— Она приехала?

— Нет, маман, пока нет.

— Поскорее бы все закончилось. Я от одной мысли начинаю нервничать. Подложи мне подушку под спину, Белла.

И бедная брюзгливая миссис Ковентри вновь откинулась на спинку кресла, вздохнув с видом мученицы, а ее миловидная дочь захлопотала над ней, заботливо и ласково.

— О чем там речь, Люсия? — спросил молодой человек, томно возлежавший на кушетке рядом с кузиной; она склонилась над гобеленовой вышивкой, и ее обычно надменное лицо озарила улыбка.

— О новой гувернантке, мисс Мюир. Ты хочешь, чтобы я тебе про нее рассказала?

— Вот уж благодарю покорно. Я испытываю непреодолимое отвращение ко всей этой породе. Сколько раз я благодарил небеса за то, что у меня всего одна сестра, да и та избалована донельзя, так что мне не пришлось долго терпеть эту напасть — гувернантку.

— Как же ты теперь справишься? — поинтересовалась Люсия.

— Как она в дом, я сразу за дверь.

— Вот уж не поверю. Ты же такой лентяй, Джеральд, — заявил юноша помоложе и поэнергичнее; он стоял в оконной нише и поддразнивал своих собак.

— Дам ей три дня испытательного срока: если окажется сносной, не стану доставлять себе беспокойства, если же, как я подозреваю, она выкажет себя занудой, отправлюсь хоть куда, лишь бы подальше.

— Мальчики, прошу вас, не нужно таких гнетущих разговоров. Приезд в дом чужого человека меня страшит еще сильнее, чем вас, но кто-то обязательно должен заняться Беллой; я собрала все силы, чтобы вытерпеть пребывание этой особы, а кроме того, Люсия любезно пообещала, что после нынешнего вечера возьмет эти хлопоты на себя.

— Не беспокойтесь, маман. Полагаю, она женщина приятная, и когда мы к ней привыкнем, наверняка научимся радоваться ее обществу, а то здесь порой бывает тоскливо! Леди Сидни характеризовала ее как барышню тихую, развитую, воспитанную: она нуждается в доме, а мне, бедной глупышке, совершенно необходима наставница — и пусть она вам понравится, хотя бы ради меня.

— Постараюсь, милая, но ведь дело-то к ночи, не так ли? Надеюсь, ничего не случилось. Джеральд, ты распорядился, чтобы за ней послали экипаж на станцию?

— Забыл. Но ничего, тут недалеко, пусть прогуляется, — прозвучал томный голос.

— Это, скажу я тебе, безалаберность, а не забывчивость. Мне крайне неприятно: она решит, что мы люди невоспитанные, раз оставили ее самостоятельно искать дорогу в ночи. Нед, ступай распорядись.

— Поздно, Белла, поезд пришел давно. В другой раз поручай такие вещи мне. Мы с мамой проследим, чтобы все было исполнено, — ответил Эдвард.

— А Нед как раз в том возрасте, когда каждый готов выставить себя дураком ради первой встречной девушки. Присматривай за гувернанткой, Люсия, не то она его очарует.

Джеральд проговорил все это сценическим шепотом, однако брат услышал его и добродушно усмехнулся.

— Вот по этой-то части ты точно не выставишь себя дураком, старина. Подай мне пример, и я ему обязательно последую. Что же до гувернантки, она — женщина, а значит, в ее отношении необходимо соблюдать элементарную вежливость. Ну, и толика доброты тоже не повредит, поскольку она бедна и чужая здесь.

— Ах, Нед, душенька, какое у тебя доброе сердце! Мы будем очень-очень хорошо относиться к этой бедненькой Мюир, правда? — Белла подбежала к брату, встала на цыпочки и наградила его поцелуем, от которого он не смог отказаться, ибо розовые губки сложились симпатичным бантиком, а в глазах светилась сестринская приязнь.

— Надеюсь, она все-таки приехала. Раз уж я сделала над собой усилие, чтобы принять посетителя, досадно растрачивать его втуне. Пунктуальность — важнейшая добродетель, а эта особа, похоже, начисто ее лишена, ибо обещала быть здесь в семь, а время давно прошло, — оскорбленным тоном начала миссис Ковентри.

Она не успела набрать полную грудь воздуха для следующей жалобы, потому что тут часы пробили семь, а у двери зазвонил колокольчик.

— Вот и она! — воскликнула Белла и повернулась к входу: она явно собиралась бежать гостье навстречу.

Люсия остановила девушку, властно произнеся:

— Ни с места, дитя. Это она в ее положении должна подойти к тебе, а не ты в твоем — к ней.

— Мисс Мюир! — оповестил слуга, и в дверном проеме показалась миниатюрная фигурка в черном. На миг все замерли, и гувернантка успела рассмотреть семейство, а им дать рассмотреть себя прежде, чем прозвучали первые слова. Глаза всех обратились к ней, она же окинула присутствовавших проницательным взглядом, который произвел на них странное впечатление; после этого она потупилась и с легким поклоном переступила порог. Эдвард подошел ближе и поприветствовал ее с искренней сердечностью, которую ничто не могло отнять или помутить.

— Маман, вот та дама, которую вы ждали. Мисс Мюир, разрешите извиниться за досадное пренебрежение — мы не послали за вами экипаж. Произошла ошибка, а говоря точнее, лентяй, которому дано было это распоряжение, попросту о нем забыл. Белла, подойди сюда.

— Благодарю вас, извиняться излишне. Я и не ждала, что за мной пошлют. — И гувернантка смиренно села, не поднимая глаз.

— Я рада вас видеть. Позвольте взять ваши вещи, — произнесла Белла не без робости, поскольку Джеральд, не изменивший на диване своей позы, рассматривал группу у камина с ленивым интересом, Люсия не шелохнулась. Миссис Ковентри скользнула взглядом по мисс Мюир еще раз и начала:

— Вы пунктуальны, мисс Мюир, мне это по душе. Полагаю, леди Сидни сообщила вам, что я страдаю прискорбными недомоганиями, в связи с чем уроками мисс Ковентри будет руководить моя племянница, вы же будете следовать ее распоряжениям, ибо ей известно, чего я хочу. Надеюсь, вы не против, если я задам вам несколько вопросов: записка леди Сидни отличалась краткостью, а я полностью доверилась ее мнению.

— Спрашивайте, что вам угодно, мадам, — прозвучал тихий и грустный ответ.

— Вы, полагаю, шотландка.

— Да, мадам.

— Ваши родители живы?

— У меня ни одной родной души на всем свете.

— Ах, как это печально! Изволите сообщить, сколько вам лет?

— Девятнадцать. — По губам мисс Мюир промелькнула улыбка, и она смиренно сложила руки на коленях, предчувствуя долгий разговор.

— Вы так молоды! Мне кажется, леди Сидни говорила про двадцать пять, не так ли, Белла?

— Нет, мама, она сказала, что так думает. Не задавай подобных вопросов. Это неудобно, в присутствии всех нас, — прошептала Белла.

Мисс Мюир внезапно подняла глаза и бросила на Беллу быстрый благодарный взгляд, а потом негромко добавила:

— Я бы предпочла, чтобы мне было тридцать, но поскольку это не так, я, как могу, стараюсь выглядеть старой.

Тут, разумеется, все вновь обратили к ней взгляды, и все в той или иной степени ощутили жалость к бледной барышне в простом черном платье, без всяких украшений, кроме серебряного крестика на шее. Девушка была маленького роста, худощавой и бесцветной: соломенного цвета волосы, серые глаза, острые, неправильные, но очень выразительные черты лица. Бедность будто бы поставила на ней свое безжалостное клеймо: зим на ее веку было явно больше, чем весен. Однако что-то в линии губ говорило о сильной воле, а в отчетливом негромком голосе звучала странная смесь повелительности и мольбы. Нет, не из красавиц, но и не из замухрышек, и, пока она сидела, сложив на коленях хрупкие ладони, склонив голову, и лицо это казалось изможденным и горестным, рассматривать ее было интереснее, чем любую цветущую юную леди. Белла придвинула ближе к ней свой стул, Эдвард же вернулся к собакам, как будто не хотел смущать новоприбывшую.

— Кажется, вы болели, — продолжила миссис Ковентри; она сочла этот факт самым интересным из всего, что слышала о гувернантке.

— Да, мадам, я только неделю назад вышла из лечебницы.

— Вы уверены, что уже готовы приступить к преподаванию?

— Я не могу зря тратить время, и здесь, в сельской местности, быстро окрепну, если вы согласитесь меня оставить.

— И вы в состоянии преподавать фортепиано, французский и рисование?

— Сделаю все, чтобы это доказать.

— Будьте любезны, сыграйте вещицу-другую. Я все пойму по беглости пальцев — в молодости я неплохо играла.

Мисс Мюир встала, огляделась в поисках инструмента и, увидев его на другом конце комнаты, пошла туда, миновав Джеральда и Люсию так, будто не заметила их вовсе. Белла последовала за ней и через миг обо всем забыла от восхищения. Мисс Мюир явно очень любила музыку и искусством игры владела мастерски. Ей удалось очаровать всех — даже безразличный Джеральд сменил позу и прислушался, Люсия отложила рукоделие, а Нед следил, как тонкие белые пальцы порхают над клавиатурой, и изумлялся их силе и искусности.

— Спойте, пожалуйста! — взмолилась Белла, когда блистательное представление завершилось.

С той же смиренной покорностью мисс Мюир исполнила ее просьбу и затянула шотландскую песенку, такую грустную и прелестную, что глаза у девочки наполнились слезами, а миссис Ковентри принялась искать один из своих многочисленных носовых платков. Но тут мелодия внезапно оборвалась, а исполнительница сперва попыталась удержаться на стуле, а потом соскользнула на пол и осталась лежать перед опешившими слушателями, бледная и неподвижная, будто неживая. Эдвард подхватил ее и, согнав брата с кушетки, уложил, Белла согревала ей ладони, а миссис Ковентри звонком вызвала служанку. Люсия смочила бедной девушке виски, Джеральд же с необычайной для него поспешностью принес бокал вина. И вот губы мисс Мюир дрогнули, она вздохнула и пробормотала — нежно, с милым шотландским акцентом, будто забредя куда-то в прошлое:

— Пожалей меня, мамочка, мне так тяжко одной.

— Выпейте, милая, вам станет лучше, — предложила миссис Ковентри, тронутая жалобными словами.

Незнакомый голос, похоже, привел девушку в чувство. Она села, обвела комнату диковатым взглядом, но тут же взяла себя в руки и произнесла смущенно:

— Прошу меня простить. Я весь день на ногах и так стремилась не опоздать, что с утра ничего не ела. Мне уже лучше. Допеть песню?

— Ни в коем случае. Лучше выпейте чаю, — воспротивилась Белла, обуреваемая жалостью и угрызениями совести.

— Сцена первая, сыграно отлично, — прошептал Джеральд кузине.

Мисс Мюир была совсем рядом и, по-видимому, слушала, как миссис Ковентри рассуждает про обморочные припадки; гувернантка, однако, разобрала слова Джеральда и бросила взгляд через плечо, словно Рахиль. Глаза у нее были серые, но в этот момент потемнели от сильных переживаний — то могли быть гнев, гордость или непокорность. На лице ее мелькнула странная улыбка, она поклонилась и произнесла своим проникновенным голосом:

— Благодарствуйте. Последняя сцена будет еще лучше.

Молодой Ковентри был юношей хладнокровным и невозмутимым, он редко испытывал какие-либо сильные чувства, приятные или наоборот, однако взгляд и тон гувернантки вызвали в нем странное душевное движение — невнятное, но совершенно отчетливое. Он покраснел и впервые в жизни слегка смутился.

Люсия увидела это и прониклась к мисс Мюир внезапной ненавистью; дело в том, что она много лет провела рядом с кузеном, но ни один ее взгляд или слово не обладали подобной властью. Через миг Ковентри снова стал прежним, не осталось и следа от мимолетного порыва — лишь проблеск интереса в обычно затуманенном взоре и легкое недовольство в саркастическом голосе.

— Какая мелодраматическая особа! Я, пожалуй, завтра все-таки уеду.

Люсия рассмеялась, ей было приятно, что он вышел, чтобы принести ей чашку чаю со стола, за которым разворачивалась очередная сцена. Миссис Ковентри снова опустилась в кресло, обессилев от суеты, последовавшей за обмороком. Белла хлопотала вокруг, а Эдвард, которому хотелось как можно скорее накормить бледную гувернантку, неуклюже заваривал чай, бросив сперва на кузину умоляющий взгляд, который она проигнорировала. Когда он уронил чехол для чайника и вскрикнул от неожиданности, мисс Мюир тихонько шагнула поближе и произнесла, улыбнувшись и застенчиво посмотрев на молодого человека:

— Позвольте мне приступить к обязанностям и налить всем чаю. Я умею создавать уют. Передайте ситечко, пожалуйста. Я сама все приготовлю, только скажите, какой чай предпочитает ваша матушка.

Эдвард пододвинул к столу стул и начал подшучивать над собственной неумелостью, а мисс Мюир взялась за дело — каждое ее движение было выверенным и грациозным, было просто приятно за ней наблюдать. Ковентри, уже получив из ее рук дымящуюся чашку, немного постоял рядом, чтобы понаблюдать за девушкой, пока он задавал пару вопросов своему брату. Мисс Мюир его не замечала, будто он был статуей, а когда он обратился к ней, встала, не дослушав, и понесла сахарницу миссис Ковентри, которую явно очаровали скромность и домовитость новой гувернантки.

— Право же, милочка, вы настоящее сокровище. Такого чая я не пила с тех пор, как умерла бедная моя горничная Эллис. Белле так не заварить, а мисс Люсия вечно забывает про сливки. Похоже, вы что ни делаете, все делаете толково, такое утешение!

— Позвольте мне всегда делать это для вас. Мне в удовольствие, мадам. — И мисс Мюир вернулась на место, причем на щеках проступил легкий румянец, который был ей весьма к лицу.

— Брат спросил, был ли молодой Сидни дома, когда вы оттуда уезжали, — сказал Эдвард, ибо Джеральд не потрудился повторить свой вопрос.

Мисс Мюир устремила взгляд на Ковентри и ответила — губы слегка дрожали:

— Нет, он уже несколько недель как уехал.

Молодой человек вернулся к кузине и, плюхнувшись рядом с ней на кушетку, объявил:

— Нет, я завтра не уеду, пробуду здесь три этих дня.

— Почему? — спросила Люсия.

Понизив голос, он проговорил, многозначительно кивнув в сторону гувернантки:

— Есть у меня подозрения, что тайна Сидни связана именно с ней. Он в последнее время был сам не свой, а потом куда-то отбыл, не сказав ни слова. Люблю я, когда романтические истории из книг разыгрываются в реальной жизни, главное, чтобы они были не слишком затянуты и сложны.

— Ты находишь ее миловидной?

— Вовсе нет, удивительно нескладной и маленькой.

— С чего же ты взял, что Сидни в нее влюбился?

— Да он вообще странный, любит все чувствительное и прочее в таком духе.

— Ты о чем, Джеральд?

— А вот заставь мисс Мюир взглянуть на тебя так же, как и на меня, и все поймешь. Хочешь еще чашку, Юнона?

— Да, пожалуйста. — Люсии нравилось, когда он ей прислуживал, ибо больше ни для одной женщины, кроме матери, он до такого не снисходил.

Но прежде чем Джеральд с его медлительностью успел встать с кушетки, мисс Мюир скользнула к ним с еще одной чашкой на подносе, а когда Люсия взяла чашку, холодно кивнув, девушка тихо произнесла:

— Думаю, будет честно сообщить вам, что у меня исключительно острый слух и я волей-неволей слышу все, о чем говорят в комнате. То, что вы говорите обо мне, не имеет никакого значения, но, возможно, вам вздумается обсудить нечто, вовсе не предназначающееся для моих ушей. Поэтому считаю своим долгом вас предупредить. — И она отошла так же беззвучно, как и подошла.

— И как тебе это понравится? — прошептал Ковентри кузине, а та сидела, глядя девушке вслед с явным смятением.

— Какое неудобное приобретение! Я очень сожалею, что настояла на ее приезде, ибо твоей матери она, судя по всему, пришлась по душе, и избавиться от нее будет непросто, — произнесла Люсия голосом одновременно и сердитым, и веселым.

— Тише, она слышит каждое твое слово. Вижу это по выражению ее лица, потому что Нед говорит про лошадей, а у нее вид такой же надменный, как и у тебя, а это что-то да значит. Клянусь богом, чем дальше, тем интереснее.

— Ш-ш, она заговорила, хочу послушать. — И Люсия коснулась ладонью губ кузена. Он поцеловал ей руку, а потом стал лениво покручивать кольца на тонких пальчиках.

— Я провела во Франции несколько лет, мадам, но подруга моя умерла. Я вернулась и жила у леди Сидни, пока… — Мюир помолчала, а потом добавила с расстановкой: — Пока не заболела. Речь шла о заразной лихорадке, и я по собственной воле отправилась в лечебницу, чтобы не подвергать леди Сидни опасности.

— Очень разумно, но вы уверены, что более не заразны? — встревоженно спросила миссис Ковентри.

— Совершенно уверена. Я уже давно поправилась, но предпочитала оставаться там, чем возвращаться к леди Сидни.

— Надеюсь, между вами не было размолвки? Или иных неприятностей?

— Размолвки не было, но… Впрочем, чего молчать? Вы имеете право знать правду, и я не стану делать глупой тайны из очень простой вещи. Поскольку здесь лишь члены вашей семьи, я скажу. Я не вернулась туда из-за молодого джентльмена. И, пожалуйста, не спрашивайте ни о чем больше.

— А, понятно. Вы поступили разумно и предусмотрительно, мисс Мюир. Я не стану больше касаться этой темы. Благодарю за откровенность. Белла, попрошу тебя не упоминать об этом при подругах: девушки, увы, все сплетницы, а если пойдут такие разговоры, леди Сидни очень расстроится.

— Очень добрососедский поступок со стороны леди С.: отправила эту опасную особу сюда, где она может ставить силки сразу на двух молодых джентльменов. Занятно только, почему это она, заловив Сидни, отпустила его, — пробормотал Ковентри кузине.

— Потому что этот титулованный идиот вызывает у нее крайнее презрение. — Эти слова мисс Мюир обронила прямо ему в ухо, когда нагнулась, чтобы взять свою шаль из угла дивана.

— Как, черт возьми, шаль туда попала? — вскричал Ковентри, вид у него был такой, будто он испытал очередное душевное движение. — Дерзости этой особе, однако, не занимать, и мне, честное слово, очень жаль Сидни, если он попытался ее поразить. Наверняка получил великолепную отповедь.

— Пойдем сыграем в бильярд. Ты обещал, и я не дам тебе нарушить слово, — прервала его Люсия и решительно встала, ибо столь очевидный интерес Джеральда к другой женщине совершенно не устраивал мисс Бофор.

— Как всегда — готов служить тебе верой и правдой. Матушка — очаровательная женщина, но на мой вкус наши вечерние посиделки несколько скучноваты, когда проходят в чисто семейном составе. Спокойной ночи, маман. — Он пожал матери руку (а он был ее радостью и гордостью), небрежно кивнул остальным и зашагал вслед за кузиной.

— Вот они и ушли, теперь можно уютненько обо всем поговорить, потому что Нед не помеха, ну прямо как его собаки, — сказала Белла, устраиваясь на скамеечке у материнских ног.

— Я всего лишь хотела вам сообщить, мисс Мюир, что у моей дочери никогда не было гувернантки и для шестнадцатилетней девушки она прискорбно отстает в развитии. Попрошу вас проводить с ней утренние часы и следить, чтобы она просвещалась как можно быстрее. После полудня вы будете гулять с ней или выезжать в экипаже, а вечера можете проводить здесь с нами или иначе, по своему усмотрению. В деревне мы живем очень тихо, ибо большое общество мне не по силам, и, когда сыновьям вздумается поразвлечься, они едут в другие места. Мисс Бофор надзирает за прислугой и вообще по мере сил выполняет мои обязанности. Здоровье у меня слабое, я весь день провожу у себя в комнате, выхожу только в полдень, когда ее проветривают. Месяц мы будем проверять, сможем ли с вами ужиться. Надеюсь, что все пройдет достаточно гладко.

— Я буду очень стараться, мадам.

Никто бы ни за что не поверил, что этот кроткий и бесстрастный голос — тот же, который несколько минут назад заставил Ковентри вздрогнуть, что на этом бледном покорном лице способно вспыхнуть яркое пламя, которое увидел молодой хозяин, когда мисс Мюир повернулась к нему, расслышав его слова.

Эдвард подумал про себя: «Бедняжечка! Как ей тяжко жилось! Пусть, пока она здесь, узнает хоть какую-то доброту». Свою филантропию он начал с того, что спросил, не устала ли она. Мисс Мюир подтвердила это, и Белла повела ее в светлую уютную комнатку, где и оставила, мило пожелав спокойной ночи и поцеловав в щеку.

После ухода Беллы мисс Мюир повела себя более чем странно. Первым делом она стиснула руки и пробормотала едва ли не с исступлением:

— На этот раз я не потерплю неудачу, если только смекалка и сила воли даны женщинам не просто так!

Она стояла неподвижно, с выражением почти свирепого презрения на лице, потом потрясла кулачком, будто угрожая какому-то незримому врагу. После этого она рассмеялась, передернула плечами, как это умеют делать француженки, и тихо произнесла, ни к кому не обращаясь:

— Да, последняя сцена непременно будет лучше первой. Mon dieu[1], как я устала и проголодалась!

Встав на колени перед сундучком, где лежали все ее вещи, она открыла его, вытащила фляжку и смешала в стакане неведомый напиток, который и выпила с нескрываемым удовольствием, пока сидела, размышляя, на ковре и обшаривала быстрым взглядом углы комнаты.

— Недурно! Самое подходящее поле для работы. А чем сложнее задача, тем больше она мне по душе. Мерси, старый друг. Ты вложила мне отвагу в сердце, когда это никому уже было не по силам. Ладно, занавес опущен, можно несколько часов побыть самой собой, если с актрисами вообще такое бывает.

Все еще сидя на полу, она сняла приколотые к голове длинные густые пряди, стерла с лица румяна, вытащила несколько жемчужно-белых зубов, выскользнула из платья и действительно предстала самой собой — угрюмой и изнуренной, потасканной женщиной лет тридцати. Преображение выглядело едва ли не чудом, однако настоящей маской было выражение ее лица, а не искусный наряд и фальшивые украшения. Но сейчас она была наедине с собой, и подвижные черты застыли в естественном выражении — усталом, суровом, озлобленном. Когда-то она была миловидна, счастлива, неиспорченна, ласкова, но и следа всего этого не осталось в хмурой женщине, которая мрачно припоминала некую обиду, утрату или разочарование, легшее тенью на всю ее жизнь. Так она провела целый час, иногда перебирая жидкие пряди, свисавшие ей на лицо, иногда поднося стакан к губам, как будто огненный напиток согревал ее остывшую кровь, в один момент она приоткрыла грудь и с отвращением взглянула на едва зарубцевавшуюся рану. Наконец встала и побрела в постель, будто окончательно устав от бессилия и душевных терзаний.

На следующее утро никто, кроме служанок, еще не проснулся, а мисс Мюир уже вышла из комнаты и бесшумно выбралась в сад. Она прогуливалась, якобы разглядывая цветы, при этом ее острый взгляд оценивающе скользил по добротному старому дому и живописным окрестностям.

— Недурно, — произнесла она себе под нос, а потом, ступив в прилегавший к саду парк, добавила: — но другой, может, еще и лучше, а я претендую на самое лучшее.

Она зашагала вперед и вскоре оказалась на просторной зеленой лужайке перед старинным особняком, в котором жил, роскошно и одиноко, сэр Джон Ковентри. То была великолепная усадьба: многочисленные дубы, подстриженные кустарники, живописные сады, солнечные террасы, прихотливые фронтоны, просторные залы, лакеи в ливреях и все прочие приметы роскоши, приличествующие насиженному гнезду богатого и почтенного семейства. Глаза мисс Мюир блеснули, походка сделалась более упругой, осанка горделивой, на лице показалась улыбка; то была улыбка человека, довольного тем, что важное для него начинание, скорее всего, увенчается успехом. И тут вдруг вид ее переменился, она сдвинула шляпку на затылок, соединила перед собой ладони и как бы застыла, по-девически восхищенная прелестной сценой, которая не могла не очаровать всякого, кто чуток к красоте. Вскоре взору явилась причина этих стремительных перемен. Крепкий красивый мужчина лет пятидесяти-шестидесяти вышел в калитку, которая вела в парк и, приметив юную незнакомку, остановился ее рассмотреть. Впрочем, времени ему хватило всего на один взгляд: она мгновенно осознала его присутствие, испуганно повернулась, удивленно вскрикнула и вроде как заколебалась, заговорить ей или пуститься наутек. Галантный сэр Джон снял шляпу и со старомодной учтивостью, которая очень ему шла, произнес:

— Простите, что побеспокоил, юная леди. Позвольте в оправдание пригласить вас гулять где вздумается и рвать любые цветы, которые вам приглянутся. Я смотрю, вы их любите, поэтому, пожалуйста, не стесняйтесь.

Мисс Мюир с очаровательной и безыскусной девической застенчивостью отвечала:

— Ах, сэр, благодарствуйте! Но это мне, скорее, впору просить прощения за то, что вторглась сюда. Я никогда бы не посмела, но мне казалось, что сэр Джон в отсутствии. Всегда хотела осмотреть это старинное поместье, вот я первым делом сюда и направилась, чтобы удовлетворить любопытство.

— Так вы удовлетворены? — поинтересовался он с улыбкой.

— Не просто удовлетворена — очарована! В жизни не видела столь прекрасного места, а мне довелось повидать немало знаменитых усадеб и в Англии, и за границей, — ответила она оживленно.

— Холл крайне польщен, польщен был бы и его хозяин, если бы услышал эти слова, — начал джентльмен со странным выражением на лице.

— Ах, ему я бы не стала расточать такие похвалы — по крайней мере, столь же вольно, как и вам, сэр, — произнесла девушка, по-прежнему глядя в сторону.

— Почему же? — осведомился ее спутник, явно позабавленный.

— Не посмела бы. Нет, я совсем не боюсь сэра Джона, но я столько слышала про его благородство и красоту, так сильно его уважаю, что вряд ли посмела бы много ему сказать, а то ведь он бы сразу почувствовал мое восхищение и…

— И что, юная леди? Пожалуйста, договаривайте.

— Я хотела сказать: и мою любовь. Ну и скажу, ведь он человек немолодой, а как не любить того, кто храбр и добродетелен.

Какой искренней, какой симпатичной выглядела та, что произнесла эти слова, — солнечный свет блестит в светлых волосах, черты лица нежные, глаза опущены долу. Сэр Джон был не из тщеславных, но и ему польстила похвала, произнесенная неведомой девушкой, и желание выяснить, кто она такая, удвоилось. Однако воспитание мешало ему спросить напрямую, как мешало и признаться в том, о чем она, похоже, не подозревала, а посему он решил оставить оба эти открытия на волю случая. Когда же она повернулась, якобы чтобы уйти, он протянул ей пышный букет из оранжерейных цветов, который держал в руке, и, галантно поклонившись, произнес:

— Позвольте от имени сэра Джона предложить вам этот скромный букетик, с благодарностью за ваше доброе мнение: уверяю вас, оно не полностью заслуженное, ибо я очень хорошо знаю хозяина Ковентри-хауса.

Мисс Мюир быстро подняла глаза, присмотрелась, потом опустила взгляд и, раскрасневшись, с запинкой произнесла:

— Я не знала… Прошу прощения… Вы слишком добры, сэр Джон.

Он рассмеялся, как мальчишка, и спросил:

— Почему вы называете меня «сэр Джон»? Откуда вам знать, что я не садовник и не дворецкий?

— Лица вашего я раньше не видела, однако никто, кроме вас, не сказал бы, что похвалы мои не заслужены, — проворковала мисс Мюир, по-прежнему во власти девического смущения.

— Ладно-ладно, будет об этом, и в следующий ваш визит давайте совершим формальные представления. Белла часто приводит своих друзей в Холл — я люблю общество молодежи.

— Я не из ее друзей. Я всего лишь гувернантка мисс Ковентри. — Мисс Мюир смиренно присела в реверансе. Манера сэра Джона слегка изменилась. Заметили бы это лишь немногие, но мисс Мюир мгновенно уловила перемену и закусила губу, почувствовав, как в душе всколыхнулась злоба. С непонятной гордостью, к которой примешивалось уважение, она приняла все еще предлагавшийся ей букет, ответила на прощальный поклон сэра Джона и зашагала прочь, оставив пожилого джентльмена гадать, где это миссис Ковентри нашла столь пикантную гувернанточку.

— Начало положено, и очень хорошее, — пробормотала она себе под нос, подходя к дому.

В зеленом загоне неподалеку щипал траву великолепный конь: он поднял голову и посмотрел на мисс Мюир испытующе, будто дожидаясь приветствия. Повинуясь внезапному наитию, она толкнула воротца и, сорвав пучок клевера, пригласила коня угоститься. Он явно никогда не видел, чтобы дама вела себя подобным образом, и помчался по кругу с очевидным намерением напугать незваную гостью.

— А, понятно, — сказала она, негромко рассмеявшись. — Я тебе не хозяйка, вот ты и бунтуешь. Но я покорю тебя, строптивый красавец.

Она присела на траву и принялась срывать маргаритки, беззаботно напевая и как бы не замечая сердитых прыжков. Конь постепенно подобрался поближе, принюхался, с любопытством ее осмотрел. Она будто и не видела — плела венок и напевала, точно в полном одиночестве. Тем самым она раздразнила избалованного скакуна: он медленно приближался и наконец, опустив голову, понюхал ее миниатюрную ножку, взял губами краешек платья. Тогда она протянула ему клевер, ласково приговаривая и воркуя, пока конь — не сразу и после многочисленных ужимок — не позволил ей погладить лоснящуюся шею и гриву.

Дивное это было зрелище — грациозная фигурка на траве и норовистый конь, склонивший гордую голову к женской руке. Эдвард Ковентри, наблюдавший всю сцену от начала до конца, не выдержал и, перескочив через изгородь, присоединился к ним, произнеся со смесью восхищения и изумления в словах и во взоре:

— Доброе утро, мисс Мюир. Если бы я сам не стал свидетелем вашего мастерства и отваги, я здорово бы за вас испугался. Гектор у нас дикий, своевольный и искалечил не одного грума, пытавшегося его усмирить.

— Доброе утро, мистер Ковентри. Не наговаривайте на это благородное существо, которое не обмануло моей в него веры. Ваши грумы просто не смогли завоевать его сердце, а только так можно подчинить его дух, не сломив.

С этими словами мисс Мюир поднялась и осталась стоять, положив руку Гектору на шею, он же жевал траву, которую она собрала в подол платья.

— Вы знаете какую-то тайну, и Гектор теперь ваш навеки, хотя до сих пор отказывался дружить с кем бы то ни было, кроме хозяина. Отдадите ему ежедневное лакомство? Я всегда приношу ему хлеб и играю с ним перед завтраком.

— Так вы не ревнуете? — И она обратила к нему взгляд столь светлый и проникновенный, что молодой человек изумился, как это он раньше не заметил красоты ее глаз.

— Ничуть. Ласкайте его, сколько вздумается, ему только полезно. Он у нас одиночка, других лошадей презирает и живет один, как и его хозяин. — Последние слова он произнес, обращаясь скорее к самому себе.

— Один, в таком-то счастливом доме, мистер Ковентри? — И она устремила на него мягкий и сочувственный взгляд сияющих глаз.

— Это прозвучало неблагодарно, и ради Беллы я готов взять свои слова обратно. Но вы же понимаете: доля младшего сына зависит только от его собственных поступков, а мне пока не представилось случая ничего совершить.

— Младшего сына! А я подумала… Прошу меня простить. — Мисс Мюир осеклась, будто бы вспомнив, что не имеет права задавать вопросы.

Эдвард улыбнулся и откровенно ответил:

— Со мной можете не чиниться. Вы, вероятно, приняли меня за наследника. А за кого вы вчера приняли моего брата?

— За некоего гостя, поклонника мисс Бофор. Имени его я не расслышала, да и смотрела на него мало, вот и не смогла сообразить, кто он такой. Я видела лишь вашу добрейшую мать, очаровательную сестрицу и…

Тут она умолкла и бросила на молодого человека смущенно-благодарный взгляд, завершивший фразу лучше всяких слов. Он в свой двадцать один год еще оставался мальчишкой, и, когда ее выразительные глаза поймали этот взгляд и скромно потупились, смуглые щеки его слегка зарделись.

— Да уж, Белла у нас очень славная, ее все любят. Уверен, что вы с ней поладите, она, право же, настоящая душенька. Матушкино нездоровье и Беллины усердные заботы помешали сестре получить должное образование. Через год, когда мы переедем в город, придет пора выводить ее в свет, и она, понимаете ли, должна подготовиться к этому важному событию, — добавил он, выбрав самую безопасную тему.

— Я сделаю все, что в моих силах. Кстати, мне пора к ней отправляться, а не прохлаждаться здесь, в саду. Но после болезни и заточения на сельском воздухе так хорошо, что удовольствие заставляет забыть о долге. Пожалуйста, одергивайте меня, если я буду пренебрегать своими обязанностями, мистер Ковентри.

— Это не мое имя, а Джеральда. А я здесь всего лишь мистер Нед, — сообщил он, когда они вместе шагали к дому, Гектор же шел следом вдоль изгороди и провожал их звонким ржанием.

Белла выбежала им навстречу и, судя по сердечности ее приветствия, уже решила для себя, что полюбит мисс Мюир всей душой.

— Какой дивный букет! Я так и не научилась подбирать цветы, и это очень досадно, потому что маман их ужасно любит, но сама собирать не в силах. У вас прекрасный вкус, — сказала Белла, рассматривая изящный букетик, который мисс Мюир сильно усовершенствовала, добавив длинные стебли трав, нежный папоротник и благоуханные дикие цветы к экзотической композиции сэра Джона.

Мисс Мюир вложила букет Белле в руку и любезно произнесла:

— Тогда отнесите их своей матушке и спросите, позволит ли она ежедневно составлять для нее букетик, мне возможность ее порадовать доставит несказанное удовольствие.

— Ах, какая у вас добрая душа! Конечно, она порадуется. Отнесу прямо сейчас, пока на них не высохла роса. — И Белла упорхнула, спеша передать несчастной больной и цветы, и добрые слова.

Эдвард остановился поговорить с садовником, так что по ступеням мисс Мюир поднималась в одиночестве. Длинный холл был украшен портретами, и, медленно прохаживаясь вдоль стен, гувернантка внимательно их рассматривала. Юное и прекрасное, но очень надменное женское лицо. Мисс Мюир тут же заподозрила, кто это, и решительно кивнула, словно увидела некую неожиданную возможность, которую ни за что не упустит. За спиной у нее раздался тихий шелест, она обернулась и, увидев Люсию, поклонилась, бросила еще один взгляд на картину и будто бы против воли произнесла:

— Какая прекрасная работа! Позвольте узнать, мисс Бофор, это кто-то из ваших предков?

— Это портрет моей матери, — прозвучал ответ, причем голос стал мягче обычного, а в брошенном на картину взгляде сквозила нежность.

— А, я могла бы и сама догадаться по сходству, но вчера почти не успела вас разглядеть. Простите мне мои вольности: просто леди Сидни отнеслась ко мне как к другу, и я забыла о своем положении. Позвольте, пожалуйста.

С этими словами мисс Мюир нагнулась и подняла платок, который выронила Люсия, причем с выражением крайнего смирения, тронувшего сердце ее собеседницы; оно отличалось не только гордыней, но и великодушием.

— Благодарю вас. Вы лучше себя чувствуете? — любезно поинтересовалась Люсия. И, получив положительный ответ, продолжила, не переставая прохаживаться: — Я покажу вам утреннюю столовую, раз уж Белла еще не готова. Мы завтракаем безо всяких церемоний, ибо тетя по утрам никогда не спускается, а кузены и кузины встают в разное время. Вы можете завтракать, когда вам заблагорассудится — не надо нас ждать, если вы привыкли просыпаться рано.

Не успели они сесть за стол, как появились Белла и Эдвард; мисс Мюир смиренно завтракала, чувствуя крайнее удовлетворение от утренних успехов. Нед рассказал о ее достижениях в загоне у Гектора, Белла передала благодарность матери за цветы, а Люсия с вполне простительным тщеславием несколько раз упомянула, что гувернантка сравнила ее с красавицей-матерью, взглядом выразив равное восхищение и живой женщиной, и изображенной. Все по доброте душевной старались, чтобы изнуренная девушка почувствовала себя как дома, и сердечность их, казалось, согрела ей душу, она перестала стесняться, довольно скоро от ее грусти и робости не осталось и следа, и она принялась развлекать их веселыми историями из своей парижской жизни, рассказами про путешествия в Россию, когда она была гувернанткой в семье князя Ермадова, и всевозможными остроумными историями, она сумела так всех позабавить и заинтересовать, что они долго не расходились после окончания трапезы. В середине одного увлекательного приключения вошел Ковентри, лениво кивнул, приподнял брови, будто удивленный присутствием гувернантки, и уселся завтракать с таким видом, словно скука следующего дня уже овладела им. Мисс Мюир оборвала рассказ на полуслове, и никакими увещеваниями не удалось заставить ее продолжать.

— Если хотите, я продолжу в другой раз. А теперь нам с мисс Беллой пора за книги.

И она вышла из столовой, а вслед за ней и ученица. Гувернантка будто бы и не заметила молодого хозяина дома, разве что воспитанно поклонилась в ответ на его небрежный кивок.

— Экая милосердная! Только я в дверь, она за дверь, не делает мою жизнь невыносимой и не маячит перед глазами. К какому разряду она принадлежит — к ханжам, меланхоликам, романтикам или выскочкам, Нед? — спросил Джеральд, медленно потягивая кофе, впрочем, медленно он делал все, за что брался.

— Ни к одному. Изумительная молодая дама. Видел бы ты, как она нынче утром укротила Гектора! — И Нед пересказал с самого начала.

— Недурная уловка, — ответствовал Ковентри. — Похоже, она не только энергична, но еще и наблюдательна: подметила твою главную слабость и тут же за нее ухватилась. Сперва приручила лошадь, а там и хозяина. Забавно будет наблюдать за игрой, вот только на меня ляжет неприятная обязанность поставить вам обоим мат, если окажется, что дело серьезно.

— Что до меня, можешь не бояться, старина. Вообще-то дурно думать о безобидной девушке ниже моего достоинства, в противном случае я бы сказал, что ты куда более завидная добыча, и посоветовал бы тебе следить за собственным сердцем, если оно вообще у тебя есть, в чем я отнюдь не уверен.

— Я и сам в этом часто сомневаюсь, да и вообще боюсь, что эта юная шотландка не отыщет его ни у одного из нас. А как она вашей милости? — обратился Ковентри к сидевшей с ним рядом кузине.

— Симпатичнее, чем я думала. Она хорошо воспитана, знает свое место и умеет позабавить общество, когда хочет. Давно я не слышала таких остроумных историй. Тебя ведь, наверное, наш смех разбудил? — предположила Люсия.

— Да. И теперь в качестве искупления придется вам пересказать несколько этих остроумных историй.

— Не получится. Ибо вся соль в ее выговоре и шарме, — возразил Нед. — Пришел бы ты на десять минут позже! А так твое появление лишило нас самого интересного рассказа.

— А чего ей было не продолжить? — осведомился Ковентри с проблеском любопытства.

— Ты забываешь, что она вчера слышала наш разговор и, видимо, считает, что, по твоему мнению, невероятно скучна. У нее есть гордость, и таких речей женщины не забывают, — откликнулась Люсия.

— И не прощают, полагаю. Ну, придется мне потерпеть ее неудовольствие. Она меня слегка заинтересовала, по большей части в связи с Сидни, причем не то чтобы я рассчитывал что-то у нее выведать, поскольку женщины с таким ртом никогда не признаются и не исповедуются. Тем не менее занятно будет узнать, чем она его очаровала, а он, вне всякого сомнения, был кем-то очарован, причем не дамой из высшего общества. Ты что-то про это слышал, Нед? — спросил Джеральд.

— Мне не по душе сплетни и скандалы, я никогда не прислушиваюсь. — И с этими словами Эдвард вышел из комнаты.

Через минуту Люсию позвала экономка, и Ковентри остался в обществе, противном ему сильнее любого другого, а именно — в своем собственном. Входя, он успел услышать часть истории, которую рассказывала мисс Мюир, и она так раззадорила его любопытство, что теперь он сидел и гадал, чем могло кончиться дело: крайне досадно, что концовка так и не прозвучала.

«И почему она сбежала, когда я вошел? — размышлял Джеральд. — Если умеет развлекать, пусть использует свои умения, поскольку здесь, не стану отрицать, невыносимо скучно, несмотря на присутствие Люсии. Так, а это что?»

До него донесся звучный приятный голос — кто-то пел прелестную итальянскую арию, причем с выразительностью, украшавшей ее вдвое. Ковентри открыл стеклянную дверь и вышел на залитую солнцем террасу, где, прогуливаясь, слушал с наслаждением знатока. За первой арией зазвучали другие, он прохаживался и внимал, позабыв про усталость и хандру. Когда закончилась особенно обворожительная мелодия, он, не удержавшись, зааплодировал. На миг показалось лицо мисс Мюир, потом исчезло, и музыка смолкла, хотя Ковентри довольно долго никуда не уходил в надежде вновь услышать тот же голос. Дело в том, что музыка была единственной вещью, которая никогда его не утомляла, но ни Люсия, ни Белла не обладали достаточным талантом, чтобы его заворожить. Целый час он слонялся по террасе и по лужайке и грелся на солнышке — леность мешала ему искать общества или занятия. Наконец вышла Белла со шляпкой в руке и едва не споткнулась о брата, лежавшего на траве.

— Ах ты, лентяй, все это время так здесь и прохлаждался? — спросила она, глядя на него сверху вниз.

— Нет, я был очень занят. Подойди, расскажи, поладила ли ты с маленькой драконшей.

— Еще как. Она отправила меня пробежаться после урока французского, а потом у нас будет рисование, так что я побегу.

— Жарковато, чтобы бегать. Сядь и развлеки брошенного братца, у которого уже целый час никакой иной компании, кроме пчел и ящериц.

С этими словами он потянул ее вниз, и Белла повиновалась. Дело в том, что он, несмотря на праздность, был в доме человеком, которого слушались все, даже и не помышляя в чем-то ему отказать.

— Ну и чем вы занимались? Забивали тебе головку всяким изысканным вздором?

— Нет, мне было очень интересно. Джин такая занимательная, такая умная и добрая! Она не стала мне докучать дурацкой грамматикой, просто прелестно заговорила по-французски, что я очень многое усвоила, а еще язык мне понравился — вот уж не думала, ведь учить его с Люсией было скучно!

— И о чем вы говорили?

— Обо всем на свете. Она задавала вопросы, я отвечала, она меня поправляла.

— Вопросы про наши дела, полагаю?

— Ни единого. Наши дела в ее глазах не стоят ни одного сантима. Я сама подумала, что ей будет интересно узнать, кто мы и что, поэтому рассказала про папину внезапную смерть, про дядю Джона, про тебя и Неда. Но на середине рассказа она заметила, спокойно, как всегда: «Ты слишком вдаешься в семейные дела, дорогая. Негоже так свободно их обсуждать с чужими. Давай поменяем тему».

— И о чем ты говорила, Белла, когда она тебя прервала?

— О тебе.

— Ну, неудивительно, что ей сделалось скучно.

— Ее утомила моя болтовня, она половину пропускала мимо ушей. Еще она одновременно делала набросок, который мне потом нужно будет скопировать, и думала о чем-то поинтереснее, чем Ковентри.

— С чего ты это взяла?

— Разглядела у нее на лице. А тебе понравилось ее пение, Джеральд?

— Да. Она разозлилась, когда я зааплодировал?

— Сперва я заметила у нее на лице удивление, потом вроде как гордость, а потом она резко захлопнула пианино, хотя я и умоляла спеть еще. Правда ведь Джин — милое имя?

— Да, ничего. А почему ты не называешь ее мисс Мюир?

— Она меня сама попросила. Фамилию свою ненавидит, ей хочется, чтобы я наедине звала ее Джин. Я придумала про нее такую романтическую историю! Когда-нибудь обязательно ей расскажу, потому что мне кажется, у нее какие-то любовные невзгоды.

— Не забивай себе голову ерундой, лучше послушай совета нашей воспитанной мисс Мюир и не лезь в дела других людей. Попроси ее спеть сегодня вечером, меня это развлекает.

— Боюсь, она не спустится к ужину. Мы договорились почитать и поработать у меня в будуаре — теперь он будет нашей комнатой для занятий. Мама останется у себя, так что вы с Люсией получите гостиную в полное распоряжение.

— Вот уж спасибо. А чем будет заниматься Нед?

— Сказал — пойдет развлекать маман. Нед такой милый! Жаль, что ты совсем не шевелишься, чтобы выхлопотать ему место на военной службе. Ему не терпится получить хоть какое-то занятие, но он у нас гордый и не будет просить снова, после того как ты столько тянул и отказывался от помощи дядюшки.

— Скоро я все сделаю, не подгоняй меня, дитя. Пока ему и так неплохо: живет тут с нами тихой жизнью.

— Ты постоянно так говоришь, но сам же знаешь, что он мучается, что ему тягостно от тебя зависеть. Нам-то с мамой это не мешает, но он мужчина, с ним все иначе. Говорит, что скоро возьмет дело в свои руки, и тогда ты еще пожалеешь, что так тянул.

— Мисс Мюир выглянула в окно. Ступай побегай, а то она станет тебя бранить.

— Не станет. Я ее ни капельки не боюсь, она такая милая и славная. Мне она уже очень полюбилась. А ты загоришь почище Неда, если будешь лежать здесь на солнце. Кстати, мисс Мюир, как и я, считает, что он тебя привлекательнее.

— Восхищаюсь ее вкусом и полностью с ней согласен.

— Она говорит, у него вид мужественный, а это в мужчине притягательнее, чем правильность черт. Как же она красиво выражает свои мысли! Ну, я побежала.

И Белла упорхнула прочь, напевая одну из дивных мелодий, спетых мисс Мюир.

«Энергичность в мужчине притягательнее, чем красота. Она права, но как стать энергичным, если решительно не на что тратить свою энергию?» — размышлял Ковентри, надвинув шляпу на глаза.

Через несколько секунд он услышал шелест женского платья. Не поворачиваясь, глянул в сторону и увидел, что по террасе идет мисс Мюир, видимо, навстречу Белле. На лужайку вели две каменные ступени. Он лежал с ними рядом, и мисс Мюир заметила его, только подойдя совсем близко. Она вздрогнула и шагнула назад на ступеньку, потом взяла себя в руки и поспешила дальше, бросив полный явственного презрения взгляд на распростертую в притворном сне фигуру. В рассказе Беллы его задело сразу несколько вещей, а этот взгляд рассердил окончательно, хотя он не желал в этом признаваться даже самому себе.

— Джеральд, сюда, скорее! — раздался голос Беллы с садовой скамейки, где она сидела рядом с гувернанткой. Та закрыла лицо рукой, как будто от боли.

Собравшись с силами, Ковентри медленно повиновался, причем невольно ускорил шаги, услышав слова мисс Мюир:

— Не зови его, Белла. Он-то чем поможет? — И ударение на «он» было очень многозначительным.

— Что там, Белла? — спросил он с видом куда менее сонным, чем обычно.

— Ты напугал мисс Мюир, и она подвернула лодыжку. Ну же, помоги ей вернуться в дом, потому что ей очень больно, и не лежи там больше, как змея в траве, ты людей пугаешь, — сердито обратилась к нему сестра.

— Прошу прощения. Вы позволите? — И Ковентри предложил ей согнутую руку.

Мисс Мюир бросила взгляд, вызвавший у него сильнейшую досаду, и холодно ответила:

— Это лишнее, мне подойдет и рука мисс Беллы.

— Позвольте в этом усомниться. — После чего решительным жестом, не допускающим никакого сопротивления, Ковентри продел ее руку в свою и повел к дому. Она беззвучно покорилась, сказала, что боль скоро утихнет, а когда ее уложили на кушетку в комнате Беллы, отослала его прочь, отрывисто поблагодарив. Он считал, что заслуживает большей признательности за столь непомерные усилия, однако отправился к Люсии, которая всегда радовалась при его появлении.

До чая мисс Мюир он больше не видел; здесь, в сельской глуши, они ужинали рано и никого не принимали. К ужину гувернантка, извинившись, не пришла, появилась лишь вечером, несколько бледнее обычного, слегка хромая. Но был сэр Джон, он разговаривал с племянником, и они едва обратили внимание на мисс Мюир, кивнув так, как джентльмены кивают гувернантке. Она медленно прошла на свое место за вазой, после чего Ковентри обратился к брату:

— Отнеси ей скамеечку под ноги и спроси, как она себя чувствует, Нед. — После этого он счел необходимым объяснить причину такой обходительности дяде и сказал, что травму она получила из-за него.

— Да-да. Я все понимаю. Довольно симпатичная юная особа. Не красавица, но образованная, воспитанная, а это для человека ее положения даже важнее.

— Не хотите ли чаю, сэр Джон? — прозвучал тихий голос у самого его локтя: там стояла мисс Мюир с чашками для джентльменов.

— Благодарю вас, — откликнулся сэр Джон, от всей души надеясь, что она его не расслышала.

Взяв свою чашку, Ковентри любезно произнес:

— Вы явно не из злопамятных, мисс Мюир, раз обслуживаете меня, хотя я и причинил вам такую боль.

— Это моя обязанность, сэр, — ответила она тоном, в котором явственно слышалось: «Но удовольствия я не испытываю». После чего она вернулась на свое место — очаровательно улыбаться и болтать с Беллой и ее братом.

Люсия крутилась возле дяди и Джеральда и сумела завладеть их вниманием, однако ее явно смущало, что их взгляды то и дело обращались к жизнерадостной группе у стола, что их отвлекали долетающие оттуда частые взрывы смеха и обрывки оживленного разговора. В середине рассказа о некоем трагическом происшествии, который Люсия попыталась по мере сил приукрасить, сэр Джон вдруг расхохотался и так выдал, что слушает историю повеселее, чем у нее. Люсия раздосадованно произнесла:

— А я вот знала! У Беллы нет ни малейшего представления о том, как положено вести себя с гувернанткой. Они с Недом начисто забыли о своем положении и скоро избалуют эту особу. Она проявляет определенную самонадеянность, и если тетушка не даст себе труда своевременно уведомить об этом мисс Мюир, это сделаю я.

— Только прошу, позволь ей закончить историю, — сказал Ковентри, ибо сэр Джон уже отошел к столу.

— Если этот вздор так тебя занимает, почему бы тебе не последовать дядюшкиному примеру? Я без тебя обойдусь.

— Спасибо. Я так и сделаю.

И Люсия осталась в одиночестве.

Но мисс Мюир закончила рассказ и, поманив за собой Беллу, вышла, будто и не заметив, какую ей оказали честь и какая скука охватила комнату после ее ухода. Нед подошел к матери, Джеральд отправился мириться с Люсией, а сэр Джон, пожелав всем спокойной ночи, убрался восвояси. Пересекая террасу, он отыскал глазами освещенное окно Беллиной комнаты для занятий и, поскольку ему хотелось сказать ей пару слов, откинул занавеску и заглянул внутрь. Какая дивная сценка! Белла старательно занималась рукоделием, а рядом в низком креслице сидела и читала ей мисс Мюир — свет озарял белокурые волосы и тонкий профиль.

«Романы!» — подумал сэр Джон и улыбнулся парочке романтических девушек. Впрочем, прежде чем заговорить, он помедлил немного и обнаружил, что это не роман, а историческая книга, которую мисс Мюир читала так выразительно, что каждый факт делался интересным, каждое описание характера врезалось в память. Сэр Джон любил историю, но зрение у него слабело, лишая его этого развлечения. Он пробовал приглашать чтецов, но ни один ему не подошел, и он отказался от этой затеи. Слушая гувернантку, он думал о том, как мило и гладко звучит ее голос, насколько лучше было бы коротать вечера с ней, — и позавидовал Белле, которой досталось столь ценное приобретение.

Раздался звон колокольчика, Белла вскочила со словами:

— Подождите минутку, нужно сбегать к маме, а там будем дальше читать про этого прелестного принца.

Она умчалась, а сэр Джон собирался удалиться так же неслышно, как и пришел, но его остановил странный поступок мисс Мюир. Выронив книгу и вытянув руки через стол, она опустила на них голову и отчаянно разрыдалась с видом человека, который не в силах больше сдерживаться. Сэр Джон отошел, в изумлении и потрясении, а потом весь вечер ломал голову, строя предположения касательно занимательной новой гувернантки, при этом понятия не имея, что именно на это она и рассчитывала.

Несколько недель в Ковентри-хаусе царило невыносимо-монотонное спокойствие, однако неприметно надвигалась буря. Похоже, приезд мисс Мюир изменил всех обитателей дома, хотя вряд ли хоть кто-то из них смог бы объяснить, как и почему. Гувернантка вела себя в высшей степени ненавязчиво и отстраненно. Посвящала все время Белле, которая быстро полюбила ее всей душой, и, похоже, по-настоящему счастлива была только в обществе девочки. Мисс Мюир проявляла заботу о миссис Ковентри, и та вскоре заявила, что у нее никогда не было лучшей сиделки. Внимание и интерес Эдварда привлекали остроумие и женская чуткость гувернантки — вскоре он уже был полностью ей предан. Люсия научилась уважать ее достижения, пусть к уважению и примешивалась зависть; томного Джеральда Джин Мюир интриговала тем, что постоянно его избегала; а сэра Джона очаровала ее уважительная почтительность и прелестные знаки внимания, которые она оказывала чрезвычайно искренне и безыскусно, чем полностью расположила к себе одинокого старика. Любили ее даже слуги, поэтому вместо того, чтобы, как многие гувернантки, быть неприкаянной одиночкой, которой не прибиться ни к высшим, ни к низшим, Джин Мюир стала центром всего дома, любимицей всех, кроме двоих.

Люсия ее недолюбливала, Ковентри ей не доверял; никто из них не сумел бы внятно объяснить, почему, да и в чувствах своих не признавались даже себе. Оба наблюдали за ней исподтишка и не могли выявить никаких недостатков. Тихая, скромная, дружелюбная и неизменно любезная, она не вызывала никаких нареканий, так что они сами дивились собственным сомнениям, которые никак не могли отогнать.

Скоро стало ясно, что семейство разделилось, а говоря точнее, двое его членов оказались предоставлены самим себе. Ссылаясь на свою застенчивость, Джин Мюир редко покидала комнату для занятий, и выяснилось, что находиться там очень приятно, — в результате Нед, его маменька, а часто и сэр Джон тоже, приходили туда послушать музыку, чтение или жизнерадостную болтовню, которая так дивно скрашивала им вечера. Люсия поначалу только радовалась тому, что ей не приходится ни с кем делить общество кузена, — а самому ему по лени было безразлично, что вокруг происходит. Но вскоре общество ее стало его утомлять, ибо умом она не блистала и не владела теми женскими уловками, с помощью которых можно очаровать мужчину и прокрасться к нему в сердце. До Люсии и Ковентри долетали отзвуки веселых разговоров, в которых очень хотелось поучаствовать, в доме играла дивная музыка; Джеральд же вынужден был околачиваться в пустой гостиной, Люсия разражалась очередной суровой тирадой, и все это время они слышали заливистый смех.

Люсия быстро поняла, что ее компания кузену в тягость, и чем отчаяннее она пыталась ему угодить, тем более сокрушительным оказывался провал. Вскоре у Ковентри выработалась привычка прохлаждаться по вечерам на террасе и, дабы скоротать время, ходить под окном Беллиной комнатки, а потом докладывать о своих наблюдениях Люсии, которая, в силу своей природной гордыни, не хотела просить позволения впустить ее в веселый кружок — да ей вроде как этого и не хотелось.

— Люсия, я завтра еду в Лондон, — заявил Джеральд однажды вечером, вернувшись со своих так называемых наблюдений с крайне досадливым видом.

— В Лондон? — изумленно воскликнула его кузина.

— Да, нужно похлопотать об устройстве Неда, иначе все для него будет кончено.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Он влюбляется, причем со стремительностью, с какой оно бывает только у мальчишек. Эта девица его очаровала, и если я не положу этому конец, он очень скоро поставит себя в дурацкое положение.

— Я и боялась, что она станет флиртовать. Эти особы всегда так поступают, от их породы добра не жди.

— А, вот тут-то ты ошибаешься касательно этой самой Мюир. Она не флиртует, поскольку у Неда хватило бы и ума, и воли не поддаваться на глупое кокетство. Она обращается с ним, как старшая сестра, приправляет манящее дружелюбие неброским достоинством — и мальчика это завораживает. Я за ним наблюдал и видел, как он пожирал ее глазами, пока она изумительным образом читала совершенно изумительный роман. Белла и мама слушали так самозабвенно, что ничего вокруг не видели, а вот Нед воображал себя героем, мисс Мюир — героиней и переживал любовную сцену с пылом юноши, сердце которого только что пробудилось. Ах, бедняга! Бедняга!

Люсия посмотрела на кузена, поражаясь энергичности его речей и волнению на обычно безмятежном лице. Перемена ему очень шла, ибо показала, каким бы он мог стать, — и в этом свете то, каким он являлся, выглядело еще прискорбнее. Ответить она не успела, он снова вышел, но скоро вернулся, громко смеясь, и казался слегка рассерженным.

— Ну, что еще? — спросила Люсия.

— Лучше не подслушивать: хорошего о себе не услышишь — это очень верное изречение. Я остановился на минутку взглянуть на Неда и услышал следующие лестные замечания. Маман ушла, и Нед попросил эту нашу Мюир спеть милую баркаролу, которую она однажды уже исполняла. «Не здесь и не сейчас», — отказалась она. «Почему? Вы же с удовольствием пели ее в гостиной!» — продолжал уговаривать ее Нед. «Это было совсем другое дело», — она слегка покачала головой, ибо он всплескивал руками и вообще выглядел прежалко. «Ну, пойдемте, споете ее там, — невинно предложила Белла. — Джеральду так нравится ваш голос, он сетует, что ему вы не поете никогда». «Так он меня никогда не просит», — со странной улыбкой объявила Мюир. «Он просто лентяй, а так ему хочется вас слушать!» — «Вот попросит, тогда и спою — если буду в настроении». И после этого она с подчеркнутым безразличием пожала плечами. «Но его это развлекает, а иначе ему здесь так скучно! — начала глупенькая Белла. — Не смущайтесь и не чинитесь, Джин, пойдемте, порадуем бедного Джеральда!» — «Нет, спасибо. Я нанималась учить мисс Ковентри, а не развлекать мистера Ковентри». Вот какой они получили ответ. «Но Неда-то вы развлекаете, а почему не Джеральда? Вы его боитесь?» — не отставала Белла. Мисс Мюир презрительно рассмеялась и ответила этим своим своеобразным тоном: «Я и представить себе не могу, что кто-то боится этого вашего старшего брата». — «Я часто его боюсь, да и вы станете, если увидите его в гневе». Вид у Беллы был такой, будто я луплю ее через день. «Чтобы разгневаться, сперва нужно проснуться», — заметила девица назидательно. Тут Нед расхохотался и, судя по звукам, все они до сих пор не успокоились.

— Глупая болтовня, она не стоит того, чтобы ты расстраивался, но Неда действительно лучше услать прочь. Что до «этой девицы», от нее вряд ли удастся избавиться, ибо тетушка от нее без ума, да и Нед с Беллой тоже, а кроме того, она прекрасно ладит с девочкой. Отошли Неда, тогда все будет хорошо, — посоветовала Люсия, глядя на Ковентри: он стоял в лунном свете снаружи, у самого окна, возле которого она сидела; выражение его лица странно переменилось.

— А за меня ты не боишься? — спросил он с улыбкой, будто стыдясь своей вспышки.

— Нет, а ты сам? — На лице ее мелькнуло беспокойство.

— Не позволю я этой шотландской ведьме себя околдовать. Разве только пением, — добавил он и снова зашагал по террасе, ибо Джин разливалась соловьем.

Когда песня закончилась, Джеральд отдернул занавеску и отрывисто спросил:

— Нужно кому-то что-то привезти из Лондона? Я туда завтра еду.

— Удачной поездки, — небрежно обронил Нед, хотя обычно перемещения брата вызывали у него живейший интерес.

— Мне многое нужно, но я должна сперва спросить маман. — И Белла начала составлять список.

— Вас не затруднит отправить письмо, мистер Ковентри?

Джин Мюир повернулась на вращающемся стуле у пианино и бросила на него холодный внимательный взгляд, который всякий раз его озадачивал.

Он поклонился и произнес, будто бы обращаясь ко всем:

— Я еду с первым поездом, так что все поручения прошу передать сегодня.

— Тогда пойдем, Нед, дадим Джин возможность написать письмо.

И Белла увела сопротивляющегося брата из комнаты.

— Я отдам вам письмо утром, — сказала мисс Мюир, и голос ее по неведомой причине дрогнул; судя по выражению лица, она пыталась совладать с каким-то сильным чувством.

— Как вам угодно.

И Ковентри вернулся к Люсии, гадая про себя, кому собирается написать мисс Мюир. Брату он не стал раскрывать, зачем едет в столицу — из страха, что после его слов разразится та самая катастрофа, которую он пытался предотвратить. Что до Неда, жившего теперь будто бы во сне, то он, похоже, вовсе забыл о существовании Джеральда.

Ковентри с нетипичным для него проворством на следующий день проснулся в семь утра. Люсия подала ему завтрак, а когда он вышел распорядиться насчет экипажа, по лестнице спустилась мисс Мюир, очень бледная, с припухшими веками (после бессонной ночи в слезах, заключил Джеральд) и, вложив ему в ладонь изящный конвертик, торопливо произнесла:

— Оставьте это, пожалуйста, у леди Сидни, а если увидите ее, скажите: «Я все помню».

Его поразила странность ее слов и поведения. Взгляд невольно переметнулся на письмо, и рядом с адресом Ковентри прочитал имя молодого Сидни. Тут же осознав свою ошибку, он торопливо произнес: «Всего хорошего», — засунул письмо в карман и оставил мисс Мюир стоять — одну руку она прижала к сердцу, другую простерла перед собой, будто пытаясь забрать письмо.

На всем пути в Лондон Ковентри не мог забыть едва ли не трагическое выражение лица девушки, оно преследовало его оба дня в столице, проведенные в непрестанной суете. Дело по устройству Неда в полк стремительно ускорилось, поручения Беллы были выполнены, любимые матушкины лакомства припасены, куплен и подарок для Люсии, которую семья назначила ему в спутницы жизни, поскольку выбрать кого-то самостоятельно он ленился.

Письмо Джин Мюир он доставить не смог: леди Сидни уехала в свое сельское имение, дом оказался заперт. Джеральда очень занимало, как гувернантка воспримет эту новость и, вернувшись из поездки, он вошел в дом совсем тихо. Все разошлись по своим комнатам переодеться к ужину, за исключением мисс Мюир, которая, как ему сообщила служанка, прогуливалась в саду.

— Очень хорошо, у меня для нее новости. — И, развернувшись, молодой хозяин, как его называла прислуга, устремился на поиски. Нашел он ее в дальнем уголке, она сидела одна, в глубокой задумчивости. Услышав шаги, встрепенулась, на лице мелькнуло сперва удивление, потом удовлетворение и, встав, она поманила его к себе едва ли не с пылом. Сильно удивившись, он подошел и протянул ей письмо, сказал любезно:

— Сожалею, но доставить его оказалось невозможно. Леди Сидни в деревне, а посылать по почте без вашего дозволения я не решился. Я поступил правильно?

— Совершенно правильно, благодарю вас. Так куда лучше.

И с явным облегчением на лице разорвала письмо на мельчайшие клочки и развеяла их по ветру.

Изумившись сильнее прежнего, молодой человек хотел уже было уйти, но тут она произнесла тоном то ли мольбы, то ли приказа:

— Прошу вас, задержитесь. Мне нужно с вами поговорить.

Он остановился, глядя на нее с явным удивлением, ибо щеки девушки внезапно залились румянцем, губы задрожали. Длилось это лишь миг, потом к ней вернулось самообладание. Жестом пригласив его присесть на скамью, на которой сидела раньше, она осталась стоять и произнесла тихо, торопливо, голосом, полным боли и решимости:

— Мистер Ковентри, я хотела поговорить с вами, с главой семьи, а не с вашей матушкой, о чрезвычайно прискорбном событии, случившемся в ваше отсутствие. Сегодня заканчивается мой месячный испытательный срок, матушка ваша желает, чтобы я осталась, я и сама желаю этого всей душой, потому что здесь хорошо, но долг мне не велит. Прочитайте — и вы сами все поймете.

Она вложила ему в руку торопливо нацарапанную записку и внимательно следила за ним, пока он читал. Она увидела, как он вспыхнул от гнева, закусил губу, нахмурил брови, потом напустил на себя несокрушимую надменность, поднял глаза и крайне язвительно произнес:

— Для начинающего неплохо. Мальчик владеет красноречием. Жаль, что оно растрачено втуне. Позвольте спросить, ответили ли вы на эти излияния?

— Да, ответила.

— И что теперь? Он умоляет вас «бежать с ним, разделить превратности судьбы, стать его ангелом-хранителем до конца дней». Вы, полагаю, согласны?

Ответа не последовало: стоя перед ним, мисс Мюир смотрела на него с выражением гордого терпения, как человек, который ожидает упреков, но не собирается — из чувства собственного достоинства — на них отвечать. Ее манера себя держать произвела на него нужное впечатление. Ковентри кратко спросил, уже без всякой издевки:

— Зачем вы мне это показали? Что я могу сделать?

— Показала, чтобы вы поняли, насколько серьезны намерения «мальчика» и насколько сильно мое желание ничего не скрывать. Брату вы можете помочь наставлениями, советом и утешением, а мне указаниями на то, в чем состоит мой долг.

— Вы его любите? — без обиняков поинтересовался Ковентри.

— Нет! — отрезала она решительно и без запинки.

— Зачем же заставили его в себя влюбиться?

— Я ничего такого не делала. Ваша сестра может подтвердить, что я пыталась избегать его столь же старательно, как и…

Он закончил за нее с невольным раздражением в голосе:

— Как вы избегали меня.

Она слегка поклонилась, он же продолжил:

— Отдавая вам должное, скажу, что ваше поведение в отношении меня иначе как безупречным не назовешь, но почему вы позволяли Неду преследовать вас вечер за вечером? Чего еще ждать от романтического юноши, которому нечем заняться, кроме как вручить свое сердце первой же встречной привлекательной женщине?

Когда с губ его сорвались последние слова, голубовато-стальные глаза Джин Мюир вдруг блеснули, но блеск тут же угас, и она заговорила голосом ровным, напористым, с явным укором:

— Если бы «романтическому юноше» позволили жить так, как пристало жить мужчине — а сам он только того и хочет, — у него не было бы времени вручать свое сердце первой же несчастной девушке, которую он пожалел. Мистер Ковентри, вы сами во всем виноваты. Не браните брата, лучше признайте свою ошибку и исправьте ее как можно быстрее и благожелательнее.

На миг Джеральд лишился дара речи. Со дня смерти отца никто еще не смел его осуждать, а в ошибках его винили едва ли не впервые в жизни. Ощущение было совсем новое, и новизна только усилила эффект. Он осознал собственную неправоту, сожалел об этом и восхитился отвагой и искренностью девушки, сказавшей ему все в лицо. Вот только он не знал, что теперь с этим делать, и вынужден был признать и былое небрежение, и нынешнюю беспомощность. При этом он был человеком не только гордым, но и честным и, сделав над собой усилие, откровенно заявил:

— Вы правы, мисс Мюир. Виноват в этом именно я, но как только я заметил опасность, я попытался ее предотвратить. В город я ездил именно по делам Неда, он очень скоро получит место в полку и уедет отсюда от греха подальше. Что еще я могу сделать?

— Ничего, ибо услать его отсюда счастливым и свободным уже не получится. Придется ему в меру своих сил вытерпеть боль, возможно, это поможет Неду стать мужчиной, — произнесла она печально.

— Он быстро забудет… — начал было Ковентри, которому мучительна была мысль о том, что жизнерадостный Нед обречен страдать.

— Да, хвала небесам, у мужчин это неплохо получается.

Мисс Мюир стиснула руки перед грудью, слегка отвернулась, помрачнела. Что-то в ее тоне и манере тронуло Ковентри; ему показалось, что при появлении нового влюбленного в душе ее закровоточила старая рана, проснулись горькие воспоминания. А Джеральд, при всем своем безразличии и хладнокровии, был молод, трепетен и романтичен. Он невольно испытывал интерес к этой девушке, поскольку считал, что она любила его друга и была любима его братом. Он ее жалел, желал ей помочь, корил себя за былое недоверие — галантный мужчина всегда себя корит за несправедливое отношение к женщине. Здесь эта бесприютная бедняжка счастлива, пусть здесь и остается. Белла ее обожает, матушке с ней покойно, а когда Нед уедет, ее прелестные манеры и многочисленные таланты не будут более представлять никакой опасности. Мысли эти одна за другой пронеслись в голове Джеральда, и после короткой паузы он произнес, причем очень ласково:

— Мисс Мюир, я вам признателен за откровенность, которая наверняка далась вам нелегко, и обещаю сделать все, чтобы оказаться достойным такого доверия. То, что вы заговорили об этом только со мной, свидетельствует о вашей деликатности и доброте. Матушку это бы, безусловно, крайне взволновало, и ничего хорошего бы не вышло. Я поговорю с Недом и попытаюсь как можно скорее вернуться к обязанностям, которыми столь долго пренебрегал. Я знаю, что вы не откажетесь мне в этом помочь, а взамен позвольте нижайше попросить вас остаться, ибо Нед скоро отсюда уедет.

Она посмотрела на него — глаза оказались полны слез, а в тихом голосе не было и следа холодности:

— Вы очень добры, но все же мне лучше уехать, оставаться здесь безрассудно.

— Но почему?

Она прелестно зарделась, помолчала, а потом сказала отчетливо и внятно — эта манера говорить была одной из самых обворожительных ее черт:

— Если бы я знала, что в доме есть молодые мужчины, я бы ни за что не согласилась занять это место. Но леди Сидни упомянула одну лишь вашу сестру, и, обнаружив здесь двух джентльменов, я сразу смутилась, поскольку… мне постоянно не везет… Или, скажем так, люди ко мне слишком добры и любят меня сильнее, чем я того заслуживаю. Я решила, что смогу остаться хотя бы на месяц, ибо брат ваш упомянул, что собирается уехать, а вы уже помолвлены, но…

— Я не помолвлен.

Ковентри сам не понял, зачем это сказал, но слова сорвались с губ — уже не поймаешь. Джин Мюир странно отреагировала на его заявление. Она с крайним раздражением передернула плечами и едва ли не грубо произнесла:

— А следовало бы, и скоро так и будет. Но что мне в том? Мисс Бофор желает, чтобы я уехала, а я слишком горда, чтобы оставаться, если мое присутствие вызывает раздор в счастливом семействе. Нет, я уеду, причем немедленно.

Она решительно развернулась, но ее остановила протянутая рука Эдварда, чей голос звучал ласково:

— Куда ты собралась, моя Джин?

Нежное прикосновение и звук собственного имени, похоже, лишили ее и отваги, и душевного равновесия, ибо, прильнув к влюбленному юноше, она спрятала лицо и зарыдала.

— Только, пожалуйста, не надо никаких сцен, — начал было Ковентри, брат же смотрел на него с неприкрытой яростью: он явно догадался, что здесь произошло, ибо Джеральд по-прежнему держал в руке его послание, а кроме того, до влюбленного долетели последние слова Джин.

— Кто дал тебе право читать это и вмешиваться в мои дела? — запальчиво потребовал ответа Эдвард.

— Мисс Мюир, — коротко ответил Ковентри, отбрасывая записку.

— А ты, в довершение всех грехов, хочешь ее отсюда отослать! — воскликнул Нед, распаляясь еще больше.

— Напротив, я умоляю ее остаться.

— Так я тебе и поверил! Да и с какой стати?

— Потому что она здесь нужна, она здесь счастлива, и мне не хочется, чтобы из-за твоей глупости она лишилась дома, где ей хорошо.

— Каким ты вдруг стал заботливым и предусмотрительным! Но можешь себя не утруждать. Отныне о счастье и благополучии Джин стану заботиться я.

— Друг мой, прояви благоразумие. Это решительно невозможно. Мисс Мюир тоже это понимает, она пришла со мной поговорить, спросить, как лучше исправить это недоразумение, не причиняя беспокойства матушке. Я ездил в город заниматься твоими делами, так что скоро ты покинешь этот дом.

— А я не желаю уезжать. Еще месяц назад рвался отсюда всем сердцем. А теперь мне ничего от тебя не нужно. — И Эдвард с мрачным видом отвернулся от брата.

— Глупость какая! Нед, ты должен уехать! Все договоренности достигнуты, теперь от них не откажешься. А тебе нужна смена обстановки, тогда ты станешь мужчиной. Мы, разумеется, будем по тебе скучать, но на новом месте ты лучше узнаешь жизнь, а для тебя это куда полезнее, чем заниматься здесь всякими глупостями.

— Так ты уедешь, Джин? — спросил Эдвард, будто не замечая брата: он склонился к девушке, которая все плакала, спрятав лицо в ладонях. Она промолчала, Джеральд ответил за нее:

— Зачем ей уезжать, если тебя здесь не будет?

— Ты собираешься остаться? — нетерпеливо поинтересовался влюбленный юноша.

— Я бы хотела, но… — Голос ее сорвался, она подняла глаза. Взгляд ее перебежал с одного лица на другое, а потом она решительно добавила: — Да, я должна уехать, оставаться безрассудно, даже после вашего отъезда.

Ни тот, ни другой молодой человек не смог бы объяснить, почему этот торопливый взгляд произвел на него столь сильное впечатление, но в каждом проснулось непреодолимое желание выступить против другого. Эдварду вдруг показалось, что брат его тоже влюблен в мисс Мюир, потому-то он и хочет их разлучить. У Джеральда возникла смутная мысль, что гувернантка не хочет оставаться именно из-за него, и он решил продемонстрировать ей полную свою безобидность. Обоих обуревала злость, но проявилась она по-разному: у одного — в вспышке ярости, у другого — в иронической издевке.

— Джин, ты совершенно права, тебе здесь не место! Прежде чем я отсюда уеду, я должен подыскать тебе более безопасное пристанище, — многозначительно произнес Нед.

— Лично мне представляется, что этот дом будет самым что ни на есть безопасным пристанищем после устранения главной опасности — тебя, — начал Ковентри, подчеркивая серьезность своих слов улыбкой невозмутимого превосходства.

— А лично мне кажется, что здесь останется человек куда опаснее, чем я, и бедная Люсия может это подтвердить.

— Поаккуратнее в выражениях, Нед, не то мне придется тебе напомнить, что хозяин здесь я. Очень тебя прошу не поминать имя Люсии по ходу этого малоприятного разговора.

— Да, ты здесь хозяин, но ты не хозяин мне, равно как и моим поступкам, и не жди от меня послушания и уважения, ибо испытывать его к тебе затруднительно. Джин, я просил тебя уехать со мной тайно, теперь же прошу открыто разделить мою судьбу. Прошу в присутствии брата и не отступлюсь, пока ты не дашь ответ.

Он порывисто схватил ее за руку, бросив на Ковентри уничижительный взгляд — тот продолжал улыбаться, будто глядя на заигравшегося мальчугана, впрочем, глаза его постепенно загорались огнем, а на недвижное лицо наползала гневная бледность — та, что страшнее любых вспышек. Мисс Мюир, судя по виду, испугалась, она отшатнулась от пылкого влюбленного юноши и бросила на Джеральда умоляющий взгляд — казалось, она хочет просить его защиты, но не решается.

— Отвечай же! — вскричал Эдвард в отчаянии. — Не смотри на него, скажи мне откровенно, скажи сама, Джин: ты меня любишь?

— Я вам один раз уже это сказала, зачем вы меня мучаете, заставляя еще раз давать суровый ответ? — произнесла она жалобно, еще дальше отпрянув от его простертых рук и будто бы взывая к его брату.

— Ты написала несколько строк, но я не могу этим удовлетвориться. Я требую, чтобы ты дала мне ответ: я видел любовь в твоих глазах, слышал в голосе, я знаю, что она таится в твоем сердце. Ты просто боишься это признать — но прочь колебания, никто не сможет нас разлучить! Говори, Джин, порадуй меня!

Она решительно отвела руку подальше, сделала шаг к Ковентри и сказала медленно, отчетливо, хотя губы ее дрожали и, очевидно, она боялась того, какой эффект возымеют ее слова:

— Да, заговорю и открою всю правду. Вы видели любовь у меня на лице, есть она и у меня в сердце, и я признаю это, не колеблясь, хотя вырывать у меня эти слова силой и жестоко. Любовь у меня в сердце есть, но не к вам. Вы довольны?

Нед бросил на мисс Мюир взгляд, полный отчаяния, и с мольбой вновь протянул к ней руку. Она же, видимо, испугалась, что он ее ударит, потому что, тихо вскрикнув, прижалась к Джеральду. Это движение, страх на лице, оберегающий жест, который невольно сделал Ковентри, — все это довело Эдварда, и так уже истерзанного противоречивыми чувствами, до полного исступления. Ослепленный гневом, он схватил большой нож для обрезания веток, который оставил садовник, и нанес бы брату смертоносный удар, если бы тот не защитился локтем. За промахом последовала бы и вторая попытка, вот только мисс Мюир с неожиданной отвагой и силой выхватила у Эдварда нож и швырнула в пруд. Ковентри осел на скамью — из глубокой раны на предплечье струилась кровь, причем обильно: явно была задета артерия. Эдвард застыл в ужасе — после удара ярость его утихла, его захлестнули угрызения совести и стыд. Джеральд посмотрел на брата и произнес с бледной улыбкой, но без тени упрека или гнева:

— Ничего страшного, Нед. Прости и забудь. Помоги мне дойти до дома и не устраивай переполоха. Рана, полагаю, несерьезная.

Впрочем, губы его побелели, он явно обессилел. Эдвард подбежал поддержать брата, а мисс Мюир, в миг позабыв все свои страхи, продемонстрировала недюжинную сноровку и отвагу.

— Живо! Уложите его. Дайте мне свой платок, а сами принесите воды, — скомандовала она сдержанно, но выразительно.

Бедный Нед повиновался и лишь наблюдал за ней в обморочном исступлении, она же плотно обвязала руку Ковентри платком, подсунула под него рукоять наездницкого хлыста, который был у Джеральда при себе, и потом накрепко перетянула рассеченную артерию, остановив кровотечение.

— Насколько мне известно, доктор Скотт сейчас у вашей матери. Ступайте приведите его. — Таков был следующий приказ, и Эдвард помчался его выполнять, в готовности совершить что угодно, только бы избавиться от охватившего его ужаса.

Он пропал на несколько минут, и в ожидании Ковентри смотрел на девушку, которая, стоя рядом с ним на коленях, одной рукой обтирала ему лицо, а другой крепко держала повязку, чтобы та не сдвигалась. Мисс Мюир была бледна, но не теряла собранности и самообладания, и смотревшие на него глаза сияли до странности ярко. Один раз, поймав его взгляд, исполненный изумления и признательности, она умиротворяюще улыбнулась, сразу похорошев от этой улыбки, и произнесла ласково и мило, как не говорила с ним еще никогда:

— Тихо, тихо. Опасности никакой. Я останусь здесь, пока не подоспеет помощь.

Помощь подоспела быстро, первые слова врача звучали так:

— Кто наложил жгут?

— Она, — пробормотал Ковентри.

— Можете ее поблагодарить: она спасла вам жизнь. Да уж! Мастерская работа! — похвалил пожилой врач, глядя на девушку со смесью восхищения и любопытства.

— Сейчас не до того. Пожалуйста, займитесь раной, а я принесу бинты, соли и вино.

Мисс Мюир тут же умчалась прочь, причем с таким проворством, что звать или нагонять казалось бессмысленно. За время ее отсутствия покаявшийся Нед поведал, что к чему, а доктор осмотрел рану.

— По счастью, инструменты у меня с собой, — сказал он, раскладывая на скамье тонкие блестящие орудия пытки. — Ну-ка, мистер Нед, подойдите и зафиксируйте руку вот так, а я перевяжу артерию. Эй! А вот это не дело. Не тряситесь так, юноша, смотрите в сторону и держите покрепче.

— Не могу! — И бедняга Нед побледнел до полуобморока: не от вида крови, а от страшной мысли, что замышлял убить собственного брата.

— Я подержу. — И тонкие белые пальчики обхватили окровавленное обнаженное предплечье так крепко и надежно, что Ковентри испустил вздох облегчения, а доктор Скотт одобрительно кивнул и приступил к работе.

Скоро все было готово, и, пока Эдвард бегал предупредить слуг, чтобы они ни в коем случае не пугали хозяйку, доктор Скотт сложил инструменты, а мисс Мюир так умело распорядилась солями, водой и вином, что Джеральд сам смог дойти до своей комнаты, опираясь на старика, девушка же поддерживала его раненое предплечье, поскольку сделать на месте перевязку им не удалось. Когда они вошли в спальню, Ковентри повернулся, вытянул левую руку и с большим чувством произнес без затей:

— Мисс Мюир, благодарю вас.

Ее бледные щеки дивно зарделись, она пожала ему руку и без единого слова выскользнула за дверь. Тут вбежали Люсия и экономка, и дальше больной уже не мог пожаловаться на недостаток внимания. Оно ему, собственно, быстро надоело, и он услал прочь всех, кроме Неда, который, терзаясь угрызениями совести, так и торчал у него в спальне, с виду — симпатичный юный Каин, а по ощущениям — изгой.

— Ну, дружище, подойди поближе и расскажи все как есть. Я был неправ, когда тобою командовал. Прости меня и поверь: мне твое счастье действительно важнее собственного.

Эти искренние слова разом залатали брешь между братьями и полностью прогнали обиды Неда. Он охотно поведал всю историю своей любви, ибо для юного влюбленного нет времяпрепровождения милее, чем получить расположенного к нему слушателя, а Джеральд именно таким и оказался. Целый час он лежал, терпеливо выслушивая историю развития страсти брата. Эмоции придали рассказчику красноречия, и портрет Джин Мюир он нарисовал в ослепительных красках. Была подробно описана ее несказанная доброта ко всем окружающим, ее забота о Белле и сестринский к ней интерес, ее нежное беспокойство об их матери, ее мягкость в отношении Люсии, которая явно демонстрировала неприязнь, а главное — дружеские советы Джин, сочувствие и уважение к самому Неду.

— Она способна сделать из меня мужчину. Под ее влиянием я сам себе кажусь сильным и отважным. Я в жизни не видел другой такой девушки: она совершенно не сентиментальна, зато мудра, добра и ласкова. Говорит то, что думает, смотрит прямо в глаза и никогда не предаст. Я ее испытывал, я ее изучил, и — ах, Джеральд! — я так ее люблю!

Тут бедолага уронил голову на руки и вздохнул столь тяжко, что у брата его сжалось сердце.

— Нед, говорю совершенно честно: я очень тебе сочувствую. И не будь тому препятствий с ее стороны, я бы помог тебе всем, что в моих силах. Но она любит Сидни, так что тебе остается одно: покориться судьбе, как подобает мужчине.

— А ты уверен по поводу Сидни? Не может это быть кто-то другой? — Нед бросил на брата подозрительный взгляд.

Ковентри выложил ему все, что знал, и поделился умозаключениями касательно друга, не умолчав и про письмо. Эдвард задумался, а потом сказал, откровенно и с явным облегчением:

— Я рад, что это Сидни, а не ты. Это мне проще вынести.

— Я! — со смехом воскликнул Джеральд.

— Да, ты. В последнее время меня терзал страх, что ты к ней неравнодушен, а точнее — она к тебе.

— Ах ты, ревнивый дурачок! Да мы с ней почти не видимся и не разговариваем, как у нас могло дойти до нежных чувств?

— А почему ты тогда каждый вечер прохлаждаешься на террасе? Почему ее охватывает трепет, когда у окна начинает мелькать твоя тень?

— Мне нравится музыка, при этом общество певицы мне безразлично, вот я и прохаживаюсь. А трепет — твоя выдумка, мисс Мюир не из тех женщин, которые трепещут, увидев мужскую тень. — Тут Ковентри бросил взгляд на свою обездвиженную руку.

— Спасибо, что ты назвал ее так, а не «эта наша Мюир», как ты обычно говоришь. Наверное, я все это придумал. Но в последнее время она перестала над тобой подшучивать, вот я и решил, что сердце ее склоняется к молодому хозяину. С женщинами, знаешь ли, часто такое бывает.

— А раньше, значит, она надо мной насмехалась? — спросил Ковентри, явно пропустив мимо ушей вторую часть реплики брата, которая не утратила от этого своей правдивости.

— Этого я бы не сказал, она слишком хорошо воспитана. Просто иногда, если мы с Беллой над тобой подтруниваем, она вставляет что-то такое остроумное, что нам просто не удержаться. Но ты ведь давно привык, что над тобой смеются, особенно в семейном кругу, так что вряд ли ты против.

— Безусловно. Смейтесь сколько душе угодно, — ответил Джеральд. При этом на самом деле он был очень даже против, и ему, разумеется, хотелось узнать, что именно говорила о нем мисс Мюир, вот только спросить не позволяла гордость. Он беспокойно зашевелился и охнул от боли.

— Я слишком много болтаю, тебе это вредно. Доктор Скотт сказал, что тебе нужен покой. Ну, давай, попробуй уснуть.

Эдвард отошел от кровати, но остался в комнате — никому бы он не уступил свое место. Ковентри попытался уснуть, но быстро понял, что ничего не получится, промучившись с час, подозвал брата.

— Если немного ослабить повязку, руке будет легче, и я усну. Справишься, Нед?

— Я к ней даже прикасаться боюсь. Доктор не велел ее трогать, пока он не придет утром. Если я попробую, только наврежу.

— Говорю же: повязка слишком тугая. Рука опухает и сильно болит. Вряд ли стоит так это оставлять. Доктор Скотт торопился, когда делал перевязку, и затянул ее слишком сильно. Логика простого здравого смысла, — досадливо произнес Ковентри.

— Я позову миссис Моррис; она знает, как лучше поступить.

Встревоженный Эдвард ринулся к двери.

— Только не ее, она устроит переполох и замучает меня своей болтовней. Ладно, потерплю, сколько могу, вдруг доктор Скотт придет прямо сегодня. Он этого не исключал. Ступай ужинать, Нед. Если мне что-то понадобится, я позвоню и вызову Нила. Может, одному мне удастся заснуть.

Эдвард неохотно повиновался, брат его остался в одиночестве. Но это не принесло тому облегчения: покалеченная рука болела невыносимо и, внезапно решившись, он звонком вызвал лакея.

— Нил, сходи к мисс Ковентри в комнату для занятий и, если мисс Мюир там, спроси, не будет ли она так любезна ко мне зайти. Меня мучает боль, а она понимает в ранах больше, чем кто-либо в этом доме.

Удивленный слуга вышел, и почти сразу же дверь беззвучно отворилась и вошла мисс Мюир. День выдался очень теплый, и она впервые отказалась от своего простого черного платья. Вся в белом, без единого украшения, кроме своих светлых волос и букетика душистых фиалок у пояса, она совсем не походила на ту смиренную, похожую на монашку женщину, которую Джеральд привык видеть в доме. Изменилось не только платье, но и лицо: щеки заливал легкий румянец, глаза застенчиво улыбались, складка губ была не как у человека, который усилием подавляет все свои чувства. Сейчас гувернантка предстала свежей, нежной, очаровательной женщиной, и Ковентри показалось, что от ее присутствия в унылой комнате стало светлей. Она подошла к нему и проговорила безыскусно, сопроводив слова услужливым взглядом, от которого невольно делалось спокойно:

— Я рада, что вы за мной послали. Чем я вам могу помочь?

Он рассказал, в чем дело, и не успел он договорить, как мисс Мюир уже начала ослаблять повязку со сноровкой человека, который знает, что нужно делать, и доверяет своим познаниям.

— Ах, какое облегчение, как стало хорошо! — воскликнул Ковентри, когда она сняла последний тугой виток. — А Нед испугался, что я истеку кровью, если он ко мне хотя бы притронется. Но что нам скажет врач?

— Не знаю, да мне и все равно. Сообщу ему, что он неумелый хирург, нельзя так туго перевязывать, не отдав при этом распоряжения ослабить при необходимости. Ну, завяжу не так туго и помогу вам заснуть, ибо вы в этом нуждаетесь. Можно? Вы не против?

— Прошу вас, если получится.

Она ловко принялась за новую перевязку, молодой человек с любопытством за ней наблюдал. Через некоторое время он спросил:

— А откуда вы столько обо всем этом знаете?

— В больнице, где меня лечили, я видела много интересного, и, когда мне немного полегчало, я стала иногда петь пациентам.

— Вы собираетесь мне спеть? — спросил он тем послушным голосом, которым больные мужчины неосознанно начинают говорить со своими сиделками.

— Если вам это лучше поможет, чем убаюкивающее чтение, — ответила она, завязывая последний узел.

— Безусловно, лучше, — тут же подтвердил он.

— У вас лихорадка. Нужно смочить вам лоб, тогда станет легче.

Она двигалась по комнате бесшумно, так, что следить за ней было очень приятно, смешала одеколон с водой и обтерла Джеральду лицо без всякого смущения, как если бы он был ребенком. Ковентри все это не только утешило, но и позабавило — он мысленно сравнивал ее с дородной матроной, любительницей пива, которая ухаживала за ним во время предыдущей болезни.

«Умница, да еще и добрая душа», — подумал он и почувствовал себя совершенно спокойно, ибо и в мисс Мюир не было никакой скованности.

— Ну, вот, теперь вы больше на себя похожи, — произнесла она, одобрительно кивнув, когда все закончила, и мягкой прохладной рукой откинула темные кудри с его лба. А потом, сев с ним рядом в большое кресло, она запела, аккуратно сматывая свежие бинты, которые врач оставил на утро. Ковентри лежал, глядя на нее в неярком свете лампы, а она беспечно пела, как птичка, убаюкивающую негромкую колыбельную, похожую на умиротворяющее заклинание. Через некоторое время она подняла глаза — проверить, подействовало ли ее пение; оказалось, что молодой человек даже не пытается уснуть и смотрит на нее со странной смесью удовольствия, интереса и восхищения.

— Закройте глаза, мистер Ковентри, — произнесла она, с укором покачав головой и странно улыбнувшись.

Он со смехом повиновался, но устоять не мог и время от времени тайком бросал из-под ресниц взгляд на стройную фигурку в белом, утонувшую в бархатном кресле. Она заметила и нахмурилась.

— Вы не слушаетесь. Почему вы не спите?

— Не могу, мне хочется слушать. Люблю пение соловьев.

— Тогда я не буду больше петь, попробую по-другому — этот прием никогда еще не подводил. Дайте мне, пожалуйста, руку.

Он в изумлении протянул ей руку, она же, взяв его ладонь в свои, села за пологом, немая и неподвижная, как статуя. Поначалу Ковентри улыбался про себя, гадая, кто из них первым устанет. Но скоро из мягких рук, в которых лежала его ладонь, будто бы заструилось нежное тепло, сердце его забилось сильнее, дыхание стало прерывистым, и тысячи фантазий заплясали у него в голове. Он вздохнул и сонно произнес, повернувшись к ней:

— Мне нравится.

И пока звучали эти слова, он будто бы погрузился в мягкое облако, которое обволокло его неизбывным покоем. А далее он ничего не помнил, ибо провалился в глубокий сон без сновидений, а когда проснулся, сквозь шторы уже пробивался свет дня, рука его, покинутая, лежала на покрывале, и светловолосая чаровница исчезла.

Ковентри несколько дней не выходил из своей комнаты, во многом против собственной воли, хотя все домочадцы старались по мере сил скрасить ему этот утомительный плен. Матушка его ласкала, Белла забавляла пением, Люсия — чтением, Эдвард помогал чем мог, — словом, все обитатели дома, за одним исключением, стремились порадовать молодого хозяина. А вот Джин Мюир и близко к нему не подходила, хотя одна лишь Джин Мюир обладала способностью его позабавить. Остальные быстро его утомили, ему хотелось чего-то новенького, он вспоминал девушку с пикантным характером — и в голову приходила мысль, что она разгонит его тоску. Некоторое время поколебавшись, он как бы между делом заговорил про нее с Беллой, но дело кончилось ничем — Белла ограничилась словами, что Джин в добром здравии и очень занята: готовит для маман прелестный сюрприз. Эдвард жаловался, что не видит ее вовсе, Люсия же держалась так, словно мисс Мюир просто не существует. Единственным источником сведений стали для несчастного больного сплетни двух служанок, которые сидели за работой в соседней комнате. От них он узнал, что мисс Бофор «разбранила» гувернантку за то, что она заходила в спальню к мистеру Ковентри, а гувернантка совсем не надулась, но стала обходить обоих молодых джентльменов стороной, хотя и было ясно, что мистер Нед уж так по ней томится.

Мистер Джеральд занялся обдумыванием этих сведений и сильно расстроил сестру своей рассеянностью.

— Джеральд, ты слышал, что Нед получил место в полку?

— Чрезвычайно занимательно. Читай дальше, Белла.

— Ах ты, негодник! Да ты меня совсем не слушаешь. — Она отложила книгу и повторила свою новость.

— Я очень рад, нужно отправить его отсюда поскорее. В смысле, полагаю, он захочет побыстрее отправиться в путь. — Тут Ковентри внезапно очнулся от грез.

— Можешь не юлить, я все знаю. И считаю, что Нед повел себя глупо, а мисс Мюир достойна восхищения. И, конечно, ничего такого быть не может, хотя это и обидно, мне так нравится наблюдать за влюбленными. Вы с Люсией холодные, на вас смотреть совсем не интересно.

— Сделай одолжение, перестань нести вздор про нас с Люсией. Мы не влюблены друг в друга, и вряд ли это изменится. В любом случае, мне надоела эта история, и я бы хотел, чтобы вы с маман прекратили эти разговоры хотя бы на какое-то время.

— Ах, Джеральд, но ты же знаешь, что маман эта мысль очень по душе, что этого хотел папа, что бедная Люсия тебя очень любит. Как же нам не говорить о том, что принесет нам всем столько радости?

— А мне не принесет, и я почему-то думаю, что в этом вопросе мое мнение немаловажно. Я не связал себя словом и не свяжу, пока не почувствую, что готов. Давай поговорим про Неда.

Белла, расстроенная и удивленная, повиновалась и заговорила про Эдварда, который, проявив здравомыслие, покорился своей судьбе и собрался на несколько месяцев уехать из родного гнезда. Целую неделю в доме не прекращался переполох, связанный с его отъездом. Подготовкой этого события занимались все, кроме Джин. Ее было почти не видно: по утрам она занималась с Беллой, днем выезжала на прогулку с миссис Ковентри, а почти каждый вечер уходила в Холл почитать сэру Джону — желание его исполнилось, а по какой причине, он так и не разузнал.

В день отъезда Эдвард пришел попрощаться с матерью — он был очень бледен, ибо пока позволяли приличия, сидел в комнате у сестры, рядом с мисс Мюир.

— Прощай, душа моя. Будь добра к Джин, — прошептал он, целуя сестру.

— Да, конечно! — ответила Белла, в глазах ее стояли слезы.

— Заботься о матушке и помни: Люсия, — добавил он, дотронувшись до прелестной щечки кузины.

— Ничего не бойся. Я их друг к другу не подпущу, — шепнула она в ответ, и Ковентри это услышал.

Эдвард протянул брату руку и многозначительно вымолвил, глядя ему в глаза:

— Джеральд, я тебе доверяю.

— Ты можешь, Нед.

Нед уехал, а Ковентри долго и мучительно гадал, что хотела сказать Люсия. Все прояснилось несколько дней спустя.

«Итак, Нед уехал, теперь эта наша Мюир обязательно появится», — решил он про себя, но «эта наша Мюир» не появилась и, похоже, избегала его даже старательнее, чем влюбленного в нее юношу раньше. Если Джеральд спускался вечером в гостиную в надежде послушать музыку, то заставал там лишь Люсию. Если стучал в дверь Беллиной комнаты, она всегда открывала не сразу, а Джин внутри не было, хотя, подходя к двери, он слышал ее голос. Если отправлялся в библиотеку — шелест платья и поспешный перестук каблучков сообщали, что к его приходу там будет пусто. Мисс Мюир старательно уклонялась от него и в саду, а если им доводилось случайно встретиться в коридоре или утренней столовой, то проходила мимо, потупив взор, приветствие же ее было отрывистее и холоднее некуда. Все это страшно его раздражало, и чем больше она его чуралась, тем сильнее его к ней тянуло — из чувства противоречия, не иначе, говорил он себе. Все это вызывало у него и досаду, и интерес, а необходимость отвечать хитростями на ее невинные маневры доставляла ему своего рода праздное удовольствие.

Впрочем, наконец его терпение иссякло, и он решил узнать всю подноготную ее необъяснимого поведения. Джеральд запер одну из дверей в библиотеку, забрал ключ себе и дождался, пока мисс Мюир войдет взять для дядюшки очередную книгу. Он слышал, как она говорила об этом с Беллой, и знал: она считает, что он у матери, — и, улыбаясь себе под нос, крадучись пошел за ней следом. Она стояла на стуле и тянулась вверх — ему как раз хватило времени рассмотреть тонкую талию и прелестную ступню, прежде чем заговорить:

— Вам помочь, мисс Мюир?

Она вздрогнула, уронила несколько книг, зарделась и поспешно произнесла:

— Нет, благодарю вас. Я могу взять лесенку.

— Мне проще, у меня длинные руки. Правда, сейчас рука одна, но ей надоело бездействие, так что она к вашим услугам. Что вы хотели взять?

— Я… я… вы меня напугали, и я забыла. — И Джин нервически рассмеялась, озираясь, будто собиралась сбежать.

— Прошу за это прощения. Не спешите, вспомните. А еще позвольте выразить вам свою признательность за то, в какой чарующий сон вы погрузили меня десять дней назад. Раньше мне возможности выразить вам свою признательность не представилось, ведь вы старательно меня избегаете.

— Я ни в коей мере не хочу показаться невежливой, но… — Она осеклась, отвернулась и добавила с ноткой боли в голосе. — Не моя в том вина, мистер Ковентри. Я следую чужим распоряжениям.

— Чьим именно? — осведомился он, продолжая перегораживать ей путь к побегу.

— Не спрашивайте, они исходят от человека, имеющего на вас безусловные права. Уверяю вас, я принимаю это безо всякой обиды, хотя нам с вами эти распоряжения и кажутся неразумными. О, прошу вас, не сердитесь, посмейтесь над ними, как и я. А теперь позвольте мне уйти.

Она обернулась и взглянула на него глазами, полными слез, с улыбкой на губах, с лукаво-опечаленным выражением лица, придавшим ей особое очарование. Лицо Ковентри разгладилось, но он сохранил прежний угрюмый вид и решительно произнес:

— Распоряжаться в этом доме вправе лишь два человека: моя мать и я. Это она велела вам меня избегать, точно сумасшедшего или прокаженного?

— Ах, не задавайте таких вопросов. Я обещала молчать и уверена, что вы не заставите меня нарушить слово.

И, все еще улыбаясь, она взглянула на него с веселой злокозненностью, после чего любые слова уже были излишними. Дело рук Люсии, догадался он, и в тот же миг почувствовал к кузине непреодолимое отвращение. Мисс Мюир пошевелилась, будто собираясь спрыгнуть на пол, но он остановил ее, произнеся серьезно, хотя и с улыбкой:

— Вы ведь считаете меня хозяином этого дома?

— Да. — Это слово она произнесла с оттенком нежной покорности, вложив в него тем самым уважение, почтение и доверие, — а мужчины так любят, когда женщины испытывают и выражают эти чувства. Лицо его помимо воли смягчилось, и он бросил на нее взгляд, какого не бросал еще никогда.

— В таком случае, согласитесь ли вы мне повиноваться, при условии, что в моих просьбах не будет ничего тиранического и неразумного?

— Постараюсь.

— Отлично! Тогда скажу со всей откровенностью, что нынешнее положение дел мне крайне неприятно. Мне претит стеснять чужую свободу, и я очень вас прошу никак не ограничивать своих передвижений и не обращать внимания на выходки Люсии. Побуждения у нее самые лучшие, но она начисто лишена прозорливости и такта. Обещаете мне это?

— Нет.

— Но почему?

— Мне представляется, что так оно лучше.

— Но вы сами только что назвали ее распоряжения неразумными.

— Да, так оно кажется на первый взгляд, и все же… — Она умолкла с видом растерянным и сокрушенным.

Ковентри потерял терпение и выпалил:

— Вы, женщины, все такие загадочные — никогда я вас не пойму! Ну, как знаете. Я позаботился о вашем удобстве, как мог, но если вы предпочитаете иной образ жизни, не буду вам мешать.

— Вовсе не предпочитаю, меня он гнетет. Мне нравится быть собой, пользоваться полной свободой, добиваться доверия окружающих. Но только недобрые люди нарушают чужой покой, вот я и пытаюсь подчиняться. Я обещала Белле, что останусь здесь, но мне легче вас покинуть, чем терпеть очередную сцену с мисс Бофор или с вами.

Последние слова мисс Мюир выпалила с неожиданной горячностью, в глазах ее вспыхнуло неожиданное пламя, на щеках — непривычный яркий румянец, в голосе зазвучало незнакомое неистовство; все это поразило Ковентри. Он видел, что она рассержена, обижена, оскорблена — и от этого сделалась лишь привлекательнее, ибо былое смирение исчезло без следа. Ковентри застыл на месте, а потом удивился еще больше, когда мисс Мюир властно добавила, движением руки как бы отодвинув его в сторону:

— Подайте мне книгу и уйдите. Я не хочу здесь оставаться.

Он повиновался и даже предложил ей руку, но она ее не приняла, легко спустилась и направилась к двери. А потом обернулась и тем же полным негодования голосом — глаза продолжали сверкать, щеки пылали — поспешно добавила:

— Я знаю, что не имею права так говорить. Сдерживаюсь, сколько могу, а когда силы иссякают, на поверхность вырывается моя истинная сущность и я впадаю в неистовство. Я очень устала быть холодной бесстрастной машиной, для пылкого человека вроде меня это почти невозможно, и более я не буду даже пытаться. Ничего я не могу сделать с тем, что люди меня любят. А мне не нужна их любовь. Я прошу одного: чтобы меня оставили в покое — и для меня непостижимо, почему меня так терзают. Жизнь не одарила меня ни красотой, ни богатством, ни знатностью, и тем не менее каждый глупый мальчишка принимает мой искренний к себе интерес за более теплое чувство и ранит мне душу. В этом и состоит мое несчастье. Думайте обо мне что хотите, но в будущем остерегайтесь, ибо я могу причинить вам вред вопреки собственной воле.

Она говорила с едва сдерживаемой яростью, а потом, сделав упреждающий жест, поспешным шагом вышла из комнаты, оставив молодого человека с ощущением, будто по дому только что прокатился раскат грома. Несколько минут просидел он на стуле, с которого она только что сошла, погруженный в свои мысли. А потом рывком поднялся, пошел к сестре и произнес обычным своим беспечно-добродушным тоном:

— Белла, я правильно расслышал, что Нед просил тебя быть доброй к мисс Мюир?

— Да, и я очень стараюсь, но она в последнее время такая странная!

— Странная? В каком смысле?

— Ну, она то спокойная и невозмутимая, как статуя, то встревоженная и совсем непонятная, я знаю, что она плачет по ночам, а еще печально вздыхает, когда думает, что я не слышу. Что-то с ней не так.

— Может, грустит по Неду, — предположил Ковентри.

— Вот уж нет! Для нее отъезд его стал большим облегчением. Боюсь, она кого-то очень сильно любит, а этот кто-то ее вовсе нет. Может, дело тут в мистере Сидни?

— Она однажды обозвала его «титулованным идиотом», но, возможно, это ничего не значит. А ты хоть раз ее о нем расспрашивала? — поинтересовался Ковентри, сам стыдясь собственного любопытства, но не в силах удержаться от искушения задать Белле вопросы, истинного смысла которых она не понимала.

— Да, но она только бросила на меня этот ее трагический взгляд и жалобно произнесла: «Ах, мой маленький друг, как мне хочется, чтобы тебе не довелось испытать того, что испытала я, чтобы до конца твоих дней ничто не нарушало твоего покоя». Дальше расспрашивать я побоялась. Я ее очень люблю, хочу, чтобы она была счастлива, но как этого добиться, не знаю. Ты можешь что-то предложить?

— Я как раз и собирался: сделай так, чтобы она почаще разделяла с нами компанию, Неда ведь больше нет. Конечно, ей тоскливо сидеть в одиночестве. По себе знаю. А она барышня занимательная, да и музицирование ее мне по душе. Маме на пользу, когда вечера проходят оживленно, так что ты уж постарайся на благо семьи.

— Отличный совет, я ей не раз это предлагала, но все мои планы портит Люсия. Она боится, что ты последуешь примеру Неда — глупость какая!

— Люсия — она… Не буду говорить «дура», потому что, если захочет, она проявляет отменное здравомыслие, но ты лучше поговори с маман. Тогда Люсии придется покориться, — рассердился Джеральд.

— Попробую, но Джин же по вечерам ходит читать дядюшке, а с тех пор, как у него разыгралась подагра, задерживается допоздна, я ее по вечерам почти не вижу. А, вон она. Мне кажется, старого она очарует так же сильно, как и малого, — она так о нем заботится.

Ковентри взглянул на стройную черную фигурку, выскользнувшую в главные ворота, и его вдруг захлестнуло неприятное предчувствие, порожденное брошенными вскользь словами Беллы. Он зашагал прочь, а потом, уклонившись от кузины, которая, судя по всему, его искала, повернул к Холлу, сказав себе: «Я сейчас разберусь, что там происходит. Такое и раньше бывало. Дядюшка у нас простая душа, и если у этой девицы на него виды, она живо его окрутит».

Тут его нагнал слуга и вручил письмо — Джеральд засунул конверт в карман, даже не взглянув. Добравшись до Холла, он бесшумно подкрался к дядюшкиному кабинету. Дверь была приоткрыта, а за ней он увидел сцену, полную спокойствия и уюта, крайне приятную для глаз. Сэр Джон сидел в кресле, одна нога его лежала на подушечке. Одет он был с обычным тщанием и, несмотря на подагру, оставался привлекательным, хорошо сохранившимся пожилым джентльменом. Он слушал и улыбался, не сводя благожелательного взора с Джин Мюир, которая сидела рядом и читала вслух своим музыкальным голосом, а свет солнца растекался по ее блестящим волосам и покрытым нежным румянцем щекам. Читала она умело, однако Ковентри показалось, что мысли ее далеко, ибо, когда она прервала чтение, сэр Джон заговорил, и оказалось, что в глазах ее застыло отсутствующее выражение, и она тут же опустила голову на руку с видом усталого терпения.

Бедняжка! Я к ней несправедлив, нет у нее никаких видов на старика, она развлекает его из чистой добросердечности. Она устала. Нужно ее освободить. И Ковентри вошел, даже не постучав.

Сэр Джон приветствовал его с вежливой покорностью судьбе, а на лице у мисс Мюир ничего не отразилось.

— Матушка передает привет. Как вы нынче, сэр?

— Недурно, вот только скучаю и хотел попросить тебя вечером привести барышень — позабавить старика. Миссис Кинг вытащила старинные костюмы и безделушки, я обещал отдать их Белле, так что давайте нынче вечером повеселимся, как это бывало до отъезда Неда.

— Хорошо, сэр, я их приведу. Мы после отъезда братишки тоже захандрили, так что развлечься не повредит. Вы вернетесь со мной, мисс Мюир? — спросил Ковентри.

— Нет, пусть останется здесь — нальет мне чаю и поможет все подготовить. Чтения на сегодня довольно, моя дорогая, идите посмотрите на картины или что там еще вам нравится, — предложил сэр Джон.

Она повиновалась с видом послушной дочери, похоже, ей очень хотелось выйти из комнаты.

— Просто очаровательная девушка, Джеральд, — начал сэр Джон, как только мисс Мюир вышла. — Меня она чрезвычайно интересует, причем как она сама, так и ее мать.

— Ее мать! А что вам известно про ее мать? — с удивлением спросил Ковентри.

— Матерью ее была леди Грейс Ховард, которая двадцать лет назад сбежала с бедным шотландским священником. Родня от нее отреклась и после пребывала в полном неведении относительно ее жизни и смерти, известно лишь, что оставила в каком-то французском пансиончике маленькую дочь. Это она и есть, чрезвычайно достойная девушка. Я удивлен, что ты не знал.

— Я и сам удивлен, но она вообще не любит говорить о себе. Девушка странная, гордячка. Дочь леди Ховард! Ну и ну, вот это открытие!

Ковентри ощутил, что эти сведения сильно подогрели его интерес к гувернантке сестры, ибо, как и все высокородные англичане, он ценил знатность и благородство крови куда сильнее, чем сам готов был признать.

— Жизнь бедняжке выпала тяжелая, но она очень стойкая и справится с любыми обстоятельствами, — одобрительно произнес сэр Джон.

— А Нед знал об этом? — вдруг осведомился Джеральд.

— Нет, она только вчера мне все рассказала. Я открыл «Справочник пэров» и случайно заговорил о Ховардах. Она забылась на миг и сказала, что леди Грейс была ее матерью. А потом уже поведала мне всю свою историю — бедняжка очень одинока и ценит внимание к себе.

— Теперь понятно, почему она отвергла Сидни и Неда: знает, что она им ровня, но не пользуется титулом, который принадлежит ей по праву. Нет, она не своекорыстна и не тщеславна.

— Что-что ты сказал? — переспросил сэр Джон, ибо Ковентри говорил тихо, как бы с самим собой.

— Интересно, знала ли об этом леди Сидни? — откликнулся Джеральд.

— Нет. Джин, по ее словам, не хотела, чтобы ее жалели, поэтому ничего леди Сидни не сказала. Сын, полагаю, знал, но это крайне деликатный момент, я не стал расспрашивать.

— Как только узнаю его адрес, сразу же ему напишу. Мы когда-то дружили так близко, что я могу себе позволить расспросить его о мисс Мюир и получить подтверждения того, что история ее правдива.

— Ты хочешь сказать, что сомневаешься в этом? — сердито осведомился сэр Джон.

— Простите меня, дядюшка, но должен признаться, что испытываю к сей юной особе инстинктивное недоверие. Убежден, что необоснованно, но избавиться от него не могу.

— Тогда сделай одолжение, не раздражай меня, высказывая его вслух. У меня достаточно и жизненного опыта, и прозорливости, и я отношусь к мисс Мюир с искренним уважением и с жалостью. А не эта ли твоя неприязнь причина того, что она в последнее время так грустна, а, Джеральд? — Сэр Джон с подозрением взглянул на племянника.

Чтобы отвести подступающую бурю, Ковентри отвернулся и поспешно произнес:

— Сэр, у меня сейчас нет ни времени, ни желания все это обсуждать, но я буду следить за собой и более не позволю себе подобных резкостей. Я передам ваше приглашение Белле, так что до встречи через час, дядюшка.

И Ковентри зашагал через парк, думая: старый добряк того и гляди заглотит наживку, как и бедняга Нед. Как, черт побери, у нее это получается? Дочь леди Ховард, а сама об этом молчок. Нет, не понимаю.

Дома он застал молодых друзей, которые страшно обрадовались приглашению в Холл. Через час жизнерадостная компания ввалилась в богато обставленную залу, где все уже было готово для театрального представления.

Славный сэр Джон чувствовал себя в своей стихии, ибо больше всего на свете любил, когда его дом был полон молодых людей. Отобрали нескольких актеров, и через пару минут занавес уже поднялся, и взорам зрителей предстала первая живая картина. Смуглый мужчина с черной бородой спал на тигровой шкуре в тени шатра. Сцену дополняли восточные ткани и оружие, на столике тускло горела старинная серебряная лампа, тут же стояли роскошные подносы, наполненные фруктами, в полупустых кубках отсвечивало рубином вино. Над спящим склонилась женщина, одетая с варварским великолепием. Одной рукой она отвела шитый рукав, обнажив руку, сжимавшую ятаган, из-под ее белой туники выглядывала узкая ступня в алой сандалии, багряная мантия ниспадала с белоснежных плеч, волосы поддерживали золотые обручи, на шее и запястьях сверкали драгоценности. Она оглядывалась через плечо в сторону входа в шатер, взгляд ее был выдержан, но насторожен, и полон такого драматизма, что на миг зрители затаили дыхание, будто и до них донесся звук приближающихся шагов.

— Кто это? — прошептала Люсия, увидев незнакомое лицо.

— Джин Мюир, — ответил Ковентри, не отводя глаз от сцены.

— Не может быть! Она же низенькая и светловолосая… — начала было Люсия, но кузен тут же ее оборвал:

— Тише, дай посмотреть!

Может — не может, но с правдой не поспоришь: это действительно была Джин Мюир. Она выкрасила кожу в темный цвет, подвела брови, скрыла светлые волосы под черными накладными прядями и при этом смотрела так сосредоточенно, что зрачки ее расширились и потемнели до такой степени, что стали яростными, как глаза южанки. На строгом прекрасном лице читалась неподдельная, непримиримая ненависть, взгляд выражал отвагу, тонкая рука, нервически сжимавшая оружие, казалось, налилась силой, и во всем ее теле засквозила несгибаемая воля — даже в неподвижной крошечной ступне, наполовину скрытой тигровым мехом.

— Ах, как она прекрасна! — тихо вскрикнула Белла.

— Вид у нее такой, будто она при случае не преминет пустить этот меч в дело, — восторженно прокомментировал кто-то.

— Спокойной тебе ночи, Олоферн. От судьбы не уйдешь, — добавил кто-то еще.

— А он с этой бородой один в один молодой Сидни.

— Правда же у нее вид такой, будто она его действительно ненавидит?

— Может, так и есть.

Последние слова произнес Ковентри, ибо две предшествующие реплики наталкивали на мысль о том, почему в Джин произошла столь разительная перемена. Дело было не в актерской игре: явственное отвращение, смешавшееся со свирепой радостью по поводу того, что предмет ненависти полностью в ее власти, выглядело совершенно неподдельным. Ковентри, который теперь знал часть ее истории, понял, что видит первые проблески истины. Впрочем, то были лишь проблески, ибо занавес опустился прежде, чем он успел до конца разобраться во всех нюансах этой странной маски.

— Ужас какой! Хорошо, что закончилось! — холодно обронила Люсия.

— Великолепно! Бис! Бис! — в восторге закричал Джеральд.

Но сцену уже отыграли, и никакими аплодисментами не удалось вызвать актрису на поклон. Потом представили еще две-три очень изящных картины, но Джин ни в одной не участвовала, и в них не было того очарования, которым подлинный талант наделяет даже самую незначительную роль.

— Ковентри, тебя зовут! — раздался голос. И Ковентри, ко всеобщему изумлению, откликнулся, хотя доселе постоянно отказывался, когда требовались презентабельные актеры: ему попросту было лень.

— И какую роль мне предстоит испортить? — спросил он, входя в гримерную, где несколько молодых людей облачались и гримировались для сцены.

— Беглого кавалера. Надевайте вот этот костюм и не тратьте время на вопросы. Мисс Мюир скажет вам, что нужно делать. Она участвует в этой картине, так что вы точно ничего не испортите, — обратился к нему временный распорядитель, протягивая богатый старинный наряд, после чего продолжил рисовать усы на своей мальчишеской физиономии.

Джеральд поспешно преобразился в галантного кавалера, и, когда предстал перед дамами, его встретили восхищенные взгляды.

— Иди сюда, на свое место. Джин уже на сцене. — И Белла побежала вперед, спеша сообщить гувернантке: — Вот он, во всем великолепии. Правда хорошо, что он согласился?

Мисс Мюир в очаровательном и пуританском платье барышни из Круглоголовых расставляла по сцене какие-то растения; тут она резко обернулась и выронила зеленую ветку, когда взгляд ее упал на приближающуюся во всем блеске фигуру.

— Вы! — произнесла она встревоженно, а потом негромко обратилась к Белле: — Зачем ты его позвала? Я же просила!

— Он тут единственный презентабельный джентльмен и, если захочет, играет изумительно. Обычно, правда, не играет вообще, так что заставь его постараться.

И Белла умчалась пудрить волосы к своему появлению в «Модном браке».

— За мной послали, вот я и пришел. Вы предпочли бы другого партнера? — спросил Ковентри, пытаясь разгадать смысл недоуменно-сосредоточенного выражения лица под скромным капором.

Недоумение сменилось смесью досады и покорности судьбе, и мисс Мюир произнесла:

— Слишком поздно. Встаньте, пожалуйста, на колени вот здесь, чтобы вас наполовину скрыла растительность, снимите шляпу и позвольте мне… Для беглеца вы слишком элегантны.

Он опустился на колени, а она взъерошила ему волосы, сдвинула набок кружевной воротничок, отобрала перчатки и шпагу, распустила завязки плаща, покрывавшего его плечи.

— Вот так лучше, ваша бледность кстати — нет, оставьте ее как есть. Будем представлять картину, которая висит в Холле. Больше вам знать необязательно. Так, Круглоголовые, по местам, и пусть поднимают занавес.

Ковентри с улыбкой повиновался, ибо на картине изображена была влюбленная пара: молодой кавалер на коленях, обвивший рукою талию девушки, которая пытается скрыть его своей мантильей и в исступленном страхе прижимает его голову к своей груди, оглядываясь на приближающихся преследователей. Джин немного помедлила, а потом явственно сжалась, когда его рука коснулась ее, лицо ее вспыхнуло, она потупила глаза, не решаясь встретиться с ним взглядом. Но тут прозвонил звонок, и она с неожиданным воодушевлением начала играть свою роль. Одной рукой прикрыла его своим плащом, другой притиснула его голову к муслиновому платочку, сложенному у нее на груди, а потом обернулась с выражением такого ужаса на лице, что сразу несколько отважных юных зрителей едва не кинулись ей на выручку. Длилось это лишь мгновение, но за это мгновение Ковентри успел испытать еще одно незнакомое ему чувство. Многие женщины улыбались ему, но он оставался невозмутим, сдержан и безразличен, он совершенно не осознавал, сколь велика сила женщины, умеющей пользоваться этой силой мужчинам на благо или на погибель. И вот он стоял на коленях, чувствуя мягкость ее руки, обняв тонкую талию, ощущая биение девичьего сердца у самой щеки — и впервые в жизни его околдовали неописуемые чары женственности, а потому он прекрасно сыграл роль пылкого возлюбленного. Именно в тот миг, когда на лице его появилось это новое и крайне притягательное выражение, занавес упал, и громкие крики «Бис!» вернули его к действительности, в которой мисс Мюир пыталась вывернуться из его рук — он, сам того не сознавая, стиснул ее до боли. Он подскочил, слегка ошарашенный, — таким его еще не видел никто и никогда.

— Бис! Бис! — взывал сэр Джон. Да и все молодые люди, исполнявшие роли Круглоголовых и страшно довольные выпавшими на их долю аплодисментами, умоляли о повторении, но в другой сцене.

— Шорох вас выдал, мы выстрелили и попали в храбрую девушку, ну и она, в общем, лежит и умирает. Выйдет красиво. Попробуйте, мисс Мюир, — предложил один из молодых людей.

Джин тяжело вздохнула и согласилась.

Подняли занавес, влюбленный по-прежнему стоял на коленях, будто не замечая преследователей, схвативших его за плечо, ибо у его ног билась в предсмертной агонии девушка. Теперь ее голова покоилась у него на груди, глаза глядели ему в глаза, но не в безумном страхе, а с красноречием любви, над которой не властна даже смерть. Сила этого нежного взгляда наполнила Ковентри странным восторгом, и сердце его забилось так же быстро, как и ее. Она почувствовала, как дрожат его пальцы, увидела, как румянец запылал на его щеках, поняла, что наконец-то сумела его растрогать, и в конце концов поднялась на ноги с победоносным видом, скрыть который даже и не пыталась. Всем это показалось умелой актерской игрой, пытался в это поверить и Ковентри, однако Люсия скрипнула зубами, и, когда над второй картиной упал занавес, она встала с места и поспешила за кулисы с твердым намерением положить конец этой опасной игре. Несколько актеров расточали комплименты ненастоящим влюбленным. Джин принимала их с невозмутимостью, Ковентри же невольно выдал, что его обуревает нечто более глубокое, чем польщенное самолюбие.

Но стоило подойти Люсии, к нему вернулась привычная апатия, тем не менее он не в силах был погасить непривычный огонь в глазах и стереть следы волнения с лица, и для Люсии это стало болезненным уколом в сердце.

— Я пришла предложить помощь. Вы, полагаю, устали, мисс Мюир. Может, вас отпустить? — поспешно проговорила Люсия.

— Да, благодарю вас. С радостью перепоручу вам дальнейшее и перейду в число зрителей.

Джин с милой улыбкой удалилась, а Ковентри, к смятению Люсии, вознамерился за ней последовать.

— Джеральд, ты мне нужен, прошу, останься! — воскликнула она.

— Я свою роль сыграл — больше никаких трагедий. — И он удалился прежде, чем она успела попросить или приказать.

Она ничего не могла поделать, кроме как остаться и исполнить свой долг, — в противном случае придется предъявить свою ревность алчным взглядам снаружи. Некоторое время она крепилась, однако смотреть, как кузен склоняется над стулом, который она недавно покинула, и болтает с занявшей его гувернанткой, оказалось ей не по силам, и она отправила одну из девочек с сообщением к мисс Мюир.

— Я прошу прощения, но мисс Бофор хочет, чтобы вы сыграли королеву Бесс, потому что вы здесь единственная дама с рыжими волосами. Согласитесь? — прошептало дитя, даже и не подозревавшее, сколько яда сокрыто в этих словах.

— Да, душенька, с радостью, пусть я и не обладаю статью ее величества, равно как и красотой, — сказала Джин и невозмутимо поднялась, хотя оскорбительные слова ее задели.

— А Эссекс вам не нужен? Я уже в костюме, — произнес Ковентри, с тоскливым видом провожая мисс Мюир к двери.

— Нет, мисс Бофор сказала, чтобы вы не приходили ни в коем случае. Вас обоих ей не нужно, — решительно объявило дитя.

Джин бросила на Джеральда многозначительный взгляд, пожала плечами и ушла, улыбаясь своей странной улыбкой, Ковентри же принялся мерить коридор шагами в смятении, которое заставило его забыть обо всем до того момента, когда толпа развеселившейся молодежи отправилась ужинать.

— Пойдем же, принц Чарли, отведи меня в столовую и сыграй влюбленного столь же очаровательно, как и час назад. А я и не подозревала, что в тебе кроется такой пыл, — сказала Белла, беря его под руку и помимо его воли увлекая прочь.

— Не говори глупостей, дитя. А где… Люсия?

Он и сам не понимал, почему так и не выговорил имени Джин и заменил его другим именем, он вдруг оробел от мысли, что придется сказать хоть что-то о ней; и, хотя ее нигде не было видно, он не стал про нее спрашивать. Подошла кузина, которой очень шел классический костюм, но Джеральд ее будто и не заметил, а когда веселье достигло апогея, тихонько выскользнул из столовой выяснить, где мисс Мюир.

Он нашел ее в одиночестве в пустой гостиной и до того, как что-либо сказать, остановился понаблюдать. Поза ее и выражение лица поразили его в самое сердце. Она устало откинулась на спинку просторного кресла, которое по ходу представления использовали как трон. Она так и не сняла королевского платья, сбросила лишь корону, и светлые волосы теперь падали ей на плечи. Смесь возбуждения и утомления делали ее блистательной, богатое платье ей удивительно шло, а атмосфера праздной роскоши превратила скромную гувернантку в очаровательную даму. На бархатные подушки она облокотилась так, будто привыкла к подобным опорам, с украшавшими ее драгоценностями она играла столь непринужденно, будто привыкла носить их от рождения, в позе ее читалась пренебрежительная грация, а на лице смешивались гордость и задумчивость, будто она размышляла о чем-то радостно-грустном.

Увидев ее сейчас, всякий бы понял: она высокого рода. Бедная девушка, сколь тягостным бременем должна быть для нее зависимость от других! Интересно, о чем это она так сосредоточенно думает? И, прежде чем заговорить, Ковентри не отказал себе в удовольствии посмотреть на нее подольше.

— Принести вам поужинать, мисс Мюир?

— Поужинать! — воскликнула она, встрепенувшись. — Кто ж станет думать о плоти, когда душа… — Тут она осеклась, сдвинула брови и с тихой усмешкой добавила: — Нет, благодарю вас. Мне нужна лишь одна вещь: добрый совет, а о нем я не решаюсь попросить.

— Почему?

— У меня нет такого права.

— У всякого есть право просить о помощи, особенно если слабый обращается к сильному. Я могу вам помочь? Поверьте, свои скромные услуги я предлагаю от всей души.

— Ах, вы просто забыли! Это платье, заемное великолепие этих драгоценностей, свободомыслие нынешнего веселого вечера, ваша романтическая роль — все это скрыло от вас горькую реальность. Я на миг перестала быть прислугой, и вы на миг отнеслись ко мне как к равной.

Она говорила правду, на этот миг он действительно обо всем забыл. Нынешний ее мягкий укоряющий взгляд тронул его, недоверие растаяло под напором нового шарма, и он ответил с подлинным чувством, которое читалось в глазах и в голосе:

— Я отношусь к вам как к равной, потому что мы действительно равны. Предлагая вам помощь, я предлагаю ее не гувернантке своей сестры, а дочери леди Ховард.

— Кто вам об этом сказал? — требовательно спросила она, выпрямляясь.

— Дядюшка. Не упрекайте его. Одно ваше слово — и больше об этом никто не узнает. Вы сожалеете, что он мне открылся?

— Да.

— Почему?

— Потому что я не позволю себя жалеть! — Глаза ее сверкнули, она воинственно взмахнула рукой.

— Ладно, если мне не позволено жалеть ни в чем не повинную душу, которой выпала тяжкая доля, позвольте мне восхититься отвагой, с которой она встречает все жизненные неурядицы и покоряет мир, завоевывая уважение и почтение всех, кто видит и ценит эту отвагу?

Мисс Мюир отвернулась, вскинула руку и поспешно ответила:

— Нет, только не это! Не проявляйте доброты, она разрушает единственную преграду, которая все еще стоит между нами. Вернитесь к прежней холодности, забудьте, кто я такая, позвольте мне идти своим путем — путем безвестной женщины, не знающей сострадания и любви!

Голос ее дрогнул, она уронила голову на руку. Что-то в этих ее словах покоробило Ковентри и принудило его выговорить едва ли не грубо:

— Не нужно меня бояться. Люсия вам скажет, что я настоящий айсберг.

— Люсия скажет неправду. У меня есть роковой дар — читать человеческие души; я вас знаю лучше, чем она, и я вижу… — Она умолкла.

— Что именно? Скажите, чтобы я поверил в ваш дар! — взмолился он.

Она повернулась, устремила на него взгляд столь пристальный, что он даже съежился, а потом с расстановкой произнесла:

— Подо льдом я вижу пламя и предупреждаю вас: остерегайтесь, там может оказаться вулкан!

Ковентри на миг замер, обдумывая ее слова. Дело в том, что она первой смогла разглядеть скрытое пламя в душе, слишком гордой для того, чтобы сознаваться в нежных порывах, в устремлениях, которые так и будут дремать, пока их не пробудит некий властный голос. То, как сухо и даже строго она пресекла его попытки к сближению, лишь добавило ей привлекательности; в словах ее не было ни презрения, ни высокомерия, только затаенный страх, усиленный тем, какие страдания уже принесли ей попытки быть искренней. И тут он вдруг произнес порывисто:

— Вы правы! Я не таков, каким кажусь. Праздность и безразличие — всего лишь маска, под которой я скрываю свою подлинную суть. Я мог бы стать таким же страстным, энергичным и целеустремленным, как Нед, будь у меня цель в жизни. Но ее у меня нет, а потому вы совершенно правы: я достоин жалости и презренья.

— Я никогда такого не говорила! — горячо воскликнула Джин.

— Может, и не говорили, но это читалось в вашем взгляде и ваших мыслях, хотя вы и не произносили столь резких слов. Я это заслужил, но теперь все изменится. Я начинаю избавляться от позорной лени, я мечтаю о труде, который сделает меня мужчиной. Как, вы хотите уйти? Я наскучил вам своими признаниями. Прошу прощения. Я впервые открыл свою душу — пусть этот случай станет последним.

— О нет, нет! Для меня честь выслушать ваши слова, но как по-вашему: разумно ли, порядочно ли делиться вашими надеждами и упованиями именно со мной? Разве мисс Бофор не имеет приоритетного права на ваши откровения?

Ковентри отстранился с выражением крайней досады на лице, ибо звук этого имени напомнил ему многое из того, что он с удовольствием бы забыл в порыве волнения, которое было ему в новинку: любовь Люсии, прощальные слова Эдварда, собственную сдержанность, которую он внезапно отбросил — и вернуться к ней будет непросто. Но его дальнейшие излияния прервало одно событие: из-под платья Джин, которая двинулась к дверям, выпало наполовину вскрытое письмо. Ковентри автоматически поднял его, чтобы вернуть, и тут же узнал на конверте почерк Сидни. Джин выхватила конверт, причем даже губы у нее побелели, и она воскликнула:

— Вы его прочитали? Что вы там увидели? Скажите и поклянитесь честью!

— Клянусь честью, я не видел ничего, кроме одной фразы: «Поверь мне, во имя моей любви». Ничего более — или я не джентльмен. Почерк я узнал, общий смысл письма мне понятен, и, будучи другом Сидни, я всей душой стремлюсь вам помочь — если это в моих силах. Вы ведь по поводу этого хотели спросить совета?

— Да.

— Позволите его дать?

— Вы ничего не сможете посоветовать, не узнав всей правды, а ее рассказывать так мучительно!

— Тогда я попробую догадаться, чтобы не терзать вас необходимостью говорить самой. Позволите?

Ковентри с нетерпением ждал ее ответа, ибо неожиданный порыв все еще не иссяк.

Крепко сжимая письмо, она поманила Джеральда за собой и первой скользнула в потайной уголок, нечто среднее между будуаром и оранжереей. Там она остановилась, постояла в раздумье, а потом, бросив на него доверчивый взгляд, решительно произнесла:

— Я пойду на это, ибо, как бы странно это ни звучало, вы — единственный, с кем я могу поговорить. Вы знаете Сидни, вы выяснили, что я вам ровня, предложили мне свою помощь. Я ее принимаю, но только не сочтите мое поведение неподобающим женщине! Помните, что я совсем одинока, очень молода и нуждаюсь в вашей искренности и сочувствии!

— Говорите не стесняясь. Я ваш настоящий друг. — И Ковентри сел с ней рядом, позабыв обо всем на свете, кроме девушки с нежным взором, которая полностью ему доверилась.

Джин торопливо заговорила:

— Вам известно, что Сидни меня любил, что я ему отказала и покинула их дом. Не знаете вы того, что его навязчивость едва не стоила мне рассудка, что он грозил лишить меня единственного моего сокровища — доброго имени, что я от безысходности пыталась покончить с собой. Да, пусть это безумно и безбожно, но я мечтала расстаться с жизнью, которая и так-то была мне в тягость, а из-за его преследований превратилась в муку. Я вижу, вы потрясены, но я говорю вам чистую правду. Леди Сидни подтвердит мои слова, сиделки в лечебнице признаются, что я попала туда отнюдь не из-за лихорадки, и, хотя рана на теле зажила, сердце по-прежнему болит и горит от стыда и возмущения, какие способна испытывать лишь гордая женщина.

Она умолкла — глаза сверкали, щеки горели, руки она прижала к вздымающейся груди, как будто давнее оскорбление вновь дало о себе знать. Ковентри не произнес ни слова — мысли его так смешались от изумления, гнева, недоверия и восхищения, что он забыл о том, что должен ответить, — и Джин продолжила:

— Мой безумный поступок убедил его в моем непреодолимом к нему отвращении. Он уехал, и я полагала, что разлука положит конец его буйной влюбленности. Но я ошиблась и теперь живу в постоянном страхе перед новыми посягательствами, возобновлением преследования. Его мать обещала не сообщать ему, куда я отправилась, но он это выяснил и начал мне писать. Письмо, которое я попросила вас отвезти к леди Сидни, было ответом, в котором я умоляла оставить меня в покое. Вам не удалось его доставить, что меня обрадовало — я думала, что молчание убьет все его надежды. Если бы! В этом письме новые страстные призывы, а еще он клянется, что не отступится, пока я не передам другому мужчине право себя защищать. Я могу так поступить — и искушение поступить так велико, но меня возмущает его жестокость. Мне нравится свобода, я не хочу выходить замуж по его велению. Что же мне делать? Как освободиться? Помогите мне, если вы мне друг!

По щекам ее покатились слезы, речь прервалась от рыданий, она молитвенно сложила ладони и повернулась к молодому человеку в пароксизме горя, страха и упования. Ковентри тяжело было выдерживать ее пылающий взгляд и при этом говорить рассудительно — не было у него опыта подобных сцен, и он не знал, как играть свою роль. «Это из-за дурацкого платья и романтического взора я сам на себя не похож», — подумал он, плохо осознавая опасную власть, которой обладали полутемный будуар, тепло и благоухание летнего вечера, память о «романтическом вздоре», а главное — присутствие красивой настрадавшейся женщины. Утратив привычное самообладание, он смог лишь повторить ту часть ее тирады, которая произвела на него самое сильное впечатление:

— Вы можете так поступить, искушение велико. Но сможет ли Нед вас защищать?

— Нет, — ответила она тихо.

— Тогда кто?

— Не спрашивайте. Добрый и честный человек, который любит меня всей душой и готов посвятить мне свою жизнь, человек, за которого я когда-то бы с восторгом вышла замуж, но теперь…

Она судорожно вздохнула, светлые пряди упали на лицо, скрыв его лучезарной завесой.

— И что же теперь? Ведь это самый надежный и быстрый способ покончить с вашими невзгодами. Или это невозможно?

Джеральд, сам того не сознавая, подался ближе, взял нежную ручку в свои и, говоря, пожимал ее — крепко, сочувственно, едва ли не с нежностью. Из-под завесы долетел тяжкий вздох, а потом краткий ответ:

— Невозможно.

— Почему, Джин?

Она резким движением откинула волосы с лица, отняла руку и ответила едва ли не свирепо:

— Потому что я его не люблю! Зачем мучить меня такими вопросами? Я же уже сказала: я во тьме и не вижу, куда лежит мой путь. Как мне поступить? Обмануть доброго человека и купить спокойствие ценой свободы и истины? Или сопротивляться Сидни и жить в постоянном страхе? Если бы он угрожал меня убить, я бы не боялась, но он угрожает отнять у меня то, что мне дороже жизни: доброе имя. Один взгляд, слово — и оно запятнано, презрительная улыбка, многозначительное пожатие плечами способны навредить мне сильнее любого удара, ибо я женщина — без друзей, без средств, полностью отданная на милость его языка. Ах, лучше бы мне было умереть и не испытывать этой невыносимой боли!

Она вскочила, сжала руки над головой и в отчаянии принялась мерить шагами крошечную комнату: она не плакала, но выражение ее лица было трагичнее любых рыданий. Все еще ощущая, что стал героем какого-то любовного романа, однако испытывая острое наслаждение от порученной ему роли, Ковентри решил поддержать игру и со всем пылом, на какой был способен, принялся утешать несчастную девушку, которая так нуждалась в помощи. Он подошел к ней и произнес с той же силой чувств, с какой когда-то говорил Нед:

— Мисс Мюир — нет, я стану называть вас Джин, если это вас утешит, — выслушайте меня. Даю слово, что вам никто не причинит вреда, если в моих силах будет его отвести. Вы зря переживаете. Мне понятно ваше негодование, однако, клянусь жизнью, я уверен, что вы наговариваете на Сидни. Знаю, человек он порывистый, но порядочность никогда не позволила бы ему оскорбить вас неосторожным словом или несправедливым поступком. Полагаю, то были лишь угрозы, которые он посылал в надежде смягчить ваше сердце. Позвольте мне с ним повидаться, написать ему. Мы с ним друзья, меня он послушает. В этом я не сомневаюсь.

— Ничто нельзя принимать на веру. Сидни из тех людей, которые, влюбившись и не добившись желаемого, уже не способны сладить с собственным буйством. Дайте мне слово, что не станете с ним встречаться и писать ему. Да, я его боюсь и презираю, но мне проще покориться, чем допустить, что вред будет нанесен вам или вашему брату. Даете мне слово, мистер Ковентри?

Он заколебался. Она же приникла к его плечу, и на лице отразились столь неподдельные озабоченность, отчаяние и мольба, что он не устоял.

— Даю вам слово, но взамен дайте мне свое — позволить оказать вам всю мыслимую помощь. И еще, Джин, никогда больше не говорите, что у вас нет друзей.

— Вы так добры! Да благословит вас Господь. Но принять от вас предложение дружбы я не смею: она не позволит, да и нет у меня права смущать ее покой.

— Кто это еще не позволит? — осведомился он запальчиво.

— Мисс Бофор.

— Да чтоб эту мисс Бофор! — воскликнул Ковентри с таким пылом, что Джин, несмотря на все свои беды, звонко рассмеялась. Рассмеялся и Ковентри, и несколько секунд они смотрели друг на друга так, будто единственная преграда исчезла и они воистину стали друзьями. Потом Джин вдруг осеклась — на губах улыбка, на щеках слезы — и сделала предупреждающий жест. Он вслушался: звуки шагов, мешавшиеся со смехом и окликами, дали им понять, что их хватились и разыскивают.

— Смех нас выдал. Останьтесь, дождитесь их. А я не могу.

И Джин выбежала на лужайку. Ковентри следом, ибо мысль о том, чтобы выдерживать взгляд стольких глаз, отвечать на столько вопросов, его ошарашила, и он, струсив, пустился наутек. Направление ему указывал шорох стремительных шагов Джин, он нагнал ее, когда она остановилась перевести дыхание за изгородью из роз.

— Ах, пугливый рыцарь! Вы должны были остаться и прикрыть мое отступление. А! За нами гонятся! Прячьтесь! Прячьтесь! — выдохнула она со смесью страха и веселья, ибо ярые преследователи стремительно приближались.

— Встаньте на колени, восходит луна, блеск вашей вышивки нас выдаст, — прошептала Джин, и они опустились среди роз на землю.

— А вас выдадут волосы и руки. «Забирайся ты ко мне под пледик», как оно поется в песенке. — И Ковентри попытался скрыть под бархатным плащом ее белые плечи и светлые локоны.

— Мы всё играем свои роли, но уже не на сцене. Как же я позабавлю Беллу этой историей! — произнесла Джин, когда голоса стихли.

— Не говорите ей, — шепотом попросил Ковентри.

— Почему же? — спросила мисс Мюир, глядя ему в лицо, которое было совсем близко, с полной бесхитростностью.

— А вы сама не догадываетесь?

— А, вы же у нас гордец, боитесь насмешек.

— Не в этом дело. Я просто не хочу, чтобы злые языки смущали ваш покой, вам и так хватает всяческих невзгод. Я теперь ваш друг, и стану по мере сил это доказывать.

— Ах, как же вы добры! Чем мне вас отблагодарить? — пробормотала Джин. И невольно придвинулась к нему под плащом, накрывшим их обоих.

Оба помолчали, и в тишине слышался частый стук двух сердец. Чтобы его заглушить, Ковентри спросил негромко:

— Вам страшно?

— Нет, мне хорошо, — ответила она так же негромко, а потом поспешно добавила: — Но чего же мы прячемся? Опасность миновала. Уже поздно. Мне нужно идти. А вы стоите коленом на моем шлейфе. Поднимитесь, пожалуйста.

— Куда вы так спешите? Побег и погоня лишь добавляют шарма этому вечеру. Нет, я пока не хочу подниматься. Примете ли вы розу, Джин?

— Нет, не приму. Позвольте мне уйти, мистер Ковентри. Я настаиваю. Мы достаточно подурачились. Вы забываетесь.

В голосе ее звучала властность, она отбросила плащ, отстранила спутника. Он тут же поднялся и произнес с видом человека, внезапно очнувшегося от приятного сна:

— Да, я действительно забылся.

Тут вновь раздались голоса, причем ближе прежнего. Указав на затененную дорожку, которая вела к дому, Ковентри произнес с обычными своими сдержанностью и спокойствием:

— Ступайте вон туда. Я прикрою ваше отступление.

После чего развернулся и пошел навстречу веселым охотникам.

Через полчаса, когда веселье закончилось, мисс Мюир присоединилась к ним — в ежедневном своем скромном платье, а с виду даже бледнее, смиреннее и грустнее, чем всегда. Ковентри это заметил, хотя не смотрел на нее и с ней не заговаривал. Заметила и Люсия, и порадовалась тому, что опасная девица вспомнила, где ее место: Люсии немало пришлось страдать за этот вечер. Когда они шли через парк, она решительно взяла кузена под руку и не отпускала, он же впал в угрюмость, и все ее попытки его разговорить пропали даром. Мисс Мюир шла одна, следом, негромко напевая себе под нос. Может, Джеральд молчал именно потому, что вслушивался в это прерывистое пение? Люсия именно так и подумала, и неприязнь тут же переросла в ненависть.

Когда юные друзья разошлись и члены семьи желали друг другу спокойной ночи, Ковентри, к удивлению Джин, протянул ей руку, чего никогда раньше не делал, задержал ее ладонь в своей и прошептал, хотя за ними пристально наблюдала Люсия:

— Я не успел дать вам свой совет.

— Спасибо, я в нем более не нуждаюсь. Я приняла решение.

— Могу я спросить, какое?

— Схватиться с врагом.

— Отлично! Что заставило вас принять его так поспешно?

— У меня появился друг. — И, бросив на Ковентри благодарный взгляд, она исчезла.

— Я прошу прощения, мистер Ковентри, вы получили вчера вечером письмо? — молодой хозяин услышал эти слова, как только вышел из своей комнаты на следующее утро.

— Какое письмо, Дин? Ничего не помню, — ответил Джеральд, остановившись, ибо что-то в голосе служанки его насторожило.

— Так оно вчера пришло, как раз когда вы в Холл собирались, сэр. Бенсон с ним побежал вам вдогонку, там еще стояло: «Срочно». Вы его получили, сэр? — встревоженно спросила служанка.

— Да, вот только напрочь про него забыл. Оно у меня, видимо, в другом пальто, а то и совсем затерялось. У меня из-за этого дурацкого маскарада все из головы вылетело.

Бормоча это себе под нос, Ковентри пошел обратно — искать пропавшее письмо.

Дин осталась на месте и вроде как принялась поправлять штору на окне в коридоре, но при этом исподтишка наблюдала за хозяином с нескрываемым любопытством.

— Нет, я так и думала! — проворчала она себе под нос.

Ковентри же тем временем нетерпеливо шарил по карманам. На лице служанки вдруг отразилось удивление, ибо письмо все-таки удалось обнаружить.

— А я б зуб дала, что его там нет! Ничего не понимаю, но эта, чтоб ее, кого угодно проведет. — И Дин покачала головой: ее явно озадачили, но не убедили.

Ковентри удовлетворенно хмыкнул, бросив взгляд на адрес, а потом, не сходя с места, вскрыл конверт.

— Да он ума лишился! — воскликнул Ковентри, глядя на письмо, лицо его раскраснелось от ярости. — Как он смеет писать мне в подобном тоне? Присоединиться к нему? Ну уж нет! А что до угрозы, это просто смешно. Бедная Джин! Этот упрямый осел и правда решил ее замучить. Так, Дин, а вы чего ждете? — осведомился он, внезапно обнаружив присутствие служанки.

— Да я ничего, сэр. Так, осталась глянуть, найдете ли вы письмо. Очень извиняюсь, сэр.

Она пошла было прочь, но тут Ковентри уточнил, глядя на нее с подозрением:

— А с чего это вы решили, что письмо пропало? Что-то вы сегодня проявляете ко мне необычайное любопытство.

— Упаси боже, сэр, нет, конечно. Просто душа не на месте. Бенсон такой забывчивый, а ведь это я его послала вам вдогонку, потому как видела, что вы уходите, так что ответственность-то на мне. Там это слово написано, я решила, что письмо важное, вот и решила спросить.

— Ну, хорошо, Дин, можете идти. Как видите, все в порядке.

— А вот в этом я не уверена, — пробормотала служанка, почтительно присела в реверансе и двинулась прочь, причем с таким видом, будто письмо так и не нашли.

Дин была горничной мисс Бофор: суровая пожилая женщина, остроглазая и довольно угрюмая. В семье она служила давно, а потому пользовалась всеми привилегиями верной служанки-фаворитки. К молодой хозяйке Дин относилась с ревнивым обожанием. Заботилась о ней неусыпно, по-матерински и обижалась на любое вмешательство со стороны. Поначалу Джин Мюир вызывала у нее жалость и сочувствие, потом их сменило недоверие, а теперь — неприкрытая ненависть, ибо в молодой гувернантке Дин видела причину нараставшего безразличия Ковентри к его кузине. Дин осознавала, как сильно Люсия его любит, и несмотря на то, что, по ее мнению, не было на свете мужчины, достойного ее госпожи, этот хотя бы сумел снискать ее расположение, поэтому Дин считала своим долгом проявлять к нему благосклонность, так что недавние перемены в его умонастроении тревожили служанку немногим меньше, чем ее хозяйку. На Джин она смотрела с неодобрением, но пока это скорее забавляло, чем расстраивало доброжелательную гувернантку, ибо медлительный английский ум Дин не мог сравниться с особой проницательностью Джин Мюир. Накануне Дин отправили в Холл отнести костюмы, и то, что она там увидела, сильнейшим образом обеспокоило ее. Она было завела об этом речь, когда раздевала госпожу, однако Люсия, сильно расстроенная, так строго приказала ей не сплетничать, что Дин вынуждена была оставить новости при себе и дожидаться удобного момента.

«Ну, посмотрим, что теперь эта выкинет: впрочем, у нее, у паршивой бесстыдницы, поди что по лицу определи», — подумала Дин, шагая по коридору, и нахмурила черные брови.

— Доброе утро, миссис Дин. Надеюсь, вас не слишком подкосило вчерашнее веселье. Мы-то развлекались, а вы делали всю работу, — произнес рядом безмятежный голосок, и, резко обернувшись, служанка увидела мисс Мюир. Гувернантка — свежая, улыбающаяся — кивнула ей с душевностью, против которой не устоял бы никто, кроме Дин.

— Уж спасибо вам, мисс, с ног пока не валюсь, — ответила она холодно, впившись в девушку своим проницательным взглядом, как будто наблюдая за произведенным впечатлением. — Я передохнула, когда молодые дамы и джентльмены ужинали, потому как, пока горничные убирали со стола, я сидела в маленькой прихожей.

— Да, я вас видела и боялась, что вы простудитесь. Рада, что этого не случилось. Как мисс Бофор? Мне показалось, что ей вчера нездоровилось, — ровным голосом ответила Джин, поправляя складчатые манжеты на своих тонких запястьях. Этот невозмутимый вопрос был стрелой, выпущенной в ответ на намек Дин, что она находилась там, откуда могла наблюдать за беседой Ковентри и мисс Мюир.

— Устала маленько, как и пристало даме после такого-то вечера. Тому, кто привык актерствовать, оно, может, и ничего, но мисс Бофор не охотница до всяких выкрутасов, не то что некоторые.

Часть слов Дин выделила голосом, подчеркнув заложенный в них вызов. Джин, однако, лишь рассмеялась в ответ, а поскольку за спинами у них раздались шаги Ковентри, она побежала вниз, произнеся безмятежно, но с коварством во взгляде:

— Не стану задерживаться, чтобы поблагодарить вас, а то вдруг мистер Ковентри пожелает мне доброго утра, отчего мисс Бофор еще сильнее расхворается.

Глаза у Дин вспыхнули, она гневно посмотрела на девушку, а потом отправилась восвояси, мрачно проговорив:

— Уж я спешить не стану, но она еще у меня попляшет.

Решив не возвращаться мыслями ко вчерашнему «дурацкому маскараду», но изнывая от желания узнать, как его сегодня встретит Джин, Ковентри дожидался в утренней столовой с обычным своим видом вялого безразличия. Томный кивок и неразборчивое бормотание — только таким ответом он и удостоил поздоровавшихся с ним кузину, сестру и гувернантку, после чего сел и развернул газету.

— Ты получил от Неда письмо? — поинтересовалась Белла, бросив взгляд на записку, которую брат все еще держал в руке.

— Нет, — ответил он кратко.

— А от кого? Судя по твоему виду, новости дурные.

Ковентри не ответил, тогда Белла глянула ему под руку, увидела печать и разочарованно воскликнула:

— Герб Сидни. Ну, тогда мне эта записка неинтересна. Письма мужчин друг к другу — такая скука!

Мисс Мюир тихонько кормила одну из собак Эдварда, однако, услышав фамилию Сидни, она подняла глаза и встретилась взглядом с Ковентри, а потом так мучительно покраснела, что ему стало ее жалко. Он совершенно не обязан покрывать ее смятение — это он твердил себе постоянно, но увидев, как Люсия поджала губы, он вдруг обратился к ней с видом крайнего неудовольствия:

— А известно ли тебе, что Дин в последнее время слишком много себе позволяет? Решила, что в ее возрасте, да еще и с твоим попустительством, ей все можно, и постоянно забывается.

— Что она сделала? — холодно спросила Люсия.

— Лезет в мои дела и почему-то позволяет себе командовать Бенсоном.

После этого Ковентри рассказал про письмо и нескрываемое любопытство служанки.

— Бедная Дин, ее никто не поблагодарил за то, что она напомнила тебе про твою забывчивость. В следующий раз она предоставит твои письма на волю случая — что, наверное, разумно, если у тебя, Джеральд, от них так сильно портится настроение.

Люсия говорила спокойно, но щеки ее сердито зарделись, а потом она встала и вышла из столовой. Ковентри не скрывал раздражения, ибо распознал у Джин на лице тень улыбки — одновременно и жалостливой, и язвительной, и улыбка эта подействовала на него сильнее, чем издевки кузины. Неловкое молчание прервала Белла — она произнесла со вздохом:

— Бедняжка Нед! Как уже хочется хоть что-то о нем услышать! Я думала, пришло письмо одному из нас. Дин сказала, что вчера вечером видела на столе в прихожей конверт, надписанный его рукой.

— У нее просто мания какая-то — разглядывать письма. Я этого не допущу. А кому было адресовано письмо, Белла? — спросил Ковентри, опуская конверт на стол.

— Она то ли не знала, то ли не хотела говорить, но вид у нее был очень сердитый, и она велела мне спросить у тебя.

— Странное дело! Я не получал никакого письма… — начал было Ковентри.

— А я получила, несколько дней назад. Могу я вас попросить его прочесть, равно как и мой ответ? — С этими словами Джин положила перед ним два письма.

— Нет, разумеется. Бесчестно читать то, что Нед не предназначал для посторонних глаз, только для ваших. В чем-то вы избыточно щепетильны, мисс Мюир, а в чем-то недостаточно.

И Ковентри протянул ей оба письма с видом мрачной решимости, однако ему не удалось скрыть одолевавших его удивления и интереса.

— Вы правы. Записку мистера Эдварда действительно следует сохранить в тайне, ибо бедный мальчик обнажил передо мной всю свою душу. А вот мою я попросила бы вас прочитать — чтобы вы увидели, сколько я прикладываю усилий, чтобы сохранить данное вам слово. Сделайте мне такое одолжение, мистер Ковентри, я имею право просить вас об этом.

Ее настойчивые слова и умоляющий взгляд сделали свое дело: Ковентри отошел к окну и прочел письмо. Оно явно служило ответом на пылкий призыв влюбленного юноши и написано было с поразительной искусностью. Читая, Джеральд не мог отделаться от одной мысли: если эта девушка так пишет мужчине, которого не любит, с какой же силой и страстью она способна писать тому, кому отдаст свою любовь. Мысль эта не отступала, пока взгляд его скользил по строкам, полным мудрых суждений, мягких укоров, добрых советов и дружеской симпатии. Тут и там слово или фраза выдавали то, в чем мисс Мюир уже призналась; в итоге Ковентри забыл вернуть письмо, стоял и гадал, кто же тот мужчина, которого любит Джин.

К действительности его вернул голос Беллы, немного ласковый, немного раздраженный:

— Ну, что же ты такая грустная, Джин? Я уверена, что Нед все это переживет. Помнишь, ты как-то сказала, что мужчины не умирают от любви, а вот с женщинами такое случается? В единственной записке, которую он мне прислал, он так красиво о тебе говорит и просит, чтобы я была к тебе добра ради него, вот я и стараюсь от всей души, хотя будь это кто угодно, кроме тебя, я бы, наверное, возненавидела этого человека за то, что он сделал несчастным моего брата.

— Ты слишком добра, Белла, и я часто думаю, что мне лучше уехать и избавить вас всех от своего присутствия, однако, хотя оставаться здесь неразумно и опасно, у меня не хватает мужества вас покинуть. Ведь здесь я была так счастлива. — С этими словами Джин ниже прежнего склонилась к собаке, а та начала к ней ластиться.

Девочка не успела произнести вслух изъявлений приязни, которые рвались у нее с языка, ибо к ним подошел Ковентри — ни в лице, ни в повадке ни следа былой томности — и, положив перед Джин ее письмо, произнес с глубоким чувством в его обычно бесстрастном голосе:

— Послание воистину женственное и очень красноречивое, однако, боюсь, оно лишь распалит огонь, который нужно потушить. Мне жаль брата сильнее чем когда-либо.

— Мне следует отправить письмо? — спросила Джин, глядя ему в глаза так, будто полностью полагалась на его мнение.

— Да. Жестоко было бы лишать Неда столь задушевной проповеди о пользе самопожертвования. Вы хотите, чтобы я отправил его?

— Спасибо, одну минуточку.

С благодарностью посмотрев на собеседника, Джин тут же потупила взор. А потом, вытащив свой кошелек, нашла в нем пенни и завернула в бумажку, после чего протянула Ковентри и письмо, и монетку, причем с видом столь милым и деловитым, что он не удержался от улыбки.

— Вы не хотите быть мне обязанной даже на пенни? Какая же вы гордая, мисс Мюир.

— Совершенно верно, семейная черта. — Она бросила на него многозначительный взгляд, напоминая о своем происхождении.

Ковентри понимал ее чувства, и они лишь усиливали его к ней расположение, ибо он знал, что на ее месте поступил бы точно так же. Казалось бы, мелочь, но если мисс Мюир хотела произвести впечатление, она, безусловно, добилась своего, продемонстрировав, что знакома со всеми свойствами его характера и при этом сама не лишена гордости, и это вызывало у него безусловную симпатию. Он немного постоял рядом с Джин, глядя, как она сжигает письмо Эдварда на огне спиртовки.

— Зачем вы так? — невольно спросил он.

— Мой долг — забыть, — только и ответила она.

— Так вы в состоянии забыть что угодно, если вам это велит долг?

— Если бы так! Если бы так!

Она выговорила это с надрывом, будто слова вырвались против воли, а потом стремительно встала со своего места и ушла в сад, как будто оставаться ей было страшно.

— Бедная моя душенька Джин очень несчастна, но мне никак не догадаться почему. Вчера я видела, как она плачет над розой, а теперь вот она убежала с таким видом, будто сердце у нее разбито. Хорошо, что у нас сегодня нет уроков.

— Над какой розой? — спросил Ковентри, оторвавшись от газеты, когда Белла сделала паузу.

— Такой дивной, белой. Она, думаю, из Холла. У нас таких нет. Я все думаю: может, Джин собиралась замуж, но потеряла любимого, — и этот цветок напомнил ей о подвенечном букете.

Ковентри ничего не ответил, однако почувствовал, как изменилось выражение его лица, потому что ему вспомнился тот эпизод за изгородью из роз, когда он протянул Джин цветок: она отказалась было, а потом все же взяла. И вот, к величайшему удивлению Беллы, он отбросил газету, разорвал письмо Сидни на мелкие клочки и с энергией, какой сестра никак от него не ждала, побежал на конюшню.

— Джеральд, да что с тобой такое? Можно подумать, в тебя вселился беспокойный дух Неда. Ты куда собрался?

— Буду работать, — прозвучал неожиданный ответ, а когда Ковентри повернулся к Белле, она увидела на его красивом лице выражение, которое там почти никогда не появлялось.

— Что это, интересно, тебя вдруг разбудило? — поинтересовалась Белла.

— Ты, — ответил он, привлекая ее к себе.

— Я! Когда? Как?

— Помнишь, ты когда-то сказала, что энергичность в мужчине притягательнее, чем красота, а лентяя никто уважать не станет?

— Ну, уж мне-то такие здравые слова всяко не по уму. Джин, впрочем, что-то такое, кажется, говорила, но я точно не помню. Неужели ты наконец устал от безделья, Джеральд?

— Да, я пренебрегал своим долгом в отношении Неда, чем довел его до беды, и мне очень за это стыдно. Но еще не поздно заняться другими вещами, к которым я относился с небрежением, а теперь намерен вложить в них всю свою волю. Никому ничего не говори и не смейся, Белла, потому что я это всерьез.

— Понимаю, что всерьез, восхищаюсь и очень тебя люблю, братец! — с воодушевлением воскликнула Белла, обняв его и поцеловав от всего сердца. — И с чего ты начнешь? — поинтересовалась она, ибо он стоял в задумчивости, поглаживая белокурую головку, прижавшуюся к его плечу, а новое просветленное выражение не сходило с его лица.

— Объеду верхом поместье, лично все проверю, как подобает хозяину — вместо того чтобы полагаться на Бента, на которого многие жаловались, однако я ленился с этим разбираться. Проконсультируюсь с дядюшкой и постараюсь делать все так, как когда-то делал отец. Достойное ли это начинание, дорогая?

— Ах, Джеральд, позволь мне сказать про это маман! Как же она обрадуется! Ты ее кумир, и я думаю, что от этих твоих слов, от мысли, что ты станешь похож на милого нашего папочку, ей пользы будет больше, чем от всех докторов в Англии!

— Не спеши, я должен доказать серьезность своих намерений. Вот когда слова воплотятся в деле, я удивлю маман, предъявив ей результаты своей работы.

— Но Люсии ты, конечно, обо всем расскажешь?

— Ни за что на свете. Пусть это будет нашей с тобой маленькой тайной, так что храни ее, пока не получишь моего разрешения сказать другим.

— Ну, Джин-то сразу все увидит, она всегда обо всем узнаёт, с ее наблюдательностью и умом. Но ты же не возражаешь?

— Я, похоже, бессилен против ее исключительных талантов. Ладно, пусть видит то, что сможет разглядеть. Ну, мне пора. — И, поцеловав сестру, Ковентри неожиданно улыбнулся, вскочил в седло и умчался столь стремительно, что ошарашенный грум долго таращился ему вслед.

Его не видели до самого обеда, вернулся он, разгоряченный быстрой ездой и проведенным в заботах утром — ему сложно было вернуться в прежнее состояние, поэтому он сильно удивил родных своими оживленными рассуждениями на самые разные темы, которые раньше не вызывали у него ни малейшего интереса. Люсия не скрывала изумления, мать его — восторга, а Белла с трудом сдерживалась, чтобы не объяснить, что к чему; Джин же отнеслась к переменам с полным спокойствием и смотрела на молодого хозяина с видом человека, говорящего: «Я все понимаю, но вам скоро все это надоест». Его это задело сильнее, чем он готов был признать, поэтому он лез из кожи вон, чтобы исподволь опровергнуть ее предсказание.

— А ты ответил на письмо мистера Сидни? — поинтересовалась Белла, когда после обеда все они разбрелись по гостиной.

— Нет, — сказал ей брат, нетерпеливо шагая взад-вперед вместо того, чтобы спокойно беседовать с красавицей кузиной.

— Я потому спрашиваю, что вспомнила: Нед в последнем своем письме просит ему кое-что передать — он уверен, что ты знаешь адрес Сидни. Вот, смотри, про какую-то лошадь. Упомяни об этом, пожалуйста, когда будешь ему писать. — И Белла положила листок бумаги на письменный стол.

— Отправлю прямо сейчас, чтобы покончить с этим, — пробормотал Ковентри и, присев к столу, наскоро написал пару строк, запечатал и послал письмо, а потом зашагал снова, причем, проходя мимо трех юных дам, бросал на них на всех выразительные взгляды, на каждую по-своему. Люсия сидела в сторонке, делая вид, что сосредоточенно читает, на красивом лице застыло высокомерное выражение, придававшее ее чертам едва ли не суровость, ибо из гордости она отказывалась признавать, что сердце у нее ныло. Белла прилегла на софу и задремала — розовое создание, не сознающее, точно дитя, собственной прелести. Мисс Мюир сидела в глубокой нише у окна в низком креслице и с изяществом и старательностью, смотреть на которые было одно удовольствие, вышивала рамочку. Она в последнее время стала носить цветные платья, которыми ее щедро одаривала Белла, и нежно-голубой муслин, ниспадавший мягкими волнами, очень шел к ее светлой коже и золотистым волосам. Отказалась она и от гладкой прически, тут и там из тяжелой косы, уложенной кругом и подчеркивавшей изящество ее головки, выбивались непослушные завитки. Из-под подола высовывался носок маленькой ножки, а когда она досадливым жестом поправляла задравшийся рукав, можно было рассмотреть округлое белое запястье. Рядом лежала гончая Неда, испещренная пятнами пробившегося сквозь листву солнечного света, и мисс Мюир, которая сидела, улыбаясь своим мыслям и складывая из стежков листья и цветы, представляла собой очаровательное воплощение женственности и привлекательности: немного на свете мужчин, способных отвести глаза от подобной картины.

Рядом с нею стоял второй стул, и шагавший туда-сюда Ковентри хотел на него сесть. Его утомили всевозможные мысли, хотелось отдохнуть от них, наблюдая за сменой выражений на подвижном лице девушки, слушая разнообразные интонации ее голоса, пытаясь разгадать, что за чары тянут его к ней вопреки всем усилиям воли. Не раз и не два отклонялся он от курса, чтобы удовлетворить эту прихоть, но его всякий раз сдерживало присутствие Люсии, поэтому, бросив слово-другое собаке или выглянув в окно — удобные предлоги для остановки, — он возобновлял свои блуждания. На лице его кузины читался упрек, однако в последнее время все ее манеры казались ему столь отталкивающими, что у него не возникало ни малейшего желания возобновлять тесное с ней общение, и, стараясь показать, что он считает себя ничем не связанным, он держался отчужденно. Таким образом обе женщины бессловесно проверяли свою власть над этим мужчиной: они инстинктивно это понимали и каждая стремилась взять верх. Люсия несколько раз заговаривала с кузеном, причем очень старалась, чтобы голос звучал искренне и располагающе, она, впрочем, не смогла избавиться от скованности, и Ковентри, ограничившись вежливым ответом, снова погружался в молчание. Джин молчала, однако и без слов услаждала взор и слух очарованием своей позы, звуками песенки, которую тихонько напевала, будто бы забыв, что она здесь не одна, и застенчивыми взглядами с оттенком и печали, и лукавства — они были притягательнее любой грациозной фигуры или приятного голоса. Решив, что довольно мучить Люсию и искушать Ковентри, она добилась окончательной победы неприметным поступком, который ошарашил ее соперницу, ничего не знавшую о тайне ее происхождения, придававшего ей особое очарование в глазах молодого человека. Джин уронила с колен клубок шелковой нити — он подкатился к ногам Джеральда, тот поймал его и вернул с рвением, добавившим грации этой незначительной услуге. Приняв у него клубок, Джин произнесла с искренностью, которая действовала на молодого человека безотказно:

— Вы, наверное, утомились, но если вас обуревает жажда деятельности, употребите ее на полезное дело: приведите в порядок корзинку с шелками, которая принадлежит вашей матушке. Там все перепуталось, но ей будет приятно узнать, что вы оказали ей услугу, которую раньше оказывал ваш брат.

— Геракл за прялкой, — бодро возгласил Ковентри, наконец-то заняв давно желанное место. Джин поставила корзинку ему на колени, и пока он ее оглядывал, делая вид, что совершенно обескуражен поставленной перед ним задачей, мисс Мюир откинулась на спинку стула и издала музыкальный смешок, совершенно очаровательный. Люсия онемела от изумления, увидев, как ее гордый и праздный кузен повинуется распоряжениям гувернантки — причем повинуется с радостной готовностью. Через десять минут он забыл про кузину напрочь, как будто она находилась где-то далеко. Дело в том, что Джин была сверх обычного весела и остроумна, ибо с молодым хозяином обращалась теперь как с равным, начисто отбросив прежнюю робость. Тем не менее взгляд ее раз за разом опускался долу, щеки заливались краской, а пикантные остроты застывали на губах, ведь Ковентри помимо собственной воли заглядывал в самую глубину ее дивных глаз, которые так недавно, по ходу той сценической трагедии, смотрели на него со столь лучезарной лаской. Забыть это он не мог, и в словах ни о чем таком не упоминалось, однако память о предыдущем вечере явно не отпускала обоих и придавала тайное очарование нынешнему моменту. Люсия терпела, сколько могла, а потом, приняв вид оскорбленной принцессы, вышла из гостиной, Ковентри за ней не последовал, Джин сделала вид, что не заметила ее ухода. Белла крепко спала, и молодой человек сам не понял, как так вышло, что собеседница начала рассказывать ему историю своей жизни. То была печальная повесть, но рассказанная с отменным мастерством — она вскоре поглотила его полностью. Забытая корзинка соскользнула с его колен, собаку он оттолкнул и, подавшись вперед, ловил каждый звук тихого голоса, повествовавшего о невзгодах, одиночестве и горе, которых она столько навидалась за свою короткую жизнь. Но вот, в середине особенно трогательного эпизода, она вздрогнула, осеклась и посмотрела прямо перед собой, сперва пристально, потом — с нескрываемым презрением, после чего, глядя Ковентри прямо в глаза, произнесла, указывая на окно у него за спиной:

— За нами наблюдают.

— Кто? — осведомился он, сердито вскинув глаза.

— Тише, молчите, не вмешивайтесь. Я к такому уже привыкла.

— А я не привык и привыкать не намерен. О ком речь, Джин? — спросил он запальчиво.

Джин многозначительно улыбнулась, указывая взглядом на бантик из розовой ленты, который легкий ветерок гнал к ним по террасе. Лицо молодого человека помрачнело, он выскочил в высокое окно и тут же скрылся из виду, внимательно осматривая на ходу все возможные укрытия. Джин, наблюдая за ним, негромко рассмеялась и произнесла чуть слышно, не отводя глаз от непоседливого бантика:

— Удачное стечение обстоятельств, и я ловко им воспользовалась. Да уж, милейшая миссис Дин, вы скоро узнаете, что шпионить вредно — это еще отольется и вам, и вашей хозяйке. Причем без предупреждения — а там пеняйте на себя, пусть мне и неприятно обижать такого почтенного, как вы, человека.

Затем она услышала, что Ковентри возвращается. Затаив дыхание, ждала, каковы будут первые его слова, ибо вернулся он не один.

— Поскольку вы стоите на том, что действовали по собственному почину, а не по указанию хозяйки, я спущу вам это с рук, хотя подозрения мои не пропадут. Передайте мисс Бофор, что я желаю встретиться с ней через несколько минут в библиотеке. А теперь ступайте, Дин, и впредь будьте осмотрительнее, если хотите оставаться в моем доме.

Служанка удалилась, после чего молодой человек вернулся в комнату — вид у него был гневный и суровый.

— Мне следовало бы промолчать, просто я сама испугалась, вот и вырвалось. А теперь вы сердитесь, да и бедной мисс Люсии я доставила новых неприятностей. Простите меня, как я прощаю ее, забудем все это. Я уже привыкла терпеть ее преследование и испытывать сострадание к ее беспочвенной ревности, — произнесла Джин, делая вид, что считает себя виноватой.

— Простить бесчестный поступок я еще могу, а вот забыть — нет, и я намерен положить этому конец. Я не обручен с кузиной, о чем вам уже говорил, но вам, как и остальным, видимо, нравится думать, что обручен. До сих пор я не придавал этому никакого значения и ничего не предпринимал, однако сегодня окончательно дам всем понять, что ничем не связан.

Произнеся эти последние слова, Ковентри бросил на Джин взгляд, на который она отреагировала очень странно. Побледнела, уронила на колени свое рукоделье и устремила на него взгляд, полный мучительного вопрошания, которое быстро сменилось смесью боли и жалости. Джин отвернулась и с нежностью пробормотала:

— Бедняжка Люсия, кто же ее утешит?

Ковентри некоторое время стоял молча, будто взвешивая в голове некое роковое решение. А когда до слуха его долетел судорожно-сострадательный вздох Джин, он так же вздохнул про себя и едва не раскаялся в собственном решении, но тут взгляд его упал на девушку — она, обуреваемая сочувствием к другой, выглядела такой одинокой, что сердце его заныло. Глаза его блеснули, внезапное тепло сменило холодную строгость его лица, ровный голос колебался, и он произнес — очень низко и очень серьезно:

— Джин, я пытался ее любить, но у меня не получается. Неужели мне следует ее обмануть и купить расположение родни ценой собственного несчастья?

— Она красива и добродетельна и любит вас всей душой, неужели у нее нет никакой надежды? — спросила Джин, все еще бледная, но совершенно спокойная, хотя одну ладонь она прижимала к груди, словно пытаясь скрыть сердцебиение.

— Ни малейшей, — ответил Ковентри.

— А вы не можете себя заставить ее любить? У вас сильная воля, большинство мужчин не сочли бы эту задачу такой уж сложной.

— Не могу, ибо мною повелевает нечто более сильное, чем моя воля.

— Что именно? — Джин устремила на него взгляд потемневших глаз, исполненный невинного удивления.

Он резко потупился и поспешно ответил:

— Пока не решаюсь этим с вами поделиться.

— Простите меня! Мне не следовало задавать этот вопрос. И не просите моего совета в этой области — мне нечего вам сказать. Замечу лишь, что, на мой взгляд, любой мужчина, у которого в сердце пусто, должен радоваться тому, что рядом с ним такая красавица, как ваша кузина.

— У меня в сердце не пусто… — начал было Ковентри, шагнув ближе, в голосе его звучала страсть. — Джин, я не могу молчать, выслушайте меня. Я не в силах любить кузину, потому что люблю вас.

— Не смейте! — Джин вскочила, оборвав его повелительным жестом. — Я не стану вас слушать, пока вы связаны с ней обещанием. Не забывайте, чего желает ваша мать, на что надеется Люсия, о чем просил Эдвард перед отъездом, вспомните про свою гордость и мою скромную участь. Вы забываетесь, мистер Ковентри. Думайте, а уж потом говорите, взвесьте последствия своего поступка, вспомните, кто я такая, прежде чем оскорблять меня мимолетной страстью и лживыми клятвами!

— Я подумал, все взвесил и клянусь, что вашего расположения ищу со смирением и чистотой помыслов, как оно пристало высокородной даме. Вы помянули мою гордость. Или я унижусь тем, что полюблю равную мне по рождению? Вы помянули свою скромную участь, но бедность не порок; а мужество, с которым вы ее сносите, придает ей красоты. Мне не следовало говорить с вами до разрыва с Люсией, но я не сдержался. Мать моя очень к вам расположена и будет счастлива моему счастью. Эдварду придется меня простить, ибо я делал все, что мог, но любовь сильнее меня. Джин, скажите, я могу надеяться?

Он схватил ее руку и говорил взволнованно, с пылкостью и нежностью, однако ответа не получил, ибо едва Джин повернула к нему выразительное лицо, полное девического смущения и робкой приязни, на пороге появилась чопорная фигура Дин и короткую паузу нарушил ее суровый голос:

— Мисс Бофор вас ждет, сэр.

— Ступай, ступай прямо сейчас, и ради меня — прояви сострадание, Джеральд, — прошептала Джин, ибо Ковентри будто бы оглох и ослеп, для него не существовало ничего, кроме ее голоса и лица.

Она притянула его голову к себе, чтобы сказать что-то на ухо, и коснулась щекой его щеки, а он, будто бы не замечая Дин, страстно ее поцеловал и шепнул в ответ:

— Джин, душенька! Ради тебя я готов на все.

— Мисс Бофор ждет. Сказать ей, что вы идете, сэр? — требовательно спросила Дин, бледная и мрачная от возмущения.

— Да-да, иду. Подожди меня в саду, Джин. — И Ковентри поспешил прочь, без всякой охоты, разве что с желанием поскорее покончить с тяжелым разговором.

Едва за ним закрылась дверь, Дин шагнула к мисс Мюир, дрожа от гнева; она опустила тяжелую ладонь ей на предплечье и процедила сквозь зубы:

— Я этого ждала, хитрюга лукавая. Видела все твои уловки и, как могла, старалась помешать, да слишком ты для меня изворотлива. Думаешь, ты его заполучила. Ошибаешься — я тебе игру испорчу, не будь мое имя Эстер Дин. А не я, так сэр Джон.

— Уберите руку и обращайтесь со мной подобающим образом, не то вам откажут от места. Вы хоть знаете, кто я такая? — Джин величественно выпрямилась, чем впечатлила собеседницу сильнее, чем впечатлили бы любые слова. — Я дочь леди Ховард, и, если пожелаю, стану женой мистера Ковентри.

Дин изумленно отшатнулась, но поверить не поверила. Как вышколенная служанка и добропорядочная женщина, она боялась нарушить границы приличий, зайти слишком далеко, навредить и себе, и своей хозяйке. А потому, хотя она сомневалась в правдивости слов Джин и ненавидела ее сильнее прежнего, она сдержалась. Сделав книксен, напустила на себя обычный почтительный вид и невозмутимо произнесла:

— Прошу прощения, мисс. Знай я об этом, так и вела бы себя, понятное дело, иначе, но от обычных гувернанток в доме всегда столько бед, что волей-неволей проникнешься к ним недоверием. Я не собираюсь встревать или дерзить, просто всей душою люблю свою госпожу, вот, понятно, и держу ее сторону, и должна вам сказать, мистер Ковентри повел себя не по-джентльменски.

— Думайте что вам угодно, Дин, но мой вам совет — поменьше говорите, если хотите здесь остаться. Я пока не приняла предложения мистера Ковентри, но если он решил разорвать отношения, в которые его впутала семья, он, по моему мнению, имеет на это полное право. Вряд ли мисс Бофор захочет выходить за него помимо его воли, а только в силу его жалости к ее несчастной любви.

И мисс Мюир с безмятежной улыбкой удалилась.

«А ведь она все расскажет сэру Джону. Необходимо опередить ее и вообще поторопить события. Лучше закрепить свой успех до того, как возникнет хоть какая-то опасность. Бедная моя Дин, я для тебя и правда слишком изворотлива, но ты способна доставить мне лишних хлопот».

Такие мысли крутились у мисс Мюир в голове, пока она шагала по коридору, помедлив у дверей библиотеки, ибо оттуда долетал гул голосов. Она не разобрала ни слова, а задержаться подольше не смогла, ибо сзади раздались тяжелые шаги Дин. Джин, обернувшись, придвинула к дверям стул, поманила служанку и, все так же улыбаясь, предложила:

— Посидите здесь, на страже. Я иду к Белле, так что можете спокойно вздремнуть.

— Благодарю, мисс. Да, я дождусь свою юную госпожу. Могу ей понадобиться, когда самое тяжелое будет позади. — И Дин с решительным выражением на лице уселась на стул.

Джин, рассмеявшись, пошла дальше; впрочем, в глазах ее блеснула неожиданная злоба, и она оглянулась с выражением, не сулившим ничего хорошего старой верной служанке.

— Я получила от Неда письмо, там и для тебя есть записочка! — воскликнула Белла, едва Джин вошла в будуар. — Ко мне он пишет как-то странно, наспех, никаких новостей, кроме того, что он встречался с Сидни. Надеюсь, тебе он написал толковее, в противном случае и читать-то нечего.

Едва с губ Беллы слетело имя Сидни, вся краска отхлынула от лица мисс Мюир, а рука, державшая записку, задрожала. Даже губы ее побелели, однако она произнесла ровным голосом:

— Спасибо. Ты занята, так что я пойду почитаю на лужайке.

И, не дав Белле заговорить, она вышла.

Отыскав укромный уголок, Джин вскрыла записку и прочитала несколько сбивчивых строк:

«Я виделся с Сидни, он мне все рассказал, поверить трудно, но и отрицать невозможно, ибо он представил неопровержимые доказательства. Не стану упрекать, не стану требовать признаний и искупления, ибо не могу забыть, что когда-то тебя любил. Даю тебе три дня на поиски нового дома, а потом расскажу всю правду родным. Умоляю, уезжай немедленно, спаси меня от необходимости видеть твой позор».

Она медленно, бестрепетно прочитала письмо дважды, после чего осталась сидеть неподвижно, сдвинув брови в глубоком раздумье. Потом глубоко вздохнула, разорвала записку, поднялась и медленно зашагала в направлении Холла, бормоча себе под нос:

— Три дня, всего лишь три дня! Успею ли в столь короткий срок? Придется, если хватит смекалки и воли, ибо это мой последний шанс. Не выйдет — к прежней жизни не вернусь, покончу со всем сразу.

Сжав зубы и стиснув кулаки, будто уязвленная неким воспоминанием, она шагала сквозь сумерки, а в конце пути ее дожидался радушный сэр Джон.

— У вас утомленный вид, моя дорогая. Бог с ним нынче с чтением, отложите книгу, отдохните, — произнес он добродушно, взглянув на ее осунувшееся лицо.

— Благодарю вас, сэр. Я действительно устала, но все же предпочту почитать, ибо иначе мы не закончим книгу до моего отъезда.

— Отъезда, дитя мое? Куда вы собрались? — спросил сэр Джон, встревоженно наблюдая за тем, как она садится на свое место.

— Скажу в свое время, сэр. — С этими словами Джин открыла книгу и некоторое время читала.

Вот только в чтении не было привычного очарования, голос чтицы звучал невыразительно, лицо слушателя не оживлялось интересом, и вскоре он отрывисто произнес:

— Хватит, дорогая, прошу вас! Я не могу слушать вполуха. Что вас гнетет? Откройтесь другу и позвольте ему вас утешить.

Джин, будто бы сокрушенная этими участливыми словами, уронила книгу, закрыла лицо руками и заплакала так горько, что сэр Джон встревожился не на шутку, подобные проявления, безусловно, смущали человека, привыкшего к радости и улыбкам. Он стал ее утешать, употребляя слова все более нежные, заботливость его постепенно вышла за рамки отеческого участия, а его доброе сердце переполнилось жалостью и приязнью к заплаканной девушке. Она вскоре успокоилась, он вызвал ее на откровенность, пообещал помощь и совет, вне зависимости от того, в чем состояла ее беда или провинность.

— Ах, вы слишком добры, слишком великодушны! Каково мне будет уехать и покинуть единственного моего друга? — вздохнула Джин, утирая слезы и поднимая на него полный благодарности взгляд.

— Так вы не совсем равнодушны к старику? — спросил сэр Джон с нетерпением, невольно пожав ладонь, лежавшую в его руке.

Джин отвернулась и чуть слышно ответила:

— Никто никогда не проявлял ко мне такой доброты. Разумеется, я к вам неравнодушна!

Сэр Джон хотя и бывал глуховат, но эти слова услышал и очень обрадовался. Он в последнее время часто впадал в задумчивость, одевался с особой тщательностью, проявлял необычайную галантность и жизнерадостность, когда в гости приходили юные дамы, а кроме того, если Джин делала в чтении паузу, чтобы задать ему вопрос, ему нередко приходилось сознаваться в том, что он не слушал, хотя — это-то она прекрасно видела — ни на миг не сводил с нее глаз. С тех пор, как выяснилась правда о ее родословной, он стал к ней особенно благосклонен, постоянно ненавязчиво демонстрируя свой интерес и расположение. Так что, когда Джин заговорила о своем уходе, его охватила паника — казалось, что после этого старый Холл полностью опустеет. Кроме того, ее непривычное волнение показалось ему странным и разбередило любопытство. Никогда еще она не казалась ему такой интересной, как сейчас, когда сидела рядом с заплаканными глазами, тая в сердце невысказанную беду.

— Откройтесь мне, дитя мое, и позвольте верному другу оказать вам помощь. — Раньше он употреблял слова «отец» и «старик», но в последнее время неизменно назывался другом.

— Да, я откроюсь, ибо больше мне не к кому обратиться. Я вынуждена вас покинуть, потому что мистер Ковентри, по слабости душевной, в меня влюбился.

— Как, Джеральд? — изумленно воскликнул сэр Джон.

— Да. Он сегодня признался мне в своих чувствах и ушел, чтобы порвать с Люсией, вот я и кинулась к вам, чтобы помешать ему разрушить материнские надежды и планы.

Сэр Джон после первых же ее слов вскочил с места и зашагал по комнате, но едва Джин умолкла, он повернулся к ней и с изменившимся лицом произнес:

— Так вы его не любите? Возможно ли такое?

— Да, не люблю, — ответила она твердо.

— Однако в нем есть все, что привлекает женщин. Как же вы не поддались на это, Джин?

— Я люблю другого, — откликнулась она едва слышно.

— Несправедливо подвергать вас мучениям из-за глупости двух мальчишек, дитя мое. Нед уехал, и я был уверен, что с Джеральдом ничего не будет, однако настала его очередь, и я в недоумении — его же из дому не ушлешь.

— Именно так, поэтому уехать придется мне. Очень тяжело покидать надежное и счастливое пристанище и отправляться назад в холодный бесприютный мир. Вы все были ко мне очень добры, при мысли о разлуке у меня разрывается сердце.

Она снова зарыдала и уронила голову на руки. Сэр Джон посмотрел на нее, на его красивом зрелом лице отразилась целая буря чувств, и он медленно произнес:

— Джин, а вы согласитесь остаться и стать дочерью одинокому старику?

— Нет, сэр, — раздался неожиданный ответ.

— Но почему же? — спросил сэр Джон с изумлением, но скорее довольный, чем раздосадованный.

— Потому что я не в состоянии быть вам дочерью, а если бы и была, это неразумно — пойдут сплетни, что вы недостаточно стары, чтобы считаться моим приемным отцом. Сэр Джон, пусть я и молода, но многое успела повидать и совершенно убеждена, что предложение ваше непрактично, тем не менее благодарю вас от всей души.

— Куда же вы отправитесь, Джин? — осведомился сэр Джон, помолчав.

— В Лондон, поищу другое место, где никому не причиню вреда.

— А сложно будет вам его найти?

— Да. Я не могу попросить у миссис Ковентри рекомендацию, ибо, пусть и не по своей воле, доставила вам всем столько беспокойства, а леди Сидни уехала, так что у меня нет друзей.

— Один друг есть: Джон Ковентри. Я обо всем позабочусь. Когда вы намерены уехать, Джин?

— Завтра.

— Так скоро! — Тон пожилого джентльмена выдал волнение, которое он пытался скрыть.

Джин же совершенно успокоилась, но то было спокойствие отчаяния. Она-то рассчитывала на то, что первые же слезы подтолкнут его к признанию, которого она ждала. Этого не случилось, и ее охватил страх, что и последний шанс от нее ускользает. Любит ли ее старик? Если да, почему не говорит об этом вслух? Стремясь извлечь выгоду из каждой секунды, она ловила любой намек, любое благожелательное слово, взгляд, жест — нервы ее были натянуты до предела.

— Джин, могу я задать вам один вопрос? — заговорил сэр Джон.

— Любой, какой вам вздумается, сэр.

— Этот мужчина, которого вы любите… А он не захочет вам помочь?

— Помог бы, если бы все знал, но это невозможно.

— Если бы знал что? Что вы в беде?

— Нет. Что я его люблю.

— А он не знает?

— Хвала богу, нет! И не узнает никогда.

— Почему?

— Потому что я слишком горда, чтобы навязываться.

— А он вас любит, дитя мое?

— Не знаю… Не смею надеяться, — пробормотала Джин.

— А я не могу вам помочь? Поверьте, мне очень хочется видеть вас счастливой и спокойной. Я могу что-то сделать?

— О нет, ничего!

— Назовете мне его имя?

— Нет! Нет! Отпустите меня, эти расспросы мне не по силам! — Она глянула на него в исступлении, и он не стал допытываться.

— Простите и позвольте мне сделать то, что в моей власти. Отдохните здесь, в тишине. Я напишу письмо своему близкому другу — он найдет вам место, если вы нас покинете.

Сэр Джон направился к себе в кабинет, а Джин следила за ним отчаянным взглядом и ломала руки, восклицая про себя: «Куда же подевались все мои навыки — именно сейчас, когда они нужнее всего? Как мне его надоумить, не переступая за грань девичьей скромности? Он безнадежно слеп, или слишком робок, или слишком туп — ничего он не видит, а время бежит. Как раскрыть ему глаза?»

Ее взгляд блуждал по комнате в поисках помощи — и вскорости ее обнаружил. Прямо за софой, на которой она сидела, Джин увидела на стене дивный миниатюрный портрет сэра Джона. В первый момент она просто отметила контраст между безмятежным благодушием изображения и непривычной бледностью искаженного лица, которое она видела через открытую дверь, — старик сидел за письменным столом, пытался писать, но то и дело украдкой бросал взгляды на девичью фигуру вдалеке. Джин сделала вид, что не замечает этого, и принялась рассматривать миниатюру так, будто забыла обо всем на свете, а потом, как бы повинуясь неодолимому порыву, сняла ее со стены, окинула долгим любящим взглядом, после чего, завесив лицо локонами, якобы для скрытности, прижала изображение к губам и будто бы зарыдала над ним в приступе нежного горя. Ее спугнул неожиданный звук, и она, как бы осознав свою вину, повернулась, чтобы повесить миниатюру на место, но та выпала у нее из руки, девушка приглушенно вскрикнула и закрыла лицо, ибо перед ней стоял сэр Джон, причем чувства его она угадала безошибочно.

— Джин, зачем вы это сделали? — спросил он настойчиво, взволнованно.

Никакого ответа, девушка лишь отстранилась, будто сгорая со стыда. Опустив ладонь на склоненную голову и подавшись ближе, сэр Джон прошептал:

— Скажите: его имя Джон Ковентри?

Вновь никакого ответа, лишь подавленный всхлип подтвердил правоту его слов.

— Джин, вы хотите, чтобы я пошел дописывать письмо, или мне лучше остаться, чтобы сказать вам, что пожилой джентльмен любит вас сильнее, чем дочь?

Она промолчала, однако миниатюрная ладошка прокралась сквозь свесившиеся локоны, будто бы пытаясь его удержать. Он с приглушенным вскриком схватил эту ладошку, привлек Джин к себе, опустил седую голову на ее, белокурую — не в силах описать словами свое счастье. Долгий миг Джин Мюир наслаждалась своим успехом, а потом, испугавшись, что сейчас какое-нибудь недоразумение все разрушит, поспешила этот успех закрепить. Подняв глаза, с мастерски разыгранной робостью и полускрытой симпатией, она тихо произнесла:

— Простите, что не сумела скрыть свои чувства. Я хотела уехать, никому ничего не сказав, но вы своей добротой сделали расставание вдвойне невыносимым. Зачем вы мне задаете такие опасные вопросы? Зачем смотрите на меня, когда должны подписывать мне приговор?

— Да разве мог я догадаться, что вы, Джин, меня любите, если вы не приняли единственное предложение, которое я решился вам сделать? Разве хватило бы у меня самонадеянности подумать, что вы отвергнете молодых возлюбленных ради какого-то старика? — спросил сэр Джон, приласкав ее.

— Для меня вы никакой не старик, ибо я люблю вас и почитаю! — прервала его Джин с искренним воодушевлением, ибо этот великодушный, глубоко порядочный джентльмен даровал ей одновременно и дом, и свое сердце, даже и не догадываясь ни о каком обмане. — Это я слишком самонадеянна, ибо осмелилась полюбить человека неизмеримо выше себя по положению. Но насколько вы мне дороги, я поняла, лишь когда твердо решила вас покинуть. Нет, я не должна соглашаться на такое счастье. Я его недостойна, да и вы пожалеете о своей доброте, когда в свете станут судачить, что вы подарили дом такой бедной, невзрачной и скромной девушке.

— Ш-ш, душенька моя. Светские сплетни для меня пустое. Если ты здесь чувствуешь себя счастливой, пусть чешут языками, сколько им вздумается. Мне будет не до них, ибо я стану наслаждаться светом твоего присутствия. Вот только, Джин, ты уверена, что любишь меня? Поверить не могу, что смог завоевать сердце той, что была столь холодна к мужчинам моложе и лучше.

— Сэр Джон, дорогой, не сомневайтесь: я люблю вас всей душой. И я сделаю все, чтобы стать вам достойной женой и доказать, что, при всех своих недостатках, я умею быть благодарной.

Знал бы он, в какой ситуации она оказалась, сразу бы понял подоплеку и этих горячих речей, и признательности, которая так и сияла у нее на лице, и подлинного смирения, с которым она, нагнувшись, поцеловала щедрую руку, столь многим ее одарившую. Несколько секунд она наслаждалась сама и давала ему насладиться настоящим. Но вскоре ее вновь обуяло прежнее волнение, вспомнилась нависшая над ней опасность — они заставили ее вытягивать новые обещания из ничего не подозревающего, только что завоеванного ею сердца.

— Нужда в письмах отпала, — произнес сэр Джон, когда они уселись рядом в свете летней луны, заливавшем комнату. — Дом этот твой на всю жизнь, да окажется он для тебя счастливым.

— Пока еще не мой, и меня томит странное предчувствие, что и не будет, — грустно откликнулась она.

— Почему, дитя мое?

— Потому что у меня есть враг, он попытается разрушить мой душевный покой, настроить тебя против меня, изгнать меня из моего рая, чтобы я и дальше страдала так же, как страдала весь прошлый год.

— Ты про этого безумца Сидни, про которого мне рассказывала?

— Именно. Узнав, что бедной маленькой Джин улыбнулась удача, он немедленно все испортит. Он мой злой рок, мне от него не спастись, стоит ему появиться, меня бросают все мои друзья, ибо он облечен властью и пользуется ею, чтобы меня уничтожать. Позволь мне уехать и спрятаться еще до его появления, ибо теперь, когда я завоевала твое доверие, я не выдержу, если вместо того, чтобы любить меня и защищать, ты с презрением от меня отвернешься.

— Бедное мое дитя, как ты суеверна. Успокойся. Никто тебя больше не тронет, пусть даже и не пытается. А что до бросить тебя… это скоро будет не в моей власти, если ты дашь мне волю.

— Но как, милый мой сэр Джон? — спросила Джин, и сердце ее затрепетало от облегчения: похоже, дальше путь перед ней лежал гладкий.

— Если позволишь, я немедленно сделаю тебя своей женой. Это освободит тебя от любви Джеральда, защитит от преследований Сидни, дарует тебе безопасное пристанище, а мне — право защищать тебя от любых угроз. Да будет так, дитя мое!

— Да, но помни, что, кроме тебя, у меня нет ни единого друга! Обещай, что будешь мне верен до конца, будешь меня любить и защищать без сомнений и недоверия, вопреки всем невзгодам, недоразумениям и промахам. Я же буду только твоей и подарю тебе счастье, которого ты заслуживаешь. Давай прямо сейчас дадим друг другу обещания — и сдержим их до гробовой доски.

Сэра Джона тронула торжественность ее тона. Был он человеком слишком честным и прямолинейным, чтобы подозревать других в двуличии, и в словах Джин увидел лишь естественные побуждения прелестной девушки, а потому, взяв в обе руки ее протянутую ладонь, он дал ей все требуемые обещания — и держал их до гробовой доски. Она чуть помедлила с отрешенным выражением на бледном лице, будто заглядывая самой себе в душу, а потом посмотрела в склоненное над ней доверчивое лицо и пообещала то, что честно выполняла в грядущие годы.

— А что дальше, любовь моя? Оставляю решение за тобой, только не станем медлить, а то появится очередной полный жизни молодой воздыхатель и отберет тебя у меня, — игриво проговорил сэр Джон, спеша разогнать хмурость, внезапно появившуюся у Джин на лице.

— Ты умеешь хранить тайны? — спросила девушка с улыбкой на поднятом ему навстречу лице — к ней вернулось все ее очарование.

— Испытай меня.

— Испытаю. Эдвард возвращается через три дня. К этому моменту меня здесь быть не должно. Никому не говори о его приезде — он хочет сделать родным сюрприз. А еще, если ты меня любишь, никому ни слова о нашей свадьбе. Не подавай виду, что я тебе небезразлична, пока я не стану твоей навек. В противном случае будет такой переполох, столько возражений, объяснений и упреков, что они меня доконают — и я от тебя сбегу, только бы положить конец этому кошмару. Мне хочется одного: уехать завтра в какое-нибудь тихое место и дождаться, когда ты меня оттуда заберешь. Я плохо разбираюсь в этих вещах и не знаю, когда мы сможем пожениться, — наверное, через несколько недель?

— Завтра, если нам того захочется. По особому разрешению вступать в брак можно когда и где угодно. Я придумал план получше твоего. Выслушай и скажи, стоит ли его осуществить. Я завтра съезжу в город, выхлопочу разрешение, приглашу сюда своего друга, достопочтенного Пола Фейрфакса, а ты завтра вечером придешь в обычное время и, в присутствии моих старых слуг, умеющих хранить тайны, сделаешь меня счастливейшим человеком в Англии. Устраивает ли это вас, драгоценная моя леди Ковентри?

План, который полностью совпадал с ее желаниями, имя, которое было верхом ее честолюбивых помыслов, благословенное чувство защищенности наполнили Джин Мюир ощущением столь глубокого удовлетворения, что непритворные слезы навернулись на глаза, и радостное согласие, которое она дала сэру Джону, стало самым правдивым из того, что она говорила за последнее время.

— Медовый месяц мы проведем за границей или в Шотландии, а там, глядишь, тучи рассеются, — добавил сэр Джон, прекрасно осознавая, что поспешным браком изумит и даже оскорбит всю свою родню, а потому не меньше Джин желая избежать первых потрясений.

— Если можно, в Шотландии. Очень хочется увидеть родину отца, — попросила Джин из страха, что на континенте может встретиться с Сидни.

Они некоторое время обсуждали подробности, причем сэру Джону так хотелось ускорить события, что Джин оставалось лишь одно — с готовностью соглашаться на все его предложения. Ее мучил единственный страх. Если сэр Джон поедет в Лондон, он может там встретить Эдварда, услышать его рассказы и поверить в них. Тогда все погибло. Однако ей пришлось принять этот риск, ведь иначе быстро и безопасно провести бракосочетание не представлялось возможным; основной заботой Джин стало предотвращение сей встречи. Когда они шли по парку — сэр Джон настоял на том, чтобы проводить ее домой, — она произнесла, приникнув к его руке:

— Друг мой, помни одну вещь, в противном случае нас ждут всяческие беспокойства, да и планы наши рухнут. Не встречайся с племянниками: ты человек искренний, выражение лица обязательно тебя выдаст. Они оба меня любят, оба вспыльчивы и на такое признание могут отреагировать неадекватно. А я не хочу, чтобы тебе из-за меня грозили опасность или неуважение, так что, пока ситуация не разрешится, держись от них в стороне, особенно от Эдварда. Он, безусловно, сочтет, что брат обманул его доверие, а ты преуспел там, где он потерпел неудачу. Это его, конечно же, разъярит, и я предчувствую бурную сцену. Пообещай, что день-другой станешь избегать их обоих: сделай вид, что ты их не видишь и не слышишь, не пиши им, не принимай от них писем. Я знаю, что это ребячество, но ты все, что у меня есть, и меня терзает недоброе предчувствие, что я могу тебя потерять.

Сэр Джон, тронутый и польщенный ее заботливостью, тут же дал все обещания, хотя и посмеялся над ее страхами. Славный джентльмен был слишком ослеплен страстью и не заметил странностей ее просьбы: новизна, романтика и тайна не только очаровали его, но и ошеломили, а осознание того, что он взял верх над тремя молодыми и пылкими ухажерами, несказанно льстило его тщеславию. Расставшись со своей спутницей у садовой калитки, он двинулся к дому, вновь ощущая себя совсем юным, напевал по дороге любовную песенку, не обращая никакого внимания на вечернюю сырость, подагру и пятьдесят три года, которые совсем не давили ему на плечи с тех пор, как Джин опустила на них свои руки. Она же торопливо зашагала к дому — ей очень хотелось уклониться от встречи с Ковентри, но он ее ждал, и избежать разговора не удалось.

— Как ты могла так долго отсутствовать и держать меня в неведении? — упрекнул он ее, взяв за руку и пытаясь взглянуть в лицо, скрытое полями шляпки. — Пойдем посидим в гроте. Мне столько всего нужно сказать, выслушать, стольким насладиться!

— Не сейчас, я слишком устала. Позволь мне пойти к себе и поспать. Поговорим завтра. На улице сыро, промозгло, а у меня от всех этих беспокойств разболелась голова.

Джин говорила утомленно, но с налетом досады, и Ковентри, решив, что она обиделась на него за то, что он ее не встретил, тут же с готовностью и нежностью пояснил:

— Бедная моя душенька Джин, тебе действительно нужно отдохнуть. Мы постоянно тебя утруждаем, а ты даже не жалуешься. Я должен был пойти тебе навстречу, но меня задержала Люсия, а когда мне удалось вырваться, оказалось, что дядюшка меня опередил. Если старик и дальше будет проявлять к тебе такое внимание, я того и гляди приревную. Джин, прежде чем мы разойдемся по своим комнатам, скажи мне одну вещь: я теперь свободен, как ветер, а потому имею право говорить. Ты меня любишь? Я — тот счастливчик, которому удалось завоевать твое сердце? Я смею надеяться, верить, что твое лицо с его красноречием сказало мне правду, а значит, мне теперь принадлежит сокровище, которое утратили бедный Нед и буйный Сидни?

— Прежде чем я отвечу, расскажи о своем разговоре с Люсией. Я имею право знать, — потребовала Джин.

Ковентри поколебался, ибо при воспоминании о том, как горевала бедная Люсия, сердце его наполнялось жалостью, и он мучился угрызениями совести. Но Джин хотела выслушать рассказ об унижении соперницы. И когда молодой человек замялся, она нахмурилась, потом подняла к нему лицо, озаренное мягчайшей улыбкой, и, опустив ладонь ему на предплечье, произнесла очень эффектно, со смесью ласки и смущения, подчеркнув голосом его имя:

— Прошу тебя, Джеральд, расскажи!

Ее взгляд, прикосновение, тон окончательно растопили его сердце, и, взяв ее ладошку в свои ладони, он заговорил торопливо, будто о чем-то очень неприятном:

— Я сказал ей, что не люблю ее, не могу любить, что до того поддался на уговоры матери и некоторое время считал, что связан с ней некими невысказанными узами, хотя на словах мы ни о чем таком не договаривались. Теперь же я прошу дать мне свободу — и сожалею, если желание это не является обоюдным.

— А она? Что она ответила? Как это приняла? — спросила Джин, сразу поняв своим женским сердцем всю глубину переживаний отвергнутой Люсии.

— Бедненькая! Ей это далось тяжело, но она ни на миг не утратила гордости. Согласилась с тем, что я не связан никакой клятвой, освободила меня от любых обязательств, какие могло на меня накладывать мое поведение в прошлом, и пожелала мне найти другую женщину, которая будет меня любить так же искренне и нежно, как любила она. Джин, я чувствовал себя негодяем, но ведь я никогда ничего ей не обещал, никогда ее по-настоящему не любил и сохранил право покинуть ее по собственному желанию.

— А про меня она говорила?

— Да.

— И что сказала?

— Это обязательно повторять?

— Да, я хочу знать все. Я знаю, что она меня ненавидит, и прощаю ее, ибо и я возненавидела бы всякую женщину, которую ты бы полюбил.

— Ты ревнуешь, моя душа?

— Тебя, Джеральд? — И она устремила на него взгляд своих прекрасных глаз, они сияли, и казалось, что это свет любви.

— Ты уже превратила меня в своего раба. Как тебе это удается? Никогда еще я не был в подчинении у женщины. Джин, ты, наверное, ведьма. Ведь Шотландия — родина всякой занятной нечисти, которая любит принимать прекрасный человеческий облик и морочить бедных слабаков. Ты из этих коварных красавиц?

— Ты мне льстишь, — рассмеялась девушка. — Но я действительно ведьма и в один прекрасный день сброшу чужую личину и предстану тебе, как есть — старой, уродливой, дурной, заблудшей. Так что поберегись. Я тебя предупредила. Люби меня на свой страх и риск.

Ковентри умолк и бросил на нее встревоженный взгляд, весь во власти непонятного очарования, которое покоряло, но не приносило счастья. Его обуревало лихорадочное, но довольно приятное волнение: дух бурлил, хотелось стереть прошлое каким-то бесшабашным поступком, каким-то новым переживанием, проистекающим из его страсти. Джин несколько секунд смотрела на него с задумчивым, почти горестным выражением лица, а потом на лице ее появилась улыбка, и она заговорила с ядовитой насмешкой, под которой таилась горечь печальной правды. Ковентри явно слегка опешил, и взгляд его перекинулся с таинственного лица девушки на тускло освещенное окошко — там, за задернутыми шторами, прятала свое изнывающее сердце несчастная Люсия, одновременно читая по нему нежные молитвы, какими любящие женщины одаривают тех, кому готовы простить любые грехи во имя любви. Сердце у него сжалось, он посмотрел на Джин, и на миг его захлестнуло отвращение. Она все увидела, рассердилась, но и испытала облегчение, ибо теперь, когда собственная ее безопасность была почти гарантирована, она не хотела больше никому причинять зла, скорее стремилась загладить все нанесенные обиды и обрести душевный покой. Решив сыграть на его преданности, она вздохнула и зашагала дальше, обратившись к нему мягко, но холодно:

— Согласитесь ли вы ответить на мой вопрос, прежде чем я отвечу на ваш, мистер Ковентри?

— Касательно того, что про тебя сказала Люсия? Что ж, повторю: «Остерегайся мисс Мюир. Мы испытывали к ней инстинктивное недоверие, когда к тому еще не было никаких поводов. Я верю в силу инстинктов, а мое недоверие никуда не делось, ибо она даже не пыталась меня разубедить. Она удивительно хитроумна, я все чувствую, но ничего не могу ни выявить, ни объяснить, кроме разве что одного: она управляет всем ходом событий. Она принесла горе и разлад в доселе счастливую семью. Мы все изменились, и виной этому она. Мне она уже не в состоянии причинить зла, а тебя, если сможет, погубит. Опасайся ее в будущем, не то тебе придется сильно пожалеть о своем ослеплении!»

— И что ты на это ответил? — поинтересовалась Джин, после того как Ковентри с большой неохотой произнес последние слова.

— Я сказал, что люблю тебя вопреки собственной воле, и готов, несмотря на все препоны, назвать тебя своей женой. Теперь, Джин, твоя очередь дать ответ.

— Дай мне три дня на размышления. Спокойной ночи. — Она отстранилась и скрылась в доме, после чего Ковентри полночи блуждал по саду, терзаемый угрызениями совести, муками неведения и былым недоверием, которое возвращалось к нему, едва Джин со всеми ее уловками исчезала.

Весь следующий день Джин провела в лихорадочном волнении, ибо переломный момент приближался с каждым часом и каждый час мог принести поражение, так как непредвиденный случай часто разрушает самые хитрые замыслы. Ей хотелось убедиться, что сэр Джон уехал, но в тот день никому из слуг не понадобилось пойти из одного дома в другой, а придумать повод послать кого-то и получить необходимые сведения Джин не удалось. Идти сама она тоже не рискнула, ведь этот необычный поступок мог вызвать подозрения — она бывала в Холле только по вечерам. Впрочем, даже если бы она набралась смелости туда сходить, у нее не нашлось бы свободной минуты, ибо миссис Ковентри пребывала в нервическом состоянии и никто, кроме мисс Мюир, не мог ее должным образом утешить: Люсия расхворалась, значит, мисс Мюир распоряжалась по дому, Белла захотела учиться, и Джин должна была ей помогать. Ковентри несколько часов слонялся по дому, но послать его к сэру Джону Джин не решалась — вдруг он что-то услышит про истинное положение вещей. Так и не дождавшись появления Джин, Ковентри уехал выполнять свои новые обязанности, день тянулся медленно и тоскливо. Наконец наступил вечер и, переодеваясь к позднему ужину, Джин с трудом узнала себя в зеркале, так ожило и разрумянилось от волнения ее лицо. Вспомнив, что вечером у нее венчание, она надела простое белое платье, украсила корсаж и прическу белыми розами. Она часто добавляла цветы к своим туалетам, однако, несмотря на ее стремление выглядеть и казаться такой, как всегда, Белла встретила ее в гостиной такими словами:

— Ах, Джин, ну ты прямо точь-в-точь невеста. Вуаль и перчатки — и будет полная картина!

— Ты забыла об одном пустяке, Белл, — заметил Джеральд, глаза которого засветились, едва он увидел мисс Мюир.

— О каком же? — поинтересовалась его сестра.

— О женихе.

Белла посмотрела на Джин — как она это примет, но та сохранила невозмутимость, лишь улыбнулась одной из своих внезапный улыбок и ответила без затей:

— Уверена, что этот пустяк найдется, когда придет время. Мисс Бофор нездорова и не выйдет к ужину?

— Она просила ее извинить и сказала, что ты, наверное, не откажешься занять ее место.

Когда невинная Белла передала эти слова, Джин взглянула на Ковентри: тот потупился, ему явно было неловко.

Ну, легкие угрызения совести ему не повредят, еще и подготовят к покаянию после того, как его настигнет главный удар, подумала мисс Мюир. За ужином она была особенно оживлена, Ковентри же часто бросал взгляды на пустое место Люсии — ему ее, похоже, недоставало. Едва они встали из-за стола, мисс Мюир отослала Беллу к матери, а сама — зная, что Ковентри долго не высидит за бокалом вина, — поспешила в Холл. В дверях маячил слуга, и она заговорила с ним тоном, в котором, несмотря на все усилия, сквозило волнение:

— Сэр Джон дома?

— Нет, мисс, недавно уехал в город.

— Недавно! Как так? — воскликнула Джин, столь сильно удивленная его поздним отъездом, что облегчение отступило на второй план.

— Полчаса назад, последним поездом, мисс.

— Я думала, он уедет еще с утра, — мне он сказал, что к вечеру вернется.

— Верно, он так и собирался, да только его отвлекли. Управляющий пришел по делу, а потом приехали в гости несколько джентльменов, так что сэр Джон освободился только к вечеру, и лучше бы ему было вовсе не ездить, он утомился, да и чувствовал себя нехорошо.

— Вы считаете, он заболел? Он выглядел больным? — Джин почувствовала, как ее объял страх: вдруг смерть вырвет у нее заслуженную добычу.

— Ну, да вы и сами знаете, мисс, пожилому джентльмену, склонному к апоплексии, спешка совсем не на пользу. Сэр Джон весь день был в какой-то тревоге, сам на себя не похож. Я хотел, чтобы с ним поехал камердинер, да он отказался — сел в коляску и укатил, а сам раскрасневшийся да переполошенный. Переживаю я за него, потому как не к добру оно, так вот спешить-то.

— А когда он вернется, Ральф?

— Если получится, завтра к полудню, а уж к вечеру всяко — он так мне велел отвечать, ежели спросят.

— Он не оставил записки или послания для мисс Ковентри или кого-то из членов семьи?

— Чего нет, того нет, мисс.

— Благодарю вас.

Джин зашагала обратно — ее ждала беспокойная ночь и новые муки ожидания.

Утро тянулось бесконечно, но вот настал полдень, и Джин, под предлогом того, что в гроте попрохладнее, поднялась на холм, с которого видны были ворота в парк Холла. Она провела там два долгих часа, но никто так и не появился. Она уже решила было уйти, но тут в ворота влетел всадник и галопом промчался к Холлу. Позабыв обо всем, обуреваемая единственным желанием — узнать новости, Джин бросилась ему навстречу, в твердой уверенности, что вести он принес дурные. То был молодой человек с железнодорожной станции, увидев гувернантку, он натянул поводья, с видом встревоженным, но нерешительным.

— Что-то случилось? — выкрикнула она, задыхаясь.

— Страшное крушение поезда, совсем рядом с Кройдоном. Полчаса назад пришла телеграмма, — ответил молодой человек, утирая разгоряченное лицо.

— Дневной поезд? Сэр Джон ехал на нем? Говорите, скорее!

— Поезд тот самый, мисс, а вот ехал ли на нем сэр Джон, этого мы не знаем, машинист погиб, и там такая неразбериха, что наверняка ничего не скажешь. Сейчас достают погибших и изувеченных. Мы слышали, что сэра Джона ждут сегодня домой, вот я и приехал известить мистера Ковентри — вдруг он захочет сам туда съездить. Поезд уходит через пятнадцать минут, где мне его искать? Я слыхал, будто он в Холле.

— Давайте, вперед! Если он там, отыщите его. А я побегу домой и поищу там. Не теряйте времени. Вперед! Вперед! — Джин развернулась и помчалась быстрее лани, всадник же поскакал к Холлу.

Ковентри оказался там и немедленно поехал на станцию, а в Холле и в их доме поднялся страшный переполох. Джин, боясь выдать себя сильным волнением, заперлась в своей комнате и весь день провела в невыразимых мучениях: время шло, вестей не было. В сумерках по дому вдруг разнесся ужасающий вопль, и Джин метнулась вниз выяснить причину. Белла стояла в прихожей, держа в руке письмо, вокруг сгрудились взбудораженные слуги.

— Что такое? — осведомилась мисс Мюир, бледная, но сдержанная, хотя сердце у нее так и упало, когда она узнала почерк Джеральда. Белла протянула ей записку, а сама сдержала рыдания, чтобы еще раз выслушать страшные новости:

«Дорогая Белла!

Дядя не пострадал — он не поехал этим поездом. Однако несколько человек утверждают, что им ехал Нед. Его пока не обнаружили, но множество тел оказалось в реке под рухнувшим мостом, и я стараюсь, как могу, отыскать беднягу, если он там. Я отправил гонцов во все места в городе, где он мог находиться, и поскольку там его не видели, остается надежда, что это ложная тревога, он цел и невредим и в своем полку. Ничего не сообщай маме, пока не будет ясности. Я пишу тебе, поскольку Люсия больна. Мисс Мюир утешит тебя и поддержит. Будем надеяться на лучшее, сестренка.

Твой Д. К.»

Те, кто наблюдал, как мисс Мюир читает эти строки, не мог не заметить, как странно менялось выражение ее лица: оно озарилось радостью, когда выяснилось, что сэр Джон невредим, но ее не сменили горе и ужас при известии о возможной судьбе несчастного Эдварда. Улыбка угасла, но голос не дрогнул, а в опущенных вниз глазах необъяснимым образом светилось нечто похожее на триумф. И неудивительно, ибо так оно и было: опасность, которая над нею нависала, оказалась на некоторое время предотвращена — теперь не было нужды так отчаянно спешить с заключением брака. Для нее это внезапное и горестное событие стало таинственным воплощением скрытого желания; да, оно ее поразило, но вместо отчаяния породило воодушевление: казалось, сама судьба благоволила ее замыслам. Она утешила Беллу, привела в чувство взбудораженных слуг и всю эту тягостную ночь следила за тем, чтобы никакие слухи не достигли ушей миссис Ковентри.

На рассвете вернулся Джеральд, совершенно измученный, но без каких-либо новостей. Он дал телеграмму в штаб полка и получил ответ — Эдвард накануне действительно поехал в Лондон и собирался до возвращения навестить родных. Установили, что его видели на лондонском вокзале, но сел он в поезд или нет — оставалось неизвестным. Место крушения все еще обыскивали, тело могли обнаружить и позднее.

— Сэр Джон приедет в полдень? — спросила Джин, когда они сидели втроем в тихий и розовый предрассветный час, стараясь, вопреки всему, не падать духом.

— Нет, молодой Гоувер, который только что приехал из города, сказал, что дядюшке нездоровилось, он не успел доделать свои дела. Я послал ему сказать, чтобы он никуда не трогался до вечера: до тех пор мост все равно не расчистят. Мне нужно попробовать поспать хотя бы час: я всю ночь работал и совершенно обессилел. Если будут новости, зовите меня немедленно.

С этими словами Ковентри отправился к себе, Белла пошла за ним поухаживать, Джин же осталась беспокойно блуждать по дому и саду. Утро давно миновало, когда появился вестник. Джин вышла ему навстречу — надежда на худшее все еще тлела в ее сердце.

— Нашли его? — спросила она спокойно, вестник не решался заговорить.

— Да, мадам.

— Вы в этом уверены?

— Совершенно, мадам, хотя не все это готовы подтвердить, хотят, чтобы мистер Ковентри сам посмотрел.

— Он жив? — На этом вопросе бледные губы Джин дрогнули.

— Куда там, мадам, поди выживи под водой и камнями. Бедный юный джентльмен весь переломанный, разорванный на куски, да еще и мокрый, поди опознай, разве что по военной форме да по белой руке с кольцом.

Джин села, сильно побледнев, а вестник описал, как обнаружили несчастное изувеченное тело. К концу рассказа появился Ковентри, и после единственного взгляда, в котором смешались раскаяние, стыд и горе, старший брат уехал забрать и привезти домой тело младшего. Джин, терзаясь виной, ускользнула в сад — она пыталась скрыть удовлетворение, сражавшееся с естественной женской жалостью к молодому смельчаку, так грустно окончившему свою жизнь.

— Зачем точить притворные слезы, если мне впору радоваться? — бормотала она, меряя террасу шагами. — Бедный мальчик избавлен от боли, а я — от опасности.

Продолжить она не успела, ибо, обернувшись, оказалась лицом к лицу с Эдвардом! Ни в лице его, ни на одежде не было ни следа пережитой опасности. Как всегда крепкий и мужественный, он стоял и смотрел на нее, а на лице его мешались презрение и сочувствие. Она же застыла, будто окаменев — зрачки расширились, дыхание прервалось, краска схлынула с лица. Эдвард ничего не говорил, лишь смотрел, как она тянет к нему дрожащую руку, будто желая этим касанием убедиться, что это действительно он. Молодой человек отстранился, и, поняв, что движение это подтверждает все ее страхи лучше всяких слов, она медленно произнесла:

— А мне сказали, что ты погиб.

— И ты рада была в это поверить. Нет, это мой товарищ, молодой Кортни, сам того не зная, обманул вас всех, он умер, хотя умереть должен был я, если бы вчера, проводив его, не поехал в Аскот.

— В Аскот? — откликнулась Джин и отшатнулась, ибо Эдвард не сводил с нее глаз, а голос его звучал холодно и сурово.

— Да. Куда именно, ты знаешь. Я поехал наводить о тебе справки и узнал все, что хотел. Ты почему все еще здесь?

— Три дня пока не миновали. Я рассчитывала, что ты сдержишь обещание. Я уеду до темноты, а до тех пор, если ты человек чести, храни молчание.

— Сохраню. — Эдвард вытащил часы, а потом, убрав их обратно, с хладнокровной точностью объявил: — Сейчас два часа, поезд на Лондон уходит в половине седьмого. Тебе будет оставлено купе у боковой двери. Советую им воспользоваться, ибо как только завершится ужин, я заговорю.

Он поклонился и ушел в дом, а Джин осталась, едва дыша от одолевавших ее противоречивых чувств.

На несколько минут ее будто парализовало, но природная энергичность никогда не позволяла ей впасть в отчаяние, пока теплится хоть малейшая надежда. И сейчас, в положении почти что отчаянном, она цеплялась за нее из последних сил, твердо решив выиграть игру вопреки всему. Она вскочила, ушла к себе, уложила немногочисленные свои ценные вещи, оделась с особой тщательностью, а потом села и стала ждать. Внизу поднялась радостная суета, вернулся Ковентри и узнал от болтливой служанки, что неопознанное тело принадлежит молодому Кортни. Поскольку на погибшем была та же форма, что и на Эдварде, а на пальце — подаренное им кольцо, все поверили, что изувеченный труп — это младший Ковентри. К Джин не заходил никто, кроме горничной, один раз ее позвала Белла, но кто-то остановил девушку, и зов не повторился. В пять ей принесли конверт, надписанный почерком Эдварда, — в нем лежал чек: ее годичное жалование, да еще и с прибавкой. Только чек, более ни слова, однако ее тронула проявленная щедрость, ибо в Джин Мюир сохранились остатки некогда честной натуры, и она, при всей своей лживости, не утратила способности ценить благородство и уважать добродетель. На конверт упала слеза подлинного стыда, а сердце исполнилось неподдельной благодарности — она подумала, что даже если все сорвется, ее не выкинут без гроша в суровый мир, не знающий пощады к бедным.

Пробило шесть, она услышала, как к крыльцу подали экипаж, спустилась. Слуга уложил ее сундучок и отдал распоряжение:

— На станцию, Джеймс.

Она уехала, ни с кем не повидавшись, ни с кем не переговорив — похоже, никто этого и не видел. На нее навалилась неизбывная усталость, сильнее всего хотелось лечь и забыть обо всем. Но оставался последний шанс и, не использовав его, сдаваться она не собиралась. Отпустив экипаж, она села и стала дожидаться лондонского поезда, приходившего в четверть седьмого — если сэр Джон вернется нынче вечером, то именно на нем. Ее терзал страх, что Эдвард успел повидаться с сэром Джоном и все ему рассказал. Честное лицо сэра Джона сразу же выдаст всю правду. Если он знает, надежды нет, тогда она уедет восвояси — одна. Если не знает, брак еще может состояться, а став его женой, она будет в полной безопасности, под защитой и покровом его честного имени.

Подошел поезд, из вагона вышел сэр Джон, и сердце у Джин упало. Он был мрачен, бледен, уныл и тяжело опирался на руку толстого джентльмена в черном. Это преподобный мистер Фейрфакс. «Зачем же он приехал, если тайна выплыла на свет?» — подумала Джин, медленно двинувшись им навстречу: ей страшно было прочесть у сэра Джона на лице свой приговор. Он увидел ее, отстранил руку друга и бросился ей навстречу с пылом молодого влюбленного, схватил ее ладонь, просиял и радостно воскликнул:

— Душенька моя! А ты уж решила, что я никогда не приеду?

Облегчение было столь сильно, что она даже не смогла ответить, лишь прижалась к нему, хотя тому было не место и не время — было ясно, что последняя надежда ее не подвела. Мистер Фейрфакс оказался на высоте. Не задав ни единого вопроса, он поспешно подвел сэра Джона и Джин к экипажу, да и сам сел туда же, рассыпавшись в извинениях. Джин скоро пришла в себя и, рассказав, как напугала ее долгая задержка, с интересом принялась выслушивать рассказ сэра Джона о всевозможных недоразумениях, которые его задержали.

— Ты видел Эдварда? — был ее первый вопрос.

— Пока нет, но я знаю о его приезде, знаю и о том, что он едва не погиб. Я и сам собирался ехать этим поездом, но задержался в силу дурного самочувствия: тогда я его проклинал, теперь благословляю. Джин, ты готова? Или ты раскаялась в своем выборе, моя душа?

— Нет-нет! Конечно, готова, и просто счастлива, что стану вашей женой, дорогой мой, великодушный сэр Джон! — воскликнула Джин с неподдельной радостью, которая тронула старого джентльмена до глубины души и разом очаровала достопочтенного мистера Фейрфакса, который скрывал под сутаной романтическое сердце юноши.

Они доехали до Холла. Сэр Джон распорядился, чтобы никого не впускали, и после поспешного ужина послал за старой экономкой и управляющим, изложил им свои намерения и попросил их стать свидетелями бракосочетания. Жизнь приучила их подчиняться, в их глазах Хозяин не мог сделать ничего дурного, поэтому они с готовностью согласились, тем более что Джин успела стать в Холле всеобщей любимицей. Бледная — лицо в цвет платья, — но твердая и спокойная, она стояла рядом с сэром Джоном, внятно произносила свои клятвы и обещала быть ему верной и преданной женой с покорностью, какую выказывает далеко не каждая невеста. Когда сэр Джон надел ей на палец кольцо, лицо ее озарилось улыбкой. Когда он поцеловал ее и назвал «своей женушкой», она уронила слезу искреннего счастья, а когда мистер Фейрфакс обратился к ней «миледи», она мелодично рассмеялась и бросила полный ликования взгляд на портрет Джеральда. Едва вышли слуги, явился посыльный от миссис Ковентри: сэра Джона просили немедленно прийти.

— Неужели ты вот так сразу меня оставишь? — взмолилась Джин, прекрасно зная, почему его позвали.

— Душа моя, я должен. — Несмотря на нежность, в голосе сэра Джона звучала твердость, и она не решилась ему перечить.

— Тогда я пойду с тобой! — воскликнула Джин, помня о том, что теперь уж никакая земная сила не сможет их разлучить.

Когда улегся переполох, вызванный появлением Эдварда, и даже прежде, чем его успели расспросить о причине неожиданного приезда, он сказал, что удовлетворит их любопытство после ужина, а до тех пор просил оставить мисс Мюир в покое, ибо она получила неприятную новость и тревожить ее не стоит. Домочадцы не без труда сдерживали языки и с нетерпением ждали. Джеральд признался брату в любви к Джин и попросил у него прощения за свое предательство. Он ждал бурной сцены, но Эдвард лишь бросил на него взгляд, полный жалости, и печально произнес:

— И ты тоже! Не стану тебя упрекать, ибо понимаю, что тебе придется пережить, когда откроется правда.

— Ты о чем? — насторожился Ковентри.

— Скоро узнаешь, бедный мой Джеральд, и будем потом утешать друг друга.

Больше им ничего не удалось из Эдварда вытянуть, пока ужин не закончился и слуги не вышли — остались лишь члены семьи. Только тогда — бледный, хмурый, но не утративший самообладания, ибо невзгоды превратили его в мужчину, Эдвард вытащил пачку писем и сказал, обращаясь к брату:

— Джин Мюир нас всех обманула. Мне известна ее история — выслушайте ее прежде, чем я прочту эти письма.

— Молчи! Я не стану слушать никаких лживых историй. У бедной девушки есть враги, готовые ее оболгать! — воскликнул Джеральд, вскакивая со стула.

— Ты должен выслушать ради чести нашей семьи, тогда ты поймешь, какими она нас выставила дураками. Я готов представить доказательства своих слов и убедить тебя в том, что она коварна, как дьявол. Посиди спокойно десять минут, а потом, если захочешь, можешь уйти.

В голосе Эдварда звучала властность, и брат с тяжелыми предчувствиями ему повиновался.

— Я встретился с Сидни — он умолял меня ее остерегаться. Нет, Джеральд, подожди! Я знаю, что она рассказала тебе свою историю, и ты ей поверил, но ее обличают ее же собственные письма. Она попыталась очаровать Сидни, как и нас, и почти убедила его на ней жениться. Он, при всей своей несдержанности и опрометчивости, все-таки джентльмен, и когда некие ее неосторожные слова возбудили его подозрения, он отказался брать ее в жены. Последовала бурная сцена и, пытаясь его припугнуть, она якобы в отчаянии ударила себя ножом. Действительно нанесла себе рану, но желаемого не добилась, после чего настояла, чтобы ее увезли в лечебницу умирать. Леди Сидни, простая и добрая душа, поверила ее россказням, сочла, что сын обидел несчастную девушку, и после его отъезда попыталась подыскать Джин Мюир новое место, чтобы искупить его вину. Она считала, что Джеральд в ближайшее время женится на Люсии, а я уже уехал, вот и отправила ее сюда, — как она думала, в удобное и безопасное прибежище.

— Нед, ты уверен в том, что говоришь? Можно ли верить Сидни? — начал было Ковентри, так и не избавившись от недоверия.

— Чтобы тебя убедить, я, прежде чем продолжить, прочитаю письма Джин. Она писала своей сообщнице, а потом Сидни их выкупил. Две эти женщины сговорились между собой, что каждая будет держать другую в курсе всех своих приключений, планов и замыслов, а в случае, если одной улыбнется фортуна, она разделит удачу с другой. В силу этого Джин писала без обиняков — впрочем, суди сам. Письма в основном про нас. Первое написано через несколько дней после ее приезда.

«Дорогая Ортанз!

Вновь неудача. Сидни оказался упорнее, чем я думала. Все шло хорошо, но однажды я не удержалась от давнего порока: выпила лишнего и обронила между делом, что раньше была актрисой. Его это шокировало, он отступился от своего обещания. Я устроила сцену, нанесла себе, чтобы его припугнуть, безобидную ранку. Но негодяй не испугался, а с полным хладнокровием бросил меня на произвол судьбы. Я была бы готова умереть, чтобы задеть его побольнее, но не решилась, поэтому осталась жить, чтобы как следует его помучить. Пока такая возможность не представилась, но я его не забуду. Мать его — несчастная слабая женщина, которой я могу крутить как хочу, с ее помощью я нашла прекрасное место. Болезненная мать, недалекая дочь и целых два неженатых сына. Один помолвлен с красивой ледышкой, но это лишь делает его интереснее в моих глазах, ибо соперничество придает особый шарм завоеваниям. Так вот, моя дорогая, я отправилась туда, напустила на себя скромность, решила давить на жалость, но еще до встречи с членами семьи я разозлилась так, что с трудом себя сдержала. Из-за небрежения Месье — молодого хозяина — за мной не прислали экипажа, и я даю тебе слово, он еще заплатит за свою невоспитанность. Младший сын, мать и девица приняли меня покровительственно, и я сразу разобралась в этих простых душах. Месье (буду называть его так, употреблять имена небезопасно) выглядел неприступным и даже не пытался скрыть неприязнь к гувернантке. Кузина хороша собой, но отталкивает чванством, холодностью и совершенно явственным обожанием Месье, который позволяет ей себя боготворить, будучи совершенно бездушным истуканом. Мне, понятно, крайне неприятны они оба, и я намерена отплатить им за невоспитанность, помучив ее ревностью и научив его добиваться расположения женщины через боль в сердце. Все они тут страшные гордецы, но я наверняка найду на них управу, очаровав обоих сыновей, а когда они заглотят крючки, отвергну их и выйду за старика-дядю — очень уж меня искушает его титул».

— Она не могла такое написать! Я не верю! Таких женщин не бывает! — возмущенно воскликнула Люсия.

Белла сидела, совершенно ошарашенная, а миссис Ковентри нюхала соли и обмахивалась веером. Ковентри подошел к брату, посмотрел почерк, вернулся на свое место и произнес, явно сдерживая ярость:

— Да, это ее рука. Некоторые письма я сам относил на почту. Продолжай, Нед.

«Я была заботлива и любезна с теми, кто ко мне расположен, а еще подслушала разговор влюбленных. Мне все это не понравилось, я грохнулась в обморок, чтобы его прекратить и вызвать интерес милой парочки. Мне казалось, что все удалось на славу, но Месье что-то заподозрил и не стал от меня этого скрывать. Я забыла про напускное смирение и бросила на него красноречивый взгляд. Взгляд произвел нужный эффект, и я буду пользоваться им и дальше. Стоило бы завоевать этого человека, однако титул мне милее, а поскольку дядюшка весьма красив и крепок, я с ним, так уж и быть, поживу до его смерти, при том что Месье с его томной элегантностью весьма привлекателен, а сердце его спит так крепко, что пока ни одной женщине не удалось его разбудить. Я поведала им свою историю, они в нее поверили, хотя мне хватило дерзости объявить, что мне всего девятнадцать лет, я говорила с шотландским акцентом и стыдливо призналась, что Сидни собирался на мне жениться. Месье с С. знаком и явно что-то подозревает. Придется следить за ним повнимательнее и по мере возможности скрывать от него правду.

Вечером, оставшись одна, я почувствовала себя очень несчастной. Что-то в атмосфере этого счастливого дома заставило меня пожалеть о том, кем я стала. Я сидела, пытаясь собраться с духом, и вспоминала те дни, когда я была молода и хороша собой, весела и добродетельна. Из зеркала на меня смотрела увядшая тридцатилетняя женщина, ибо я сняла накладные локоны, смыла краску, маски на лице не осталось. Ох! Как же я ненавижу сентиментальность! Пью за твое здоровье из подаренной тобою фляжки, а потом лягу в кровать и увижу себя во сне в роли леди Тартюф, которую исполняю снова. Адье, продолжение следует».

Эдвард сделал паузу, все молчали, он взял следующее письмо и продолжил чтение:

«Любезная моя!

Все идет хорошо. На следующий день я взялась за дело и, поняв характер каждого, испытала на них свою силу. Рано утром сбегала посмотреть на Холл. Оценила его по достоинству и сделала первый шаг к тому, чтобы стать его хозяйкой: распалила любопытство хозяина, от души ему польстив. Он боготворит свое поместье; я похвалила его, добавив несколько безыскусных комплиментов ему самому — он был очарован. Младший член семьи обожает лошадей; рискуя собственной шеей, я приласкала его любимца, и он восхитился мной. Барышня романтична, любит цветы, я составила букетик и впала в сентиментальность — и это ей очень понравилось. Прекрасная сосулька обожает свою покойную маму, я восторженно отозвалась о ее портрете, и она растаяла. Месье привык к поклонению. Я его не замечала, и он, по природной противоречивости человеческой натуры, начал замечать меня. Он любит музыку, я стала петь, но прекратила, когда он, послушав немного, захотел продолжения. Он ленив, любит, чтобы его развлекали, я продемонстрировала ему свое мастерство, но отказалась утруждать себя ради его забавы. Короче говоря, не оставляла его в покое, пока он не начал пробуждаться. Младшего, чтобы от него избавиться, я очаровала, и его услали из дому. Бедняжка, он мне в общем-то по душе, будь он ближе к титулу, я бы вышла за него замуж».

— От души признателен за такую честь. — Эдвард презрительно выпятил губу. Джеральд же сидел, застыв, точно изваяние — зубы стиснуты, глаза пылают, брови нахмурены. Он ждал развязки.

«Пылкий мальчик едва не прикончил брата, но я сумела расположить к себе Месье, разыграв роль сиделки, — правда, потом вмешалась Вашти (сосулька). Тогда я изобразила оскорбленную добродетель и больше к нему не подходила, зная, что он будет скучать, устроила мистификацию касательно С., отправив письмо туда, где С. точно его не получит, да и вообще разыгрывала всевозможные милые сценки, чтобы добиться признания этого гордеца. Дело движется, а я тем временем понемногу очаровываю сэра Д. своей дочерней привязанностью. Это почтенный пожилой джентльмен, простодушный, как дитя, кристально честный и щедрый, как принц. Повезет мне, если я добьюсь его расположения, и своей добычей поделюсь с тобой, так что пожелай мне удачи».

— А вот третье письмо. Часть его содержания вас удивит, — сказал Эдвард, беря в руки очередной листок.

«Ортанз!

Я сделала то, что однажды уже планировала сделать в других обстоятельствах. Ты прекрасно знаешь, что мой отец, легкомысленный красавец, женился вторым браком на женщине высокого рода. Сама я леди Х—д видела лишь однажды — меня на всякий случай услали подальше. Выяснив, что славный сэр Д. немного знал ее девочкой, и будучи совершенно уверена, что он не слышал о смерти ее маленькой дочери, я смело назвалась ее ребенком и рассказала жалостливую историю своего детства. Сработало просто дивно: он все пересказал Месье, и оба проявили рыцарственное сочувствие к дочери леди Ховард, хотя до этого смотрели на меня сверху вниз, в силу моей бедности и простого происхождения. Что до мальчика, он с самого начала жалел меня с искренней теплотой, даже не зная, из какой я семьи. Я этого не забуду и, если представится возможность, тоже буду к нему добра. Поскольку мне хотелось довести историю с Месье до успешного разрешения, я устроила театральный вечер, попав в родную стихию. Должна пересказать тебе один незначительный эпизод, поскольку я совершила ловкий подлог и меня едва не поймали. Я не вышла к ужину, зная, что мотылек вернется порхать поближе к огню, а мне было предпочтительнее, чтобы он порхал не прилюдно, ибо ревность Вашти переходит все границы. Проходя через мужскую гримерную, я своим быстрым глазом приметила письмо, лежавшее среди костюмов. Оно явно не было частью реквизита, и меня охватил безотчетный страх, когда я узнала руку С. Я давно этого боялась, но верила в свою удачу. Увидев письмо, я его посмотрела. Как тебе известно, я могу подделать почти любой почерк. Прочитав в этом послании почти всю историю моих отношений с С., рассказанную с полной правдивостью, а также о том, что он наводил справки о моей прошлой жизни и узнал все, я пришла в ярость. Потерпеть поражение, когда ты так близка к успеху, просто ужасно, и я решила пойти на большой риск. Поскольку письмо я вскрыла, подведя раскаленное лезвие ножа под печать, конверт остался неповрежденным, я написала несколько строк почерком С., подражая его торопливому стилю: он, мол, в Бадене — то есть если Месье ответит, до С. ответ не дойдет, поскольку он, насколько мне известно, в Лондоне. Я положила письмо в карман, из которого оно раньше, видимо, выпало, и как раз поздравляла себя с избавлением от большой опасности, как вдруг появилась Дин, горничная Вашти, — она, похоже, за мной наблюдала. Она явно заметила письмо у меня в руке и что-то заподозрила. Я решила не обращать на нее внимания, но мне необходимо быть осторожной, она все время начеку. Вечер завершился театральным представлением наедине, актерами выступали только Месье и я. Мне было важно, чтобы мою версию событий он услышал раньше, чем все остальные, вот я и рассказала ему романтическую историю домогательств С., и он мне поверил. За этим последовала сцена при луне у розовой изгороди, молодого джентльмена я отправила домой в сильно затуманенном состоянии. Какие же мужчины идиоты!»

— Она права, — пробормотал Ковентри, весь красный от гнева и стыда, ведь его безумства теперь были известны всем, включая и Люсию, которая слушала в ошеломленном молчании.

— Зачитаю последнее — и с этой пренеприятной задачей будет, по сути, покончено, — сказал Эдвард, разворачивая последний листок. — Это, если быть точным, копия письма, написанного три дня назад. Дин хватило отваги пошарить у Джин Мюир в столе, пока та была в Холле, и поскольку она побоялась себя выдать, взяв оригинал, она торопливо списала письмо и отдала копию мне, умоляя меня спасти семью от позора. На этом цепь замыкается. Джеральд, ты можешь идти, если хочешь. Жестоко заставлять тебя это выслушивать.

— Отнюдь, я заслужил подобную жестокость. Читай, — ответил Ковентри, догадываясь о содержании последнего письма и мысленно к этому приготовляясь. Брат его безо всякой охоты зачитал:

«Враг сдался! Порадуйся за меня, Ортанз: я могу, если захочу, стать женой нашего гордеца Месье. Подумай, какая честь для разведенной жены позорного актеришки. Фарс этот я отыграла с наслаждением и смехом, ибо сейчас ожидаю куда более достойной награды, которая позволит мне отвергнуть этого любовника, показавшего себя подлецом в отношении своего брата, возлюбленной, да и собственной совести. Я дала себе слово расквитаться с обоими, и я его сдержала. Ради меня он отверг красавицу, которая его по-настоящему любит, забыл обещание, данное брату, и, отбросив гордость, молил меня даровать ему мое потасканное сердце, давно не достойное любви порядочного мужчины. Ну да ладно, я полностью удовлетворена, ибо Вашти получила самую болезненную рану, какую можно нанести гордой женщине, и ей предстоит новый болезненный укол, когда я ей сообщу, что презираю ее отступника-возлюбленного и готова ей его вернуть — пусть распоряжается им, как вздумает».

Ковентри, гневно вскрикнув, вскочил с места, а Люсия спрятала лицо в ладонях и заплакала, как будто укол оказался даже мучительнее, чем предвещала Джин.

— Пошлите за сэром Джоном! Я умираю от страха перед этим созданием! Увезите ее отсюда, сделайте с ней что-нибудь! Бедная моя Белла, кому мы тебя доверили! Немедленно пошлите за сэром Джоном! — бессвязно вскрикивала миссис Ковентри, судорожно прижимая к себе дочь, как будто бы в страхе, что мисс Мюир того и гляди ворвется в комнату и истребит все семейство. Один Эдвард сохранял полное спокойствие.

— Я за ним уже послал и, дожидаясь его прихода, выслушайте историю до конца. Джин действительно дочь мужа леди Ховард: он изображал из себя священника, на деле же был просто ничтожным человеком, женившимся на ней ради денег. Дочь несчастной леди умерла, а эта девица, не обделенная красотой, смекалкой и отвагой, взяла свою судьбу в собственные руки и стала актрисой. Вышла замуж за актера, несколько лет вела совершенно бесшабашную жизнь, поссорилась с мужем, получила развод и уехала в Париж, потом оставила сцену и решила зарабатывать на жизнь в качестве гувернантки и компаньонки. Вы знаете, как она обошлась с семейством Сидни, потом она провела и нас и, не откройся все это, провела бы и сэра Джона. Слава создателю, я успел это предотвратить. Она уехала, всю правду знаем только Сидни и мы, он будет молчать ради собственного благополучия, мы промолчим ради своего и заставим эту негодную женщину примириться с участью, которая ее наверняка рано или поздно настигнет.

— Благодарю вас, уже настигла, причем к полному ее удовлетворению.

Слова эти прозвучали негромко, и в дверях возникло видение, заставившее всех вздрогнуть и отшатнуться в изумлении: Джин Мюир под руку с сэром Джоном.

— Как посмела ты сюда вернуться? — начал было Эдвард, все же утратив самообладание. — Как смеешь ты нас оскорблять, возвращаясь сюда, чтобы полюбоваться плодами своих злодеяний? Дядя, вы не знаете эту женщину!

— Тише, мой мальчик, я не намерен ничего выслушивать, пока ты не вспомнишь, где находишься! — с повелительным жестом ответил сэр Джон.

— Помни свое обещание: любить, прощать, защищать и не верить их обвинениям, — прошептала Джин, чей зоркий глаз уже приметил письма.

— Безусловно, ничего не бойся, дитя мое, — ответил сэр Джон, после чего занял свое привычное место у камина (его всегда зажигали, когда миссис Ковентри спускалась вниз) и привлек Джин к себе.

Джеральд, возбужденно меривший комнату шагами, остановился у кресла Люсии, будто защищая ее от оскорблений. Белла приникла к матери, а Эдвард, усилием воли взяв себя в руки, протянул дядюшке письма и коротко произнес:

— Прочитайте, сэр, там все сказано.

— Я ничего не намерен читать и слушать, и не поверю ни единому слову, которое ослабит мое уважение и привязанность к этой юной особе. Она меня ко всему подготовила. Я знаю имя мужчины, которому хватает подлости ее очернять и угрожать ей. Я знаю, что вы оба любили ее и не добились успеха — этим объясняется ваше предвзятое, недостойное к ней отношение. Всем нам случалось совершать глупости и ошибки. Я всей душой прощаю их Джин и ничего не желаю от вас про них слышать. Если она, по невинности, нанесла кому-то обиду, простите ее ради меня и позабудьте все, что было.

— Но дядя, у нас есть доказательства того, что эта женщина — не та, за кого себя выдает. Ее обличают ее собственные письма. Прочитайте их, нельзя вам оставаться в слепом заблуждении! — воскликнул Эдвард, возмущенный словами дяди.

Их прервал негромкий смех, и через миг они поняли, что тому причиной. Пока сэр Джон говорил, Джин выхватила у него из руки письма — он своим любимым жестом заложил их за спину — и она, никем не замеченная, бросила их в огонь. Злорадный смешок, вспышка пламени — и конец делу. Оба молодых джентльмена бросились к огню, но было слишком поздно: доказательства обратились в пепел, а Джин Мюир бросила на братьев вызывающий взгляд своих дерзких светлых глаз и с презрительным жестом произнесла:

— Руки прочь, джентльмены! Пусть вам и не унизительно изображать из себя сыщиков, но я пока не заключенная. Вы могли обидеть бедную Джин Мюир, но до леди Ковентри вам не дотянуться.

— Леди Ковентри! — ахнуло ошарашенное семейство с самыми разными оттенками недоверия, возмущения и удивления.

— Совершенно верно, моя любимая и почтенная супруга, — подтвердил сэр Джон, держась за ее тонкую талию, его слова и движения были полны нежности и достоинства, которые тронули слушателей, заронив им в душу жалость и уважение к обманутому старику. — Примите ее такой, какая она есть, и ради меня воздержитесь от новых обвинений, — продолжил он недрогнувшим голосом. — Я прекрасно понимаю, что сделал. Не думаю, что мне придется в моем поступке раскаяться. Даже если я слеп, позвольте мне оставаться слепцом, пока она не раскроет мне глаза. Мы уедем на некоторое время, а когда вернемся, предлагаю всем зажить прежней жизнью, без перемен, вот только Джин станет озарять своим светом не только вас, но и меня.

Все молчали, решительно не зная, что сказать. Потом Джин невозмутимо поинтересовалась:

— Могу я спросить, как эти письма попали к вам в руки?

— Сидни, выясняя, кем ты была раньше, отыскал твою подругу Ортанз. Она бедна и падка на деньги, поэтому согласилась пересылать твои письма Сидни сразу же по получении. Всех предателей в итоге предают, — сурово откликнулся Эдвард.

Джин пожала плечами и, бросив взгляд на Джеральда, с многозначительной улыбкой произнесла:

— Помните об этом, Месье, и позвольте выразить надежду, что неудачные ухаживания не помешают вашему удачному браку. Примите мои поздравления, мисс Бофор, и позвольте дать вам совет: следуйте моему примеру, если не хотите терять возлюбленных.

При этих словах из голоса ее исчез сарказм, из взгляда вызов и, когда она повернулась к Эдварду и Белле, стоявшим рядом с матерью, на лице ее отразилась единственная неутраченная добродетель, которая все еще таилась в коварной душе этой женщины.

— Вы были ко мне добры, — произнесла она с искренней теплотой. — Я вас за это благодарю и постараюсь, по мере сил, вернуть вам долг. Вам я готова сказать, что недостойна быть женой этого прекрасного человека, и даю клятвенное обещание посвятить свою жизнь его счастью. Простите меня ради него, и да воцарится между нами мир.

Ответа не последовало, но Эдвард опустил возмущенный взор, не выдержав ее взгляда. Белла протянула было руку, а миссис Ковентри зарыдала, будто к ее сожалению примешивалась обида. Джин, похоже, не ждала изъявлений дружеских чувств: она понимала, что они готовы смириться с решением сэра Джона, но не ради нее — и приняла их презрение как справедливое наказание.

— Пойдем домой, душа моя, и забудем про все это, — предложил ей супруг и позвонил в колокольчик: ему не терпелось уйти. — Карету для леди Ковентри.

Когда Джин услышала это распоряжение, на лице ее засияла улыбка — слова стали подтверждением, что она победила. Прежде чем исчезнуть за порогом, она помедлила, оглянулась и, устремив на Джеральда этот свой странный, давно знакомый ему взгляд, вкрадчиво произнесла:

— Или последняя сцена не лучше первой?

Господи (фр.).