© Соболева Л., 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Последний аккорд гитары дрожал еще какое-то время в воздухе, умирая, и… умер. Живой осталась тишина, она и вносила нелепую, странноватую неловкость, словно четырех человек за столом объединила общая вина. Во время паузы сумерки заполнили комнату, они будто вошли бесшумно через открытую балконную дверь, посмотрели на унылые лица и потускнели, а потом и почернели.

М-да, необычные впечатления возникли после средневековой баллады с трагическим концом, которую исполнил Платон. Он не профессиональный певец, петь и сочинять музыку на старинные стихи его хобби. Кого-то природа бессовестно жалует внешностью, талантом (и не одним), умом, умением нравиться и везением, кажется, что недостатков на долю счастливчиков просто не хватило. А для некоторых в кармане у природы достоинства оказались в дефиците, что ж, как говорится, каждому своя шоколадка. Платону отсыпано с лихвой всего того, что вызывает зависть у обделенных людей, но ему повезло и этот булыжник обойти, завистников он не встретил, или не подозревает об их существовании.

– Друзья мои, вы не заметили? Темновато стало, – произнес он, потянувшись за бокалом вина. – Таня, включи свет, а то мы уже не видим друг друга.

Жена Татьяна старше Платона на пять лет, но кто решится дать ей законные тридцать семь? Безусловно, на девочку она не тянет, но и дамой при ее худобе, высоком росте и славненьком личике простушки совсем не смотрится. Прежде чем подняться, Татьяна поставила жесткое условие:

– Спой еще, тогда зажгу свечи. Для атмосферы зажгу.

– Правда, спой, м? – робко попросила Камилла.

– Зажигай свечи, – махнул рукой Платон, обратившись к жене.

Как правило, он споет пару песен и ни за какие коврижки не соглашается продолжить застольное выступление, мол, топайте на концерты звезд, там требуйте исполнение на бис, а я не хуже вас и тоже хочу пить-есть. Он упрямый, а кто не упрям? Даже рохли иногда упрямятся из вредности.

Татьяна принесла два подсвечника, оба на три свечи, в предвкушении закусив нижнюю губу, она подносила к фитилькам огонек зажигалки, адски плясавший в ее зрачках. И вот, когда замерцали свечи, распространяя запах стеарина, а гостиную заполнили звуки гитары, Платон начал едва слышно свою балладу о верности и предательстве… потом вторую… О, даже третью соизволил спеть без уговоров, но как!

Он пел никому и в то же время всем, возможно, всему земному шарику, жаль, что из всего человечества слышали его только трое. Платону снова удалось погрузить друзей в печальные истории любви и смерти, хотя что в них такого, способного ущипнуть душу? Истории мелодраматичны, куплеты примитивны, мотивы стилизованы под средневековый и далеки от современных ритмов.

– Здорово поешь, – похвалил Константин, муж Камиллы, когда закончилась третья баллада. – Тебе бы на сцену.

– Разве я пою? Это всего лишь рассказы под гитару о наивных надеждах и их крушениях, – поскромничал Платон. – Да и певческим голосом не обладаю, к тому же плохо знаю нотную грамоту, я полный дилетант.

– Он уникум, но не хочет в этом признаваться, – иронично заключила Татьяна. – Чай, кофе? По всем признакам Платон петь больше не будет.

– Не-не-не, – поднял ладони Константин. – У меня был сегодня трудный день, завтра ожидаются новые-старые сложности. Мы пойдем. Камилла!

– Да, нам пора, – с неохотой поднялась с места его жена и вздрогнула от звука разбитой посуды. – Ой, простите!

Задетая пальцами Камиллы тарелка упала на пол и, конечно же, звонко разбилась. Тарелочка крутая, как и все в этом доме, но Татьяна поспешила успокоить гостью великодушной шуткой:

– Ничего страшного, я открою секрет: посуда бьется и очень часто.

Разбить такую тарелищу стоимостью с хороший сервиз… от смущения на щеках Камиллы проявился матовый румянец, с несвойственной ей спешкой она протараторила, сглаживая неловкость:

– Таня, вечер был прекрасный, еще раз прошу прощения за разбитую тарелку. Платон, спасибо за твои баллады, обожаю слушать, как ты поешь.

– Всегда рад доставить удовольствие, – улыбнулся он в ответ.

Платон поднялся, поискав безопасное место для гитары, прислонил ее к боковине кресла, после двинул в прихожую проводить гостей. Константин попросил Татьяну одолжить теплую кофту или шаль для Камиллы, так как значительно похолодало, а та поручила мужу:

– Будь добр, принеси мохеровую кофту… э… синюю. Правда, похолодало, август в этом году какой-то неприятно холодный.

– После Ильи второго августа лето поворачивает на осень, а дни становятся холоднее, так говорила моя бабушка, – со знанием дела сказал Константин.

– Суеверия, – нервно рассмеялась Татьяна.

Больше ничего Платон не услышал, кстати, он не любит разговоры у порога, потому что не проходит ощущение, будто гости не хотят уходить, а хозяева не хотят, чтобы они остались. Из гардеробной он принес кофту, помог надеть Камилле, она повернулась к нему лицом и слегка кивнула в знак благодарности.

Камилла… Она вне возраста, может показаться юной и неискушенной девой, не знающей жизни, но ждущей романтического звездопада на свою глупенькую головку, а кто-то увидит в ней уставшую и умудренную опытом хищницу. Камилла ни то и не другое. Без сомнения, от брюнеток веет таинственностью, а то и фатальностью, они сами по себе привлекают яркостью, особенно контрастные – белая кожа, смоляные волосы, бледно-голубые глаза и девственно-красные губы. Поэтому стоит Камилле чуть загрустить или рассердиться, и окружающие видят в ней свое собственное представление, ничего не имеющее общего с оригиналом. Одно бесспорно: она притягивает глаз, об этом думал Платон, но жена отвлекла от гостьи, неожиданно ойкнув и заставив всех вздрогнуть:

– Ой, я сейчас, подождите секундочку… Не уходите!

Гости и муж не успели сделать вдох-выдох, а Татьяна примчалась, протянула коробку конфет Камилле:

– Вот, возьми. Это для Ванечки.

– Как-то неудобно, нет… – начала было отказываться гостья.

– Бери, бери, ты же тоже любишь конфеты. Мне предложили по цене закупок, я от жадности взяла десять коробок, теперь всем раздаю свою жадность.

Татьяна рассмеялась, заставив улыбнуться и Константина с Камиллой, которые, взяв коробку, наконец ушли. После ухода гостей стало тихо, но это не та тишина, возникавшая стихийно после песен Платона и заставлявшая с опаской заглянуть внутрь себя, а пронизанная дремучей скукой. Платон завалился на диван и включил телик, Татьяна неторопливо собирала посуду со стола, беспорядочно ставя на поднос приборы. Она бросала в мужа косые взгляды, строгие и недовольные, наконец, дошла до стула Камиллы, присела и, поднимая осколки тарелки, небрежным тоном, заметила:

– Какая же она неловкая, неуклюжая… – Платон не отреагировал. – И все время молчит, из нее клещами слова не вытащишь. Так поступают люди, понимающие, что они глупые…

– Или очень умные.

– Ты всегда ее защищаешь!

– Если тебе неприятны Пешковы, зачем их приглашаешь?

– Как будто не знаешь! – раздраженно бросила Татьяна, поднимаясь с осколками в руках. – Костя мне необходим. На меня цифры навевают тоску, я так и не разобралась в них толком, боюсь, однажды он откажет мне в помощи… В общем, приходится терпеть и его тень, но ты так плотоядно смотрел на Каму…

– Плотоядно? Я не людоед, девушками не питаюсь, – проворчал в ответ он, переключая каналы и даже не взглянув на жену.

– Положим, она не девушка, но вполне сойдет за нее. Иногда. Когда у нее настроение поиграть в юную особь. Сколько ей? Двадцать восемь – двадцать девять? А выглядит на все тридцать пять.

Тридцать пять Камилле? Ха! И еще раз сто – ха! Жена выдает желаемое за действительное, но нет, Платон не это сказал на совершенно спокойной ноте:

– Ты забыла? Они наши друзья, сама только что сказала, как дорожишь Костей, который часто выручает тебя.

– Верно, выручает… – задумчиво произнесла она, словно ей стало стыдно за сказанное ранее. Татьяна отнесла на кухню посуду и вернулась с пустым подносом. – Хм, Костя и Камилла… странноватый альянс, когда они рядом, смотришь на них и недоумеваешь: почему эти двое вместе.

– Неужто Кама не достойна Кости? – насмешливо спросил он.

– Пожалуй, наоборот…

Интересный поворотик – к чему бы это? Но Татьяна права: Костя не впечатляет, он ниже Камиллы, щуплый, с непропорционально длинными руками, немного вытянутой головой. Тонкие черты его лица далеки от идеала, а самое интересное, какой костюм на него ни надень, хоть от известного кутюрье, будет смотреться повисшей тряпкой. И рядом его полная противоположность. Пожалуй, всех знакомых удивляла молчаливая жена Кости, которая к ухаживаниям относилась, как к пустоте перед ее очами, а ведь за Камиллой ухлестывали мужчины разных возрастных категорий, в ней таится некий магнетизм. Однако, в порочных связях замечена не была, но в эту карамель не верилось большинству, ее подозревали во всех смертных грехах, ни разу не поймав хотя бы на одном.

– Странно, разница бросается в глаза, – между тем продолжая убирать со стола, бубнила под нос Татьяна, но понятно же: бубнеж для любимого мужа предназначен. – Я бы сказала, смелое несоответствие, вызывающее. Но если хочешь внимания окружающих, то…

– Считаешь, Костю заботят окружающие?

– А я не о нем. Я о его амебе с рыбьими глазами и твоих вороватых взглядах на нее. Мне порой неловко становилось. Да, да, да, я ощущала себя лишней… и Константина… лишним. Думаю, он тоже заметил твой людоедский взгляд на его холодную рыбу.

– К уборщице бабе Гале еще не ревнуешь? – ни на йоту не повысил он тона. – А пора бы. Вчера я отвез ее домой и даже сумки доставил до лифта.

В ответ – бах!.. Ой, как достали Платона резкие перепады. Татьяна ударила пол тарелкой – в чем он виноват? Пол не пострадал, он же паркетный, а бедная тарелка вдребезги. Вторая по счету. Короче, начался очередной перформанс, как заведено – внезапно, однако с театральным размахом.

Самое интересное, Платон даже не вздрогнул, он ко всем внезапностям жены научился относиться наплевательски, правда, только внешне. Итак, в перспективе ссора и пару дней тягостного молчания, пока Платон, видя реальные страдания жены, будто ее корежит физическая боль, не сжалится. И только из жалости станет мириться, извиняться, заверять в вечной любви до гробовой доски и даже в самом аду, куда они непременно попадут оба. Впрочем, вся эта кутерьма с патологической ревностью и есть ад.

У Татьяны комплекс: она бездетная, старше мужа, на которого вешаются все бабы от пятнадцати до восьмидесяти (по ее версии), а он… ну, это совсем неинтересно, потому что банально до тошноты. Это болезнь, но врач тут не поможет. Зная сценарий до последнего слова, Платон встал с дивана и отправился наверх в спальню, Татьяна подскочила к лестнице, ей же надо выговориться:

– Я попала в точку, поэтому бежишь?

– Заведи другую песню, – вяло бросил Платон. – Эта утомила меня.

Она умеет себя накручивать, конечно, ежедневных истерик не закатывает, разве что вазу или тарелку грохнет об пол в миг нахлынувшей агрессивности, ну, зеркало разобьет. А потом надолго впадает в депрессивный транс и страдает… страдает… страдает! Как будто страдания – ее предназначение, которое приносит почти сексуальное удовлетворение.

– …Я решил, что нам разумней будет спрятаться и самим разобраться в том, что случилось, – звучала аудиозапись громко. – Согласитесь, из изолятора сделать это нереально. Не исключаю, что нам повезет, и вы сами найдете убийц… э… нет, верю, что найдете. Но мы рисковать не будем, за чужие дела отвечать не хочется, а все указывает на нас. Даю подсказку: однажды Константин помог Татьяне разобраться с воровством, два года назад именно он обнаружил схему, по ней вычислили мошенников. К сожалению, моя жена отпустила их, всего лишь уволив, а надо было уголовные дела завести, возможно, эти жертвы – месть им обоим. Не уверен, что я прав, но это все, чем могу помочь… даже не вам. Себе и Камилле.

Привстав со стула, Вениамин остановил аудиозапись и сел на место, пояснив, почему прервал прослушивание:

– Дальше бытовые звуки, потом конец записи.

Павел Терехов, почесывая указательным пальцем гладко выбритый подбородок, некоторое время думал, потом попросил еще раз включить запись. В кабинете следователя недосчитывались только Жени Сорина, он, как обычно, уже выполнял мелкие поручения. Феликс развалился на стуле напротив Павла, вытянув скрещенные ноги и закинув за голову руки (его любимая поза), слушал, прикрыв веки, – была бы кровать, он лежал бы. Вениамин подобных вольностей себе не позволял, он парень обстоятельный, положительный (даже слишком), лишнего не скажет и, конечно, не ведет себя вызывающе.

И наконец Терехов Павел… В современном мире мужчина, которому немногим чуть более за тридцать (а случается, и за сорок), зачастую инфантил и выглядит великовозрастным мальчиком. Павел мужчина, не брутал, как Феликс, но производит самое приятно впечатление. А почему, собственно, высокий, сухощавый (спортивный), ушастый, белобрысый, а еще аккуратный и весьма симпатичный интеллигент (настоящий, а не дутый), не должен производить приятного впечатления? Следователь что – не человек? Он мозг группы, кстати, отлично уравновешивает ребят мягкостью и спокойствием, но не рохля, нет-нет, когда надо – он жесткий. Павел прослушал запись и принялся уточнять:

– Значит, звонок поступил…

– Рано утром, примерно в шесть, – сказал Вениамин.

– И голос сообщил, – восстанавливал последовательность Павел, – что в двух домах трупы мужчины и женщины, назвал адрес и номера квартир… А вошли как? Квартиры-то были заперты?

– Этот Платон Лукьянов, – продолжил Вениамин, – когда позвонил в полицию, сообщил, что ключи от обеих квартир лежат под ковриком его двери. Там их и нашла группа, прибывшая на место преступления… то есть на два места преступления. Труп женщины лежал на пороге спальни, это на втором уровне квартиры. Пацаны побежали в квартиру Пешкова, убедиться хотели, что там тоже труп, ну, не верилось в такую кадриль. Убедились и начали работать у Пешкова. Потом я приехал вместе с Жекой, а позже Феликс.

– Ключи под ковриком, – мечтательно улыбнулся Павел. – Милая советская традиция, мне рассказывала мама. Сейчас попробуй, оставь – и стены вынесут.

– Да, этот Лукьянов еще сказал во время звонка в полицию, – вспомнил Вениамин, – что на полу посередине гостиной стоит ноутбук, кстати, это самое видное место в квартире, потому что большое и пустое. В ноуте, сказал он, есть аудиозапись, аудиофайл которой находится на рабочем столе компа, нам нужно прослушать. Вот, с вами прослушали, Павел Игоревич, двадцатый раз.

– И какие выводы?

Павел переводил взгляд с Вениамина на Феликса, второй, не открывая глаз, лениво покачал головой из стороны в сторону, выпятив нижнюю губу.

– Итак, выводов ноль целых ноль десятых, – констатировал Павел. – А что соседи говорят об этих семействах?

Зашевелился Феликс, сел нормально, посмотрел на Павла и:

– Минус, Паша, во всех смыслах.

– Не понял, они отказываются давать показания?

– Они ничего не знают, – сказал Феликс. – Или врут, будто не знают, не желая связываться с нами. Я тоже не знаю, пригодится или нет, но в доме, который ближе к проезжей части, народ заселился недавно, год-полтора назад, Пешковы примерно год назад купили квартиру в доме рядом с Лукьяновыми. А следующие дома выстроены лет шесть назад, тогда же и Татьяна Лукьянова купила квартиру. Застройка продвигалась от сквера до проезжей части.

В это время вошел Женя Сорин, видя, что здесь идет обсуждение вчерашних находок, не привлекая к себе внимание, сел на стул у стены рядом с дверью и приготовился ждать своей очереди.

– Кто работает с трупами? – спросил Павел.

– А вот тут невезение нам не изменило, – ухмыльнулся Феликс.

– Коноплева… – догадался Павел и явно приуныл, хотя виду не показывал, но его реакции за год неплохо изучил Феликс, а посему успокоил:

– Я звонил Покровскому, нижайше просил его проявить любопытство к нашим несчастным трупам, подло застреленным неизвестными негодяями, которые не оставили нам шансов найти их. Ведь царевна морга ввиду большой нагрузки нечаянно может упустить важные мелочи, которые для нас на вес золота, платины и палладия.

– Так витиевато и говорил? – улыбнулся Павел.

– Ты разве не в курсе, что красноречие мой конек?

– А когда результаты обещают?

– Не знаешь Марихуану Гашишевну? Они-с роман пишут на тему препарирования двух тел.

– А без протокола? На словах? Хотя бы в общих чертах…

– Ну, даешь, – заерзал Феликс, он не любитель долго торчать в кабинетах, устает от сидения больше, чем от беготни. – Если бы ты, Паша, смотрел на нее поласковей, комплиментик бросил, ручку чмокнул… – Феликс задумался и отказался от своего же предложения: – Пожалуй, не стоит, а то жениться заставит, она такая.

Павел перевел взгляд на Сорина, вытянув немного шею, потому что Феликс заслонял парня:

– Женя, что у тебя?

– Ничего, – ответил тот. На голос обернулся Феликс и поднял ладонь в знак приветствия, Сорин вежливо кивнул. – Мне только дали схему расположения камер видеонаблюдения. Номер тачки Лукьянова естессно установили и засели за просмотр. Трудность в том, что неясно, с какого времени начинать просмотр, когда именно выехал Лукьянов из жилищного комплекса и когда он приехал туда – неизвестно.

– Он сам подсказал – поздно приехал, – напомнил Феликс.

– А поздно – это когда? – спросил Женя. – Одиннадцать часов, двенадцать, час, два… когда? Для некоторых и десять вечера поздно. А во сколько должна вернуться любимая жена из загула? Я пока не женат, понятия не имею.

– К моменту возвращения мужа с работы, – неуверенно произнес Вениамин, тоже не имеющий опыта женатика. – Семь-восемь часов, я думаю.

– Да ладно гадать, – вяло махнул рукой Женя. – Они сначала найдут тачку Лукьянова по номеру, после будут искать ее в месте проживания… а там частного транспорта до фига, это же квартал сплошной «бедноты», там редко встретишь тачку за миллион, в основном с двух начинаются. Когда найдут, проследят маршрут по городу, народу там не хватает, короче, ждать придется долго. Но у него же еще и собственность есть.

С минуту Павел решал задачу в уме: что именно его заинтересовало в данной истории, в которой на первый взгляд нет загадочности? Ну, или хотя бы интриги. Все на поверхности, версий две: любовники и месть мошенников (спасибо любовнику за подсказку). Можно аплодировать и не париться. Вопрос: а какую версию взять за основу, у какой больше шансов?

К примеру, мошенники. Два года сидели тихо, как мыши под лапой кота, и вот, когда их забыли, они уверенно нанесли удар. Мотив: товарищей отлучили от легкой кормушки, к которой те привыкли, разоблачение ударило по самолюбию. Но и великодушие Татьяны Лукьяновой унизительно, а за добро часто платят злом – этим уже мало кого удивишь. Что они получили в результате устранения двух человек? Неизвестно, даже предположительно. Удовлетворение? Маловато за риск, впрочем, мошенники лихо отвели от себя подозрения, подставив любовников. Но выгода должна быть? По идее должна. Пойти на убийство непросто, если это не отпетые уголовники, а на двойное убийство – надо иметь сильный мотив. Для двух канцелярских крыс, тихонько тыривших деньги у хозяйки, такая смелость малоубедительна.

Теперь любовники… Проще простого развестись, тем самым распрощаться со своими вторыми половинами и не мучиться, прячась от посторонних глаз, – это нормальная логика адекватного человека. Но если дело упирается в наследство, то и логика здесь иная, а мотив стар, как само человечество.

Это две поверхностные линии, которые нагло просятся в работу, что не по душе Павлу, а не по душе потому, что очень уж заковыристое преступление, с туманным подтекстом. Пожалуй, все склонны заранее выстраивать логику поступков по любому поводу, тем более тех, что на ладони, но, как правило, фантазии оказываются ничтожными – есть такое понятие в юриспруденции.

Отсюда следующий вопрос: а если история имеет совсем другие корни? Значит, предстоит работать в трех направлениях, одно из них определенно верное, а пока есть пропущенный эпизод:

– Феликс, твоя очередь. Что там у нас за свидетельница?

– Шикарная, – рассмеялся Феликс, протягивая Терехову флэшку. – Я тайком записал видео с ней, вставляй в ноут. Знаю, знаю, обязан был предупредить о записи, получить согласие… Не предупредил и не получил. Она просто не открыла бы рта, а мои слова не передадут колорит, индивидуальность и все оттенки нашего разговора. Но вы же меня не выдадите? Эй, чего сидите? – обратился он к Вениамину и Жене. – Идите до кучи. И прошу прощения за плохое качество операторской работы, труба торчала из кармана…

– Да ладно рисоваться, – промямлил Женя, взяв стул и идя с ним к столу Терехова. – У тебя всегда нормалек получается. Ну-с, что ты тут наснимал?

Видео началось, когда рука поставила стакан на стол.

Это была рука Феликса, сразу женская рука с маникюром бешеной раскраски взяла стакан, после чего камера «приняла» нормальное положение. Видимо, Феликс сел напротив, потому что Ирэна попала в объектив, подняла заплаканные глазки с растекшейся тушью, спросив дрожащим голосом:

– А ты?

– Я на работе, – сказал Феликс за кадром.

Она понимающе покивала, всхлипнула и привычно выпила за пару глотков весь коньяк, что ж, в той среде, где Ирэна вращается, а среду выдают манеры и одежда, спиртное является лекарством от всех напастей. Она что-то сунула в рот и заедала коньяк, периодически шумно вдыхая воздух, но все же сдавленно произнесла:

– Чего ты мне подсунул? Всю глотку обожгло… Сто раз пила коньяк, но такой гадости… как спиртяга, мля…

– Не знаю, что там ты пила, в этом доме, я полагаю, шмурдяк не держат, – сказал Феликс, конечно, за кадром. И вдруг задал никчемный вопрос: – Ты сама себя назвала Ирэной?

– Чего это ты так решил?

– Ну, многие девушки меняют себе имена на эффектные – Сэра, Ирэна… Ирэна красивей, чем просто Ирина, верно?

– Я про это не думала, меня папа так назвал, умер, бедняга…

– От алкоголя?

– У тебя знакомые только алкаши, с другими не знаком? – посочувствовала она. Феликс рассмеялся в ответ, а Ирэна вдруг надулась: – А мои знакомые порядочные люди, мой папа тоже был порядочным.

– Извини, не хотел тебя обидеть. Еще налить?

– Давай. Помяну мою дорогую Танечку…

В объективе появилась рука Феликса с бутылкой, перекрыв стакан. Ирэна снова выпила, на этот раз, жуя, она задумалась, печально глядя перед собой, Феликсу пришлось расшевелить ее:

– Ты правда убираешь здесь квартиру? С такими-то ногтями?

Ирэна слегка опьянела, это как раз то, что нужно ему.

– Я же приличная девушка, а у приличных ноготки должны быть красивыми. Так работа же у меня не хилая, почти интеллигентная. Была. Когда поперли с рынка… я торговала там одеждой… всякой… по сезону. Недавно это было.

– Правда? А на каком рынке?

– На вещевом… э… на Дарьевском. Знаешь, какие там бабы противные бродят? Меряет платья, меряет… всю кучу перемеряет и ни черта не покупает! Ну, у меня терпение не железное, однажды я и выдала одной такой по первое число. Да надоело, блин! Та пасть как раскрыла и к хозяйке, времени не пожалела. Ну вот, осталась я без работы и без денег. Сразу к Танюхе пришла бабок просить, она дала. Я, начальник, у Танюхи убираюсь, когда с работой облом, ну, чтобы не зазря деньги брать. Танюха никогда не отказывала, всегда давала денег и не требовала назад долга. Вот такая она была – широкой души, щедрая.

Ну, раз обратилась к Феликсу «начальник», это говорит о ее богатом прошлом, и Феликс спросил напрямую, но по-доброму, с сочувствием:

– Ты в колонии чалилась, да?

– Ай, – вяло махнула она ладонью. – Полгода. Рожу одной сучке начистила за сплетни, она подала на меня в суд… Набрехала с три короба! Клянусь, челюсть ей не свернула, но она же кучу справок где-то добыла, прикинулась, будто при смерти валялась месяц. Видела я ее, бегала, как лошадь на ипподроме, но меня засадила, тварь недобитая. Лучше б свернула ей челюсть, не так обидно было бы. Вот скажи, почему люди бывают такими, а? Чего-то там эта гадина увидела – меня в смысле, набросала на это своих придумок и получилась гадость, которую разнесла по всему свету. А мне – оправдывайся, доказывай то, что на самом деле есть! И знаешь… правду никто не хочет слышать, никто. Сплетня живучей правды.

– Знакомо, – согласился он.

– Ха! У меня был такой классный мужик, я пылинки с него сдувала, любила… м… как я любила его… Ушел. Потому что поверил не мне, а грязной сплетне поверил. Ну и как тут не начистить сытую харю? Скажи, должен же человек получать ответку за подлость, а? Вот спустишь раз-другой, а человек привыкает гадить… Так должен или нет?

– Должен, – и на этот раз согласился Феликс.

Надо заметить, он согласился с ней не на словах, а на самом деле. И сразу припомнил, что неоднократно спускал некоторым подлости, чего делать, наверное, не следовало, ибо привычка подличать вырабатывается от безнаказанности. Но об этом подумать решил как-нибудь на досуге.

– А почему Татьяна тебе не помогла избежать суда?

– Как же! Помогла. Адвоката наняла, мне вместо трех-пяти дали полгода, я хорошо отделалась, но пятно осталось теперь на всю жизнь. Вот куда мне с таким пятном? Устроишься на нормальную работу? Наливай.

Так-с, барышня готова, Феликс ненавязчиво задал вопрос:

– Слушай, Ирэна, мы не можем связаться с мужем Татьяны… Не знаешь, где он может быть?

– А хрен его знает, – поедая то, что Феликс нашел в холодильнике и предоставил на тарелочке. – Может, свалил куда…

– С любовницей?

– Про любовницу ничего не знаю, – резко бросила Ирэна. Нет, как будто он предложил ей неприличным делом заняться! – А что… есть подозрения?

– Предположения.

– Не, не знаю, – пожала она плечами.

– А он мог свою жену застрелить?

Ирэна сдвинула брови, замедлив жевание, она явно восстановила образ мужа Танюхи, наконец вновь пожала плечами:

– А хрен его знает…

– Сомневаешься, да? – подхватил Феликс и как истинный провокатор стал подзуживать девушку не первой свежести и даже не третьей. – Раз сомневаешься, то допускаешь, что Платон Лукьянов мог взять в руки…

– Да иди на хрен, – внезапно рассердилась Ирэна. – За кого меня принимаешь? Ишь, хитрюга! Я сейчас с тобой соглашусь, а вы потом закроете мужика на много-много лет, да? А если он вообще ни сном ни духом, я буду виновата, да? Знаешь, мачо, я грехов боюсь, немножко верующая.

– Ладно, понял. Ну, тогда скажи, что он за человек?

– Кто? Лукьянов? Заносчивый, надменный… Со мной, конечно, я же никто. А вот поет классно, между прочим свои песни пишет… на какие-то там баллады.

– М, как интересно – баллады. А что еще скажешь?

– По моим наблюдениям, жили они не очень.

– Как это – не очень? В чем выражалось?

Туго давались Ирэне формулировки, она закатывала длинные паузы, заставляя трудиться серое вещество, а иногда и на потолке искала ответы. Феликс терпеливо ждал, стараясь лишний раз не сбивать ее с мысли, все же «девушка» выпила примерно сто пятьдесят грамм.

– Понимаешь, не знаю, как объяснить, но… когда муж и жена любят, это видно. Танюха любила его, смотрела на своего Платошу, как будто он бог, а Лукьянов… вот тут я сомневаюсь.

– Так он с ней жил из-за денег?

– Да он же зубы лечит и вставляет, эти никогда бедствовать не будут. И не скажу, что Танюха богачка офигенная, ну, фирма у нее – от отца досталась, правда, не так чтобы очень крутая… Нет, конечно, жила она, ни в чем не нуждаясь, так ведь живут и лучше. А хочешь, как на духу скажу?

– Мечтаю!

– Страдала Танюха. Из-за него, гада, страдала. Не, мне лично не жаловалась, не-не, я сама видела… ее Платоша, как ледышка, от него не дождешься ни доброго словечка, ни улыбки, сам от себя тащится… ну, не знаю, как еще рассказать…

– Не переживай, я понял. А подруги у Танюхи были?

– Как тебе сказать… – очередной раз закатила глаза к потолку Ирэна.

– Как есть. У тебя интересный взгляд на людей, ты их видишь по-особому остро, – безбожно польстил ей Феликс. – Мне важны твои впечатления, чтобы составить четкое представление.

– Ну, ладно. Есть такая Милена Горлинская – артистка оперетты. Ничего так пляшет и поет, но мне не понравилось… как-то ненатурально все, я ж ходила на ее выступления. «Сильву» смотрела и… что-то модное… название не помню, про девок в американской тюрьме. Она везде Сильва. Потом смотрю на нее у Танюхи… я как раз убиралась здесь, а оперетка пришла в гости… Так вот, смотрю на нее, а она как была Сильвой на сцене, так и в жизни Сильва. Но меня до их разговоров не допускали, сам понимаешь, я просто уборщица…

– И даже не подслушала ни разу?

– Я что, дура? Чтоб Танюха застукала, обиделась и прогнала меня навсегда? На хрен мне их секреты, своя задница дороже. А вторая подружка Никитка…

Она сама себя прервала, потянулась за закуской, поддела ноготком тонкий кусочек филе и отправила в рот, забыв про вторую подружку.

– Никитка, это что – кличка? – напомнил Феликс.

– Э… – тянула паузу Ирэна. – Фамилия у нее… какая-то такая… похожая… только я не запомнила. Отсюда, как догадываюсь, она и Никитка.

– А имя?

– Имени не знаю, не интересовалась. Да оно мне надо – имя? Но скажу – глаза у нее, как у гадюки. Честно, честно! Вот смотрит на тебя, а в глазах гипноз, даже не моргнет ни разу. И будто всю тебя насквозь видит. Может, ведьма, а? Ты веришь в ведьм?

– Еще как, не раз попадались мне, уж поверь.

– Верю. Вот в это… что попадались эти… верю. С Никиткой Танюха всегда шушукалась, уйдут на кухню или в кабинет, закроются и ни слова не слышно.

– А где работает Никитка?

– Хрен ее знает… – пожала плечами Ирэна. – Со шмотками что-то связано…

– Продает? Ну, в магазине? В бутике?

– Не, она не продавщица, не-не. Ей до продавщицы с ее гадючьим характером расти и расти. Шьет, кажется… или не шьет? Я ж не прислушивалась к их базару, Танюху про нее не расспрашивала, на кой она мне! Но одевается не то что модно, а шиково.

– Это как?

– Ну, вот я, к примеру, смотри: я одеваюсь модно. А шиково у меня не получается. Понял, да? Ну и молодец. А теперь налей помянуть мою дорогую Танюху… Как я буду без нее, м?

Она выпила еще и неожиданно зарыдала, оплакивая то ли убитую подругу, то ли потерю щедрой работодательницы. Порция оказалась лишней, и Феликс свернул опрос, так как в этом состоянии больше полезной инфы из нее вряд ли выдавишь. В конце концов, Ирэна продиктовала свой адрес и номер телефона, с ней всегда можно связаться.

– М-да, Ирэна фигура занимательная… А фотографии фигурантов, в первую очередь любовников, вы не добыли? – спросил Павел после просмотра. – Хочется посмотреть на них.

Логичнее было бы сразу потребовать фото, но Терехов постепенно вырабатывает свои приемы. В данном случае он предпочел сначала составить общую картину двух преступлений, тем более они связаны, а потом уж смотреть на тех, кто оказался участником. Феликс одними глазами подал знак Вениамину, тот достал из своей сумки отпечатанные на бумаге фотографии, которые забрал при обыске и протянул первую:

– Это Лукьяновы.

Павел держал общий снимок, по всей видимости сделанный в фотостудии, он пытался поймать первое впечатление (всегда верное) от довольно симпатичной пары. Правда, ловить эту первую искру стоит при живом общении, теперь впечатление будет смазано, ну да все равно интересно же оценить внешность.

– А это Пешков, – протянул следующий снимок Вениамин.

– Угу, – недолго изучал Павел фото.

– А это его жена Камилла…

– Мм, какая интересная, – одобрительно покивал Терехов, выпятив нижнюю губу. – Странно, черты непропорциональные, вон и глаза – нельзя сказать, что иконописные, лоб высокий, а подбородок маловат, губы крупные, рот явно большой, скулы рельефные… В ней все неправильно, но чем больше смотришь, тем больше она нравится.

– Ой, да просто красивая и все, – махнул рукой Женя, покривив губы, будто речь шла о страхолюдине.

– Не скажи, – возразил Павел. – Что-то в ней есть… магическое, может, даже роковое. Этим качеством обладает далеко не каждая красавица. Итак, между супругами большой и прекрасной любви не наблюдалось в обеих парах.

– Ну, тут я понимаю Камиллу Пешкову, – снова подал голос Женя. – Ее муж ни то ни сё, а Лукьянов вон какой… будь я женщиной, тоже клюнул бы на него.

Терехов пропустил реплику Сорина мимо ушей:

– Знаешь, Феликс, с Ирэной надо бы поговорить, когда она трезвой будет, а потом сравнить показания, понаблюдать за ней.

– Думаешь, водила меня за нос? – озадачился опер. – Я бы заметил… А ты по каким признакам определил?

– Думаю, пьяная Ирэна дала не совсем точные сведения и, главное, маловато. Понимаешь, обычно пьяных несет – не остановить, а тут событие, сбивающее с ног, в подобных обстоятельствах человек говорит и говорит о почившем, тем более убитом, а не о себе любимой трещит. Тебе не кажется?

– Не знаю, выпила она прилично…

– Для тренированных людей не так уж и много, – заметил Вениамин. – Я согласен, Павел Игоревич, маловато она трещала, у нас в деревне, когда мужики наберутся, поговорить для них – это ж святое. А тут женщина, к тому же хлопнула почти стакан огненной воды, не свалилась, но и не разговорилась.

– К тому же раз она была вхожа в дом, то обязательно должна знать тайны, – развивал мысль Терехов, – которые в подобных семьях, как правило, имеются. Одну мы знаем: Лукьянов и Пешкова любовники, но чтобы Ирэна не сунула нос в чужое белье… глядя на нее, не верится в лапшу, которую она вешала на уши нашему супермену Феликсу. А еще больше меня удивляет, что она, явно одинокая и, стало быть, жаждущая большой и чистой любви, как в кино, не рисовалась перед ним. Это же чисто женская черта – видеть перед собой красавца и подать себя с лучшей стороны.

– Мозгов не хватило у нее подать себя, – заметил Женя.

– Отсутствие мозгов не гарантирует отсутствие гормонов, – возразил Павел и снова взял в руки фото Камиллы.

– Не понял. Выходит, я лох? – На лице Феликса появилось неподдельное изумление пополам с разочарованием. – Только не говори, Паша, что ты подозреваешь это чучело. Хоть оно и отдыхало на нарах полгода, но хладнокровно завалить двух человек… не-а! Максимум, что она может – это стырить лопатник.

– Видишь ли, – поспешил успокоить его Павел, – я после нашего «Арабского дела» предпочитаю всех брать на учет, кто попадает в пространство жертв. Причем с равными правами на главный титул – убийцы. Вот просмотрел материалы и знаешь, что меня смущает? Само по себе двойное убийство в одно время и в одном месте шаг довольно опасный, все-таки место густонаселенное, мало ли кто может случайно встретиться, увидеть, а потом и опознать. Риск огромный… Странное преступление.

– Давай без лирики? – предложил Феликс. – У нас самая прозаичная работа, поэтому… с чего начнем и когда?

– Результатов экспертиз сегодня и завтра мы точно не получим. Кто такая Никитка, которая шьет или не шьет, предстоит вычислить… Может быть, ее знает артистка оперетты, раз обе были подружками убитой? Вот с нее-то и начнем, но! Сначала выясним, когда она будет на службе…

– Ты сегодня собираешься с ней встретиться?

– Не паникуй, как вы спланировали, так и будем отмечать день рождения Настеньки в деревне. Жека, сгоняй к секретарше, пусть позвонит в театр.

– Так сегодня суббота… – не горел желанием бежать Сорин.

– Она здесь, я видел ее, – сказал Павел.

Нехотя Женя двинул к двери, что-то ворча под нос, видимо, опять ему не нравилось поручение, но тут уж выбирать не приходится. Некоторое время сидели молча, собственно, мысли у всех сейчас работают в одном направлении, Павел очнулся первым и заполнил паузу:

– Как Настя?

– Я сдуру подарил ей швейную машинку, теперь она любит ее больше, чем меня, – пожаловался Феликс.

– А я не о тебе спросил, – рассмеялся Павел. – Ты переживешь любую напасть, швейную машинку в том числе. Настя отошла после провала в институт?

– Конечно! Я убедил, что поступать она может хоть двадцать раз, а еще можно учиться заочно – эта идея ей понравилась, жена у меня, знаешь ли, домоседка.

Вернулся Женя и сообщил:

– Заслуженная артистка Горлинская сегодня и завтра не занята в спектакле, а в понедельник выходной у них, будет только во вторник на утренней репетиции. Ее нет и в городе, она улетела к сестре.

– Ладно, тогда встречаемся на выезде. Женя едет с Вениамином, а мы с Феликсом съездим на место преступления, потом заберем женщин и подъедем.

– Может, мы не будем вас ждать, а поедем в деревню? – предложил Веня. – Вы дорогу знаете, сами доберетесь.

– Разумно, – согласился Павел, поднимаясь со стула.

Понедельник день… а вот и не тяжелый. Он сродни весне, в первый день недели, как и весной, охватывает море энергии, расправляются плечи и хочется горы свернуть. Чтобы усилить данные ощущения, утро Павел начал с пробежки в парке, немного огорчившись, ибо не нашел никого, кто еще вчера собирался с ним на пробежку. Обманщики! Он бежал по привычному маршруту и вдруг вдали заметил знакомую фигуру. Имея высокий рост, следовательно, и широкий шаг, быстро догнал…

– Тамара! – позвал бегунью.

Они частенько бегали вдвоем, если Тамаре не надо с утра в оперный театр – она ведет балетный класс: следит, чтобы у балетных артистов техника держалась на уровне. Итак, она оглянулась, не прекращая бега трусцой, развернулась к нему лицом, и ее улыбка добавила яркости раннему утру.

Подбегая к ней, Павел отметил, что у Тамары черты тоже непропорциональны, как у подозреваемой Пешковой Камиллы, тем не менее у обеих притягательная внешность. Конечно, Камилла эффектней, ее роковая красота кажется губительной, а сама она способна на все, включая двойное убийство. Ой, опять он ушел мыслями не в ту степь, ну совсем не в ту.

Внешность Тамары аристократичная, но не холодная, а теплая, нежная, может быть, не каждый оценит ее, дело вкуса… Черт, раньше он не замечал, что она, вообще-то, привлекательная женщина. Нет, очень привлекательная, к тому же статная, грациозная и с крепким стержнем внутри.

– Доброе утро, Павлик, – сказала она. – Почему не весел?

Не весел? Скорее, недовольный. Как же не поворчать с утра:

– Я думал, все меня обманули, даже ты.

– А… – понимающе протянула Тамара, смеясь. – Видишь ли, мальчишки, думаю, проспали, Феликс никогда не горел желанием участвовать в марафоне по парку, а Настя не умеет водить, ей далековато ехать на общественном транспорте к нам. Прости их.

– Ну, раз ты просишь… я великодушен и прощаю.

Оба рассмеялись без причин и побежали рядом по извилистой аллее в среднем темпе – не быстро и не трусцой. Павел косился на Тамару, как бы заново изучая ее, точнее, глядя на пострадавшую в прошлом и замечательного друга в настоящем несколько другими глазами. Грациозность и раньше замечал, так ведь она бывшая балерина, но что-то еще в ней есть такое… такое… трудно сформулировать, это же на уровне подсознания. Тамара едва не потеряла дочь, которую преступники собирались принести в жертву – и это в наше время! Сейчас девочка лечится от последствий в Москве у бабушки, матери мужа, которого не стало. Об этом она вспоминать не любит, наложив табу на упоминания о нем и правильно: подонков надо стирать из памяти.

– А где твоя Грета? – вспомнил он.

– Она сказала, что бегают ради бега одни дураки.

Учитывая, что Грета кокер-спаниель цвета антрацита с ушами до земли, то вполне закономерна ирония Павла:

– Так прямо и сказала?

– Поведением своим. Сделав делишки, она развернулась и отправилась прямиком домой. Я ничего с этим не могла поделать, звала, кричала, топала… Пришлось запустить ее в квартиру и бежать в одиночестве.

– Тамарочка, прошу тебя как следователь и друг в одном лице: одна здесь не бегай. Ненормальных многовато развелось, особенно с комплексом сверхчеловека, который часто утверждается на беззащитных людях. А парк у нас, сама посмотри, далеко не цивильный, больше на лес похож, не находишь?

– Слушаюсь, Павел Игоревич.

– Молодец! Теперь я за тебя спокоен. Тамара, ты не можешь расшифровать кое-что?

– Всегда готова тебе помочь, если мне это по силам.

– Спасибо. Одна дама сказала про другую «она шьет или не шьет», то есть так обозначила профессию. Что это может быть, ну… чем конкретно может заниматься эта «шьет или не шьет»?

Озадаченность на лице Тамары ясней ясного: она не знает расшифровки, но старательно перебирает в уме возможные варианты. Он не мешал. Павел наслаждался поднимающимся все выше ярким солнцем, отличной погодой, а то последнее время она слякотная и холодная была, просто осенняя – брр! Бежал и улыбался красоте вокруг, да так увлекся, что не расслышал вопрос Тамары, только насмешливый зов:

– Павлик, ау…

– А? Что? – вернулся он на землю.

– Я спросила, а еще какие ориентиры есть? Паша, ты улетел, да? Я про женщину «шьет или не шьет». Что есть еще, кто она?

– Не знаю. Ее называла убитая… Никитка.

Тамара перешла на шаг, он тоже.

– Хм… – пожала она плечами. – Ну, Никитка женским именем быть не может, хотя… Никита́! Но это имя за рубежом в ходу, у них удивляются, что наших мужчин называют Никитами, у них это женское имя, а у нас девочку вряд ли так назовут… Впрочем, сейчас каких только имен детям не дают, иногда до смешного доходит. А если это прозвище от какой-нибудь похожей фамилии?

– Тамарочка! Ты гений, этот вариант я не прокачал. А насчет…

– Шьет или не шьет?

– Да, да. Она еще, знаешь, эдак рассуждала: кажется, шьет… или не шьет… Что это может быть, а?

– Павлик, ты зациклился, отпусти швею, а я обещаю подумать. Извини, мне пора, репетитор заболел, я сегодня работаю с кордебалетом и счастлива, что мне поручили работу рангом выше.

– Провожу тебя, мы давно не виделись…

В этом месте Тамара не смогла удержаться от смеха:

– Павлик… мы вчера ехали с тобой из деревни!

– Я помню, помню, – кажется, обиделся Павел, во всяком случае, насупился. – И совсем другое имел ввиду, мы давно не виделись до деревни. Идем.

– Прости, прости, – все еще смеялась она. – Понимаю тебя, опять работа, вы, как заговорщики, уединялись и шушукались, ничего вокруг не замечая и предоставив нас, женщин, самим себе. Но мы не в обиде.

Живут оба недалеко от парка и в одном районе, потому всегда на пробежку и обратно ходят пешком. Прибежав домой, Тамара поставила миску с едой перед Гретой, быстро приняла душ, съела буквально на бегу омлет и села в машину.

Репетицию она проводила не на сцене, а в классе с концертмейстером, к которой подошла во время перерыва и поинтересовалась, не знает ли она Никитку и так далее. Пожилая женщина поправила очки, немного подумала и посоветовала:

– Спросите у девчонок, они все время что-то перешивают, переделывают, модистки по их части.

– Спасибо за подсказку. Птички! – И захлопала в ладоши, привлекая внимание танцовщиц, одновременно идя к зеркальной стенке, вдоль которой по всей длине стоит низенькая скамья. – Начинаем со второго акта!

Балерины стояли у станка, кто-то разговаривал, закинув одну ногу на верхний поручень, кто-то сидел прямо на паркете, в дальнем углу девушки тихо смеялись, явно сплетничая. После просьбы Тамары, балеринки поплелись на свои места, приготовились к началу. Раздались вступительные аккорды, Тамара повернулась к концертмейстеру и остановила:

– Минутку, Инга Петровна. Девочки, не подскажете, как найти Никитку… она занимается шитьем… то есть чем-то близким к пошиву?

– Может, вы имеете ввиду местный бренд «Никита́»? – задала встречный вопрос Вика.

– Может быть, – улыбнулась Тамара. – Как-как? «Никита́»?

– Не совсем так, я сейчас покажу… – возразила Рита и побежала к своему пакету с вещами для репетиции. – Бренд такой есть, но пишется через апострофы: «Ник’и’Та», а в городе закрепилось произношение на французский манер – Никита́.

Возвращаясь, она несла смартфон, тыкая в него пальцами и, пока говорила, успела написать название, после протянула трубку:

– Вот, смотрите, как на самом деле пишется название салона.

– А что за бренд? – заинтересовалась Тамара. – Что выпускают?

– Одежду, – ответила Рита. – Модельер Алия Никитина, ее модели построены на сочетании разных стилей, например, народный и романтический, разных техник, как бы эклектика, но впечатляет.

– И где находится салон? – спросила Тамара.

– Это в центре, на Торговой, – сказала Рита. – Вещи дорогие, каждая модель в нескольких экземплярах – по одному на каждый размер. И все равно есть отличия в моделях, получается, они в единственном экземпляре.

– Спасибо. Что ж, начнем… Рита, кстати, все время поднимаешь плечи почти к ушам, в чем дело? Мне хочется смотреть на твою шейку. Олеся, на полтакта отстаешь, на пол! Пожалуйста, следи за ритмом и девочками, кордебалет – это синхронность. Инга Петровна, начали!..

Что за чудо ванная с душем, как у Ляльки, истинный кайф. Ирэна второй день, что называется, оттягивалась под душем, перепробовала все гели и шампуни, от души мазалась кремами. А что? За подставу ее обязаны содержать до конца дней. Поскольку к опереточной звезде лапки не дотянуть, они-с такие возвышенные, утонченные, им никак нельзя иметь подружек из простонародья – не престижно, зато доступна Лялька. Накрутив на голове башню из полотенца, облачившись в махровый халат, Ирэна раскрыла холодильник, достала мясо, семгу, масло, колбаску. Нарезала, укладывая красиво на тарелки, попутно пробуя и разговаривая с воображаемой Лялькой:

– Сколько жратвы накупила, вот кому столько? Неужели себе одной? А чего ж ты худая, как палка засохшая, если столько трескаешь? Тут одно из двух: либо глисты, либо больная. Проверься. Надо же, денег кучу потратила, все оставила, к мужику умчалась… Нужна ты ему, другую найдет, покрасивей, моложе и бросит. Бросит, бросит, уж я-то знаю. Скажи, Лялька, спасибо, что согласилась пожить у тебя, помогу съесть твои деликатесные припасы с огромным удовольствием, а то столько добра пропадет. Так, что тут у нас по телику…

У Ляльки два телика – один на кухне, второй, большущий, в комнате. Зачем ей два телика, если ни один не смотрит? Соорудив бутерброд и поедая его, Ирэна нажимала на пульт, меняя каналы. На одном трепотня под названием «ток-шоу», на втором не кино, а стрелялка и зубодробилка, на третьем что-то сильно умное, стало быть, неинтересное. Искала она кино про любовь и чтоб красиво было, у самой не сложилось, так хоть посмотреть. Ирэна переключила телик на другой канал, потом сразу на следующий и, опомнившись, вернулась на предыдущий, потому что там мелькнуло что-то знакомое.

Не что-то, а кто-то. Рожа знакомая мелькнула. Как там Лялька говорила? Мятая, будто в стиральной машинке прокрутили… да, это он, Лабух. И судя по фотке, дела его плохи, но голос за кадром не сказал, что приключилось с Лабухом, только просил позвонить родным или знакомым, если кто-либо узнал мужчину на снимке. На экране появился номер телефона, Ирэна подхватилась, повторяя вслух цифры, чтобы не забыть, и принялась искать ручку с бумажкой. Ручку нашла, а бумажку не обнаружила, потом вспомнила:

– Она же рисует…

В комнате нашла листы, стала записывать номер, но, черт, забыла последние цифры. Ладно, если понадобится, можно найти канал, он наверняка местный, не станут же какого-то Лабуха показывать по федеральным каналам – нет, это исключено. Ирэна позвонила Ляльке, кому ж еще.

– Что случилось? – зарычала злюка.

– Потише, а то оглохну, – осадила ее Ирэна. – Извиняйте, мадам, что помешала вашему безмерному счастью, но это срочно.

– Ну, что тебе, что? Говори!

– Я только что телик смотрела, там показали… – Имя произнесла с придыханием: – Лабуха!

– И что? – рявкнула в трубку Ляля. – Чего ты пристала ко мне со своим Лабухом? До завтра не могла потерпеть?

– Не могла! – в ответ рявкнула Ирэна. – Потому что он… мне показалось… он… кажется, мертвый! Поняла?

Пауза. Еще бы. Это уже не шуточки, видимо до великой модельерши дошло, что беспокойство Ирэны не на пустом месте возникло.

– Что значит, кажется? – вымолвила дрожащее слово Лялька, выдав свой испуг. – Ты не поняла? Так он мертвый или… или…

– Похоже, мертвый, – сказала Ирэна. – Одну рожу показали крупняком на весь экран, глаза такие… то ли пьяные, то ли сонные… Как тут поймешь?

– Боже, она даже объяснить толком не умеет. – Это Лялька про Ирэну высказалась. – А почему его, «похоже, мертвого», показывали?

– Я не с самого начала смотрела, услышала только, что… это… ну, чтобы родственники или знакомые откликнулись, если узнали его.

– Наверное, его нашли на улице, – предположила Ляля, дальше рассуждала, будто уговаривая кого-то, себя, что ли? – У нас всегда показывают в криминальных новостях найденных людей без сознания или мертвых, или… убитых. Показывают, если на бомжей не похожи, бомжи… они никому не неинтересны. А Лабух при всей помятости одет, как обычно, на бомжа не тянет.

– Убитых, говоришь? – заострила внимание Ирэна. – Убитых?

– Да, убитых тоже… А ты что подумала?!

Ирэна стянула с головы полотенце и потирала лоб ладонью, а пальчики-то задрожали, да и в теле противно-мелкое дрожание почувствовала – с чего бы это? Сглотнув сухой ком, царапнувший горло, она с трудом выговорила:

– Я подумала… тоже… что и ты. Лабуха… О, нет, не могу выговорить. Блин! Он был единственной моей защитой. Твоей, кстати, тоже.

– Прекрати паниковать! Мы не знаем, что на самом деле произошло с ним… Да, Аристарх?.. Я сейчас… – громко крикнула Ляля, наверное, Арик позвал ненаглядную в койку. – Ирэна, ты уверена, что показали Лабуха?

– Еще бы!

– Я постараюсь узнать, что с ним.

– Как ты узнаешь?

– Пока не знаю. Придумаю. Все, заканчиваем, не могу больше говорить, и так торчу в ванной полчаса.

Гудки. Ирэна нажала на отбой, очутившись в тишине, вздохнула:

– А я уверена, что его пришили. И меня приходил взломщик… Ой, мамочка… И что теперь делать? Уф, выпить бы, но у костлявой портнихи ничего из спиртного нет! А зря, ей бы не помешало принимать стопку за ради аппетита.

Адвокат Лукьяновой дождался-таки Терехова, хотя время перевалило за семь часов вечера, встретил его в приемной, представился Юлием Сергеевичем и отвел в один из кабинетов, где можно спокойно переговорить. Человек он довольно пожилой, абсолютно седой, степенный. В кабинете два стола, за один Юлий Сергеевич уселся, указав ладонью на стул, после закопался в ящиках, видимо, некогда ему было подготовиться к встрече, однако, не теряя зря времени, поставил в известность Павла:

– У меня есть копия завещания Татьяны, я с ней давно работал. Оригинал вскроем, когда настанет срок, но поскольку у нас… у вас исключительные обстоятельства, я решил показать вам копию, думаю, содержание вам покажется интересным и принесет пользу. Так…

В его руках очутилась папка, он раскрыл ее, достал стопку бумаг, скрепленных степлером, количество бумаг привело в ужас Павла, он запротестовал, правда, тактично:

– Простите, вы не могли бы на словах… если не трудно. Читать юридические документы в конце рабочего дня выше моих сил.

– Понимаю, вы устали. – Он раскрыл ладони, стопка бумаг выпала из рук на стол. – У нас весьма схожие профессии: вы бегаете, мы бегаем… Итак. Татьяна составила завещание три месяца назад.

Адвокаты знают о своих клиентах много такого, что скрывается от посторонних глаз, а если не знают, то домыслят со стопроцентной уверенностью, что попали в точку. Исходя из этих соображений, Павел и решил прикинуться незнайкой, позволил себе перебить добровольного свидетеля:

– Прошу прощения, а почему молодая женщина решила написать завещание? У нее были на то причины?

– О причинах не говорила, захотела и все, сейчас это не редкость. Так вот, все ее имущество, а это квартира, драгоценности, машина и предприятие… их было два, осталось одно… все должно быть продано, а деньги переданы в детский онкологический центр. Все до копейки.

– А мужу она не захотела оставить часть наследства?

– Я задал ей похожий вопрос при составлении завещания, она ответила, что ее муж вполне самостоятельный человек, способен себя обеспечить. С другой стороны, Платон Лукьянов не может претендовать на наследство Татьяны, если только она сама не внесла его в завещание, так как драгоценности и предприятия достались ей от родителей, а квартиру она купила до замужества. За время супружества Татьяна приобрела дорогую машину, ну, пусть Платон оспаривает половину средств от продажи машины, даже половина – деньги серьезные.

Оказывается, адвокаты не все знают, например, о тяжелом заболевании клиентки Юлий Сергеевич понятия не имеет, Павел следующий вопрос задал:

– Вы сказали, было два предприятия…

– Склад она продала год назад.

– А почему?

– Не нравилось заниматься мужским делом, она сама так говорила, ну и устала от нелюбимой работы. Муж категорично отказывался взять на себя предприятия, полагаю, за это своим завещанием Танюша наказала его.

– Она же не знала, что скоро умрет.

Юлий Сергеевич, опустив уголки губ вниз, покивал, мол, что поделать, такова жизнь, а потом и добавил на словах:

– Предчувствие… Говорят, такое бывает.

– Выходит, своего мужа она оставила ни с чем.

– Ну, я бы не рассматривал сей факт так радикально, Лукьяновы были вполне современной парой, не обремененной устоями, что ли… Свободные люди.

Современные и свободные люди без устоев? Павел безнадежно отстал, но остался последний пункт:

– Как по-вашему, кто мог застрелить Татьяну и за что?

– Это уже по вашей части, а я не в курсе. Поэтому и позвал вас, в надежде, что моя информация тоже пригодится.

– Спасибо. Скажите, а Платон убить свою жену мог?

Адвокат задумался, поднял плечи к самым ушам, в этом неудобном положении отрицательно покачал головой и вдруг сказал:

– Ни за кого не поручусь. Главное, мотив, верно?

Выйдя от адвоката, Павел шел к машине, на душе как-то муторно стало, наверное, из-за погоды, она кардинально испортилась. Ветер агрессивно терзал ветки деревьев, в воздухе запахло дождем, холод заползал под одежду, как живой. Куда бы податься, стал вопрос. Разумеется, домой, дома мама… Усевшись за руль, Павел позвонил просто так:

– Тамара, привет. Ты сейчас где?

– Собираюсь домой ехать из театра.

– Так я заеду за тобой?

– Я на машине.

– Тогда давай… давай… давай…

– Давай, – согласилась Тамара, рассмеявшись. – Почему тебя заело?

– Хочу пригласить тебя поужинать в ресторан. Ты как?

Пауза. Ага, не ожидала Тамара такого поворота, он тоже от себя не ожидал, скорей всего, она придумывала отказ. Конечно, он расстроился, правда, совсем чуть-чуть, хотел дать отбой, но услышал:

– Павлик, я бы с удовольствием, но моя одежда рабочая, спортивного типа, для такого случая не годится. Да и не люблю я рестораны, там слишком громко играет музыка, к тому же не моего формата.

Отказ? Однако неуверенный, как будто Тамара хотела еще что-то добавить, но не решилась. Можно еще попробовать разок, откажет и на этот раз, больше не будет соваться к ней с глупыми предложениями:

– Ну, хоть чаем напои, что ли.

– А это сколько угодно, – опять рассмеялась она. – Даже ужином накормлю. Пробок нет, я подъеду к дому минут через сорок.

Тамара приехала раньше, успела погулять с Гретой, не уходя далеко от дома, чтобы видеть проезжую часть и въезд во двор. Поставив перед собакой миску с едой из пакета, отправилась на кухню готовить что-нибудь более праздничное, впрочем, мясо забросила в духовку до прогулки. Тамара давно научилась тратить день, чтобы самой приготовить полуфабрикаты, которые потом достает из морозилки и за считанные минуты готов ужин, а то и обед. Зато времени свободного остается море и надолго, сейчас ведь она одна живет.

Вскоре раздался звонок… Да, это Павел. И с цветами! Которые не знал куда деть, Тамара догадалась подсказать:

– Это, я думаю, мне?

– Конечно! – наконец протянул он букет нежно-розовых роз. – Это компенсация за то, что я отнимаю сегодня у тебя вечер.

– Вечеров у меня полно. Проходи. Ты голодный?

– Голодный, холодный, злой.

Пришли на кухню. Квартира у Тамары большая, просторная, четыре комнаты, кухня – хоть на велосипеде катайся.

– Ты располагайся и отдыхай, а я цветы поставлю и организую ужин, сразу подобреешь. Хотя не скрою, удивлена… что это тебе вздумалось чаю попить у меня на ночь глядя. Но я рада тебе.

Он снял пиджак, повесил его на спинку стула, расстегивая манжеты и закатывая рукава, сел, наконец-то, ответил:

– Давно не виделись, поговорить потянуло.

– Давно? Мы с тобой утром бегали в парке.

– Серьезно? – озадачился он. – Забыл.

– Да, Павлик, вижу, у тебя наступил тяжелый период.

Сказать, что он смутился… не-а, забыл и забыл, что в этом страшного? Тамара в курсе его рабочих будней, сдружились они как раз на данной почве, сдружились, но не более. В этом «не более» главную роль сыграл Павел, именно он не проявил инициативы к сближению, а Тамара тем более не делала этого, но и симпатии к нему не скрывала, кстати, он тоже не скрывал своей симпатии к ней.

– Как Аня? – заполнил паузу Павел.

– Хорошо. Правда, хорошо. В Москве у врачей большой опыт в данной области, она под присмотром матери… Даже имя своего мужа не могу произносить. Я отдала всю мебель, фотографии разместила в интернете с надписью «отдаю даром, самовывоз». Его личные вещи в церковь отнесла, даже постельное белье купила новое. Чтобы ничего не напоминало о нем. Я бы посоветовала девушкам, которые собираются выйти замуж, прежде чем вступать в близкие отношения, тем более дать согласие, познакомиться с мамой жениха, провести с ней какое-то время. И присмотреться трезво. Замечаешь надменность, подачу сына в ореоле святости, снисходительность по отношению к себе, в общем, все нюансы, не бросающиеся в глаза, но едва видимые и негативные, – надо бежать подальше от него самого и его мамы. Я об этом не догадывалась, а сомнения у меня были, только не прислушалась к себе и сделала роковую ошибку, которая разгромила мою жизнь. Из-за родного папочки моя Аня инвалид! Это же члены его кружка вкололи синтетику, а у нее непереносимость каких-то компонентов, хорошо хоть не аллергия, умерла бы от анафилактического шока.

В сердцах Тамара бросила ложку на стол рядом с плитой, оперлась руками о столешницу и опустила голову. Надо думать, даже малейшее воспоминание до сих пор возвращает ее в ту страшную ночь, когда пропала Аня, последствия оказались тяжелейшими. Павел поспешил подойти к ней, взял со спины за плечи, у него нашлись и нужные слова для нее в эту минуту беспомощности, когда эмоции начинают руководить:

– Царица Тамара… Ты же чертовски сильная женщина… и красивая… и мудрая… Оставь ту историю там, где она случилось. Все, что можно, было исправлено, а что не нельзя исправить, и ты знаешь, что нельзя, все равно надейся и бейся, чтобы исправить. Ты ведь царица, а царские особы не сдаются.

– Прости… прости, я… нечаянно…

В следующий миг, у нее глаза стали круглыми – губы коснулись ее щеки… шеи… виска… Это что, поцелуи? Павел?! Но никого другого здесь нет. Тамара повернула лицо к нему, она хотела только посмотреть в бесстыжие глаза, но встретилась с губами… и полностью развернулась, обхватив его шею руками. Он чуть-чуть оторвал ее от пола и потихоньку передвигался, вот и кухня позади… а вот и спальня… Кровать не застелила, неряха! Но тут она еще вспомнила:

– Павлик, а ужин? Остынет…

– Потом. Подогреешь.

Действительно, подогреть-то пара пустяков…

Павел и Феликс наблюдали в окно за сценой встречи Лукьянова и Камиллы с родителями, естественно не смогли удержаться от сарказма:

– Как в плохом кино, – произнес Феликс.

– Это потому, что ты знаешь содержание этого кино со стороны, – заметил Павел. – А непосредственным участникам не кажется кино плохим, они безмерно рады и счастливы, что их жизнь вернулась в обычное русло. Им это кино видится именно сейчас самым лучшим в мире. Им еще предстоит с нами встретиться не раз, но их мы уже не будем пугать до полусмерти. Очень меня интересуют бокалы, которые чем-то поразили Лукьянова. Ладно, это дело будущего. Едем? Веня нас должен ждать.

И да, Вениамин в компании какой-то женщины, подпиравшей стену, ждал у кабинета. Как только увидел двух мужчин, уверенно шагающих по коридору, он рванул им навстречу с необыкновенной прытью:

– Павел Игоревич! У нас тут… – Добежав, перешел на шепот. – Можно сказать, у нас тут подарок сам притопал.

– Ирэна… – изумленно вымолвил Феликс, замедлив шаг. – Интересно, нам повезло или эта ходячая катастрофа устроит здесь фейерверк?

Чем ближе они подходили, тем отчетливей на лице Ирэны читалось: и зачем я приперлась к этим козлам? Павел неплохой физиономист, поэтому преобразил свою физиономию в добрейшую, подойдя, спросил:

– Вы ко мне, да?

– А ты… Вы кто? – задала она встречный вопрос.

– Я следователь Терехов Павел Игоревич.

– А чего такой молодой?

– Так получилось, – улыбнулся Павел.

– А этот тогда кто? – указала Ирэна подбородком на Феликса.

– Мы работаем вместе. – Он открыл ключом дверь и распахнул ее, приглашая Ирэну. – Прошу вас, проходите и присаживайтесь.

Она вошла, не знала, на какой стул сесть, потому стояла, чтоб не подумали, будто ей незнакомо воспитание с культурой, Феликс указал на стул у стола. Ирэна долго ерзала, наконец устроилась, положила сумку на колени и приготовилась. Поскольку молчала, Павел помог ей:

– Мы слушаем вас. Под протокол?

Ирэна проследила за его рукой, а Павел указал на второй стол, за которым Вениамин подготавливал бумаги для ведения записи.

– Валяйте, – согласилась она. – Только вы там напишите, что пришла я добровольно и что признание сделала чистосердечное.

– Обязательно, – заверил Павел. – Вениамин, напиши, как просит свидетельница. Я знаю, что вы вчера в салоне «Ник’и’Та»…

– Что, опять про вчера рассказывать? – рассердилась Ирэна. – У меня язык уже отваливается…

– Но нам очень нужно, – уговаривал Павел.

– Очень-очень? (Он кивнул.) Ну, ладно…

Рассказ длился недолго, что характерно. Ирэна не корчила из себя героиню всех времен и народов, наоборот, она много времени уделяла своим переживаниям в тот момент, страхам, как прощалась с жизнью не раз. Павел не задавал лишних вопросов, потому что в процессе выяснилось: сержант Усов из отдела полиции, который добровольно хотел сдать кровь для Ляльки (по ее мнению, дурак), но ему повезло – кровь не подошла, а Ирэне не повезло, так вот он записывал полночи ее показания по горячим следам.

– А в чем же чистосердечное признание? – недоумевал Павел.

– Из-за этого я и пришла, но еще не рассказала, вы же про салон спросили. Скажи, начальник, а много скинут за соучастие в преступлении?

– Смотря какое преступление. – Честно говоря, он эдак слегка растерялся. – А о чем вы хотите рассказать?

– Я по порядку, ладно?

– Конечно. Мы слушаем…

Я Танюху любила, честно. Она столько мне помогла, я до конца дней своих не рассчиталась бы. Дело не в деньгах, нет, хотя и в них тоже, но деньги можно вернуть… А за добро чем платить? Танюха ничего не требовала взамен, помогала просто так, а когда я благодарила, она отмахивалась, мол, иди, мне некогда. А у меня аж слезы выступали, да я за нее… хоть в огонь, хоть на нож! Конечно, старалась отработать, уберусь в квартире – на работе у нее были уборщицы на зарплате – приготовлю поесть, поглажу, но этого же мало.

Предупреждаю: Танюха со мной не делилась чем-то тайным там, сокровенным, ну, из своей жизни всякими неприятностями не делилась. Я просто видела, что с мужем у них, как бы это сказать, не так… холодно. А откуда ж мне знать, как у таких людей семейная жизнь протекает? Вдруг у них заведено жить, будто брат и сестра, которые не очень дружат, но вынуждены делить одну жилплощадь? Я и не совала нос в их тайны, мне Танюху терять – да ни за что!

Однажды она дома сидела с подружками – Лялькой и этой… опереткой. Шептались-шептались они, потом оперетка уплыла, а Танюха меня позвала. Зашла я к ним… это наверху, рядом со спальней, а я внизу убиралась. Ну вот, захожу… Это кабинет и библиотека вместе. Захожу, короче. А они сидят пред столиком, на нем чашки кофейные, конфеты и бутылка коньячная, а может, еще какая фигня там была налита типа виски, я не очень в этом…

– Двигай кресло сюда и садись, – говорит Танюшка.

Я, конечно, в удивлении немножко, меня никогда не приглашали, но села, думаю, нальют… а там колбаска лежала, обожаю такую… Извините, увлеклась.

Танюшка встает, идет к шкафчику и оттуда достает рюмку, подходит… а у самой вид загадочный, у меня создалось мнение, что сейчас мне тайну откроют. Думаю, нафиг мне чужие тайны? Сами подумайте, когда что-то такое знаешь, о чем лучше не знать, ты уже и не хозяин себе, ты уже в кружке этих товарищей, они тобой и управляют. Все это я не посмела сказать, одной Ляльке могла бы, да не располагала она тогда к общению, заносчивой стала.

Сижу я, значит, вся на стреме, на себе взгляды ловлю, Лялькины и Танькины переглядывания подмечаю, ни хрена не понимаю. И вот модистка-белошвейка наливает, мы втроем вмазываем по рюмашке, я закусываю… Они на меня обе смотрят так подозрительно… думаю, может, я украла чего, да не догадываюсь? Ну и спрашиваю их:

– Чего позвали? Да говорите, не люблю, когда тянут резину.

– Нам нужен человек… – начала Лялька и взглянула на Татьяну, а та опустила глаза и смотрит куда-то вниз. – Человек… м… способный на все.

Естественно, я не догнала, что она имела ввиду, и уточняю:

– А на все – это на что?

– На все плохое, – резко бросила мне Лялька.

Ха! Плохое… Как вам? Да этого плохого столько, что и не перечислить, но они, видимо, про плохое все и без меня знали, подготовились, потому я и не стала выяснять, а ждала, чего дальше наплетут. Не понравилось мне начало, вот честно. Ляльке показалось, я долго думаю, она и спросила:

– Есть у тебя такой?

– Плохой? У меня? – Да что там, я стала заводиться. – А с какого хрена у меня в друзьях должны быть плохие челы?

– Не кипи, – огрызнулась на меня Лялька.

– Погоди, – на этот раз Таня сказала, положив свою ладонь на Лялькино плечо. – Ирэночка, мы про тебя не думаем плохо, иначе ты не приходила бы сюда, понимаешь? Нам, правда, нужен человек… мужчина… с криминалом связанный.

– А я причем? – надулась я.

Обидно мне стало, что меня здесь держат за отстой. Всего полгода побывала в колонии, да и то не по справедливости, а жизни нигде нет. Ух, встретилась бы та сволочуга, что оболгала меня фальшивыми справками, я бы ей по-настоящему челюсть раскурочила. Теперь опять Лялька вступила, правда, ласковей стала, поняла, что я уйти могу, гонор свой и сбавила:

– Ты же сидела, у тебя должны быть знакомые из этой среды.

Ладно, думаю себе, только за ради Танюхи потерплю, ну и говорю:

– Друзей у меня таких нету… На хрен они мне сдались? А знакомый один есть, несколько ходок сделал, он так ничего, не конченый отморозок, просто не повезло мужику. Я приведу его к вам… если согласится… вы с ним и чирикайте. Может, он лично вам плохие дела сделает или подыщет подходящего кандидата.

А подумала я про Лабуха, на самом деле он Кирюха Рябко… м… Кирилл Рябко, я же его и опознала в морге. Приезжаю к нему, так и так, говорю, ты как – согласен помочь? Он мужик деловой, спрашивает:

– Сколько отстегнут твои барышни?

– Это ты сам с ними договаривайся, – говорю, – заплатить обещали.

Отвела я его на свиданку с Танюхой и Лялькой в парк, сама тут же ушла, сказала, что посвящаться в их дела у меня желания нет. Потом через время как-то встретила Лабуха, спросила, мол, договорились? Он кивнул, мол, все пучком, на этом как бы и все… оказалось, у той истории есть продолжение, но такое продолжение ни одному нормальному не могло прийти в голову.

Занимательный рассказ Павел позволил себе прервать, хотя перебивать свидетеля не входит в его привычку:

– Простите, Ирэна, почему вы начали с Лабуха? Он причастен к убийству Татьяны Лукьяновой и Пешкова?

Ирэна на минутку задумалась, отведя глаза в сторону и выпятив нижнюю губу, затем перевела взгляд на следователя и пожала плечами:

– К чему он там причастен, судить вам. Ему, конечно, все равно, он в морге мерзнет, это вам нужна правда, вот и думайте. А я могу рассказать только то, что сама знаю, без всяких додумываний.

– Заметано, – не удержался от улыбки Павел.

Свидетельница действительно забавная, с одной стороны неотесанная, с другой какая-то несуразная и в то же время неглупая, с третьей в ней сохранилось нечто наивное, искреннее, что располагает к доверию.

– А когда это было? – спросил Павел. – Договор с Лабухом?

– А было это месяцев пять назад, – сказала Ирэна. – Или даже шесть, точно не помню, но давно.

– И что? – подал голос Феликс.

– За это время я забыла про просьбу найти плохого чела, жизнь текла обычно… Мне рассказывать дальше?

– Разумеется, – подался к ней корпусом Павел, давая понять, что ее внимательно слушают.

И вдруг месяц назад узнаю, что моей благодетельнице Танюшке наступает конец. Я посмеивалась над ее и Лялькиной худобой, Танюха тоже закатывалась от смеха, а Лялька злилась, ну, эта от природы такая.

Однажды я пришла к Танюхе за деньгами, она открыла дверь… а я отшатнулась. Таня была просто черная, волосы спутанные и мокрые, глаза безумные, губы сухие, я решила, она пьяная и поругалась со своим Платошей до драки – так показалось мне. Я вошла, дверь за мной закрылась, а моя Танюшка хлопнулась на пол, перепугав меня до смерти. Я как стояла, так и выпустила из рук сумки – продукты принесла по ее просьбе, схватила подруженьку за подмышки и потащила в гостиную, там диван мягкий.

– Ой, что же это… Танечка, кто тебя так?.. Ой, что же делать?.. Сейчас, моя хорошая, сейчас… «Скорую» сейчас вызову…

– Не надо… – еле слышно произнесла она. – «Скорую»… нет…

– Ты живая? – обрадовалась я.

Уложив ее на диван, я заметалась, не зная, что и сделать, как помочь ей. Принесла воды из кухни, она выпила и… Если б вы слышали, как стонала моя Танечка… будто ей все внутренности вырывают. И тряска началась, а может, и до меня ее трясло, не знаю. А я… я просто разревелась:

– Тань, ну скажи, скажи, что мне сделать?

– Укол… – едва шевелила она языком. – Вон в той сумке… найдешь…

Сумочку типа клатча… бежевая такая… Танюха всегда носила ее с собой, берет большую сумку, а маленькую в нее ложит, говорила – вдруг пригодится. А там все для уколов: пузырек со спиртом, резиновый шнур, ампулы штуки три в коробочке, шприцы и вата в пакете. Я все достала, а уколы-то делать не умею! Тем более в вену! Она как посмотрела на меня, это была не Таня, показалось, сейчас укусит, зубами рвать меня начнет, но прорычала:

– Делай! Что тебе сказано?!

Представьте, она отдавала команды, а мне пришлось… Уф, как вспомню, так меня всю до сих пор колотит. Потом она долго лежала, а я сидела на полу у дивана и удивлялась себе: Танька наркоша? Но никто этого не знал, мне даже в голову не приходило. Когда она очнулась, ну, более-менее стала на себя похожей, я ничего не спрашивала, не мое это дело. Она сама рассказала, что умирает. И запретила обсуждать это с кем бы то ни было. Знали еще двое – королева чардаша и Лялька.

– Теперь и ты знаешь, – говорит мне. – Ты и поможешь мне до конца добраться, а я тебе… я тебе в наследство оставлю полмиллиона рублей.

Ого! Да? Но, честно говоря, я испугалась, правда. Думала, она заставит меня сделать такое, о чем буду потом всю жизнь жалеть, но как отказать? Она же меня столько выручала.

– Что я должна делать? – спросила я с готовностью.

– Ничего страшного, просто будь со мной, ну, как дневная сиделка, уходить будешь, когда скажу. Теперь это твоя работа.

Слава богу, она не потребовала от меня украсть, подбросить что-нибудь, обмануть кого-то, я, конечно, не святая, но тут успокоилась… Зря. То, что случилось недавно, было во много раз хуже… во много раз… чем я себе могла придумать.

Ирэна сама себя прервала, откашлялась, так много она никогда не говорила, короче, не оратор, потому охрипла, через паузу попросила:

– Можно водички?

Павел налил полный стакан, протянул ей, она взяла, кивнула в знак благодарности и выпила больше половины. Потом держала стакан в руках, периодически отпивая по глотку, а Павел подливал воду.

– Мы знаем, что случилось, – произнес он, помогая ей собраться и, наконец, выложить то, что ее так взволновало. – Вы имеете в виду убийство Татьяны?

Вскинув на него растерянные глаза, Ирэна отрицательно качнула головой, с трудом выдавив:

– Немного раньше.

– Что же могло произойти хуже? – озадачился Феликс.

Ирэна сидела со стаканом в руках, опустив голову и глаза, она так и начала, не поднимая ни головы, ни глаз:

– Я стала с ней везде ездить…

– Сопровождать ее, – подсказал более подходящее слово Павел.

– Угу…

А она работала. Я видела, что ей плохо, видела, как плохо, но догадывалась только я, мне до жути было страшно. А Татьяна на людях – как огурец с грядки. Наступил тот самый день… четверг… восемнадцатое августа… Нет, день начался обычно, ничего не предвещало ужаса через несколько часов. Я научилась делать уколы, разобралась, когда и как ей помочь, понимала, что держится Таня из последних сил и вряд ли доживет до того срока, который назначили врачи. Меня удивляло, что Платон, муж, а ни черта не замечал, наверно не хотел замечать, она ему по барабану была.

Восемнадцатого августа она занималась бумагами, в которых я не рублю, потом мы поехали в ресторан, Татьяна уже редко водила машину, завела себе шофера. После ресторана… между прочим, она почти ничего не ела, она вообще плохо ела, я силком запихивала в нее еду. Короче, мы долго в парке гуляли, ели мороженое, она в хорошем настроении была… оно, конечно, деланное – настроение, но это только я замечала. Думаю, так легче переносила боли и мысли о смерти. Потом приехали к ней домой, я хотела уйти, Татьяна возразила:

– Нет-нет, я не хочу остаться одной.

– Скоро придет твой Платон, он меня не очень…

– Не придет, он на блядках.

– Где, где?!

Я обалдела! Ее Лукьянов весь из себя благородный, как… как лорд. Хотя думаю, лорды еще те козлы, но Лукьянов… А Татьяна, глядя на меня, стала хохотать вперемежку с ойканьем, да, ей было смешно и одновременно худо физически. Она упала в кресло и весело сказала:

– Да, Ирэнка, у Платона есть баба на стороне. Ерунда все это. Сейчас полежу немножко, потом выпьем чаю, а потом… потом будет маленький сюрприз.

В тот день она неплохо себя чувствовала, я даже порадовалась. Часов в семь, может, раньше… точно не помню… она отлучилась. Сколько ее не было, сказать не могу, я ж не знала, что это пригодится. Но пришла уставшая и довольная, хотя и нервная чуток. Пригласила на кухню, мы перекусили, в общем, кое-как скоротали вечерок, а когда я спросила про сюрприз, она вдруг пригласила меня в гости! Я хихикнула:

– А не поздно по гостям шляться?

– Нормально. Идем, это рядом. Идем, идем, а то мне худо станет, ты хоть знаешь, что делать.

Танюха подошла к приготовленной сумке у стены и попросила ее взять, но предупредила, чтобы я несла осторожно, мол, там хрупкие предметы. Ну, ладно, мне нетрудно. Пришли мы в соседний дом, оказалось, хозяин ждал нас, то есть они договорились заранее, что мы придем. Я встречала его у Танюхи, Пешков хороший мужик, вежливый. Татьяна достала бутылку шампанского, попросила его открыть, он хотел закусок нарезать, она отказалась. И вот сели за столик… низенький… Работал телевизор… Выпили, потом болтали, я-то больше помалкивала, слушала их мирную беседу, а говорили они обо всем. А потом началось… у меня челюсть отвисла до пола, не верилось, что это происходит, что я в этом во всем нахожусь. Татьяна вдруг говорит ему со смешком:

– Костя, ты знаешь, что твоя жена тебе изменяет?

Он в лице переменился, нахмурился, так ведь никому не нравится, когда в его личном белье копаются, но смотрит ей в глаза и спокойно так отвечает:

– Ну, знаю.

– А с кем? – ухмыляется Таня. Он молчит. – С моим мужем. И сейчас она с Платоном. Мы с тобой здесь сидим, а они в постели лежат.

– И что теперь? – спрашивает Костя.

Она перестала ухмыляться, рассматривала его с удивлением, даже, мне почудилось, с восхищением. А он смотрел на нее грустно, с жалостью, я думала, этим своим отношением разозлит мою больную и умирающую Танюху. Но лично мне было его жалко, на свою подружку я злилась: пришла мужика терзать.

– Выходит, и это знаешь, что с моим мужем твоя рыба спит? – спросила она. Он снова молчал. – И никогда не хотелось лицо набить своей жене с рыбьими глазами? Оттаскать за волосы не хотелось?

– Зачем? – легонько пожал он плечами. – Камилла перебесится и все у нас будет хорошо. И у вас.

– Ну, у нас никогда не будет хорошо, а тебе я завидую. Выдержке твоей завидую. Терпению. Прощению. А мне тяжело терпеть… и прощать тяжело.

– Страсти, Танечка, явление временное, как болезнь, – сказал он. – Это пройдет и забудется.

И вдруг… я даже не поняла, откуда она взяла… Наверное, пистолет завернула в мохеровую кофту, которая лежала у нее на коленях. В ее худых руках такая штуковина… с нереально длиннющим стволом… Танюха наставила дуло на Костю, а он так спокойно ей и говорит:

– Таня, это шутка?

– Прости, Костя, прости меня. Так надо.

Я сообразить не успела, слышу – тихо так: пах! Костя дернулся и обмяк в кресле. Тут только до меня дошло…

– Танька, ты что делаешь! – закричала я. – С ума сошла?

– Заткнись, – негромко бросила она и снова этот звук – пах!

– Таня! – Я зарыдала. – Ты же убьешь его!

– За этим и пришла. Прости, Костя, прости. Но нельзя же быть таким лохом, мне не жалко тебя.

Еще было слышно эти – пах! – несколько раз, я закрыла рот ладонями, чтобы не кричать и не злить Таньку. Замолчала из страха, мне подумалось, меня она привела сюда тоже убить. Я бы убежала, клянусь, а как? Как, если она сидит таким образом, что пройти мне надо перед ней?

Она перестала стрелять, некоторое время сидела недвижимо и смотрела на Костю, а я боялась шевельнуться и молила ее: забудь про меня, забудь. Но Танька не забыла, повернулась ко мне лицом – страшная, как сама смерть, я застыла, думаю, сейчас меня прикончит. А она взяла салфетку и кинула мне:

– Протри подлокотники, все протри, чего касались наши руки. И вымой бокалы, оставь их на кухне, кран не забудь протереть.

Что было делать? У меня все тряслось, руки… ну, как у последнего алкаша, тем не менее я сделала, как она просила. А Танька тем временем осторожно достала три других бокала из целлофановых пакетов, она их принесла с собой в коробке, а коробка в сумке лежала. Руки ее к этому времени были в виниловых перчатках. Поставила на столик.

– Ну, Костя, прощай. Ирэна, идем, больше нам здесь нечего делать. Салфетку захвати, вытрешь дверные ручки.

Телевизор она не выключила, это сделала я, просто выдернула шнур, на Костю старалась не смотреть. Никого не встретили, было уже поздно – половина одиннадцатого, у меня не проходил страх, что именно здесь, во дворе она выстрелит в меня. А Танюха повернулась ко мне и сказала:

– Уходи.

Тут у меня в голове что-то сдвинулось, нет, страх остался со мной, всю трясло, а все равно потянуло на подвиги, выяснить приспичило:

– Ты зачем его убила? За что?

– Не твое дело.

– Его жена спит с твоим мужем, а виноват Костя?

Танюха как закричит… у меня сердце чуть не выскочило:

– Убирайся! Убирайся, пока я добрая. И помни: ты сообщница теперь, так что помалкивай. Мне-то все равно, я скоро сдохну, а ты попадешь в тюрьму на долгие годы, выручить тебя будет уже некому, меня-то не будет. Еще запомни: попробуй только растрепаться – не получишь обещанных денег и сядешь надолго.

Вот это я попала! Сообщница убийцы! Испытывать, насколько Танюха сдвинулась, я не стала, рванула от нее со всех ног. А как боялась выстрела в спину… не передать! Те метров двести до поворота мне показались километрами, к тому же ноги подкашивались. Потом я отдышалась и пешком шла домой – это очень далеко, я же в Старом городе живу. Пришла и рухнула на кровать, не постелив постель, не раздевшись.

Шок продолжался и следующий день, к вечеру смирилась со своим невезением, но решила сходить к Таньке. Она же больная, на всю голову тоже, ей же постоянная помощь нужна. Заодно хотела спросить ее, меня-то за что подставила, что я сделала ей плохого? Я-то, конечно, буду молчать, не враг же себе, но почему? Пришла, а у нее менты и этот… Феликс преподнес новость: убита Танюха, застрелена. Как тут не выпить? За базаром я следила, чтоб лишнего не наговорить, но меня такая обида взяла на Танюху, Ляльку… да всю их компашку вместе с королевой чардаша.

– А кто ее застрелил, я не знаю, – завершала свой рассказ Ирэна, вытирая то нос, то слезы. – Но благодарна ей, что прогнала меня. Выходит, Танька спасла мне жизнь, если б я с ней осталась, то и меня завалили бы, верно? А когда ко мне взломщик ломился, я поняла: смолчу – на кладбище отправлюсь. Решила Лабуха потрясти, он точно знает, что за охота началась на меня. Но когда его в морге нашла, а Ляльку прирезали, вот тут я твердо решила к вам прийти и все рассказать. Лучше в тюрьме сидеть, чем на кладбище лежать.

– Как состояние Никитиной? – осведомился Павел.

– Плохо, – безнадежно махнула Ирэна рукой. – Вообще-то, «скорая» вовремя приехала…

– Сначала ты вовремя пришла, а уж скорая потом, – заметил Феликс.

– Не, еще нож прошел удачно… м…

– Не задев жизненно важные органы? – подсказал Павел.

– Ага, кажется, так. Ну и то, что не вынут был, остался в животе, тоже полезным для нее оказалось, типа кровь не так хлещет, когда нож не вынули. И это при том, что с заточен с двух сторон. А знаете, что это означает?

– Подскажите, – на полном серьезе сказал Павел.

– Ляльку убивал настоящий убийца, который на жизнь зарабатывает тем, что крошит людей по заказу.

– Профессионал? – подсказал Феликс.

– Совершенно верно. Зачем затачивать с двух сторон, что им резать, колбасу? А вот людей в самый раз.

Достав из ящика стола целлофановый пакет, Павел, держа его в руке, поставил локоть на стол, чтобы лучше ей было видно. Сначала Ирэне показалось, что пакет пустой, потом рассмотрела маленький ключик внутри и подняла глаза на следователя с немым вопросом, мол, это еще зачем? Он пояснил:

– Этот ключик мы нашли при обыске у Лабуха (раз ей так удобней называть убитого Рябко). Но не нашли тот замок, который открывает этот маленький ключик. Вы не знаете, что им открывал ваш приятель?

Ирэна выпятила нижнюю губу, вспоминая, да так и не вспомнила, отрицательно покачала головой. Он кинул пакет в ящик стола, попутно задав еще вопрос, абсолютно незначимый:

– В его квартире, в шкафу – как ни странно, мы нашли аккуратно развешанные лохмотья, в целлофановом чехле… Не скажете, что это такое?

– Бизнес. Когда выдавались материальные трудности, Лабух напяливал на себя одежду нищих и шел попрошайничать. А в целлофане, чтобы нищенское барахло не пачкало другие вещи, и не воняло в шкафу.

Феликс, прикрыв лицо ладонью и ниже опустив голову, затрясся от беззвучного хохота, видимо, представил бизнесмена в лохмотьях с протянутой рукой. Однако Ирэна заметила и грубовато (почему-то к нему она не очень благоволила), осадила оперативника:

– Чего смеешься? Некоторые бешеные состояния делают, сшибая копейки, прикидываются инвалидами на все конечности, а сами на машинах дорогих ездят. У Лабуха все ж таки совесть была, только когда поджимало живот от голодухи шел просить.

– Вы искали Лабуха, зачем? Чем он мог помочь?

– Как же! Не понятно? – искренне изумилась Ирэна. – А мне сразу стало понятно, что во всем этом бедламе не последнюю роль играл плохой чел, которого искали девчата. Я не знаю, что он сделал для них, может, пистолет Танюхе достал, может, еще какую услугу оказал, а может, и Таньку пришил. А, как вам? Короче, я хотела, чтобы Лабух передал плохому челу: если со мной что случится, ну там, в подворотне нападут, случайно кирпич упадет и голову пробьет, да хоть шасси от самолета на меня свалится, к следователям полетит малява. Меня куда теперь?

– Домой, – сказал Павел.

Обалдевшая Ирэна вытаращила глаза, открыв рот и собираясь что-то сказать, да слов не находила. Смешная она. Терехов писал, Ирэна подалась к нему корпусом, переспросила:

– Домой – в смысле за вещами? Зубная паста, спортивный костюм? А потом куда приехать?

– Никуда, – ответил Павел. – Вы свободны.

– Вы не будете меня сажать?

– Сажает суд, – бросил ей Феликс-хохотун. – А тебя сейчас следователь отпускает домой.

– С подпиской о невыезде, – закончил его мысль Павел. – Вы, Ирэна, нам еще понадобитесь как свидетель.

По логике она должна была обрадоваться, ведь даже самый отъявленный преступник не хочет идти в колонию, но у Ирэны, умудренной богатым жизненным опытом, своя логика:

– А… а не могли бы вы меня посадить на чуть-чуть? Мне подойдет любая камера, я потерплю. Это же ненадолго, пока не найдете этого гада. Пожалуйста… Слушайте, из нашей компашки – угораздило же меня туда попасть – остались целыми я и оперетка.

– Горлинская имеет отношение к этой истории? – спросил Павел.

– Откуда мне знать! – всплеснула руками Ирэна. – Но Лабуха зарезали, Ляльку не до конца прирезали, Арика… не знаю, живой он или на том свете радуется за нас. Ко мне кто-то ночью ломился. Этого мало?

К сожалению, Павлу пришлось огорчить этот самородок:

– Мы не можем вас задержать, оснований нет.

– Совсем? – расстроилась она. – Я же чистосердечно…

– Нет оснований, – повторил он. – Подумайте, где вы можете пожить какое-то время? В вашей квартире и у Ляли не стоит…

– Тогда, – перебила Ирэна, – только в больнице.

Не смог удержаться от смешка Феликс:

– Да кто тебя там оставит?

Одарив его презрительным взглядом, Ирэна ухмыльнулась:

– Ну, пусть попробуют выгнать, а я посмотрю, как у них это получится. За Лялькой буду смотреть и никуда не денутся, видно, она моя карма. Слушай, следак, вижу, хороший ты мужик, хоть и молодой, помоги девушке, мне то есть, домой съездить. Переодеться, вещички собрать, а то боюсь одна туда…

– Вениамин! – повернулся к нему Павел.

И вдруг робкий протест от Вени последовал, видно, у Сорина научился:

– Почему я? Вон брутал ваш пускай везет.

– Веня, разговорчики в строю, – захихикал Феликс.

Без дополнительных уговоров Павел закивал, поддерживая Феликса, потом попросил свидетельницу оставить автографы на страницах протокола, после чего Ирэна в сопровождении Вениамина отправилась домой. Когда за ними захлопнулась дверь, Феликс пересел на место несравненной Ирэны, Павел, просматривая протокол, полюбопытствовал:

– Что думаешь по сему поводу? Идеи есть?

– Нет. В моей голове сплошная каша.

– Тогда порассуждаем вместе. Мы теперь знаем, кто убил Пешкова, Татьяна к его убийству готовилась, но кто ее убил? Вот и займемся расчетами. Смотри, она принесла с собой бокалы, каждый был упакован в отдельный целлофановый пакет, лежали они в коробке, чтобы не разбились. То есть Татьяна их где-то взяла. Где?

– Там, где они все вместе пили…

– А точнее? Место?

– М… Ресторан… У кого-то дома… или там, где обе пары побывали в гостях…Но, Паша, сохранить отпечатки на переносных предметах крайне сложно.

– Так, – согласился Павел. – Теперь внимание: а у нее дома мы нашли другие бокалы и тоже с отпечатками тех же лиц, только на третьем – отпечатки не Пешкова, а самой Татьяны. Что теперь скажешь?

Подскочив со стула, Феликс заходил от стола к окну, затем обратно, взъерошил себе волосы. В его голове мелькали все эпизоды, он вспоминал, какие из этого были сделаны выводы, и вот остановился напротив Павла поставив руки на пояс:

– Нам надо срочно попасть в обе квартиры.

– Молодец! – прищелкнул пальцами Терехов, поднимаясь с места. – Радует, что мы понимаем друг друга с полуслова. Еще необходимо приставить охрану к Горлинской и в больницу к палате Никитиной.