бабушка – любое.

– Что решила? – последовал сакраментальный вопрос от бабушки.

– Ничего, – ответила внучка, глядя в пол.

– Но все-таки?

– Я не знаю…

– А на главный вопрос ответила себе – ты любишь его?

– Не знаю…

– Значит, сомневаешься, – вздохнула бабушка. – И без Ролана не хочешь остаться, и балет бросить не можешь. Трудная задача у тебя, а тут еще ребенок…

– А если ребенок родится… без Ролана?

– Тоже вариант. А давай заглянем в будущее, но с точки зрения взрослых людей, ты же у меня совсем девчонка, не знаешь, как устроена жизнь. Скажу честно, я не в восторге от твоего Ролана, он слишком шумный, слишком… непривычный… будто выдуманный автором бульварного романа.

На этом нужно было ставить точку! Это сейчас понимала Тамара, а тогда была напугана, растеряна. Бабушка увидела в Ролане его внутреннюю структуру, что не дано было юной и глупой девочке. Да, следовало остаться, родить – сколько матерей-одиночек растят детей и не умирают, а у нее жилье было, добрые соседи и друзья были. Наверное, ее выбор определили дальнейшие слова бабушки:

– Но я стара, больна, с правнуком вряд ли смогу помочь, придется нанять няню. Твоя зарплата и моя пенсия не позволят нам такой роскоши…

– Считаешь, я должна избавиться от…

– Об этом речи не идет! – повысила голос бабушка. – Ты сделаешь большую ошибку, сделав аборт, последствия могут оказаться необратимыми для тебя. Бог не всем дарит ребенка, сейчас для многих это проблема, стало быть, люди не заслуживают счастья растить свое продолжение. Я учила тебя сначала думать о последствиях, а если не сложится карьера в театре? Ты немножко знаешь, что из себя представляет ваше закулисье, на самом деле оно гораздо хуже твоего воображения, а у балерины и так короткий век. У тебя нет времени для разгона, у меня вообще его нет, ты останешься одна, ни к чему не приспособленная. Прости, я виновата, растила тебя, как орхидею, оградив от бытовых сквозняков…

– Мне уехать с Роланом? – Наконец Тамара вскинула глаза на бабушку, ей нужен был жесткий ответ, а не вокруг да около.

– Милая, тебе жить, тебе и решать, тебе. Я лишь порассуждала немного, а не настаивала, понимаешь меня? Но раз сомневаешься в Ролане, хорошо подумай, взвесь все плюсы и минусы, увидь себя в будущем и определись, где хочешь остаться. У нас есть еще завтрашний день, думай, ты решаешь, ты…

На следующий день Ролан (он пунктуальный до чертиков) позвонил в квартиру, дверь открыла Тамара с заплаканным лицом и скороговоркой выпалила:

– Мы не готовы тебе ответить, моя бабушка… она в больнице!

Инсульт оказался той сокрушительной силой, которая убила самого дорогого человека в течение трех дней. В пастельный мир Тамары добавились темные краски, случилось это впервые, потому ситуация не могла не отразиться на ней. Смерть, никого из родных, рассчитывать не на кого… так казалось ей тогда. Ролан тоже пугал своим натиском и негибкостью, Тамара уже не была уверена ни в чем, мечтала закрыться в коробочке, никого туда не пуская. Но будущий муж не дал ей уединиться, снова клялся, что компенсирует принесенную жертву (имел в виду балет) любовью и верностью, что зубами выгрызет положение и достаток. Тамара уехала с ним, потом родилась Анечка…

Тамара торчала в квартире, сидела в кресле, поджав под себя ноги, как Вероника, и поглядывала на часы. Настенные часы в гостиной выделялись простотой, сделаны по типу командирских, зато стрелки, цифры, черточки, отмечающие секунды, видны отлично. Когда заняться нечем, только и делаешь, что следишь за стрелкой, движущейся по секундным черточкам. Или того хуже – копаешься в прошлом, как в собственной могиле.

Тогда она струсила, а судьба трусливых наказывает, считай, всю оставшуюся жизнь иногда за одну-единственную ошибку. Эту мысль высказала тоже бабушка, но очень-очень давно, не слова, а приговор. Касался он матери Тамары, когда та вместе с отчимом уезжала. А вспомнилась сейчас, потому что доказательство налицо – наказание всегда ненавязчиво сопровождало Тамару, она же постоянно ощущала нехватку чего-то важного, дорогого, необходимого. И что же это такое, чего ей недоставало? Ответ тоже нашла сегодня: счастья-то никогда и не было, а были подмена, фальшь, желаемое, но не действительное.

Еще час прошел, стрелки задержались на цифре четыре. Четыре утра… Тамара ходила из угла в угол, потому что сидеть и ждать – хуже, чем ходить и ждать. Пыталась звонить мужу, но телефон выключен или вне зоны.

Пять утра… Тамара немного поменяла маршрут: теперь и к окну подходила, ведь Ролан въедет во двор, она увидит – с ним ли Аня. Он любит дочь, только это и давало надежду, что ему удастся отыскать ее. Не могла же девочка пропасть бесследно! В голову лезли образы убитых девушек, о которых рассказывал Павел, Тамара усилием воли изгоняла их, глупо, но даже руками отмахивалась.

Наконец остановилась у окна и стояла, глядя на пустынный двор, тускло освещенный фонарями. Стояла долго. В доме напротив стали зажигаться огни… И вдруг во двор въехала машина! Несмотря на плохую видимость и горящие фары, из-за которых даже марки авто не видно, Тамара узнала свою машину…

В ноябре сумерки наступают рано и быстро, тем более если небо закрыли сизые снежные тучи. А холод, подкрепляемый ветром да на пустом пространстве, – это убийственная жесть, как охарактеризовал положение один из оперативной группы. Практически все ежились, поднимали воротники, у кого были капюшоны – застегивали их «под завязку», а кто имел шарфы (настоящее сокровище в данных обстоятельствах) – натягивал их на нос.

Итак, на том же месте, только днем, а не ранним утром, обнаружен третий труп обнаженной молодой особы, к счастью, на тело набрел не Ласкин. Человек не увидел бы тело, слегка присыпанное снежком и сливавшееся со средой, а собака охотничьих кровей курцхаар, опустив нос к земле, бегала-бегала по пустырю и набрела на тело.

Два охотника в экипировке с утра пытались поохотиться по другую сторону «моста», но влажная местность плохо промерзла, живность попряталась от ветра или почуяла смертельных врагов, как говорится – ни воробья, ни вороны. Помесив грязь до полудня, охотники перекусили в автомобиле, заодно согрелись и решили перейти пустырь, чтобы день использовать по полной. Там, за складами, поля, а по ним лисицы бегают днем и ночью, ибо развелось рыжух видимо-невидимо, они и обнаглели. Наносят урон частникам и птицефабрике, воруя птицу, а то и вовсе передушат и деру дают, одним словом, подлая порода. В охотхозяйстве обещали неплохие деньги за каждую застреленную воровку, и никаких привад и манков не надо, лисы сами на дуло бегут. А повезет, так и зайца подстрелят, на полях еды полно осталось, голод-то не тетка. Но курцхаар всю малину перепортил, стал у бугорка и лаем призывал хозяина, на зов «ко мне!» отбегал немного, тут же возвращался к бугорку и снова лаял в сторону охотников, мол, чуточку измените маршрут, господа люди.

– Нашел что-то, – сказал хозяин собаки. – Идем, поглядим?

– Что тут можно найти? – поплелся за товарищем второй охотник. – Только дохлую собаку, которую не доела дикая стая.

– Собак отловили еще в сентябре.

Но когда подошли к псине, застыли, чувствуя, как мороз пробегает по коже, только холод не виноват, одеты, слава богу, тепло. Мужики хоть и крепкие, не мальчики – обоим под полтинник, а женский нагой труп выбил их из равновесия. От растерянности стали как вкопанные и смотрели на тело, не соображая, что в первую очередь предпринять, да и во вторую тоже, все же непривычное зрелище для обычного человека. А курцхаар поскуливал, негромко тявкал, дескать, чего стоите, как идиоты, шевелитесь.

– Кто ж ее так, а? – вымолвил хозяин собаки.

С первого взгляда обоим стало понятно, что девчонка умерла не своей смертью, потому и второй охотник зло выговорил:

– Лично пристрелил бы подонков. Чего стоим? Звони в полицию.

У них и мысли не возникло убраться подальше, оставив несчастную девушку лежать под открытым небом, да и о родителях подумали, небось с ног сбились, ищут дочь. Однако позвонить с пустыря не так-то просто – нет покрытия, следовало идти в сторону городской окраины или к поселку до тех пор, пока не появится связь. Скинув рюкзак с плеч, с телефоном в руках отправился ловить связь охотник с собакой, которой полезно побегать. Потом охотники ждали группу, затем дали показания и отправились обратно к «мосту», где стояла их машина, об охоте уже не могло идти речи.

Ну а вновь прибывшие застряли, ведь тело не погрузишь в «труповозку», которая, кстати, не близко, началась обычная процедура исследования. И конечно, как назло, затянула свою работу Коноплева. Пританцовывая от холода, Феликс подошел к Павлу (найденный труп, естественно, ему «принадлежит») и завел старую песню:

– Мм… Отрава Гашишевна! Значимость свою показывает. Ух и противная баба… Ну, что, Паша, можно заявлять о серийности?

– Заявить-то лично нам ничто не мешает… – неопределенно произнес Павел.

– Не понял. А кто помешает?

– Ты не заметил настрой прокурора…

– …и его зама, – продолжил Феликс, после чего указал глазами на Ольгу. – Вон морганистическая дама над трупом чахнет, она и вредит.

– Извини, морганистическая… что ты имеешь в виду? Ведь не настоящее значение этого слова?

– Она из морга, значит, морганистическая, типа ведьмы – я так вижу. – Что ж, Павла не удалось развеселить, Феликс взял серьезный тон: – Да ну их всех к чертям, начальству надо раздуваться до небес, раз заняться нечем, а нам вон… лежит на земле третья по счету, нам разбираться с ней.

Тут откуда ни возьмись – запыхавшийся Женя Сорин объявился в распахнутой настежь куртке, взмокший, бежал через половину пустыря:

– Здрасьте. Я как узнал, что опять… решил приехать.

– Правильно, – кивнул Феликс. – Без тебя мы никак.

– Пал Игоревич, скажите ему! – надулся Женя. – Чего он меня все время подначивает?

– Он любя, как брат, – сказал Павел. – Молодец, что приехал. Знаете, ребята, меня притягивает дом отца Анжелы…

– А что в нем такого? – поднял брови Феликс.

– Очень хороший дом. Стоит в идеальном месте на небольшом возвышении, да и сам достаточно высокий, чтобы стать наблюдательной башней. Там отличный чердак, а обзор… круговой! На все четыре стороны окошки прорезаны.

– Постой, постой… Думаешь там поселиться?

– Почему бы нет? Только не я поселюсь, а оперативники.

– Понял, – закивал Феликс. – Я подберу людей.

– Не спеши. Понимаешь, наши люди не должны прятаться, наоборот, как бы легально поселились…

– Супружеская пара! – прищелкнул пальцами Феликс.

– Отличная идея! Да, это… в тему! – похвалил Терехов.

– Сниму с опросов Алису, на партию мужа у нас есть… Жека.

– Что – Жека! Что – Жека! – распетушился молодой человек. – Как самый неинтересный участок, так я, да?

– Все так начинают, – мудро изрек Феликс.

– Между прочим! – не унимался Сорин. – Алиса старуха, она старше меня лет на десять… или даже на одиннадцать.

– М-да… молод ты для мужа Алисы, ей нужен солидный… красивый…

– Ты, к примеру, ну, вылитый муж, – отомстил Женя.

– У меня участок слишком ответственный, – невозмутимо возразил Феликс. – Еще я старший по званию, мое слово – закон.

– К тому же он охраняет Настю, – напомнил Павел юному сыщику. – Пойми, Женя, Настя – это святое. Я правильно говорю, Феликс?

Глядя на Сорина немножко свысока, тот скрестил на груди руки и утвердительно кивнул. К этому времени Ольга закончила работать с трупом, подошла к троице и отчиталась перед Павлом:

– Девушка на пустырь доставлена сегодняшней ночью. Пока все.

– Пф! – фыркнул Феликс. – Я могу без «пока» сказать: у этой девушки все признаки смерти двух предыдущих жертв маньяков.

– Маньяков? Вы что-то знаете, чего я не знаю? – подловила его она.

– Что ты! Что ты! – улыбнулся ей опер своей подкупающей улыбкой. – Ты копаешься в трупах, значит, и знаешь больше нашего, а мы… мы можем только предполагать, подозревать, строить версии, искать улики с доказательствами.

– Ну, тогда поживем – увидим, что с этой девушкой, – ответствовала Ольга и отправилась к дороге, не попрощавшись.

– Спасибо, – кинул ей Павел, но в спину.

Не оборачиваясь, она помахала ему рукой, ну и ладно, а Феликс пробурчал что-то невнятное в ее адрес, можно легко догадаться – что именно. Павел громко скомандовал остальным, чтобы закруглялись, минут через десять все шли к дороге, впереди несли труп и, видимо, так торопились, что оторвались от следователя с его помощниками. Да это и к лучшему, Павел получил возможность вслух порассуждать, а ему как раз пришла в голову интересная идея:

– Как чувствовал, что нам пригодится тот дом, а Майер обещал отдать его в мое распоряжение. Супруги… Это здорово, они могут запросто знакомиться с соседями, подружиться и практически открыто наблюдать за поселком. В роскошном доме абы кто не селится… Нам понадобится спонсорская помощь, чтобы наша супружеская пара выглядела достойной Лугового.

– В смысле шмотки, машина? – уточнил Феликс.

– Именно.

– Майер и предоставит, – заверил Феликс. – Я к нему завтра же с утра поеду после того, как отвезу Настю в колледж.

– Хорошо. А на каком основании наши ребята поселятся? Там обязательно будут интересоваться… Феликс, поговори с Майером, чтобы подготовил документы о купле-продаже дома. Фиктивные, разумеется.

Выбравшись из низины на «мост», Павел велел оперативникам сесть к нему в машину, а сам позвонил Тамаре. Сигнал прошел, он слышал в трубке длинные гудки – уже хорошо, до этой минуты телефон был отключен.

– Да, Павел?

– Ну, наконец! – искренне обрадовался он. – Тамара, я звонил вам все эти дни, но вы были…

– Простите, я отключила телефон.

– Не стоит извиняться. Я звоню, потому что… только вы не пугайтесь, ладно? На пустыре нашли девушку, это не ваша дочь, она совсем не похожа, но так как вы писали заявление, нужно пройти процедуру опознания и…

– Моя дочь нашлась, – огорошила его Тамара.

– Неужели! Я… рад. Я очень рад…

– Извините, что не позвонила вам, я ни о чем не могла думать. Аня в тяжелом состоянии, лежит в больнице, у нее кома, я с ней…

– Аня в коме? Почему? Что произошло?

– Не знаю…

– Понимаю ваше состояние, но вам все равно нужно приехать ко мне на работу и написать заявление, что девочка нашлась. Нам предстоит отменить поиски, поэтому… И я хотел бы знать, как нашли дочь, где…

– Обязательно приеду, – прервала его она. – Завтра же. Врачи говорят, состояние Анечки улучшается… я смогу отлучиться ненадолго.

– Хорошо. Завтра буду ждать вас, ладно?

Что ж, новость отличная. Когда ехал к пустырю, он грешным делом думал, дочь Тамары там лежит. Потом, увидев труп, незаметно, но с некоторым облегчением выдохнул – не она, а то сообщать страшную весть матери… о, нет! Павел забрался в машину, подумал с минуту и, повернувшись вполуоборот к помощникам, обратился к ним с просьбой:

– Я тут подумал, пока шли… Ребята, о том, что мы поселим в дом Майера наших людей, никому ни слова. Никому! Ясно-понятно?

– Да я вообще молчу! – возмущенно промямлил Сорин с заднего сиденья. – А как что – сразу на меня смотрите.

– У тебя лицо симпатичное, – усмехнулся Терехов, трогаясь с места.

По его просьбе к утру снимки третьей девушки были готовы, он отобрал максимально схожие ракурсы и разложил на столе. Хотелось понять – почему эти девушки, что их объединяет? Они похожи внешне? Нет. Единственное сходство есть: все три молоды, безусловно, красивы… ну и все. Две из них имели связь с Витасом, третья – неизвестно, о ней пока вообще ничего не известно. Павел позвонил Сорину, который продолжал работать с Левченко:

– Женя, а нашей вчерашней красавицы нет на известном сайте вместе с Витасом? Поищи, ладно?

– Я и на порно зайду, может, туда тоже сбросили, как первых двух, – предложил Женя.

– Молодец. Но могут не сразу выложить, так что…

– Понял, буду периодически заходить на сайты.

В это время кто-то постучался, Павел, сгребая фотографии и засовывая их под папку, крикнул, чтобы входили. Он ждал Тамару, а вошел Георгий Дмитриевич, делать нечего, Павел предложил ему стул напротив, указав ладонью. Сдал он сильно, похудел, постарел, но, возможно, его состарила щетина на впалых щеках. А глаза… такие бывают у собаки, когда она умирает.

– Слушаю вас, Георгий Дмитриевич, – сказал Павел.

– Я пришел узнать… как продвигается следствие?

– Неплохо. Я говорю правду.

– Хорошо. Вы сообщите мне, когда поймаете убийц?

Павел попал в затруднение, потому что всякая информация для человека, потерявшего семью, будет напоминанием о гибели дочери и жены. И совсем не радость охватит его. Память реанимирует боль, та в свою очередь поднимет внутри дремавшие силы зла, а что им заблагорассудится сделать – большой вопрос.

– Вы не хотите сообщать мне? – изумился Георгий Данилович.

На его лице отпечаталась вселенская катастрофа, Павлу ничего не оставалось делать, только заверить:

– Вы узнаете о раскрытии преступления, обязательно узнаете. Но прошу вас, Георгий Дмитриевич…

Вовремя постучали в дверь, ведь Павел поймал себя на мысли, что безнравственно уговаривать человека не изводить себя в том безысходном положении, в котором он очутился. Вошла Тамара, он перевел глаза на Георгия Дмитриевича, а тот и без просьб с извинениями встал:

– Благодарю вас. До свидания.

На его место села Тамара – грустная, что понятно, но не только это. Волнения никому не идут на пользу, ей тоже не пошли, она осунулась, да, первое, что с людьми происходит, когда у них беда, – они спадают с лица буквально. И глаза потускнели, состояние какое-то отрешенное, Павел даже испугался:

– Как Аня? Что с ней?

– С того света вытащили, в себя она еще не пришла.

– А что с ней было? От чего ее спасали?

– Передозировка.

– Хотите сказать, ваша дочь… а вы ничего не замечали?

– Нет-нет, она не наркоманка, – вскинулась Тамара, разволновавшись. – Ее проверяли, это первый раз…

– Где же была Аня? Кто-то ведь дал ей наркотики?.. Тамара, мое любопытство не праздное, этих людей, подсаживающих детей на наркотики, необходимо изолировать, и надолго.

Не сразу она ответила, видимо усталость, бесконечные опасения за жизнь дочери с бессонными ночами тормозили ее сознание, кстати, и говорила Тамара медленнее обычного:

– Не знаю, поверьте… В ту ночь муж уехал, а я ждала. Ролан сказал, что обратится к своим… этим… с кем работает. У них связи с… бандитами всякими, что ли… Ему не смогли помочь, он возвращался домой и, представьте, обнаружил Анечку у въезда в наш двор. Она лежала у стены магазина, голова на ступеньках… Наверное, шла домой пешком на автопилоте, а дойти не хватило сил. Муж усадил Аню в машину, чтобы согреть, и вызвал «Скорую», боялся, сам не довезет. Потом позвонил мне, я прибежала и поехала с Аней в больницу. Я смотрела на нее… мне казалось, она умерла… и так трое суток. Ее держали под капельницами. Врачи очень хорошие, вчера обнадежили, а сегодня подтвердили, что улучшения налицо, без анализов видно. Аня теперь просто спит… А если врут? Как вы думаете, Павел? Так хочется знать правду…

Да никак он не думал. Что мог Павел знать о состоянии девочки, не видя ее? Ладно, увидел бы, и? Даже если бы ему показали кучу бумажек с анализами – он же полный ноль в этом деле, только врач… Точно! У врача и узнает, тем более пора навестить Сэру, которая лежит в той же больнице. Там и Олин удел – морг, ей не мешает напомнить об актах вскрытия, они нужны срочно.

– Знаете, Тамара, я собираюсь в больницу, там лежит наша свидетельница, заодно выясню всю правду о вашей Аннушке. Вы верите мне?

– Конечно! Я буду вам очень признательна.

– Ой, а заявление! Берите ручку… Простите, но надо!

Он засуетился, стал искать чистый лист бумаги и нечаянно сдвинул папку, которая упала на пол, с ней и половина фотографий очутилась на полу. Павел нагнулся поднять и, еще не успев выпрямиться, услышал, как Тамара вскрикнула.

– Что случилось?! – спросил он, выпрямляясь.

В ее руках он увидел две фотографии, а глаза Тамары так и ходили – с одного фото на другое. Павел не видел, кого из трех убитых она держала, зато по реакции понял, что одну из девушек знает. Выдержки не хватило у него, он подался вперед и беспардонно вырвал одну фотографию со словами:

– Что вас так напугало?

– Эта девушка… она… она…

И не смогла до конца произнести вопрос, но это всего лишь минутное потрясение, которое она переживает. Павел развернул к себе фотографию лицевой стороной и поднял глаза на Тамару, вздохнув:

– Да, это одна из девушек, ее труп обнаружили вчера на том же пустыре, где найдены два первых. Чем она вас так потрясла?

– Чем? – поежилась как от холода Тамара. – Просто знаю ее. Это… это любовница моего мужа…

Да не вопрос. Если бы гильотина понадобилась, Майер нашел бы ее, купил и научился управлять. Он согласен на любые жертвы, лишь бы нашли убийц дочери, а потому просьба Феликса показалась ему мизерным вкладом с его стороны. Еще вчера Виталий Семенович лично провез по бутикам группу из трех оперативников, опасаясь, что без него ребята поскромничают. Да, Павел решил отправить в дом Майера трех человек.

Это Алиса – кто-то считает ее красивой, кто-то говорит, будто в ней ничего такого нет. Правильно, «ничего такого» действительно нет, зато в ее симпатичной головке есть гибкий ум, задорный характер, но и жесткий – когда надо, в меру бесстрашная. Ста́тью Алиса тянет на богатую девицу, кстати, ей двадцать семь, на вид можно и больше дать из-за крупного телосложения, хотя о женщинах так не говорят, предпочитают выражение «широкая кость».

Капитан Петр Речной старше Алисы на десяток лет, представительный, эдакий атлет с картинок начала ХХ века, так ведь на его широкие плечи ложится защита «семьи». С другой стороны, синие глаза, светлые волосы и усы придают ему немного легкомысленности, что, конечно, не соответствует истине. Ну и последний член команды – Сорин Женя, так сказать, младший «брат» Алисы. Два человека маловато для слежки за целым поселком, путь и небольшим, а три человека в самый раз, решил Терехов.

Майер лично выбирал одежду вплоть до солнцезащитных очков, хотя ноябрь не баловал солнечными деньками, но кто знает, сколько времени предстоит провести троице в загородном доме? Виталий Семенович особенно тщательно подбирал наряды для Алисы, которая обязана производить впечатление на соседей в Луговом. А потом отвез девушку в салон красоты и велел привести в божеский вид каштановые волосы, маникюр сделать, мейкап, оставив ее там, занялся мужчинами.

Ближе к вечеру троица въехала на «Майбахе» Майера в усадьбу; вели себя шумно: ругались, потому что нужно кому-то убрать дом, обсуждалось это во дворе и в самом доме при открытых дверях, потом долго праздновали новоселье с фейерверками. А ночью дежурили в «башенке» – на чердаке (вполне себе приличное помещение), наблюдали за поселком в прибор ночного видения, причем почти всю ночь провели втроем, не рискуя включать свет, чтобы не насторожить местных. Тихо-мирно в поселке богачей…

– Будто все вымерли, – констатировала преображенная стилистами Алиса. – Думаю, тоже в бинокли смотрят, к нам присматриваются-принюхиваются.

Ближе к обеду следующего дня Алиса отправилась знакомиться с местными жителями, большинство усадеб пустовало, разумеется, под охраной. Там же, где оказались хозяева, она с частотой пулемета выдавала историю приобретения частной собственности и бизнеса в городе, обязательно упоминала, что продал один и тот же хозяин, причем остался в убытке, а ей повезло. Затем жаловалась на слишком большую площадь, которую нужно убирать, ну, не ей же! В завершение просила помочь с прислугой, перечисляя предпочтительные качества. После словесной агрессии ее культурно выпроваживали фразой:

– Не знаем. Мы давно наняли прислугу, поищите объявления.

А цель достигнута: Алиса выясняла, где есть постоянные жильцы, чтобы на этих усадьбах не концентрироваться, а наблюдать за пустыми особняками. Заодно она знакомилась, одновременно делала все, чтобы у соседей не возникло желания продолжить знакомство. Павел уверен: девушек привозили в необитаемый дом, но кому-то из «масок» принадлежащий. Никому не нужны лишние свидетели, а там, где живут постоянно, есть и много других людей: жены, дети, родня. Охрана не считается, у охранников моральный аспект отсутствует.

Одновременно пояснил, что состояние девочки удовлетворительное на данном этапе, восстановительная терапия продлится недели две, и вообще, родилась она в рубашке, и чудо, что осталась жива. Но не дал гарантии, что восстановится полностью, таковы реалии. Двух человек из следствия интересовал наркотик, который ей ввели, доктор нашел лист, Павел, не разбирающийся в медицинской терминологии, сфотографировал.

Удалось поговорить и с Сэрой, она тоже родилась в рубашке, два ножевых ранения как-никак и – выжила! Она обрадовалась, увидев старых знакомых, но говорила с трудом. Главное выяснили, что на нее напал неизвестный, а не Митя – этот спасал. Феликс лишний раз подивился прагматичности бывшего друга Искры, он все предусмотрел, действительно у парня в голове высокоточный счетчик.

К палате Сэры приставлена охрана с того момента, как она попала в больницу, правда, Павлу пришлось преодолеть сопротивление начальства, убеждая, что жизнь девушки в опасности. Неприятно, когда тебя поднимают на смех, однако важную свидетельницу терять не хотелось, потому Терехов проявил напор. Тревога за Серафиму не исчезла, вот и Феликс, когда спускались по лестнице к выходу, заметил:

– У тебя резко испортилось настроение. В чем причина?

– Покоя не дает один факт: нападение на Сэру. Коллег понимаю, когда им покушение на нее видится эпизодом из другой оперы. Но ты же сам слышал – нет у нее врагов. Хм, и не может быть, какие враги у такой наивной, глупенькой девчонки, которая еще и видом… не очень!

– Не скажи. Сейчас девчонки из-за парней насмерть бьются, какая-нибудь профурсетка надумала отомстить, попросила…

– С парнями Серафима не встречалась, – не дослушал Павел. – Ты как раз выходил, а она отвечала на мои вопросы про парней в ее жизни. Не бросала их, не отнимала у подруг, чтобы кому-то захотелось пырнуть девчонку ножом.

– Говори без намеков, Паша, я твои подъезды не понимаю.

– Помнишь, ты спрашивал, есть ли у меня основания осторожничать? Вообще-то, это мой принцип: осторожность всегда и везде. Из-за обычного разгильдяйства в нашем деле мы сталкиваемся с непоправимыми ситуациями, когда люди гибнут, а преступники выходят сухими из воды. Неосторожность непозволительная роскошь, Феликс…

– Можно было без вступления.

– Тогда назови причину, почему неизвестный покушался на Сэру? Это не случайно. Он ждал во дворе ее, как я понял по рассказу Мити. Хорошо! – не дал Павел вставить Феликсу слова, подняв ладонь. – Он ждал кого угодно, но зачем? Самый оптимальный вариант – ограбить, но сумка осталась с Сэрой, он и попыток не делал отнять. Значит…

– Ее убирали как свидетельницу, – выпалил Феликс, только после этого задумался. – Абсурд. Что она знает? То, что похищали Искру, а некто со знаком «Ом» на заднем стекле машины отбил ее у похитителей. Знали об этом мы трое, Митя – он проезжал мимо, но понял только то, что она дает какие-то (!) показания, подробностей не знает, и… Нет!

– Мы докладывали на совещаниях о ходе следствия.

– Уф, Паша… Полагаешь, кто-то из… – поднял Феликс глаза к небу, к этому времени они вышли из здания больницы.

– Я не исключал и не исключаю этого. Странно, знаковые моменты мы не выносили на совещания, что-то лишь обозначили, но кто-то…

– То есть ты не доверяешь нам, – набычился Феликс.

– Не мели хрень всякую! – вознегодовал Павел. – Не доверял бы, давно заменил. И учись выслушивать до конца! Но из любого положения есть выход. Я придумал: теперь будем лгать. Итак, по нашей легенде Сэра думает, что ударил ее ножом один из парней, которого она бросила, но не узнала. Пусть Женя сочинит протокол, он неплохо сочиняет, дадим ей подписать.

– Она же страшненькая, ты сам утверждал. Станет сразу ясно, что это ложь, тем более ложь легко проверяется у подруг и друзей.

– Но это будет ее ложь, а не наша, – улыбался Павел. – Чисто психологический ход: каждой девушке хочется уйму поклонников, некрасивым в большей степени, об этом знают все. А поверят или нет… не наши проблемы.

Феликс не разделил его оптимизма:

– Опасность для Сэры не уменьшится. Что, если преступники все же решат ее замочить? И охрана не поможет.

– Охрану я снял.

Ну и ну! Добивался, чтобы Сэру охраняли как зеницу ока, и снял! Странно, они же вычислили: ее убирали как свидетельницу, да, пока нет ни улик, ни подозреваемых, связанных с преступниками, но есть логика! Логика говорит, что других мотивов убить девчонку – нет. Ей лишь надо напрячь одну извилину и вспомнить, кому она трепалась, сейчас это Сэре не под силу. Но Павел! Сделал непростительную глупость и – рот до ушей? А у Феликса рот открылся сам с собой, но он не мог подобрать нужные слова, чтобы не обидеть главу следственной группы, на языке одна непарламентская лексика вертелась.

– Эт че было? – произнес все же Феликс. – Я ослышался?

– Почему у тебя глаза, как у совы? – рассмеялся Терехов. – Ладно, не стану мучить. Я договорился: Сэру перевезут в другую больницу. Только тсс… Именно поэтому никто не знает, где на самом деле Алиса и Петр, для абсолютно всех – они написали заявления на отпуск за свой счет по семейным обстоятельствам. А Женя – опять же для всех – работает по моему заданию, которое в интересах следствия не разглашается. Остались мы с тобой.

– Хм! Мы с тобой? – ухмыльнулся опер. – А ты хоть знаешь, что у нас имидж так себе? Да, да, не только мой, твой тоже.

– Нам это на руку, не будут лезть с советами и помощью. Мы подбираемся к финальной стадии, рисковать нельзя. Садись… – Павел нажал на брелок.

На полпути позвонил Левченко и заинтриговал: он затребовал Павла с Феликсом к себе, чтобы показать кое-что наглядно. Павел развернул автомобиль, а через час он и Феликс сидели перед монитором.

– Пришли сведения о машинах с символом «Ом», – чуть ли не торжественно объявил Левченко, щелкая мышью. – Канителились долго, конечно, но пардон-пардон, у меня помимо ваших дев с пустыря до фига работы. Так… вот они.

– О машинах, говоришь? – сделал акцент Феликс. – Их несколько?

– Пять, – загадочно произнес Левченко. – Пока пять, не исключено, что еще появятся, у нас в городе личного транспорта, кажется, больше, чем жителей, плюс транзитеры. Просмотреть столько дорожного материала… от виртуальных выхлопных газов задохнешься.

– Скоро ты там?.. – не хватило у Феликса терпения. – Горю желанием увидеть тачки.

– Да погоди радоваться, – остудил его Левченко. – Владельцы автомашин уважаемые люди, к ним просто так не зарулишь, допрос не устроишь. Мол, вы отбили у двух подонков девушку, а мы нашли ее мертвой с признаками группового секса, не можете объяснить, что это значит?

– Что, так серьезно? – насторожился Павел.

– Сам убедишься, – утвердительно кивнул Левченко. – Да! Прежде чем выдать владельцев, должен поставить вас в известность. Любой знак, объединяющий группу лиц, близкую по интересам в обыденной жизни, указывает, что группа создавалась умышленно и свидетельствует, что это… боюсь утверждать, потому что люди слишком важные, может быть, простое совпадение вносит сумятицу…

– Свидетельствует, что это… – напомнил Феликс. – Не отвлекайся.

– Что это либо секта, либо клан, либо тайное общество с определенными целями и задачами, – выпалил Левченко.

– Владельцев хочу, – заявил Феликс.

– Вот список и номера одним файлом, фотографии…

Непроизвольно Павел и Феликс подались к монитору и оба одновременно подняли брови, читая фамилии и род занятий.

Она моментально села на постели, протирая глаза, ведь ночь глубокая и Алиса спала. Увидела Сорина, и, что называется, сна как не бывало:

– Что? Что случилось?

– Там двое… – почему-то шепотом сообщил Женя, именно он сегодняшнюю ночь дежурил.

– Да говори нормально, мы в доме одни и за большим забором.

– Там двое вышли во двор, очень похожи на тех козлов, ну, по кличке Голем и морда длинная…

– Не понимаю, какой Голем, какая морда?

– А, да, да! – ударил себя по голове ладонью Женя. – Ты же не знаешь, они приставали к Насте.

– Настя… которую опер возит? Ну, раз ты говоришь…

Она подлетела с кровати, на ходу набрасывая махровый халат, ринулась в комнату Петра, растолкала его; объяснили ему – почему подняли с постели, когда поднимались на чердак. Женя указал жестом, в каком окне он увидел двух приставал – не со стороны фасада, а с обратной. Все трое прильнули к окну, прибор ночного видения по праву старшего по званию захватил Петр и приставил к глазам, оттеснив двух любопытных.

Поселок довольно хорошо освещен, как-никак здесь баре живут, и двух мужчин видно невооруженным глазом, да только находились они далековато. За домом Майера молодой сад, огороженный обычной оградой, за ней – такой же сад из молодняка, площадка для отдыха с фронтальной стороны особняка, на ней и сидели два человека. Находчивая Алиса схватила бинокль со столика у входа, приставила его к глазам, комментируя:

– Два мужика… обычные. Усадьба выходит фасадом на противоположную аллею, надо завтра поближе ее рассмотреть. Не пойму, что они там делают?

– У тебя бинокль и ты не видишь? – поддел ее Петя.

– Вообще-то, прибор ночного видения у тебя, – отбрила она, не отрывая глаз от бинокля. – Который час? Чего это они по ночам не спят?

– Полвторого, – ответил Женя, посмотрев на наручные часы. – Может, пьют, спорт смотрят по телику. По описаниям точно приставалы. Вот бы сфоткать…

– Неси камеру, она в гостиной, – приказала Алиса. – Бегом, а то уйдут! Не забудь объектив, он рядом с камерой.

Недаром Женю послала за фотоаппаратом, он как самый молодой примчался за считаные секунды. Алиса приладила объектив, настроила аппарат и принялась снимать двух мужчин, которые находились чуть наискосок от особняка Майера, Петр напомнил:

– В этом аппарате есть ночной режим.

– Не учи жить, лучше помоги материально, – усмехнулась языкатая Алиса. – Ну же, милый, поверни ко мне свою улыбку, засранец… Есть! И еще… еще… Думаю, хватит, во всех ракурсах, кажется, поймала. Ну-ка, посмотрим…

Троица опустилась прямо на пол под окном и склонилась над фотоаппаратом, рассматривая кадры на мониторе, которые Алиса увеличивала, но Петр остался недоволен:

– В принципе неплохо для ночного времени и расстояния, а для свидетелей будет затруднительно опознать.

– Любой грамотный программист вытащит из этих снимков даже блоху в волосах, – возразила она. – Утром попробуем получить снимки при дневном свете. Не думаю, что они, просидев до двух ночи, на рассвете отправятся в город, часов до девяти можем спокойно отдыхать.

– Угу, – согласился Петр, поднимаясь на ноги. – Я все же на рассвете сменю Жеку. Голем, говоришь? Похож, похож… И Длинномордый – прозвище в десятку.

– У человека просто челюсть низкая и тяжелая – вперед чуточку выдвинута, – возразила Алиса, это свойство ее характера – наперекор говорить и действовать. – Может, они хорошие люди и совсем не те, что к Насте приставали.

– Да нет, дорогуша, – заспорил с ней Петр. – Совпадения случаются, но настолько редко, что не стоит о них упоминать. К тому же совпадения не бывают двойными, а у нас два – Голем и Длинномордый. Это те самые. Завтра же надо фотки на стол Терехову положить. Скинь на флешку.

Но благодаря ей личность установили быстро, далее дело техники, номер телефона Вероники тоже дала Тамара, по нему без особого труда нашли запись «сестричка Любочка». Первый шок, когда увидела сестру, Любовь пережила достойно, хотя бы не закатила истерику и не грохнулась в обморок, что в данном случае оправдано, но слез не смогла сдержать.

– Господи, что я маме скажу? – повторяла Любовь.

Павел с Феликсом, сопровождая сестру Вероники к ее автомашине у морга, терпеливо выжидали, когда она хоть немного свыкнется с неизбежностью. Любовь села за руль, вытерла бумажной салфеткой глаза, молодые люди поняли, что пора, и попросили уделить им немного времени. Тем более что сразу после опознания не стоит ехать, велика опасность потерять контроль над собой – убеждали ее, она разрешила им сесть в машину. Первое, что интересовало Павла, были ли враги у сестры, и тому подобные типовые вопросы, без них никак, иногда ответ на такой вопрос становится ключом к развязке.

– Не было у нее врагов, я бы знала, – ответила Любовь, к этому времени она смогла взять себя в руки. – Разве что…

– Что? – подхватил Феликс с заднего сиденья, подавшись вперед.

– Только жена любовника, – с сомнением в интонации произнесла Любовь. – Не так давно Вероника призналась ей, что является любовницей ее мужа. Между прочим, он шишка в городе, заммэра как-никак. Это Роменских Ролан. Случилось это при мне в торговом центре… то есть я не присутствовала при разговоре, но видела их. Тамара… жена Роменских… очень достойно вела себя, хорошее впечатление произвела лично на меня. Но кроме нее других, кто относился бы к Веронике враждебно, нет. По-другому относиться нельзя к связи мужа.

– У нас есть доказательства, – заговорил Павел, – что жена любовника вашей сестры не заказывала Веронику. Во-первых, она узнала Веронику по фотографиям, произошло это случайно, рассказала и о связи мужа с ней.

– А еще какие у вас доказательства? – спросила Любовь без подтекстов.

– До Вероники на том же пустыре мы обнаружили двух девушек с идентичными признаками смерти. Первую в начале сентября, вторую в начале октября, вашу сестру в начале ноября, как видите.

– Мм… Значит, в Интернете правду пишут про убийства юных дев, их еще прозвали – убитые грации. А я не верила, смеялась. Выходит, моя сестра тоже грация? Мда, над смертью нельзя смеяться, даже когда принимаешь ее за неудачную шутку. К сожалению, больше ничем не могу помочь, но будьте уверены, если что узнаю, я приду к вам, а сейчас разрешите…

Они смотрели на отъезжающий автомобиль, пока он не скрылся, Любовь вела машину довольно уверенно, впрочем, опасность для нее остается, шок-то не прошел и долго не пройдет. А у Павла параллельно шли и другие мысли, которые он тут же высказывал вслух:

– Женька, конечно, молодец, закинул статьи в Интернет, заделался блогером, только жаль, пока ничего полезного для нас не вытащили из нашей наживки. Знаешь, каждый день читаю отзывы и диву даюсь некоторым комментаторам, с одной стороны, трагедия, чудовищное преступление, с другой – циничный стеб, за который хочется минимум в морду дать.

– Не бери в голову, – посоветовал Феликс. – Дегенератов Интернет клонирует, реагировать на них – здоровья не хватит. Поехали?

В больнице Тамара вышла из палаты, и чтобы никому не мешать – здесь же полно больных гуляет, все трое отошли в конец коридора к окну. Ее дочери стало лучше, Аня вроде бы пришла в себя, во всяком случае, открыла глаза и смотрела прямо перед собой – это все. Но хоть какой-то прогресс. Феликс достал из папки лист и показал ей:

– Вам знаком этот знак?

– Конечно. Точно такой же на машине мужа.

– А что он означает, вы в курсе? – осведомился Павел.

– Нет, я не интересуюсь символикой.

– А ваш муж? – снова спросил Феликс.

– Не знаю. Мы эту тему с ним не обсуждали.

– Жаль, – вздохнул Павел, – я надеялся, вы нам поможете.

Она расстроилась, так как действительно хотела бы помочь, и обеспокоенно спросила:

– Ваше дело как-то связано с машиной мужа?

– Мм… этот знак связан, – более точно выразился Павел. – А он стоит не только на машине вашего мужа, еще на четырех автомобилях. Хозяин одной из них однажды спас от двух похитителей девушку, но в ту же ночь она все равно была похищена. Нам бы хотелось поговорить с ним.

– А знаете, вы спросите Тима… Тимофей его полное имя, это водитель мужа. В основном он находится за рулем.

– Хорошо. А где можем увидеть сейчас вашего мужа?

– Нигде. Он должен приехать из командировки сегодня-завтра… Только я уже сомневаюсь, что он там бывает, большую часть командировочных дней Ролан проводил у Вероники, как она сама мне говорила… Хм, может, он и ей лгал.

– А фотографии мужа у вас есть? В телефоне?

– Конечно. И много… правда, он не один…

Вытащив из кармана смартфон, Тамара быстро нашла снимки, которых действительно оказалось очень много, особенно с дочерью, были и с женой, с разными людьми. Терехов забрал у нее трубку и отдал Феликсу, тот понял без дополнительных слов, что от него требуется, занялся поисками крупных планов. Найдя подходящие снимки, он перебрасывал их в свой смартфон, между тем Павел беседовал с Тамарой:

– Скажите, оружие у вашего мужа есть?

– Да. Ролан любит оружие, у него четыре пистолета, один девятнадцатого века, один… не знаю, две травматики, кажется, и два охотничьих ружья. Насколько я в курсе, оружие зарегистрировано.

– Увлекается охотой?

– Нет. Просто решил коллекционировать оружие, хотя охотничий билет есть, но это ничего не значит.

– Спасибо, – протянул Тамаре ее смартфон Феликс. – А фотки Тима случайно не найдется?

– Если не удалила… – Она снова погрузилась в коллекцию фотографий. – Нет-нет, не могла удалить, я фотографировала Аню с ним… Вот! Целых пять.

Пять снимков с пикника, веселенькие, дурашливые. Поблагодарив, оба помчались в управу делать снимки на бумаге. А через два часа сидели в палате у постели Сэры, которую перевезли в маленькую больничку, здесь обеспечивали послеоперационный уход, платный. Ох и живучая оказалась: получив два серьезных ранения, она на удивление быстро шла на поправку, надевая бандаж, понемножку пыталась сидеть, но со следователями разговаривала лежа. Ей дали три фото Тима, из которых выжали все возможное и отпечатали на принтере, мол, он спас Искру?

– Не он, – уверенно ответила Сэра. – Этот, как вы, а тот был старше. Этот какой-то… простой, что ли. А тот был солидный…

– Толстый? – уточнил Феликс.

– Нет. Ну, такой… в костюме… свитере тонком…

– Хватит гадать, на этого посмотри, – сказал Павел и передал ей несколько снимков Ролана, тоже отпечатанных на принтере.

Сэра рассматривала каждую внимательно, но только на предпоследней, где Ролан изображен в профиль, кивнула:

– Похож. Правда похож. Если б живьем, я сказала бы точно.

– Ну-ка, детка, взгляни на этих пацанов, – предложил Феликс, протягивая ей следующие снимки. – Не надо морщить нос, мы знаем, что фотки не айс, ночью снимали, но лица-то различимы.

То ли они хорошо отпечатались в ее памяти, потому что нагнали на нее страху, то ли удачно объединены диаметрально разными комплекциями, а потому запомнились в паре, но именно их Сэра узнала сразу:

– Эти, эти приставали к Искре.

– Точно? – засомневался Феликс на всякий случай.

– Ну, я же сказала… – тем временем обиделась Сэра, но снимки не отдавала. – Они! У, противные рожи… Вы их посадите в тюрьму?

Глупая девочка, Павел не мог не улыбнуться. Да, не хотелось бы гоняться за пустышкой, это чревато четвертым трупом по счету. Мужчины со снимков даже не подозреваемые, а попавшие в круг следствия, возможно, по воле случая, но все линии необходимо проверить и срочно.

Кто еще мог опознать двух похитителей Искры? Ведь не исключено, что они, к примеру, следовали за машиной с символом «Ом» и умыкнули девушку, когда спаситель высадил ее. Важно место высадки, чтобы поискать свидетелей.

Разумеется, Павел не стал откладывать дело в долгий ящик, приехал к колледжу Насти, припарковался на самом видном месте. Тут же примчался то ли охранник колледжа, то ли кто-то из преподавателей и в резких тонах потребовал «убраться» с парковки. Павел опустил окошко и молча протянул руку с раскрытым удостоверением, тот согнулся, но в темноте явно не смог прочесть ни буквы, однако выпрямился, извинившись. Наверное, у него в затылке сидело: удостоверение – это ого-го!

Феликс, само собой, находился в салоне. Он сосредоточил внимание на парадном входе в колледж, откуда должна появиться Настя, чтобы не пропустить девушку, и переговаривался с Павлом:

– Тебе не кажется странным, что пять владельцев тачек с символом «Ом» являются высокопоставленными чинушами?

– Не странным кажется, а закономерным, – ответил Павел. – Чинуши и все как один – замы, включая мужа Тамары. Многовато совпадений, но это опять же – в наших головах и… и…

– Не относится к убийствам?

– Да. И тем не менее! На Сэру было нападение? Было. Кто-то сдал из нашего кружка, кого-то в тот вечер она не должна была увидеть. Этот кто-то не в курсе подробностей, про символ «Ом» не знает, иначе нас ждали бы неприятные сюрпризы на каждом шагу.

– Может, Сэра не должна была видеть мужа Тамары? Все-таки он при власти…

– Тогда Вероника каким боком попала на пустырь?

– Значит, два босяка… Прости! – Феликс заметил вывалившую из дверей толпу юношей и девушек, вышел из авто и позвал: – Настя!..

Она отделилась от ребят, побежала к машине, а он как истинный джентльмен открыл заднюю дверцу и, когда Настя забралась в салон, пересел к ней, тем самым вызвав улыбку у Терехова. Заметив, что студенты не уходят, а нагло смотрят на автомобиль и переговариваются, Павел сдал назад и уехал прочь от посторонних глаз. В зеркало заднего вида он наблюдал за пассажирами на заднем сиденье, от него не ускользнуло, что девушка смущена, и спросил:

– Настенька, в чем дело? Тебя кто-то обидел?

– Не надо было, Павел Игоревич, стоять на виду, обо мне и так уже сплетен море, – призналась она, что ее тревожит.

– Настенька, – протянул он. – Ты и реагируешь на сплетни?

– Да. Меня это задевает.

– Слышь, орел? – обратился к Феликсу Павел через зеркало заднего вида. – Ты виноват, испортил девушке репутацию.

– Каюсь. Исправлюсь, – пообещал тот, приложив ладонь к груди.

– Что значит – исправишься? – разыграл недоумение Павел. – До алиментов, надеюсь, дело не дойдет?

– У нас даже до поцелуев дело не дошло.

– Обалдеть! Не может быть, но все равно, репутация… По Настеньке вижу: все очень серьезно, придется тебе жениться, орел.

– Павел Игоревич! – строго бросила девушка.

– Молчу, молчу, но! Обещаю быть шафером. Вот подходящее местечко, – паркуясь, произнес Терехов, затем включил свет в салоне. – Настенька, посмотри на эти снимки… Феликс, покажи. (Опер взял папку с первого сиденья, раскрыл ее.) Видишь, Настенька, стоило тебе появиться, наш орел забыл, зачем мы приехали.

Она была поглощена снимками и не обратила внимания на подтрунивание следователя, перебирала листы и вдруг замерла, уставившись на один. Павел не видел, какой снимок привлек внимание Насти, перевел глаза на Феликса, тот показал два пальца и спросил:

– Они гнались за тобой?

– Не хочу ошибиться, но… похожи, – сказала она. – А есть более четкие фотографии? И крупней?

– Пока нет, но будут, – пообещал Феликс.

– Нет, таких парочек больше не бывает… Это они: Голем и Длинномордый, – наконец поставила точку Настя, отдавая листы. – Павел Игоревич, отвезете меня к папе? У него смена заканчивается, мы вдвоем домой поедем.

– Ну, нет, – категорично отрезал Феликс. – Сейчас поедем за моей машиной, пересядем, заберем твоего папу Вову, а потом я отвезу вас обоих.

Павел завел мотор, при Насте нецелесообразно обсуждать с оперативником дальнейшие действия, он только в уме наметил план.

Феликс заехал за Настей, папа Вова вышел проводить ее, а он не каждый день это делал, так как работал посменно, кулак показал телохранителю – как же без этого? И поехали. После того случая, когда он неосторожно предложил пожить у него, упрямая девчонка держалась по отношению к нему с прохладцей. Дикарка. Будто в лесу жила без книг, телика, гаджетов и людей. Однако! Когда он остановился напротив колледжа, чтобы высадить ее, Настя внезапно обняла его и чмокнула в щеку!

– Эт-чё было? – спросил огорошенный Феликс, которого смутить никому и никогда не удавалось, а она, кстати, так и обнимала его за шею, улыбаясь в лицо.

– У входа стоят три заразы, как говорит мой папа Вова. Они мне завидуют, из-за тебя все, сплетни распускают, а я их злю.

– Будем злить вместе. – Не успела Настя глазом моргнуть, а Феликс притянул ее к себе и впился девушке в губы. Попробовала было она дернуться, он напомнил: – Три заразы стоят, это ж для них…

И снова в губы впился. Целовались минут пять, этого хватило бы на весь колледж, но пора на занятия, Настя отстранилась, открыла дверцу и:

– Мне понравилось.

– Настя, – схватил ее за руку Феликс. – Поехали ко мне вечером?

– Конечно. Но через ЗАГС.

– Тебе так важен штамп?! – вытаращился он.

– Ты знаешь… – Она подумала, закусив губу, улыбнулась ему. – Да!

Секундная пауза и – проведя по лицу ладонью, Феликс сдался:

– Ладно. Паспорт с собой?

– Дома, – растерялась Настя. – А что?

– Поехали за паспортом. В ЗАГСе паспорт нужен. Ну?.. Едем?

– А ко… ко… ко… – заело Настю от полной неожиданности.

– Пропустишь один раз свой колледж. Едем?

– А поехали! – И захлопнула дверцу.

Вчера по дороге домой он позвонил Жене и попросил дать точный адрес усадьбы, на территории которой видели Голема и Длинномордого. Через полчаса, будучи дома, юноша перед ним отчитался, он воспользовался Интернетом и вычислил по карте номер аллеи и усадьбы. А утром, приехав на работу, Павел сделал запрос – чье это владение. Ну, вот узнал – нехорошо как-то стало…

Он долго ждал Феликса, а тот не явился на работу, только собрался позвонить ему, взял в руки смартфон, как вдруг звонок, это была Алиса:

– Павел Игоревич, тут Женька рвется поговорить с вами, но я решила сама доложить, ведь сработала моя идея.

– Я весь внимание.

– Вы же в курсе, я ходила по домам, в которых живут хозяева, насчет прислуги интересовалась. На противоположном конце поселка наткнулась на дом, где люди есть, а выходить не хотели. Ну, я такая простая, как тапок, звоню и звоню. Видно, надоела, дверь открылась, идет мужик. Подходит и спрашивает, что мне надо, я ему – про прислугу и кухарку. Он перебивает и говорит, что не хозяин здесь, а охранник, хозяйка на островах в ашрамах совершенствует свою карму. Я – ой-ай, как жаль. Иду к себе и думаю: мы каждый вечер видим свет на втором этаже – что там делать охранникам? Обсуждаем втроем данный объект и решаем пойти в разведку втроем. Но! Когда я звонила, по привычке изучила дом и заметила видаки… камеры видеонаблюдения, не на виду, нет, замаскированы, но мы-то тертые калачи, замечаем. Наш Петя едет в охранное агентство и договаривается, чтобы отключили камеры по такому-то адресу в час ночи, дополнительно он сообщит точное время, а также – когда снова подключить. К часу ночи мы пробрались на территорию, там очень удобная ограда из прутьев и фигурных перекладин – как лестница. Потом Женечка залез на балкон, живо слез назад и махнул нам, чтобы мы убирались. Вовремя, потому что охранник выполз искать причины поломки вне дома. Мы затаились, он вошел в дом…

– Алиса, – прервал Павел, не выдержав, – что Женя увидел?

– Не что, а кого! Звезду стриптиза, которая вас очень интересует.

– Витаса?! – не верилось ему. – Женька не ошибся?

– Сами послушайте его, у нас громкая связь включена.

– Павел Игоревич! – включился в диалог Сорин. – Это был Витас, я сфоткал его камерой Алисы, фотик на мне висел на всякий случай и пригодился. Фотка не очень, без вспышки снимал, да сами увидите, сейчас пришлю.

– Ребята, вы молодцы, отлично поработали. Продолжайте наблюдения, глаз не спускайте с этих вотчин. Кто бы ни выезжал оттуда, мы подготовим людей, им сядут на хвосты. Потерпите еще немного.

– Все хорошо, Павел Игоревич, – принялась убеждать Алиса. – Мы не устали, нам даже нравится шпионская деятельность, правда, мальчики?

Мальчики загалдели, соглашаясь с ней, впрочем, успех всегда окрыляет, начинаешь чувствовать свою значимость, пропадает усталость, появляются новые силы. И с противоположной точностью действуют неудачи. Но тут же, вспомнив о прогульщике Феликсе, Павел схватил телефон и позволил себе немного резкий тон, когда тот ответил:

– Черт, ты где? Не забыл, что сегодня совещание, где нас будут склонять по всем падежам?

– Подъезжаю уже. Минуты через три буду, все объясню.

За последующие минуты Павел успел еще раз провернуть в уме только что полученные сведения и прикрепить их к тем странностям, которые всплыли во время расследования. Однако влетел Феликс, ринулся к окну, схватил с подоконника кувшин и стакан, налил воды под завязку и принялся жадно пить.

– Где ты был? – опомнился Павел, ибо его заворожил непривычно взбудораженный вид оперативника. – Я полдня тебя жду…

– Заявление подавал.

– Ты что, увольняешься?! Этого только не хватало!

– С какого перепугу я буду увольняться? То, что нас склоняет начальство, это… временные трудности. Уф… Мы с Настей подали заявление в ЗАГС. Но я расстроен, нам дали месяц на размышление…

– Я в ауте! – выговорил потрясенно Павел, откинувшись на спинку стула. – Ты и… Вы же ни разу не целовались… даже! Ты сам говорил вчера, и вдруг…

– То было вчера, жизнь, Паша, она изменчива.

– А-ахре-неть! И что, Настя согласилась так просто?

– Ха! – плюхнувшись на стул, выразил Феликс одним звуком, как именно отнеслась Настя к его предложению. – Если б ты видел, как она за паспортом бежала! Согласилась… Но это было непросто. Я ее хочу, а она – никак! Только через ЗАГС.

– Ну, это нормально. Так ты любишь или хочешь?

– И то, и другое. Только ничего не говори сейчас, сам от себя не ожидал. Но я, как Митя, протестировал Настю на предмет ведения хозяйства – борщ там, пельмени-вареники и остальное по дому.

– Слушай, а не получится так, что свои хотелки удовлетворишь, и Настя тебе станет не нужна, как уже бывало не раз? – высказал опасения Павел.

– Раньше мне не хотелось жениться. Но месяц… зверство какое-то.

– Ладно, раз вам так приспичило, поговорю с мамой, она поддерживает связи с друзьями отца, вас поженят… Но вам же все равно нужно время на подготовку к свадьбе?

– Паша, какая свадьба? Участвовать в ярмарке тщеславия… вот тут мы с Настей сошлись во мнениях, просто распишемся и отметим в узком кругу. А завершим наше дело, поедем на недельку куда-нибудь…

Павел развел руками, покачал головой и дополнил:

– Сегодня новости одна за другой идут, не успеваю их осмысливать. Я тугодум. Так, с тобой все понятно, теперь к делу, у нас мало времени до совещания. Вот смотри…

Он положил перед Феликсом смартфон, тот увидел и забыл свою Настю, скорую женитьбу, воскликнув:

– Это же Витас!.. Где он? Кто прислал тебе?

– Не догадаешься. Наш Женя сделал сегодня ночью вылазку и в одном доме увидел Витаса, сфотографировал его и прислал…

Не договорив, Павел вынужден был откликнуться на стук, вошел… Георгий Дмитриевич с кейсом, закрыл за собой дверь, да на пороге и остался.

– Извините, что докучаю вам, – начал он стеснительно, – но я только узнать, только узнать… Как идет расследование?

– Георгий Дмитриевич, – поднялся из-за стола Павел. – Поверьте, преступники будут найдены и понесут заслуженное наказание.

– Это означает, что вы не… – расстроился отец Искры.

– Это означает, – перебил его Павел, – что скоро вы услышите их имена. Обещаю. А сейчас простите, нам на совещание.

– Да, да. Благодарю вас.

Георгий Дмитриевич ушел, а Феликс вздохнул:

– Жалко мужика…

– Поехали, – сказал Павел, забирая ключи со стола.

Значит, приехал из командировки, или где он там был? Не оглянулась на него Тамара, не желала видеть мужа, но и сказать об этом ему не решалась. Пока не решалась поставить точку, пока! А психологически готовилась к финалу. Ролан прошел к постели, склонился к Анечке и поцеловал ее в нос, потом в щеки, девочка не двигалась, не приоткрыла глаз.

– Как она? – спросил он и повернул голову к жене.

Палата отдельная, что очень удобно – никто не мешает, не лезет с расспросами и советами, здесь нечем заняться, кроме ухода за Анечкой, остальное время уходило на раздумья. Тамара сидела в ногах дочери на краешке кровати, иногда она руками согревала ей ступни, когда те были холодными. И сейчас одной рукой согревала пальцы на ноге дочери, но и на этот раз не посмотрела мужу в лицо, боялась, не сможет скрыть отвращения, лишь ответила:

– По-прежнему. Сейчас спит.

– Неужели никаких изменений?

– Обо всех изменениях я рассказывала тебе, когда ты звонил. Побудь с ней, а я выйду… мне надо.

Ей никуда не нужно, просто Тамара не хотела оставаться с Роланом наедине, а ведь ему следовало бы сообщить о смерти любовницы. Нет, не сейчас. Тамара подошла к окну и смотрела на мир внизу, там разбит сквер, справа стоянка, водители такси ежились от холода и смеялись, видимо, после анекдота. По скверу ходили больные и те, кто пришел их навестить, слева улица, по ней ехали машины. Тот мир, внизу, Тамара знала плохо, Ролан изолировал ее от всего, а она, как последняя тупица, покорно приняла изоляцию. Об этом она думала все время и о том, как разорвать порочный круг… Красиво звучит – порочный круг, но только когда в нем не оказываешься лично. До ее плеча кто-то дотронулся, Тамара оглянулась, это был Ролан.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказал он. – Я договорился, за Аней присмотрят. Поехали домой?

– Я останусь с дочерью.

– Тамара, я приехал из командировки, а вечером надо быть на приеме, ты еще должна подготовить…

– Должна? – вскинула она брови. – То есть у меня есть долги перед тобой, но не у тебя. Сколько раз я собирала тебя в командировки и на рауты, а ты отправлялся в постель Вероники, она мне сама выложила эти подробности. Уж извини, если кому я и должна, то только своей дочери, которая сейчас без моей помощи не может. Иди и привыкай обходиться без моих долгов.

– Что это значит?

– Что для меня на первом месте Аня! – отчеканила Тамара тоном, который не допускал никаких поблажек.

Ролан не узнавал жену, этой резкости, категоричности, непокорности за ней не водилось. Безусловно, она оскорблена изменой, вероятно, прошло мало времени, чтобы отойти от потрясения, с другой стороны, он не собирался валяться в ногах и просить прощения. Она обязана ему, а не он ей, Ролан напомнит об этом, обязательно напомнит, но не сейчас и не здесь. Его жена ничего не умеет, беспомощна, копейки не заработала, но чертовски умна, следовательно, до нее быстро дойдет, что деваться ей некуда, жить негде и не на что! А потому правила теперь будет устанавливать он, в конце концов, все, что имеет Тамара, его прямая заслуга, а значит, ее место в углу на жердочке.

Развернувшись, он решительно, топая как слон, двинул к выходу. А Тамара, глядя ему в спину, вытащила из кармана трубку и позвонила. Павел не ответил, тогда она отправила сообщение: «Муж приехал, высылаю номер его телефона».

Когда человек нервничает, он нередко переключает свое внимание на какую-нибудь часть тела – постукивает пальцами по столу, притопывает ступней, коленкой дрыгает. В данном случае опера накрыло от злости, Павел незаметно и легонько хлопнул его по колену. Феликс перестал трясти ногой, внимательно слушал прокурора, для пущей важности глаза таращил, Терехов опустил голову, скрывая улыбку. Да, их ругали – мягко сказать. И что? Послушали, не оправдываясь, дружно встали и покинули кабинет. Во дворе Феликс позволил себе высказаться, правда, негромко:

– Ух, как я зол, как зол!

– А я нет, – сказал Павел. – Они же не знают, что нам к этому часу стало известно. Теперь главное не допустить ошибки.

И вдруг Феликс резко остановился, перегородив путь рукой Павлу:

– Жди в машине, я сейчас.

Павел проследил, куда ринулся опер, заметил, как садилась в свою машину Ольга, туда же, явно не спрашивая разрешения, на заднее сиденье нырнул Феликс. Жаль, не слышно, о чем опер говорит со стервой, Павел, надо думать, получил бы огромное удовольствие, мужчинам тоже не чужда жажда мести.

– Марихуана, какого хрена ты делаешь на совещаниях? – миролюбиво начал Феликс.

Она оглянулась, затем, усмехнувшись, повернулась лицом к лобовому стеклу и сладким голосом поведала о своих планах:

– Видишь ли, вы плохо справляетесь со своими обязанностями, я решила немножко приобрести опыта, подучиться и заменить вас в следствии. Мне пошли навстречу, тем более что мое участие необходимо, я же вношу поправки в ваши ошибочные направления. Во всяком случае, Терехова спокойно могу заменить уже сейчас и улучшить показатели.

– Ха. Ха. Ха, – фактически прокаркал Феликс. Прозвучало откровенно издевательски, это не смех был, а приговор. – Слышь, ты бы со своими обязанностями разобралась, а? Ты что несешь, Марихуана? Даже школьнику, который посмотрел пару детективов по телику, без исследования трупов станет очевидно, что наших девчонок, трех, убили.

– А нет достаточных улик, чтобы говорить…

– Нет улик?! – взвился Феликс. – Ты же уводишь следствие в тупик! Нет, не могу поверить, Марихуана, ты или дура бестолковая, неумеха, или хуже…

– Что ты имеешь в виду под «хуже»?

Пришлось прикусить язык, так как едва не проговорился, но, сделав вдох-выдох, Феликс спокойно ударил ее (словами, конечно):

– Думаешь, я не понимаю, чего ты озверела и всячески мешаешь Пашке, бьешь его по самолюбию, портишь имидж? Не удалось приручить его…

– Ты всегда был и есть прямолинейным болваном.

– …и наша Оля озлобилась.

– Убирайся из моей машины. Пошел вон, я сказала!

– А вот я не стану тебя оскорблять, потому что ты вызываешь жалость, – улыбнулся он, зная, как злится Оленька на его «ласковый тон», а уж смысл сказанного ее добьет окончательно. – Презренную жалость. Но как мужчина могу поделиться и обозначить твои слабые точки, может, тебе это поможет. Состоят они из слова «слишком». Ты слишком прагматична, слишком лжива, слишком… поэтому у тебя проблемы с мужиками. Мы даже не умом, а шкурой не принимаем баб, которые всем доказывают, что они круче мужиков. Я все сказал по доброте душевной. Поезжай, Марихуана, и подумай над собой.

Мавр сделал свое дело, мавр может уходить! Феликс упал рядом с Павлом и, откинувшись на спинку, прикрыл веки. Терехов не видел его до такой степени взбешенным, догадался, что разговор был не из приятных, с минуту наблюдал за тяжелым процессом восстановления состояния, потом спросил:

– Зачем залез к ней в машину?

– Чтобы сказать, что она с-с-сука.

– Зря обидел женщину…

– И ты туда же! – всплеснул руками Феликс. – Вот скажи, почему меня из всех утюгов зомбируют: надо уметь прощать, надо быть добрым и великодушным, нельзя женщин обижать. А если женщина конченая тварь, как наша перезревшая Конопля? Почему агрессора жалеют, а его жертв – типа сами виноваты? Почему мне следует держать марку благородного героя, когда Марихуана опускает нас ниже плинтуса? Заметь, незаслуженно опускает и знает об этом, а не заблуждается. Так кто же она есть, если не сука? Но я – не смей открыть ей глаза?

Павел к этому времени ехал по городу и не перебивал. Зачем? Пусть человек выговорится, кстати, Терехову самому больших усилий стоило не вмешаться в Олин бред и не сказать… много слов, которые по телевизору маскируют звуком «пи». Однако Феликс успокоился, и Павел вернул его к делу:

– Мы на последнем этапе, давай думать о первостепенных задачах.

– Будем задерживать подпольщиков из Лугового?

– На каком сновании?

– Как! – воскликнул Феликс. – У нас…

– Ничего нет. Улики косвенные, Сэра и Настя могли ошибиться… Не смотри на меня зверем, я говорю то, что будут предъявлять, если мы сделаем один неверный шаг. Но допустим, приставали, и что? Не они же увезли…

– Увез муж вашей подруги.

– Приятельницы, – поправил Павел. – Кстати, он приехал.

– Так надо срочно с ним встретиться.

– Не будем встречаться.

– Ты же хотел…

– Перехотел. Смотри, что мы имеем. Все пять машин принадлежат шишкам, все они заместители по должности, включая мужа Тамары, который спас Искру, честь ему хвала. Заметь, не директоры предприятий, а высшие шишки – замгубера, заммэра, зампрокурора Веселовского района, замначальника УВД и замначальника Департамента Росприроднадзора.

– Нехилые ребята, – согласился Феликс.

– И вполне закономерно, что эти люди объединили себя одним символом, Ом – словом силы, а они ведь почти всесильны, не так ли?

– Естественно, власть имеют, – подтвердил Феликс.

– Дальше начинается самое интересное! – воодушевился Павел. – Голем и Длинномордый в чьем доме отдыхают ночами? В доме замгубернатора.

– Офигеть! – вытаращился на него Феликс. – Когда узнал?

– Сегодня утром, не успел сказать, помешал отец Искры. Совпадение, что эти двое, теперь уже подозреваемые, на которых нарывались известные нам девочки, одновременно на каких-то особых правах находятся в доме? Они не хозяева. Родственники, решившие «пошалить»? Допустим. Но в «шалостях» не замечены, кроме того, что пытались умыкнуть девушек. На видео с привязанными девушками их нет, в числе масок – по фигурам не вписываются.

– Да, жалко, отметин на телесах этих уродов нет.

К этому времени Павел практически сложил картины происходящего, потому на все реплики Феликса у него был готов мгновенный ответ:

– Но примерный возраст определить можем. Следующий пункт: а что же муж моей приятельницы? Неужели не знаком с Длинномордым и Големом? Он ведь, отбивая Искру у них, видел, у кого отбирает добычу.

– Стоп, стоп, стоп… – поднял ладони Феликс. – Они тоже видели, кто перед ними, поэтому легко отдали Искру.

– Легко? Это под дулом пистолета?

– Тем более под дулом. А кстати! Если уж судить по фигуре, то Роменских тоже не плясал вокруг девушек перед насилием. Он стройнее, моложе, пивного живота нет. И его любовница очутилась у насильников, а потом на пустыре.

– Может, ему отомстили за Искру?

– Но Искра вторая девушка с пустыря!

– А, да, да… – поморщился Феликс. – Тогда я не знаю, что он такое. Но Роменских входит в пять знаковых фигур. Это какая-то секта, не представляю, что она из себя представляет, но секта. А ты что думаешь?

– По поводу Роменских? У меня нет версий. Но есть задача: надо взять с поличным всех, кто причастен в той или иной степени к убийствам девчонок.

– То есть когда они будут похищать четвертую жертву?

– Да. А пока меня настораживает не столько агрессивность Ольги на совещаниях, сколько молчаливое поощрение ее глупых, непрофессиональных выводов. Именно поэтому не хочу задерживать подозреваемых фигурантов, недаром в этой компании прокурор одного из районов.

– Подписывает ордер судья…

– А судья не человек? Не может растрепаться, позвонить и сдать нас? Да они нас уничтожат, Феликс. Нет, мы будем выжидать. Я знаю, что эти знаковые психи крали девушек, пугали их, насиловали, а потом выбрасывали, как мусор выбрасывают из машин на обочину. Нам надо закрутить так машину, чтобы никто не смог ее остановить.

– Я с тобой. Главное, теперь знаем, кого пасти.

Павел ему улыбнулся в знак благодарности и обозначил генеральную линию на ближайшую перспективу:

– Чтобы висеть на хвостах фигурантов, нужны люди, верно? Кому ни попадя доверять мы не можем, следовательно… Ты здесь свой, найди из силовых структур человека, у которого есть счет к одному из пятерки «знака силы». Мы не переворот собираемся делать, упаси бог, а только взять преступников.

Феликсу удалось подобрать людей, не выгоревших профессионально, у которых есть запал и желание что-то изменить в застойной системе. Как правило, это зелень типа Женьки Сорина, есть постарше, а есть убежденные – их мало и они золотой фонд. Собралась неплохая команда «подпольщиков», составили график работы и, шутя-играя, приступили.

День рождения Эрика праздновали в ресторане. Он отказался от привычных застолий, круглые столы с яствами и набором тарелок с приборами стояли у стен по всему периметру зала, как и стулья. Рима, нарядная – в темно-синем платье до пят с открытыми плечами, едва войдя со старшим сыном под руку в зал, оглядев пространство, констатировала:

– Поужинать не удастся.

– Почему, мама? – рассмеялся Ян. – Вон сколько всего на столах.

– Не люблю ходить по залу с тарелкой, не люблю, когда ко мне подходят со жратвой, что-то лепечут и жуют притом. Я так и знала, что Эрик устроит мне мучение со своим днем рождения, обязательно все сделает не как у людей.

– Ма, это его днюха, пусть празднует.

– Ты в двадцать один год был взрослее и мудрее, а Эрик… Эрик меня беспокоит, никак не угомонится, не определится, нет в нем равновесия.

Появился младший сынок, и мама ахнула – до чего же хорош ее мальчик в цивильном костюме, с бабочкой. Рима потрепала его за чуб, выразив не только восторг, но и пожурив:

– Мм, каков мой сынуля! Принц! А не хотел слушать мамочку и одеваться, как джентльмен. Джинсовые лохмотья не для торжеств, запомни.

– Ма, пусти! – высвободился, смеясь, сын. – Пойду встречать гостей.

О да, влетела ватага шумного молодняка, ребята кинулись обнимать, поздравлять Эрика, а после ринулись к столам, хватали еду руками, громко смеялись… Рима предложила Яну поскучать в сторонке, стихию надо переждать в безопасном месте. Сын нашел «трон» для мамы и остался с ней.

Эрик поглядывал на вход, там все время кто-то появлялся, вот и Даша пришла – светлая, как луч солнца, в скромном платье цвета морской волны, сияющая. Так трепетно ждал он, конечно, ее и, бросив всех, подлетел к девушке:

– Привет… Ты опоздала.

– Извини, у папы машина забарахлила, бежала, как могла. Вот, держи, это тебе. Джек Лондон.

– Ух, ты! – взял он книгу. – Не читал.

– Я знаю, поэтому и дарю.

Он приобнял ее за плечи и увлек к столам, Дашу встретили радостными возгласами, а следом молодняк оккупировал середину зала и запрыгал под музыку. Прибыл папа с помощниками и друзьями, взял микрофон и поздравил сына, вручив ему ключи от машины, она сиротливо стоит на парковке у ресторана. Как цунами налетел – зал опустел, все побежали смотреть машину, кроме Даши и нескольких ребят, которые прибыли позже и посчитали, что для них важнее – подкрепиться.

– Судя по Эрику, эта девочка не отпустит его, – сказала Рима.

– Ты что-то сказала? – спросил подошедший муж.

– Мама считает, – взял на себя роль переводчика Ян, – Эрик не уедет учиться за границу из-за вон той куклы в бирюзовых тонах.

Отец покосился в сторону ребят и отмахнулся:

– Ерунда. Пройдет. – И отошел к мужчинам.

– Интересно, когда пройдет? – бурчала Рима, делать-то нечего, только поворчать осталось. – Жизнь трудна, люди стали злы и алчны, легче не будет. Мужчина обязан быть сильным, им не должны управлять привязанности, а Эрик слишком увлечен. И увлечен серьезно, для него обесценились достижения отца, мои, твои, Ян. Он готов все бросить ради этой девочки. Где твоя шлюха, Ян?

– Не волнуйся, придет.

– Дорогой, а есть в этой забегаловке маленький банкетный зал, где старики и старухи вроде меня могут спокойно посидеть и поесть без этого шума?

– Ну, какая ты старуха, ма? Ты у нас красавица. Пойду спрошу. – Ян двинул к выходу и тут же вернулся. – Мама, Лена пришла, она испортит идиллию.

Обычно в это время здесь ужинают, но за столом сидели только мать и какой-то мужик с глазами кота, напившегося валерьянки. И что показательно, мать, не пившая крепкие напитки, держала в руке рюмку водки (на столе стояла бутылка, закуски) и готовилась чокнуться с мужиком.

– Мама, где папа? – спросила Настя.

– Ты откуда сорвалась? – начала обычную песню Роза, да не закончила, потому что дочь умчалась, она услышала лишь ее голос:

– Папа у себя, идем, Феликс.

– Это охранник Настин, – хвастливо сообщила она мужику.

– Да ну! А что, она важная птица?

– Ой, – махнула ладошкой Роза и перешла на шепот, рассказывая приключения дочери на пустыре, из-за чего ее стали охранять.

Тем временем Настя привела Феликса в «кабинет» Ласкина, который лежал в растянутой майке и трениках, закинув за голову руки, и смотрел спорт по телику. Увидев молодого человека, он сел, а Настя спросила:

– Па, а чего это ты здесь, а не за столом? Мамка пьет горькую с чужим мужиком, а ты?

– Мамка тебе ничего не сказала?

– А что она должна сказать? – не придала значения его словам Настя. – Ладно, это потом. Папа, Феликс кое-что хочет тебе сказать…

– Ну, так слушаю, – перевел Ласкин взгляд на гостя. – Ты, парень, садись, в ногах правды нет.

– А где она есть? – подхватил Феликс шутя.

– Вот здесь, – приложил Ласкин ладонь к сердцу.

Опер на секунду замер, ставя табуретку, которую взял у стены, перед человеком, с виду простым, как хозяйственное мыло, но с едва уловимой искрой в том месте, которое он прикрыл ладонью. С этим ведь не поспоришь – правда всегда в сердце.

– Владимир Алексеевич, тут такое дело… Мы с Настей расписываемся. Короче, вы не против?

– Папа, он просит у тебя моей руки, – перевела Настя.

– Ух ты, ёшкин-кот… – то ли обрадовался, то ли расстроился Ласкин. – Так скоро? Это ж готовиться надо, чтоб все путем…

– У нас регистрация послезавтра, во вторник, – огорошила следующей новостью Настя. – Так что готовиться не придется, мы решили без показухи расписаться. Вон, соседи наши третий год долги после свадьбы отдают, их дочь успела родить ребенка и развестись, а они все отдают.

– Друг договорился, – осмелел опер, – нас не будут мурыжить месяц, распишут в обеденный перерыв, потому что все забито. А вечером отметим в ресторане.

– Настя, а как же учеба? – напомнил Ласкин. – Ты ж хотела…

– В колледже диплом я получу в начале марта, а потом заочно буду учиться, – пообещала она. – Не волнуйся, я не стану недоучкой, мне и дети не помешают.

– Ну, тогда… – растаял Ласкин. – Тебе повезло, парень, она у меня такая хорошая… поверь, лучше жены не найдешь.

– Я знаю, – улыбнулся Феликс. – Но уже сегодня я забираю Настю к себе. По рукам, Владимир Алексеевич?

– Давай! – засмеялся Ласкин, протягивая руку.

Не успели скрепить договор рукопожатием, Феликсу позвонил Павел и сообщил, что подозреваемые едут в город явно на охоту.

– Так… – произнес Феликс, пряча смартфон. – Настя, планы меняются, ты собирайся и жди меня, а я на задержание. Учти, могу и утром приехать…

Она обняла его за шею, поцеловала в щеку и сказала:

– Позвонишь, когда будешь ехать, а я соберусь и буду ждать. Приезжай хоть среди ночи, хоть утром, даже раздеваться не стану, если спать захочется.

Теперь он поцеловал ее, но в губы и убежал, а Настенька подсела к Ласкину, склонила голову ему на костлявое плечо. Для него так неожиданно было решение ребят, что запоздалая мысль только сейчас внесла беспокойство:

– Настюха, ты это… не из-за мамки из дома слинять решилась? Если так, то это неправильно, замуж надо по любви идти. Без этого нельзя, а то плохо будет.

– Папа, я люблю Феликса, честное-пречестное слово. И очень-очень счастлива, потому что он меня тоже любит, я это вижу, знаю. Он познакомил с мамой и сестрой, мы недолго виделись – ему опять нужно было бежать. А жить будем отдельно, у Феликса двухкомнатная квартира, дед подарил.

С того позднего вечера, когда за Настей гнались два негодяя, Ласкин ни разу не слышал «дядя Вова», только «папа».

– Ну, тогда… – повеселел он и полез в карман пиджака, висевшего на спинке стула, достал потертый кошелек, оттуда выудил карточку. – На. Там около ста штук, от мамки твоей заныкал. Купишь себе платьице, туфельки, чтоб не хуже других. Что останется – приданое тебе. Потратишь, а карточку вернешь, дальше буду ныкать. Гляди, Розе ни слова!

Он растрогал Настю до слез, она прижала карточку к груди, а ведь дело не в деньгах, и пыталась выразить благодарность:

– Па, ты… ты такой… А я думала старое нарядное надеть, но теперь… Так хочется быть красивой… Ты… У меня самый лучший папа.

– Ну, так! – рассмеялся довольный Ласкин. – А теперь, доча, за то, что у тебя лучший папа, сгоняй за… сама знаешь. А то там Розин муж, не хочу мимо ходить.

Настя отстранилась от него, умиления и следа не осталось на ее личике, она сердито заявила:

– Потерпишь до вторника. А то от радости за меня уйдешь в запой и явишься в ресторан готовый!

– Да у меня запоя не было уже… год! Так, немножко… для души.

– Потерпишь. Вы с мамой и сестрой Феликса познакомитесь, хочу, чтобы о моем отце у них самое лучшее впечатление осталось.

Ласкин обиделся и отстранил ее рукой, правда, негрубо:

– Тогда пошла прочь, непокорная дочь.

– Я принесу тебе поесть, папа.

С гордо поднятой головой Настя отправилась в кухню. Там она взяла тарелку и под неусыпным взглядом матери, а также ее гостя кидала на нее разные вкусности, беря их со стола и комментируя:

– Мм, огурцы свежие… Поделитесь, граждане, огурчиками. А это? О, ветчина импортная? (Кусочек сунула в рот, прожевала.) Солоноватая. Что празднуем, почему вдвоем, а не втроем?

– Доча, – расплылась в сладкой улыбке мать. – Это твой родной отец, он за нами приехал. Ну, зовет к себе жить…

– Ты садись, садись, поговорим, – предложил отец.

Настя выпрямилась, держа тарелку в руках. Она изучала незнакомца подробно: волосы, густые брови, короткую бородку и хитроватый взгляд, ждавший признания. Глубоко в памяти отыскала это лицо, только моложе, наглее, смешливей. Да, он, папочка-негодяй. Потом увидела шалаш, который строили с матерью, шалаш снится ей часто – детские страхи остались в подсознании и не отпускали, это были кошмары. Настя уселась на табуретку, поставила тарелку на стол, что явилось для матери и гостя сигналом к сближению, бывший отец предложил:

– Шампанское есть, выпьешь, дочка?

– Я вообще не пью, – отказалась Настя, а кусок огурца положила в рот и жевала, продолжая изучать беглеца.

О, как мечтала она об этой встрече, монологи сочиняла, а увидела – нечего сказать родному папе, но тут отвлекла мать тоном паникера:

– Откуда у тебя кольцо? Дорогое! Ну, видно же, что дорогущее. Настька, где взяла? Не купила же, в самом деле! Кто дал? Отвечай, когда мать спрашивает!

– Послезавтра я выхожу замуж, мама, за Феликса, – спокойно ответила дочь. – Он подарил кольцо, так сейчас принято.

– Замуж?! – обалдела Роза. – А почему мы не знаем?

– Я сама недавно узнала. Мы с Феликсом тебя и папу Вову приглашаем в ресторан на ужин, ну, отметить. Феликс просил извиниться, что не он тебе об этом сообщает, его срочно вызвали на работу.

– А не рано? – опомнилась Роза. – Ишь, замуж… Так сразу?

– Роза… – положил нежеланный для некоторых гость ладонь на кисть матери. – Не шуми, надо разобраться.

Услышав про разборки, Настя усмехнулась:

– А я разобралась. Значит, ты… Дядя, как тебя зовут?

– Меня? Анатолий Семено… – И смутился, не знал, как представиться родной дочери. – Анатолий… папа! Я же отец тебе.

– Хм, а мое полное имя – Анастасия Владимировна Ласкина, так в паспорте написано. Слышите? Владимировна. Отчество не ваше. И моей руки Феликс только что просил не у вас.

– А почему не у меня? – вставила Роза.

– Ты же занята, – указала на гостя Настя. – Так вот, дядя Толя, мой отец, который вырастил меня, одевал, кормил, заботился обо мне и никогда не попрекал, а недавно не побоялся и защитить от бандитов, ждет дочь в своем кабинете с ужином. Наша мама не догадалась накормить мужа. Но если она хочет ехать с вами, еще раз очутиться на улице под дождем, то пусть едет. Да, мам, ты объясни дяде Толе, что этот дом не тебе принадлежит, вдруг он снова хочет бизнесом заняться, а денег не хватает.

– А я не собираюсь никуда уезжать! – выпалила мать.

– Извините, я вас покину.

Настя забрала тарелку с горой еды, открыла ящик стола, захватила две вилки и ушла. А так хотела высказать «папочке»… но это было давно, с тех пор много воды утекло, слова позабылись, наверно потому, что смысла в них уже нет.

А на человека охота неожиданно пробуждает внутри совершенно невероятный азарт, несмотря на то, что знаешь – на кого охотишься и почему, но пока наблюдаешь за жертвой, крадешься за ней и ждешь сигнала атаковать. Объекты слежки не подозревали о длинных хвостах, которые не только ехали по их следам, но и подменяли друг друга, чтобы Длинномордый с Големом не заметили преследователей.

Начальник Управления вневедомственной охраны полковник Болдин оказался тем самым человеком, который люто ненавидел как начальника УВД, так и его зама. На чем они столкнулись лбами, неизвестно, но к Болдину имел подход один из друзей покойного отца Терехова, как оказалось, дружба у людей ответственных и после смерти остается таковой. Болдин согласился помочь и предоставить вооруженных людей, фактически Павел заручился поддержкой человека силы без всякой символики. Это тот случай, когда положить дело под сукно не получится.

– Длинномордый вышел из машины… Заходит в продуктовый магазин, – докладывал по рации наблюдатель, сидевший в автомобиле-преследователе. – Вышел с пакетом и алюминиевой банкой в другой руке, пьет. Идет к машине. Они отъезжают. Шестой, принимай объект.

– Да есть, есть, – весело ответил «шестой».

Павел с Феликсом ехали по параллельной улице, разумеется, координировали действия участников, а опера терзали сомнения:

– А если у них запланирована обычная прогулка, как уже было пару раз? На основании чего ты решил, что сегодня?

– Наблюдения Алисы. Когда простая вылазка, а за ними и тогда следили, у них не бывает суеты. Сегодня они бегали из дома в гараж и обратно, вели переговоры по телефону, ну и главное – сегодня на дачу приезжал хозяин. К тому же ты заметил цикличность похищений? Оргии устраиваются через месяц. Кстати, совсем забыл. С Вероникой появилось видео на том же сайте, Женя обнаружил.

– В таком случае Витас не с преступниками, а сам по себе, он ведь не выходит из дома даже во двор.

– Но прячется. От кого?

– Надо взять этого говнюка, а не выжидать. Он все выложит, я лично буду его допрашивать, у меня своя метода.

– Да я тоже склоняюсь, что пора задерживать его, – согласился Павел. – Тихо, Феликс…

Терехову доложили, что объект остановился на глухой улочке напротив ресторана, в котором банкет, из машины не выходят, свет в салоне не включают. Павел попросил узнать, кто и что празднует, через небольшое время снова услышали доклад:

– Охранник внутрь не пустил, но сказал, что это не секрет, замгубернатора Середа празднует день рождения младшего сына.

– Что скажешь? – покосившись на Феликса, спросил Павел.

Разумеется, ответ сложился не сию минуту, сейчас лишь получили подтверждение. К этому ответу шли не так уж и долго, всего три месяца, но поработать пришлось плотно.

– Только я не понял, – задумчиво произнес Феликс, – почему со дня рождения надо забрать будущую жертву?

– Безопасно. Можно потом бить себя кулаком в грудь и кричать, мол, найдите мерзавцев-подонков, как они посмели, специально гадят, чтобы народ трепал наше имя. Выгода – разыграть невиновность.

– И все?

– Возможно, Длинномордый и Голем ждут не случайную, а конкретную жертву. Знаешь, что меня подтолкнуло к этой мысли? Совпадение: Анжелу с Искрой обработал Витас…

– Все-таки считаешь, он в ОПГ? И прячется от них? Глупо, думаю, торчать так близко к тем, кто тебя наверняка ищет.

– Они ищут повсюду, только не в Луговом, а он у них под носом, по-моему, неплохо придумано. Заметь, он не высовывается ни днем, ни ночью, чтобы воздухом подышать. Да, прячется. Почему – мы пока не знаем.

Позвонила Алиса, она осталась с Женей и Петром в усадьбе:

– Павел Игоревич, вы, кажется, правы. На дачу приехала машина с символом, номера не видим. Мужчина зашел в дом, его мы тоже не разглядели, но сто процентов это не хозяин.

– Хозяин в ресторане, – сказал Павел. – Алиса, пожалуйста, все события снимайте на камеру. Нам нужны доказательства. Неоспоримые.

– Сделаем. Петя организовал видеонаблюдение ближе, на дереве приладил и замаскировал, но я тоже снимаю. Не волнуйтесь.

Эрик злился, она ведь испортила ему праздник, а ребята потешались, некоторые ободряюще похлопывали его по плечу, мол, ты у нас нарасхват, гордись! Куда уж тут гордиться, бедняге стало невыносимо стыдно, будто помоями облили в такой классный праздник.

Ленка напилась, полезла к микрофону поздравлять. Эрик не успел к ней подбежать и отобрать орудие пытки, остановился на середине, слушая подлые и безумные речи, открыв рот, потому что хотелось закричать – пошла вон! Да крик застрял в горле, зато Ленка, гадина, вещала убедительно:

– Эрик, любимый, я благодарна тебе за твое внимание, нежность и твою любовь ко мне. Когда мы встречаемся и проводим вместе целые ночи, я счастлива. Даша! Ты напрасно лезешь между нами, некрасиво поступаешь, у тебя ведь меркантильный интерес к Эрику. А я люблю его просто так. Теперь мой подарок! Эрик, любимый, я нарочно приберегла свой подарок к твоему дню рождения. Я беременна, ты скоро станешь папой!

Кто-то закричал «ура!», но слабенько. Кто-то прекрасно понял, что Ленка блефовала, и презрительно кривился, кому-то до лампочки чужие беременности и страсти-мордасти, а кто-то хохотал – ситуация нелепая. Только два человека оскорбились – сам Эрик и Даша, покрасневшая, как свекла. И один человек был доволен, Рима погладила старшего сына по руке, шепнув на ухо:

– Недурственный спектакль, браво, милый. Раз уж не получается нашего мальчика охладить сексом, то пусть хоть так… Полагаю, ни одному сценаристу не придет в голову написать такую душещипательную сцену для кино. Накинь-ка этой девочке за талант еще тысяч тридцать, это премия от меня.

– Как скажешь, – с трудом давил улыбку Ян, ибо представление очень смешное, но мелодрама выдержана в жанре железно.

В то же время Эрик отнимал у Лены микрофон (оператор поздно догадался отключить его), стараясь делать это не грубо при всех. К его счастью, снова загремела музыка, народ пустился в пляс, потому что дети для тех, кто недавно сам расстался с детством, абсолютно неинтересны.

– Отдай! – шипел Эрик, выкручивая микрофон. – Ты дрянь…

– Это моя месть тебе, – смеялась Лена. – Бросать девушку ради какой-то Дашки подло, мне было примерно так же, как тебе сейчас. Да на, бери свой микрофон! Мне он больше не нужен. Как я тебя, а?

И что делает! Обхватывает ладонями его лицо и впивается в губы! Эрик с силой расцепил ее руки и на этот раз грубо оттолкнул. А ей плевать, она, проходя мимо Яна, украдкой забрала конверт, услышала про премию и благодарно улыбнулась ему, после отправилась в раздевалку. Одевшись, Лена вышла на улицу и, размахивая сумочкой на длинном ремешке, двинула вдоль улицы, пританцовывая. Здесь только одна дорога – по направлению к центру, на противоположном конце улицы тупик.

– Паша, почему не даешь команду? – заерзал Феликс в машине.

– Сразу видно, думаешь только о Насте, – усмехнулся Павел. – Посмотри, девушка прошла довольно много, а Голем с Длинномордым стоят. А вон еще одна бежит, догоняет первую… Но они-то стоят.

– Понял, им нужна определенная девушка. Ждем.

Одновременно в ресторане выяснял отношения с Дашей Эрик. Девочка стояла, как изваяние, с опущенными ресницами и не знала, куда деваться от унижения и стыда. Она стала посмешищем, ей страстно хотелось убраться отсюда, но сразу уйти – это равносильно признанию правоты Ленки, так казалось Даше. В зале пригасили свет, разом замелькали разноцветные огни, это то, что нужно для побега, Даша рванула к выходу и столкнулась с Эриком.

– Даша, она лгала! Все неправда, поверь…

– Уйди. Не хочу ни видеть, ни слышать тебя, мне противно! Человек, который такое допускает, даже если не виноват… он ничтожество.

Она забрала пуховик и выскочила на улицу. Улица пуста – как кстати, теперь хоть пореветь можно вволю…

Павел и Феликс не боялись засветиться, хотя их машина стояла на видном месте носом к воротам, соединяющим два невысоких здания. За тонированными больше положенного стеклами ничего нельзя разглядеть, а Феликс на всякий случай еще и шторками закрыл окошки. Они ничем не рисковали, когда мимо проехал автомобиль с двумя похитителями.

– Внимание! – сказал Павел по рации. – Девушка в белом пуховике и белой вязаной шапочке. Машина едет за ней. Только наблюдаем.

На первом же перекрестке она достала телефон и позвонила, что говорила – не было слышно двум сыщикам, как и похитителям. Таких перекрестков целых три до улиц с ярким освещением. Переговорив, девушка побежала, машина – за ней. Наконец Павел сдал назад и, еле шевеля колесами, поехал за ними, Феликс живо убрал шторки. Но! На втором перекрестке вырулил еще один автомобиль.

– Хорошо, что мы плетемся, как черепаха, – подытожил опер. – Смотри, машинка едет, как мы, с выключенными фарами. А на заднем стекле пятно… сто пудов это «Ом». Номера не видно…

– Я все понял, – произнес Павел.

На третьем перекрестке Даше перегородила дорогу машина, из которой вышли двое, по всему видно, что ее уговаривали сесть в автомобиль. Феликс не удержался от комментария:

– Она такая хрупкая, маленькая и – два здоровенных жлоба.

– Спокойно, все будет нормально.

– Они же напугали ее до смерти… Смотри, схватили!

– Сидеть! – внушительно бросил ему Павел. – Нам надо взять всех. Не переживай, ее сейчас спасут… О! На сцену вырулил герой.

Совершенно верно, из автомобиля со знаком «Ом» вышел мужчина, пригрозил пистолетом, девушка забежала в его машину, они отъехали…

– Как просто играть на доверчивости, – произнес Феликс.

– Павел Игоревич, – послышался голос из переговорного устройства. – Девушку выручил водитель случайного автомобиля…

– Это не случайный автомобиль, – возразил Павел. – Это Ролан Роменских, не упустите его, он доставит девушку на место преступления, а мы преследуем первых двух. Смените нас через пять километров и ведите наших подопечных без нас, мы поедем в Луговое, именно туда едут преступники.

– Паша, смотри на этих двух козлов. Ха, уроды!

Да, рановато они ударили ладонями в знак удачно завершившегося дела. Павел поехал за ними, вскоре их сменили другие наблюдатели, а Терехов переехал на параллельную улицу и уверенно помчался в сторону Лугового.

Борис Борисович подъехал к месту, где должна ждать его Даша, ее там не оказалось. Он припарковался, ждал дочь пять минут, десять, разумеется, звонил Дашке, телефон вне зоны. Недоумевая, Борис Борисович завел мотор и медленно поехал к ресторану, куда была приглашена Даша, надеясь, что встретит ее по дороге. Не встретил.

В ресторане еще шло веселье, но большая часть гостей покинула праздник, не нашлось и тех, кто устроил торжество, однако он выяснил, что Даша давно ушла. Выйдя на улицу, Борис Борисович припомнил слухи о девушках, которых похищают, потом их находят растерзанными на пустыре. И жена рассказывала о трупах, она ведь помогала Ольге разбираться…

– О, боже! – выговорил он, похолодев. – Нет, нет, нет…

Борис Борисович запрыгнул в машину и поехал в полицию.

Она на другой аллее, потому Павел спокойно въехал во двор, опередив участников похищения, чтобы попасть внутрь дома и уже оттуда руководить. Алиса докладывала Терехову, что к Середе приехали мужчины, их уже трое, самого хозяина нет, кажется, кроме них, в особняке вообще больше никого нет.

Павел и Феликс взобрались наверх, отметили, что обзор на особняк отличный, приготовились ждать, периодически слушая сообщения по рации, где на данный момент находятся фигуранты. Терехов готовился к задержанию, это дело нужно провести без сучка и задоринки:

– Главное, одновременно задержать Витаса, этой группой руководит Петр. С людьми Болдина обойдете поселок, чтобы вас не заметили жители и не подняли паники. Войдете с противоположной стороны, подберетесь к даче Мосовой и будете ждать начала. Феликс берет под свою ответственность задержание боссов, пойдешь с людьми Болдина, они внизу ждут.

– А я? – поинтересовался Женя, готовый к подвигам.

– Ты со мной и Алисой здесь.

Сорину не понравился расклад, но с начальством не поспоришь, он повесил нос, демонстрируя, как сильно удручен, но уже через минуту ожидание переросло в действия. Последовала команда затихнуть из элементарной предосторожности, так как подъехали два автомобиля одновременно.

– Секта, – процедил Феликс, глядя в прибор ночного видения. – Длинномордый и Голем… Моя Настя метко дала им кликухи, приросли, как там и были. Достают девчонку… Она без памяти… А этот стоит, как его…

– Ролан Роменских, – напомнил Павел, тоже смотревший в бинокль, но в обычный. – Не царское это дело – девиц таскать на казнь, для этого Големы есть.

– Какая исключительная сволочь, – заметил Феликс. – Внесли! Ну что, Паша, пора? Можно рожу набить хоть кому-нибудь?

– По необходимости, – разрешил Павел. – Но ждем хозяина.

– Паша, ты что! На всех видео по три козла, четвертый снимает! Хозяин может вообще не приехать…

– Я сказал – ждем! – рявкнул Павел. Он впервые повысил тон до грубого, значит, нервничал. – Девочка спит. Пока ее разденут-привяжут, пока дождутся, когда проснется – им же нужен ее ужас, пройдет достаточно времени. Ждем.

Не сговариваясь, все затихли и, казалось, забыли дышать. Трудное это дело – ждать, мысли находились в доме наискосок, и были они тягостные, ибо картинки рисовали совершенно жуткие.

Прошло минут десять… А там девчушка, практически ребенок. Пятнадцать минут… И с этим ребенком могут сделать все что угодно, у мужчин внутри дома стерты понятия о границах недозволенного. Феликс оказался самым недисциплинированным, подлетев со стула так, что тот перевернулся в воздухе и грохнулся на пол, опер пошел к выходу, объявив:

– Все! Начинаем. Не хочу больше ждать! Может, хозяин не приедет, а мы прошляпим девчонку, потом она всю оставшуюся жизнь будет нам сниться! Я хочу спать безмятежно.

У Павла тоже сдали нервы, он без слов махнул рукой, мол, действуй. И облегчение почувствовал не только он, остальные с энтузиазмом принялись собираться. Алиса позвонила в охранную службу, попросила отключить видеонаблюдение в обоих домах, потом созвонилась с Петром и дала команду начинать.

Петр Речной знаками дал понять – идем на штурм, и пятеро вооруженных мужчин в спецназовских масках, включая самого Петра, перемахнули через ограду. Двое стали у стен по бокам входной двери, трое только опустились на одно колено, даже не прячась. По логике должно получиться, как прошлый раз: охранник выйдет проверить соединение, тут-то его и сцапают. Затем, соблюдая меры предосторожности, войдут в дом – ведь сколько там человек на самом деле, никто не знает. Однако штурм прошел как по маслу и за считаные минуты.

Особняк Середы брали сложнее. Охраны там не было, ничего удивительного в том нет, зная, чем занимаются здешние обитатели с гостями. Видеонаблюдение велось лишь тогда, когда дом пустовал длительное время, об этом узнали в охранной службе, а со стороны фасада ограда сплошная и высокая. Поэтому на территорию перебирались из усадьбы Майера, чтобы не наделать лишнего шума, и окружали особняк.

А дальше – никак. Дверь входная – ногой не выбьешь, окна заперты наглухо изнутри, снаружи решетки, пришлось просить Алису попутать карты соседям. Она тоже преодолела забор, прибежала к парадному и позвонила – как ни странно, кнопочка звонка находилась у двери, обычно звонки бывают у ворот. Вскоре раздался удивленный и в то же время грубый голос:

– Кто? Чего надо?

– Я соседка, – зачастила Алиса, став напротив глазка, чтобы ее, красавицу, видели с той стороны входа. – У меня проблема: соли нет, забыла купить, а скоро муж вернется с работы. Он прибьет меня за ужин. Дайте соли. Пожалуйста…

Во бред! Чушь, глупость, белиберда, но как работает! За дверью явно замешательство, разве придет в голову жителям данного поселка, что в каком-то доме нет… соли? Через паузу вопрос:

– Ты как вошла сюда?

– Как-как! – передразнила Алиса. – Через забор перелезла. Что за дурацкие вопросы, соли дай.

– Нет у меня соли, иди отсюда.

По-хорошему не хочет, есть много способов заставить открыть дверь.

– Не хами, козлина! – разошлась Алиса. – Ты глянь жлоб какой. Ну, не поверю, что в таком домище соли не найдется для соседей. Вот купили себе головняк, здесь же не люди, а быдло богатое и жадное живет. Трудно принести, да? В кулечек насыпал, и все дела. А вдруг тебе понадобится, я тебе хрен…

Щелкнули замки, дверь распахнулась, на пороге стоял Голем:

– Пошла отсюда, а то я тебя…

И получил в лоб – Феликс постарался, да удар нанес неудачно, потом рукой тряс от боли, пока в дом забегали люди Болдина в камуфляже. Следующему заломили руки Длинномордому – вышел из сортира и попался, он ничего не понимал, кроме того, что сила не на его стороне. Феликс в балаклаве склонился к нему, прошипев в лицо:

– Где девочка, мразь, которую вы привезли?

– В бункере, – сдался с потрохами Длинномордый. – Вон там, у стены, лестница… вниз…

– Дверь там есть? Она закрыта?

– Нет, – затряс тот головой. – То есть да… Дверь не закрыта. Вы, ребята, не туда пришли, ой, не туда… там такие люди… Вам шеи свернут… А-у-ы-и…

Он приглушенно застонал, издавая раздельные звуки, потому что мордой очутился на полу, а нога Феликса наступила на его шею, вдобавок выслушал осатанелую речь:

– Ну и как она – твоя шея? Не свернулась еще? А то я и перекусить могу, мне за это ничего не будет. Сколько еще здесь козлов? Вякай, гад!

– Трое… Четверо… Четверо, четверо!

– Вздумаешь каркнуть, гнида, пристрелим при попытке к бегству. Пакуйте! Остальные за мной.

Длинномордому завели руки за спину, надели наручники, после два спецназовца повели его в согнутом положении к выходу. Там затолкали в подъехавшую машину, прозванную в народе ментовозкой. Группа двинулась вниз, не заметив в боковой комнате, которую проходили по пути, прятавшегося за креслом человека.

Ролан с места не мог тронуться, у него отяжелели ноги, его трясло от ужаса, а следовало спасаться. Человек он неглупый, прекрасно понимал: раз сюда явились вооруженные люди, всем крышка, не поможет статус, а здесь только статусные люди собираются. Он был уверен, что их никто не тронет, но что-то пошло не так, видимо, под них давно копали. Лично Ролан в ритуалах-оргиях не участвовал, а то, что делается внизу, называли ритуалами, дабы придать оргиям таинственного флера.

Но вот он собрал силы и выглянул в коридор. Там было пусто, а входная дверь распахнута. Ролан рванул к выходу, добежал до ворот, всего на секунду задумался… и спокойно, слегка вальяжно вышел на аллею, подошел к ментовозке и стукнул ладонью по железу:

– Ребята, там людей не хватает, просили позвать, кто будет…

– А ты кто? – выглянул из машины спецназовец.

– Подсадной, – сказал Ролан, а у самого поджилки тряслись.

Его увидели в «башне» Майера, а также двух парней из команды Болдина, которые побежали назад в дом. Ясней ясного, что Роменских их обманул, они-то не в курсе всех тонкостей. Женя просто взвился:

– Пал Игоревич! Смотрите, что делает, что делает…

– Вижу, – проговорил тот, беря рацию, но не воспользовался ею. – Ай, черт, линяет! Бегом, Женька, за мной!

– Не успеем… – на бегу стонал Женя.

На лестнице он обогнал длинноногого Терехова и… все равно не успел. Из дома выбежала Алиса, видя растерянных мужчин, запаниковала:

– Павел Игоревич, что стряслось? Что не так?..

Терехов ходил по крыльцу и досадливо взмахивал рукой с пистолетом, Сорин ответил вместо следователя:

– Сбежал фигурант на своей тачке, на которой привез девчонку.

– Ролан Роменских, – наконец зло выдавил Павел. – Ох и хитрая сволочь. Ну, ничего, выловим.

– Как сбежал?! – сделала круглые глаза Алиса.

Павел лишь пожал плечами и махнул рукой, мол, идите за мной, отправившись к дому Середы, уже не тайком, а обычной дорогой. Как сбежал Ролан – она и остальные узнали позже, все без исключений оценили сообразительность Роменских, выдавшего себя за помощника следственной группы. Откуда могли знать ребята Болдина, что все помощники на месте, а засланных казачков нет? Вел себя он убедительно, к тому же вышел из дома, где находились спецназовцы – кто мог подумать, что блефует!

К сожалению, не обошлось без жертв. В бункере замначальника УВД стал отстреливаться и ранил спецназовца, ранение показалось незначительным, но было больно и крови много, парня перевязали. А стрелявшему Болдин, прибывший после штурма, не без удовлетворения пообещал:

– Наконец ты попался. Лично возьму на контроль ваше кодло. Я занимаюсь безопасностью, а вы представляете угрозу государству.

– Не смеши, – огрызнулся тот – Скорее вас пересажают, а я скоро выйду под залог, потом с меня снимут все обвинения, а потом я вас засажу.

– Помечтай, помечтай, – сказал Болдин. – Говорят, мечты жить помогают в трудные времена, а у тебя теперь до могилы будут они трудными.

Второй раненый – Голем. Как уж случилось, но дверцу спецназовцы плохо закрыли, а в машине остался только водитель. Длинномордый не рискнул бежать, а подельник решился и в наручниках на побег, водитель орать по рации:

– Эй!.. Сбежал тут один!..

К этой минуте возвращался Петр, услышал вопли водилы, кинулся на помощь, ему и честь выпала – подстрелить Голема. Тот рухнул как подкошенный, почудилось, будто земля задрожала от падения такой туши.

Но был и приятный, главное, совершенно неожиданный сюрприз, Павел с Феликсом давно так не радовались: вместе с Витасом Петр захватил и Леньку. Все это время Витас держал парня взаперти, причины… сейчас не до них.

Поскольку перед операцией Павел обзвонил все отделения полиции и просил ставить его в известность, если кто-то из жителей заявит о пропаже девушки, ему и позвонили:

– У нас известный в городе хирург, у него дочь пропала…

– Попросите его подождать, мы сейчас подвезем девочку, может, это и есть его дочь. Скажите ему, она жива и здорова. Ребята, – обратился он к Петру и Жене, – перенесите спящую красавицу в мою машину.

– Паша, я поехал за Настей, она здесь у родителей, – заявил Феликс. – Все равно мы не будем сегодня работать с фигурантами.

– Так ночь же, спит она, – пытался вразумить его Павел, но:

– Спать будет дома, а дом ее теперь у меня.

Феликс запрыгнул в машину и под добродушные смешки коллег первым выехал из Лугового пулей, вот что значит – любовь нечаянно нагрянет.

Он не контролировал себя, сначала не мог дотронуться до девочки, переполошился, ему сказали, что она спит, ей дали наркоз. Тогда он сел рядом, обнял Дашу, гладил по голове, целовал и не то смеялся, не то плакал – никто не понял. Но Павлу понадобилась его помощь, он отвлек отца:

– Борис Борисович, у нас два огнестрела, вы не могли бы помочь с ними? Оба нужны нам, один наш парень, второй преступник, но показания…

– Да… сейчас… – выходя из машины Павла, бормотал он. – Сейчас поедем. Моя машина… перенесем дочь и…

– Не стоит переносить, – сказал Терехов. – И вам за руль не стоит садиться. Поедете с Дашей, а вашу машину перегонит наш сотрудник.

По пути в больницу Борис Борисович позвонил жене, в салоне авто было слышно без громкой связи, как она раскричалась:

– Борька, что за дела? Ты почему трубку не берешь? Я тут извелась вся. Где Дашка? Где вы застряли?

– Тихо, не кричи, тут люди. Не волнуйся, Лилечка, меня срочно вызвали, тяжелый случай. Даша спит в кабинете на диване, я не мог отправить ее одну.

– Фу-х, слава богу, – сказала она. – А позвонить? Ни ты, ни Дашка! Бессовестные. Ну, я вам устрою… бойкот! Не буду с вами разговаривать.

– Хорошо. Мы тебя любим и приедем утром. Извини, Лиля, мне в операционную. Целую, родная, отдыхай.

В больнице дочку он нес сам, никому не позволил, хотя хирургу нужны крепкие и уверенные руки, после тяжести они слабеют.

Уложив в кабинете заведующего хирургией, накрыв ее застиранным одеялом, которое ему принесла медсестра, Борис Борисович быстро переоделся и осмотрел раненых. Стоя возле Голема, он догадался, хотя обратился к Павлу:

– Этот человек украл мою дочь, чтобы убить ее?

– Не совсем так… – начал было Павел, его перебил хирург:

– Да ладно вам, весь город полон слухами, а моя жена помогала вашему анатому разобраться с трупами девчонок, она гинеколог.

И вдруг раздался жалобный и слабый голос Голема:

– Эй… Сделайте что-нибудь… я умираю… помоги… те… А…

Борис Борисович стоял над телом, наблюдая за агонией: Голем дышал с трудом, захлебывался, выглядел промокшим под дождем, но это пот, волосы слиплись тоже от пота. А глаза словно пьяные, он, придя в себя, с трудом переживал боль, этот человек не хотел умирать, жить хотел, и очень.

– Парня в операционную, – по-деловому сказал Борис Борисович.

– Подождите, – вмешался Павел, указав на Голема, перешел на шепот: – У него ранение тяжелей, опасное для жизни, а парень с более легким…

– Совершенно верно, – бесстрастно согласился Борис Борисович. – У этой горы дерьма пробито легкое, но я сшивать его не стану. Не хочу. Не могу.

– Борис Борисович, он нужен следствию…

– Следствие уже все сделало, раз вы спасли мою дочь, – перебил его тот. – Я не хочу стать образцом гуманизма, поймите, ну не могу. Вызывайте другого хирурга, их у нас много, пусть попробует спасти. А я – нет! Слышите? Я не смогу преодолеть искушение. Понимаете? Чтоб из-за этого дерьма мне еще и срок дали? Кстати, кто вам сказал, что у парня легкое ранение? Задета кость, можете посмотреть снимки, я буду спасать ему руку.

Павел оказался бессилен, тут уж морали читать ни к чему. Тем временем Борис Борисович подошел к парню, которого заставили лечь на каталку, а он отчаянно сопротивлялся, мол, сам дойду. А ведь крови потерял достаточно, чтобы его возили, парня шатало из стороны в сторону. Борис Борисович подошел к нему, положил руку на грудь раненому и улыбнулся:

– Спокойно, герой. Ты свое дело сделал, дай теперь нам себя показать. Ты сегодня спас мою дочь, я тебе обещаю, что твоя рука станет лучше новой.

Забрали и Голема, который снова потерял сознание, а Павел отправился на два этажа выше к Тамаре. В палате она спала, сидя на стуле и положив голову на подушку дочери, Павел хотел на цыпочках выйти, но Тамара встрепенулась:

– Вы? Так поздно?.. Или рано?..

– Давайте выйдем? – предложил он.

Павел обязан был рассказать, кто есть на самом деле ее муж, чтобы тот не обманул и не использовал ее в своих целях, сделав сообщницей. Безусловно, жена должна защищать мужа, помогать ему, но не с таким отрицательным морально-этическим багажом. Она слушала молча, иногда опускала глаза и качала головой, не веря, что такое вообще может быть, однако Павел подошел к концу печальной повести:

– Ролан не нашел у дома Аню, а забрал у своих… друзей, я не знаю, как их назвать. Мне кажется, ваша дочь попала как раз случайно к ним…

– Не рой яму другому?

– Примерно. Во всяком случае, он знал, где искать Аню.

– А Вероника? – вскинула на него глаза Тамара. – Как она попала к ним? Я не ошиблась, это была Вероника.

– Этого я не могу знать. Тамара, где он может быть сейчас?

– Я дам вам ключи от квартиры, посмотрите там.

Павел вызвал группу, но на квартире Ролана не оказалось, пришлось снова беспокоить Тамару и звонить ей.

– Думаю, он в загородном доме, – ответила она. – Это у лесного массива, на берегу реки в десяти километрах от города, там есть поворот с трассы и указатель, на котором написано «Орехово». Дорога после указателя ведет к нашей даче. Дом не достроен, но жить в некоторых комнатах можно, он отапливается, Ролан наверняка там. Я уже еду туда.

– Вы… вы с ума сошли! – не удержался Павел. – Поймите, он сейчас неадекватен! Быть над всеми и скатиться сразу в яму… Он способен на все.

– Мне это надо, мне.

Она отключилась от связи, а ему что делать? Нет, Павел, конечно, поедет и команду отдал загружаться, но ругал себя, что был недостаточно убедителен и не смог отговорить Тамару от глупого, совершенно ненужного поступка.

Но стройка практически закончена, внутри шли отделочные работы, приостановленные из-за холодов. К этому часу рассвело, и было сложно угадать, там ли Ролан, в какой части дома. Если б стояла ночь, мужа выдал бы свет в окнах. Тамара вошла в дом – двери оказались открыты, следовательно, муж здесь, она позвала его:

– Ролан!.. Где ты?..

Не ответил. Она прошла в гостиную, обошла первый этаж, по всем приметам Ролан где-то в доме, и Тамара стала подниматься по лестнице.

– Тамара! – вдруг окликнул он снизу.

Она сбежала вниз и остановилась, Ролан стоял в дверях будущей библиотеки. Тамара и там побывала – значит, пока жена искала его на первом этаже, муж перебежками менял место и прятался от нее – смешно, но не очень. Теперь стоят друг напротив друга люди, прожившие почти пятнадцать лет вместе, но чужие. Как быстро превращается человек в загнанного зверька: глаза блуждают, лицо искажено страхом, дерганый…

Тамара не испытывала к мужу отрицательных эмоций, она просто отказалась от него и смотрела как на постороннего человека, с которым связывают некоторые не совсем приятные моменты. Она бесстрашно прошла в «библиотеку», прошла мимо мужа, не боясь его, ее догнал вопрос:

– Зачем приехала? Следака своего привезла?

– Ты видел, как я приехала, не мог не видеть, что я одна. А приехала, потому что хочу знать, что вкололи нашей дочери? Может, как-то можно нейтрализовать действие…

– Понятия не имею, – резко бросил он.

– Как так? – старалась держаться хладнокровно Тамара. – Ты же поставлял девчонок этим… Я все знаю, мне рассказали сегодня ночью, как два негодяя приставали к девушкам, а ты якобы их спасал.

– Замолчи, – бросил он и словно от мухи отмахнулся. – Я не по своей воле. Меня заставили. Но я в оргиях не участвовал.

– От этого твоя вина меньше не станет.

Довольно быстро она поняла, что избрала правильный тон – никаких обличительно-презрительных интонаций, а только те, с которыми он хорошо знаком в быту. Это трудно. Ролан, находясь в состоянии паники и краха, или обманулся, или не чувствовал в жене недруга, или, раз ему нужна помощь, он по привычке, умея убалтывать людей, надеялся, что и с ней пройдет тот же номер.

– Вина, вина… – произнес он с отчаянием. – Я хотел, чтобы моя семья жила в царских условиях, все для вас… А у этих людей реальная власть. Тот, кто стоит выше, ошибается, думая, что правит он. Нет. Им управляют. Ему подсовывают нужных людей, уговаривают кого-то принять, что-то подписать, приносят благодарность. Без них птички не чирикают. Только приняв меня в свой клан, мне открыли доступ к власти и деньгам.

– Клан? И вы друг друга отметили знаком, что на твоей машине.

– Знак силы. Это для всех знак, что меня нельзя штрафовать, останавливать, везде надо пропускать и так далее. Заманчиво, правда?

– Так далеко зашло? Столько народу знали про вашу группу?

– Знали, что мы всегда решим их проблемы.

– За деньги, конечно. А девчонки? Зачем вы их… так жестоко… Они же ничего вам не сделали.

Не встретив враждебности со стороны жены, которую очень обидел изменой, Ролан немного расслабился, заходил по комнате. Сейчас главное, чтобы и лишнего не наговорить, и вызвать жалость к себе, вынудив жену помогать ему.

– Я сразу сказал, что в ритуалах участвовать не буду…

– В ритуалах? – изумилась Тамара.

– Ну, да. Кто-то из них прочел в магических книгах, что есть способ забрать жизненную силу юности, если совокупиться с молодой девой на жертвенном ложе. Так делали в древности цари в Вавилоне или Месопотамии, не помню. Но я не участвовал! У меня своей жизненной силы хватает.

– Боже, какой бред… – тихо вымолвила Тамара.

– Что? – не разобрал ее слов Ролан.

– Я слушаю. А зачем убивали девочек?

– Чтобы не рассказали никому, не опознали… думаю, этот фактор главный. Но и по ритуалу положено – чтобы жизненная сила перешла в слабеющие тела.

– А как наша Аня попала к ним?

Аня – трудная тема, ему нелегко говорить о дочери, которая сейчас инвалид по его вине тоже. Он, конечно, любит дочь, очень любит, Тамара в этом не сомневалась, но отцы погибших девушек любили дочерей не меньше – почему это не бралось в расчет? Ах, да, Тамара чуть не забыла: жизненная сила, необходимая дряхлеющим живодерам.

– Случайно попала, – через длинную паузу ответил Ролан.

– Ты знал, где искать ее, да? (Он ни слова.) А Вероника? – И вдруг до нее дошло, что случилось. – Ты отдал им Веронику?! Отдал, да?

– Обменял, – огрызнулся Ролан. – Да, я обменял любовницу на нашу с тобой дочь. Думаешь, мне не больно за нее? Но таково было условие: в ту же ночь привезти молодую девушку. Они уже не могли остановиться, им нравилось жертвоприношение. А где мне было брать девчонку, где? Да чтоб никаких следов насилия на теле? Она должна добровольно сесть в машину, а кто сядет? Ночью! Вероника поехала со мной, думала, везу ее в дом отдыха… Мне самому тошно… но наша дочь!

– А когда она поняла, что ты не туда ее привез?

– Да ничего она не поняла, к тому времени спала. Девчонкам, которых как будто спасал, я предлагал взять платок из пачки в бардачке и вытереть нос – они же плакали. Они вдыхали наркоз и засыпали. А Веронике я сказал, что у нее выпачкано лицо и сам стал вытирать… приложил к носу и рту… Я очень плохо поступил, Тамара, я раскаиваюсь… Но на кону стояла жизнь нашей дочери… Не знал, что ей вколют дрянь… Я все делал ради вас… все…

К этому времени он сел на большой деревянный ящик, Тамара подошла и присела рядом, она устала от исповеди. С другой стороны, он, как ему показалось, смог втянуть ее в свою орбиту, давя на жалость, вешая комплекс благодарности и одновременно вины, однако напрасно. Тамара не приняла его груз и, в сущности, не для него говорила, хотя слова относились к Ролану:

– Неужели не понимаешь, что тебя Бог наказал? А заодно Аню и меня. Ты забирал чужих дочерей, привозил их садистам, у которых поехала крыша, на смерть. Бог подсунул им твою дочь, чтобы ты прочувствовал на себе боль…

– Замолчи! – подскочил он. – Ты ничего не поняла…

Да что тут понимать: Ролан ищет способ заставить ее помогать ему. После того, что он сделал с девочками, – помогать? Нет. А Павел был прав, когда предупреждал о неадекватности мужа, Тамара теперь в этом убедилась, уж очень он взбеленился после единственного ее упрека. Снова заметался по комнате, что-то бросая ей резкое и явно обидное, она уже не прислушивалась к нему, то, что Ролан говорит, – пустое. Получив все, что ей было нужно, Тамара теперь думала, как из этой ситуации выйти живой и невредимой, вряд ли Ролан отпустит ее с миром. А ничего умного в голову не приходило, кроме обмана, можно же пообещать помощь, да, обмануть, как он обманывал наивных девочек, но поверит ли? Профессиональный обманщик интуитивно почует обман, и тогда Тамаре нелегко придется. Надежду, что приедет Павел со своими ребятами, она потеряла, возможно, Терехов заплутал, это легко в данной местности, но вдруг раздался голос в мегафон:

– Роменских Ролан! Мы знаем, вы в доме! Предлагаем сдаться добровольно! Выходите с поднятыми руками, в противном случае…

– Ты их привела? – прорычал он.

– Нет, – солгала Тамара, ликуя про себя, что подоспела помощь. – Думаешь, сложно вычислить, где ты можешь прятаться?

– А я вот возьму… – Он вынул пистолет и направил дуло на нее. – Застрелю тебя. А? Мне все равно светит пожизненный срок, так какая разница? А?

Тамара похолодела, нет, в ее планы не входило умирать, у нее дочь, да и вообще… Значит, из-за его подлости умереть нужно ей, а он будет жить, пусть в тюрьме, но жить? Как трудно было подавить ужас перед реальной смертью, все же Тамара взяла себя в руки и постаралась на ровной ноте достучаться до ненормального, который, имея все, чего может достигнуть человек, сам себе испортил жизнь:

– А наша дочь? Кому она нужна в таком состоянии? Аня беспомощна, кто будет за ней ухаживать, кормить, лечить, ставить на ноги? Медсестры? Или работники в доме престарелых, куда определяют инвалидов? Пусть погибает?

Кажется, что-то промелькнуло в безумных глазах Ролана человеческое, похожее на запоздалое раскаяние и на отчаяние одновременно. Он поступил иначе, обхватил шею жены и приставил к ее виску пистолет:

– Я еще попытаюсь… уйти. Будешь заложницей, у меня нет выбора… Только молчи, потом я тебя отпущу… когда оторвусь от них.

Получилось не так, как он хотел, но и не так, как в кино – красиво спасают заложника, а до обидного просто. Стоило ему выйти на крыльцо своего дворца вместе с женой-заложницей и начать торг – чтобы дали уехать, спецназовец, находившийся сбоку в засаде, выстрелил горе-террористу в пятую точку. Ролан рухнул на землю, катался и выл от боли, его быстренько подхватили под рученьки и утащили к машине. Когда к Тамаре подбежал Павел, она отдала ему смартфон:

– Здесь почти все. Я записала исповедь.

Потому что сдавать друг друга фигуранты стали наперебой, выторговывая себе меньший срок добровольным сотрудничеством. Никому не хочется провести оставшуюся жизнь за решеткой в зверских условиях. И каждый раз звучало рефреном: меня заставили!

Собственно, к богатой исповеди Ролана Роменских добавить нечего, а мелкие подробности уже не имели особого значения. Ну, выяснилось на допросе Витаса, что он заранее отбирал девушек по определенным требованиям, его привлекли к «работе» насильно, так как он умел управлять женщинами. Стриптизер привозил фото, кандидатку одобряли или нет, дальше начинали пасти девушку или ускоряли процесс. Например, присылали репортаж с места измены другу, как Мите, который должен либо сразу дать пинка, либо бросить девушку, как случилось это с Искрой в кабаке. Можно подогнать ситуацию, можно. Но у Феликса (допросами занимался он вместе с Павлом) возник вопрос, он просчитал, что жертв было больше:

– Сколько ж девчонок ты сдал на живодерню?

И тут Витас понял, что увлекся, отмазывая себя, любимого, немножко сболтнул лишнего. Пошел откат с его стороны:

– Вы меня не так поняли. Всего три… И то в третьей я уже не участвовал, значит, две… только я не думал, что их приговорили… я поэтому и прятался.

Совершенно верно, не участвовал, слинял, когда понял, что стал соучастником убийства. Слинял на дачу постоянной клиентки Мосовой, у которой его не станут искать, как полагал. Охрана у нее постоянная много лет, два мужика дежурили по очереди, она велела им принять его как короля и помогать.

И вдруг однажды Ленька-сопляк нашел его! Ну, не убивать же пацана! И отпускать нельзя. Вот что делать с идиотом? Только взаперти держать, пообещав отпустить в свое время. Витас ждал новые документы, собираясь уехать за бугор, да история затянулась надолго, ведь не сам хлопотал, охранники бегали. Вдобавок началось: то денег не хватает, то лавочку по изготовлению документов накрыли, то качество дрянь. Витас продолжал зарабатывать тем, что ему дано: на известные сайты сбрасывал видео, а присылал ему материалы Голем, ненавидевший своих хозяев. М-да, умер, к сожалению, Голем через неделю после операции. К Насте отношения Витас не имел, а вот дочку доктора пытался увлечь, на нее он получил заказ, только так и не знает – от кого, а потом спрятался.

– Девчонок было больше, – заверил Павла Феликс. – Чувствую шкурой, что больше. Где-то они лежат.

– У нас только три трупа, – сказал Терехов, – остальных нам не сдадут. А ты не спрашивал, почему девочек выбрасывали на пустырь?

– А как же! Потому что жертва – космос – апологет. Обмен энергиями! Ну, чтоб понятней было: девушка умирает, ее энергия, или душа, отлетает в космос, последний, то есть апологет… а по-нашему злостный преступник, получает ее силу через космос.

– То есть космос покровительствует злу? Средневековье.

– Настя говорит, во времена язычества такие вещи были распространены. Старики ложились между двумя девушками, которые якобы делились с ними своей молодостью, подобные ритуалы с убийствами жертв тоже имели место. А наши бонзы ничем от мракобесов всех времен не отличаются, к гадалкам ходят втихую! А что ты хочешь, если из каждого утюга экстрасенсы, потомственные ведьмы и колдуны вещают? Меня больше интересует, где Середа залег.

Естественно Риму шокировал сам факт: муж преступник, убийца, насильник. А обыск? Это мерзко. Она едва справилась с собой, чтобы не умереть от позора, но на вопрос ответила уверенно:

– Не знаю, где он, сама ищу его. То, что вы рассказали… не могу поверить, это запредел какой-то… похоже на выдумку.

Она просидела весь обыск на краешке кресла с прямой спиной и поднятым подбородком, без каких-либо эмоций, не могла себя уронить при посторонних. Но и когда оперативная группа ушла, она еще долго сидела так, как несгибаемое дерево под ударами топора, пока не подошел к ней Ян:

– Мама, как ты? (Она лишь приподняла одну ладонь, мол, нормально.) Я пока не могу осмыслить происходящее… Мама, там Эрик… сходи к нему.

К младшему сыну она отправилась тотчас, внутреннее состояние детей – что может быть важнее? Сын снимал портреты ненаглядной Даши и клал их на пол друг на друга. Рима слегка порадовалась, насколько можно радоваться в прискорбных обстоятельствах, но и поинтересовалась:

– Почему ты это делаешь?

– Потому что не имею прав на нее, – сказал ровной интонацией сын. – Мне Ян все рассказал про отца. Мама, а ты знала?

– Нет, конечно. Как ты мог подумать!

– Вообще-то… теперь все неважно. Теперь никогда не будет так, как раньше. Ну, скажи, как я после всего буду с ней? Это невозможно, я не смогу.

– Не переживай, мы уедем, все уляжется…

– Не уляжется, все время буду помнить, что я сын… что мою девушку… мой отец… Мама, а можно после всего этого жить?

– Что ты, сынок, что ты! Не бери на себя чужой груз, он не твой. Время тебе нужно, оно восстановит тебя. А я буду рядом и помогу. Мне тоже тяжело, но чужого груза я не приму на себя никогда. Ты так любишь эту девочку?

Эрик не ответил, собственно, и не нужен ответ. Тем же вечером Рима, поручив Яну не оставлять брата на время ее отсутствия, села в машину и поехала к мужу. Он прятался в одной из принадлежащих им квартир. Дом не малозаселенный, квартиры в нем элитные, вокруг парк. Она открыла дверь своим ключом и вошла. Оставив шубу в прихожей на пуфике, взяла сумку и двинула к кабинету, там и нашла мужа за массивным письменным столом, он что-то писал от руки. Рима опустилась в кресло и закрыла глаза, бросив ему:

– Мемуары строчишь?

– Привет, что скажешь? – спросил он настороженно.

– Устала, – промямлила она. – Обыск был сегодня.

– Ну, рассказывай, рассказывай…

– Сначала выпьем, мне допинг нужен, – поднялась она. Достала бутылку шампанского из сумки, протянула мужу. – Открывай, а я бокалы принесу.

Вскоре бокалы стояли на столе, Клим Ефимович лил в них шампанское, попутно ворча:

– Мокрые почему?

– Не пить же мне вместе с пылью! Я их сполоснула.

– Вытерла бы…

– Лень. И вообще! Что ты натворил… Боже мой…

Однако поздно сокрушаться, тем более взывать к здравому смыслу, Клим сделал свой выбор, она – свой. Рима отпила глоток из бокала, а он осушил свой залпом, налил еще. Держа бокал в руке, она что-то искала в сумке. Нашла. Подойдя к с письменному столу, положила перед мужем пистолет. Клим Ефимович поднял удивленные глаза на жену, которая пила из бокала мелкими глотками и одновременно смотрела на него – это уже была прежняя Рима, а не разбитая калоша после обыска.

– Что это? – Хотя вопрос задан о другом: зачем это?

– Разве ты ослеп? Это твой пистолет.

– Зачем? Я не просил…

– Сам подумай. Надо с честью выйти из непростого положения.

– Нет! Нет-нет… – лихорадочно замахал он руками.

Рима заходила вдоль стола, высказывая свою позицию:

– Мм! Любишь жизнь, я тебя понимаю. Но ее любят и твои сыновья, а то, чем ты занимался, ляжет вечным черным пятном на их дальнейшую жизнь. Им не будут доверять, их станут избегать. А это твои сыновья, твоя кровь, твое продолжение… И мое, безусловно. Наши сыновья – лучшее и самое дорогое, что у нас есть. Я не могу допустить, чтобы на них упала твоя тень, их репутация не должна пострадать. То, что ты делал… помешает их карьере, женитьбе. Ну, кто, скажи, кто отдаст своих дочерей, зная, чем отличился отец? Будут кричать: «Гены! Яблоко от яблони!» О тебе узнают все, если ты не выберешь вот это, – указала она глазами на пистолет.

– Да как ты смеешь меня заставлять…

– Это лучший выход для тебя, поверь, – будто не слышала Рима и не видела его ужаса. – Ты не попадешь на первые страницы газет и в новостные ленты, тебя будут просто промахивать. Интересны только живые, их реакция на аутодафе, их позор, а мертвые никому не интересны. Все тяготы скандала примут на себя твои эти… люди силы, да? Хороша сила, нечего сказать! Тебя похоронят с почестями, а наши мальчики останутся незапятнанными, потому что люди великодушны и смерти прощают все.

– Я уеду за бугор, у меня там бабки, жилой фонд…

– Очень хорошо, я поселю туда наших мальчиков, пусть поживут какое-то время вдали от всего этого. А ты никуда и не уедешь, тебя распознают камеры, есть такие программы, что и грим не спасет. Только смерть тебя выручит, так умри красиво и достойно сам. В конце концов, ты жил на всю катушку, заступил за предел, за то и плати. А наши сыновья и внуки за что должны платить?

Он побагровел, схватил пистолет, но не был похож на человека, который смиряется, нет. В его глазах сверкала ненависть, губы дрожали, он произнес:

– Ты гадина! Если уж уходить, то вместе с тобой!

И выстрелил в нее! А Рима осталась стоять. Каково! Он второй раз выстрелил… Рима стояла, как монумент на площади. И вдруг Клим Ефимович скорчился, ему стало трудно дышать, во рту пересохло…

– Я знала, что ты так поступишь, – между тем вещала Рима. – И зарядила пистолет холостыми. Что, тебе плохо? Нет, это не давление, ты умираешь.

– Я?.. Как?.. – выговорил он. – Ты меня…

– Да. Я не могла рисковать. Не переживай, агония продлится недолго, просто мысль о смерти страшит, но ты же хорошо с ней знаком, не раз видел…

– Ри… ма… дай… дай мне…

– Ничего я тебе не дам. Подожду, когда сдохнешь, чтоб уж наверняка… Надо было мозгами думать, а не пенисом.

Как-то быстро все произошло, он упал на пол и замер. Рима не стала прощупывать пульс, а позвонила Терехову и просила срочно приехать с группой, потому что муж умер на ее глазах. А уже непосредственно ему и помощнику Феликсу призналась: конечно, она знала, где он прячется, но жена не должна предавать мужа ни при каких обстоятельствах. Призналась, будто Клим Ефимович просил привезти пистолет, она, опасаясь, что он хочет застрелиться, зарядила оружие холостыми. Но он хотел застрелить и ее, чтобы вместе уйти из жизни, само собой, у него ничего не вышло, вероятно, у мужа помутился рассудок. Клим попросил принести шампанского, выпил и вдруг… умер. Рима плакала, уверяла, что пила и она, с ней ничего, а он… Эксперты подтвердили ее рассказ.

Если бы не странные последующие события – за два месяца фигуранты данного дела умирали поочередно. Сидели они по разным камерам, однако им сообщали о гибели товарищей.

Счет открыл Длинномордый – утонул во время помывки в тазике… Нет, это не смешно, когда человек падает и лицом попадает в тазик с мыльной водой, в котором стирали нижнее белье. Поскользнулся, ударился шеей о бортик, от испуга вдохнул мыльную воду и…

Следующим был Витас. Видимо с кем-то повздорил, однажды утром его нашли с заточкой в горле. И ведь никто не сдаст убийцу стриптизера, потому что никто не видел.

Роменских Ролан упал, виском ударился о край стола… Насмерть.

Зампрокурора подавился, это психическая болезнь, когда внезапно от стресса человек начинает поглощать все подряд – хлеб, бумагу, носки кусками… В общем, все, что находил и что можно разделить на части, чтобы проглотить. Говорят, от него прятали предметы, чтобы не сгрыз.

Росприроднадзор вскрыл себе вены ночью, где-то добыл бритву. А замначальника УВД просто повесился. Сам. Сильно нервничал, когда ему рассказывали про очередную нелепую смерть, нервы сдали…

Когда утром в парке, засыпанном снегом, Павел поведал Феликсу о последнем ушедшем в мир иной фигуранте, тот, поставив руки на пояс, качал головой, усмехаясь:

– Не верю, нет… Это заказуха. Но кто…

– Хочешь расследование провести? – поддел его Павел.

– Еще чего! Заслужили. Но мы теперь не узнаем, сколько на самом деле они загубили девчонок. Будем считать, карма их настигла. Настя! Ну, что там?

Настя стояла у скамейки и ковырялась в кроссовке. Она подняла плечи, мол, не понимаю, когда Феликс подошел к ней, доложила:

– Что-то мешает, не могу понять…

Он забрал у нее кроссовок и стал прощупывать стельку. Павел решил, что его помощь может пригодиться, и пошел к ребятам, в это время раздался крик:

– Ребята! Павел!

К ним бежала женщина, а впереди неслась… Грета! Да это же Тамара! Она была в отъезде около двух месяцев, лечила дочь за границей, Павел предупредил ребят, гладя виляющую обрубком хвоста собаку:

– Наверное, не стоит ей сейчас говорить о смерти мужа.

– Не думаю, что это сильно огорчит ее, – возразил Феликс. – На развод она подала до отъезда. Здравствуйте, Тамара.

– Здравствуйте, – улыбалась та. – Как я рада вас видеть. Ну, Павла ожидала здесь увидеть, а вы как?..

– Нас уговорил Павел Игоревич бегать с ним, – сказала Настя.

– А что у вас случилось? – поинтересовалась Тамара.

– Кажется, кроссовок треснул под стелькой, а она припаяна намертво, – вздохнул Феликс. – Держи, жена, как-нибудь до машины и квартиры дойдешь, пока подошва полностью не треснула. Бег отменяется, чему я лично рад.

– В таком случае пойдемте ко мне? На чай? – предложила Тамара. – И подберем кроссовки Настеньке, у нас их много. Заодно Аню мою порадуете, ей необходимо общение, хорошие люди, положительные эмоции.

Почему бы нет? Сегодня выходной у всех – так удачно сложилось. Феликс предложил на машине проехать, да никто не захотел, погода ведь отличная, к тому же идти недалеко. По дороге поинтересовались, как здоровье Анечки.

– Лучше, – ответила Тамара. – Она ходит, учится говорить… Врачи во всех клиниках, в Москве в частности, удивляются даже этому результату. Мозг как будто начинает заново работать, это чудо. А всего-то один укол…

Но грустили недолго, настоящее лучше прошлого, а потому по дороге болтали, наперебой делились впечатлениями и смеялись без повода.

– Вы больше не думаете о работе? – спросил Павел.

– Что вы! Обязательно пойду работать, Аня уже сама справляется с бытом, может обходиться без посторонней помощи. А работа – это общение, дело, нельзя все время сидеть в четырех стенах.

Только Феликс иногда сосредотачивался на своих мыслях, недалеко от дома Тамары проворчал под нос:

– Нет, мне интересно, кто заказал… Майер! Кто ж еще! «Случайности» стоят больших денег, а у Майера они есть…

– Феликс… – дернула его за руку прихрамывающая Настя.

– Что, моя хромоножка? – улыбнулся он ей.

– Идешь, бубнишь, мы отстали. Ай!.. Ты что делаешь!

Нежданно-негаданно Феликс молниеносно забросил ее на плечо и рванул вперед, пообещав:

– Молчи, жена! Сейчас догоним!

Этим же утром, но в другом парке, Георгий Дмитриевич шел по центральной аллее с баулом в руках. Дойдя до фонтана, в котором, воды нет и не будет до весны, он свернул на другую аллею, вдоль нее по обеим сторонам росли пышные елки. На скамейке сидел мужчина в темных очках, некоторые люди не выносят яркости снега, их и зимой можно увидеть в солнцезащитных очках. Георгий Дмитриевич присел рядом с ним и поставил баул у ног мужчины, немного передохнув, сказал:

– Вот, я принес остаток. Это все, что у меня есть.

Мужчина наклонился, расстегнул молнию на бауле и:

– Тут слишком много.

– Мне присылали фотографии, как условились. Я обещал не обидеть, если буду доволен работой. Итак, работой я доволен. Забирайте. Мне уже ничего не нужно.

– Не стоят они столько, – сказал мужчина.

Несколько пачек денег мужчина рассовал по карманам и, попрощавшись, ушел, оставив баул. А Георгий Дмитриевич озадачился – что делать с оставшимися деньгами? Он продал квартиру и мебель, раздал то, что нельзя было продать, у него осталась только машина. Делать нечего, взяв полегчавший баул, он побрел к выходу, придумав, куда пристроить деньги с пользой. Кто нуждается в первую очередь? Конечно, больные люди. Он поехал в больницу, в которой лежала Медея, отдал в кардиологическое отделение на ремонт и помощь малоимущим, пообещал проверить.

Потом Георгий Дмитриевич приехал на кладбище, долго сидел у могил своих женщин, он прощался с ними. Жить дальше в квартире и видеть в каждом углу дочь и жену не хотел и не мог. Не мог позволить себе удобства, покой, сытость без них, это же несправедливо. Поэтому после кладбища, уже в машине, выпил из термоса горячего чаю и поехал… Куда? Никуда. У него не было цели. Просто ехал по прямой. Он выехал из города и снова: прямо… прямо… прямо…