Коля Савин сидел в своей комнате и смотрел в окно. Дождь упрямо стучал в стекло прозрачными струями, видимо, пытаясь что-то сказать на своем, только ему понятном языке, ветер швырял листьями, разрисованными красками осени.

Настроение юноши было таким же хмурым, как осенняя погода.

Вытащив перо из чернильницы, он притянул к себе белый, девственный лист бумаги и поморщился, когда жирная черная глянцевая клякса упала посередине.

Коля вспомнил, как учитель словесности, высокий худой старец с вечно красным носом, ругал его за неаккуратность, сравнивал с Митрофаном Простаковым. Преподаватель арифметики, с длинным лошадиным лицом, безуспешно пытался научить Савина таблице умножения.

Сказать, что Коле совсем не давалась учеба, было бы неправильно. Когда мальчик садился за уроки, ему казалось, что все его существо противится получению знаний. Родители часто ставили ему в пример старшего брата – так часто, что ребенок начинал потихоньку его ненавидеть.

Сергей, похожий на отца, отставного поручика, такой же коренастый и некрасивый, с чуть выпиравшими вперед передними зубами, уже учился в университете. В отличие от Коли он был покладистым ребенком, учителя приходили к Савиным домой, готовя Сержа к поступлению, – и он с блеском выдержал все экзамены.

С Колей, любимцем матери, взявшей от нее, светской красавицы, ради детей отказавшейся от балов и других удовольствий, тонкие черты лица, огромные голубые глаза и пшеничные густые волосы, родители поступили иначе.

Юноша сознавал, что сам виноват в этом. Сначала его пробовали обучать дома, как и Сергея. Многочисленные гувернеры и учителя сменяли друг друга, пытаясь научить ребенка хотя бы чему-нибудь, но Николаша, как Митрофан в известной комедии, всячески противился. Он откровенно зевал на уроках, ковырял пальцем в носу, демонстрируя педагогам содержимое ноздрей, давил мух, а когда глаза начинали слипаться после сытного обеда, клал голову на стол и засыпал, не обращая внимания на негодование учителей.

Мать Фанни Михайловна, тихая, кроткая, пугавшаяся любого шума, пыталась его образумить, отец обещал выпороть на конюшне, но ничего не помогало. Коля попросту стал убегать через окно, как только очередной несчастный преподаватель стучался в его комнату, чтобы поделиться знаниями.

И вот наступило время, когда родители признали свою полную несостоятельность в воспитании сына. Они собрались в гостиной на семейный совет, не подозревая, что сын, прятавшийся под лестницей, слышал каждое слово.

Отец, Герасим Сергеевич, облаченный в засаленный домашний халат неопределенного цвета, шмыгая длинным хрящеватым носом, закинув ногу на ногу и разглядывая старые потертые домашние туфли, вещал голосом, не терпящим возражения:

– Николя совсем отбился от рук, дорогая Фанни. Нам нужно признаться, что мы с ним не справляемся. Я вижу только один выход – отдать его в солидное учебное заведение.

Фанни Михайловна вздрогнула. Мысль расстаться с любимым сыном была ей явно не по душе.

– Может быть, попробовать нанять других учителей? – Она до сих пор робела перед мужем, как девчонка-институтка перед начальницей.

Савин раскатисто захохотал:

– Нанять других учителей? Вы серьезно? Да над нами, наверное, уже смеется вся Москва. Вы думаете, эти преподаватели пытались научить только нашего недоросля? Нет, нет и нет. Я нанимал лучших, обучавших детей графов и князей. Представьте, что они говорили о нашем сыне в домах высокопоставленных людей!

– И все равно, – женщина поднесла к губам тонкий пальчик, – разве ничего нельзя больше сделать? Давайте наймем преподавателей подешевле.

Отставной поручик покачал лысоватой головой:

– Эка куда хватили! Подешевле… Я сказал – нет, и это мое последнее слово.

– Но куда же вы отошлете нашего сына? – выдохнула бедная женщина.

Суровый поручик улыбнулся про себя. Он очень любил жену и всегда огорчался, когда она нервничала.

Разумеется, ей не хотелось отправлять из дома любимого мальчика, но, похоже, Фанни смирилась с тем, что это придется сделать. Как же иначе вывести его в люди? Николенька не безнадежен, нужно просто-напросто устроить его в учебное заведение, чтобы домашняя обстановка не действовала расслабляюще. И ничего страшного в этом нет – там его не съедят.

Герасим Сергеевич достал газету и показал ей статью, подчеркнутую карандашом:

– Может быть, вы не слышали, что в Москве Катков открыл лицей? Лучшие люди нашего города отправили туда своих детей.

– Лицей Каткова? – Фанни наморщила белый гладкий лоб.

Да, ее светская подруга, графиня Новицкая, что-то говорила об этом. Кажется, ее старший сын Алекс уже учился там.

– Разумеется, я навел о нем справки, – продолжал поручик. – Это очень солидное учебное заведение. Надеюсь, там трудятся опытные педагоги, которые хорошо повлияют на нашего мальчика и подготовят его в университет. К тому же праздники он будет проводить у моей матери… Читать ей вслух «Московские ведомости». – Он хохотнул, вспомнив любовь старушки к этой газете, которую она почти не выпускала их рук.

Фанни достала белоснежный кружевной платок и приложила его к глазам.

«Мамочка, пожалуйста, не соглашайся», – молил Коля, но женщина вдруг произнесла:

– Да, Герасим, вы правы. Наверное, другого выхода нет. Но не надо ли обратиться к кому-нибудь из наших знакомых, чтобы он сделал Николя протекцию?

– Я уже поговорил с графом Волынским, – отозвался отец, и Коля понял, что его участь решена.

Он выскочил из своего укрытия и бросился к ногам матери:

– Мамочка, родненькая, любимая, – сын обхватил ее колени, поливая их горючими слезами, – не отдавай меня в лицей. Клянусь, я стану хорошо себя вести. Пусть папенька пригласит новых учителей. Они не будут на меня жаловаться, обещаю.

Светлые глаза женщины наполнились слезами, и она обратилась к мужу, спокойно смотревшему на эту сцену:

– Герасим, может быть…

Отставной поручик тряхнул головой, как раздраженная полковая лошадь, и так же фыркнул:

– Вы, молодой человек, насколько я помню, не в первый раз обещаете хорошо себя вести, но слово свое не держите. А я, в отличие от вас, держу. Лицей сделает из вас человека. В противном случае нашу семью ждет позор, и я этого не допущу.

Коля отпустил колени матери и повалился на мягкий персидский ковер, забившись в истерике.

Фанни Михайловна, с пылавшими щеками, хотела кинуться к нему, но Герасим Сергеевич схватил ее за руку:

– Сидите, дорогая. Давайте подождем, когда ему надоест эта клоунада.

О, как Коля ненавидел тогда своего отца! Ненавидел в нем все: и лысоватую голову с остатками седых волос, и слезящиеся глаза болотного цвета, и глубокие морщины на пергаментном лице….

Он заорал еще больше, но отставной поручик, потянув жену за руку, вывел ее из гостиной, оставив мальчика одного.

Коля еще немного покричал и затих. Он поднялся и подошел к огромным древним часам, с каким-то остервенением отсчитывавшим секунды и сообщавшим о каждом новом часе оглушительным боем, от которого дрожал весь дом.

– Я убегу, – твердо заявил он часам – они казались ему сообщником родителей – круглолицым человеком, равнодушно взиравшим на его беды. – Ей-богу, убегу.

Через три дня отец вез его в лицей Каткова, самое элитное учебное заведение в Москве.

Лицей располагался на Большой Дмитровке – этакое внушительное здание в стиле модерн – и назывался Императорским лицеем памяти Цесаревича Николая Александровича. О его основателе, Михаиле Никифоровиче Каткове, в обществе ходили разные слухи. Его публицистические статьи будоражили, вызывали полярные оценки. Вот почему одна часть общества величала его борцом за русскую правду, русским просветителем, а другая нарекла менее торжественно, даже оскорбительно – будочником русской прессы и жрецом мракобесия.

Назвать свое детище в честь рано умершего цесаревича Николая, наследника Александра II, тоже придумал Катков. Он хотел, чтобы лицей обрел такую же славу, как Царскосельский, в котором учился великий поэт Александр Сергеевич Пушкин.

Именно поэтому Михаил Никифорович настоял, чтобы это учебное заведение распахивало двери только перед отпрысками дворянских семей, впрочем, не отказывая и детишкам богатых купцов и священников.

Основатель был непреклонен и в отношении религии – сюда принимали только христиан, и никого больше. Катков определил строгую стратегию деятельности лицея – воспитание подопечных в духе Самодержавия, Государственности, Церкви.

Когда Герасим Сергеевич, торжественно ведя сына за руку, оказался в атмосфере классицизма, которой, казалось, здесь было пропитано все – даже пуговицы на сюртуке швейцара, он почувствовал благоговение и радость – сын в надежных руках.

Классным наставником Коли оказался высокий молодой человек с узким, некрасивым, очень серьезным лицом (оно внушало доверие Савину-старшему), в очках с тонкой оправой, приветствовавший нового воспитанника с кислой улыбкой.

– Ну что, мсье Савин, – он еле выдавил из себя улыбку, – позвольте поздравить вас с поступлением в наше учебное заведение. Надеюсь, вы слышали, что наши ученики прилежно занимаются и хорошо себя ведут. Наш лицей известен всей России, и учиться в нем – большая честь. Вот почему мы не терпим шалости и непослушания.

Под его пристальным взглядом, который будто прошивал насквозь, Коля опустил голову.

Он сразу невзлюбил своего ментора, почувствовав, что не понравился ему. Неужели этот долговязый журавль прочитал его мысли?

– Меня зовут Александр Илларионович Юшкевич, – представился классный наставник. – Пройдемте, я покажу вам вашу комнату.

Коля бросил на отца отчаянный взгляд, но Герасим Сергеевич, потрепав сына по плечу, заторопился уходить.

Мальчику казалось, что с уходом отца уходит и его свобода.

– Пойдемте, – повторил Юшкевич и скорее потащил, чем повел нового воспитанника. – Думаю, вам не терпится увидеть свои хоромы.

В его твердом голосе не слышалось иронии, и это было странно, потому что Николая поселили в маленькой комнатке, с железной кроватью, с комодом и бюро.

Позже Коля узнал, что такие комнатушки у всех лицеистов.

Савин тут же хотел плюхнуться на серое, похожее на казарменное, тонкое одеяло, но наставник остановил его:

– Скоро обед, молодой человек. Пока рекомендую ознакомиться с расписанием. – Он улыбнулся, даже не улыбнулся – просто растянул губы. – Наши воспитанники встают очень рано, в шесть часов.

– В шесть? – Коля дернулся, как китайский болванчик. Он, баловень матери, обожал поваляться в постели. – В шесть часов? Но это невозможно.

На бледном лице Александра Илларионовича не дрогнул ни один мускул.

– Подъем в шесть, – еще раз сказал он и повернулся к двери, небрежно бросив через плечо: – За вами придет гувернер.

Ментор удивительно бесшумно закрыл за собой дверь, как бесплотная тень, и Николай почти упал на кровать, звякнувшую под тяжестью его тела.

В шесть часов! Подумать только! Летом – еще куда ни шло, но осенью и зимой… Вставать так рано, когда за окном кромешная тьма. Господи, за что родители так наказали его? Почему не дали шанса?

Он обхватил руками голову, дернув себя за пшеничную прядь, и непременно заплакал бы, хотя считал, что плачут только девчонки, если бы гувернер Алексей, высоким большим лбом и круглым лицом напоминавший Ломоносова, не постучал в комнату:

– На обед!

В коридор потянулись воспитанники. Алексей, отрывисто отдавая команды, строил их в шеренгу.

Коля по привычке хотел поартачиться, побузить, но, увидев, что остальные мальчики послушно строятся, встал рядом со стройным подростком, похоже, не старше его.

– Не возражаете?

Подросток покачал головой и с интересом спросил:

– Новенький? Не видал вас раньше.

– Новенький, – мрачно отозвался Коля и опустил голову.

– Тогда позвольте представиться – Павел Савицкий. – Лицо у стройного мальчика было тонкое и благородное.

Савин напрягся. Он где-то слышал эту фамилию. Вполне возможно, ее не раз упоминали родители, следовательно, семья мальчика принадлежала к высшему обществу. Впрочем, ничего удивительного, здесь учились дети важных сановников и богатых купцов.

– А я Николай Савин. – Под команду Алексея мальчики медленно двинулись в столовый зал. – Трудно тут учиться, наверное. – Он скорее констатировал, чем спрашивал.

Павел тряхнул соломенным чубом:

– Ничего, можно привыкнуть. Поначалу мне казалось, что я никогда не привыкну к лицейскому распорядку. А потом ничего, даже понравилось. Правда, пошалить нельзя. Тут с шалостями строго. Провинившихся садят на полдня в темную комнату. – Он зевнул и прикрыл рот рукой. – А это, согласитесь, скучно.

Стройная шеренга вошла в большой столовый зал, и лицеисты стали рассаживаться по своим местам. Гувернер беспокойно обвел глазами зал в поисках свободного места для новенького и усадил Николая рядом с рыжим веснушчатым пареньком с большим смешливым ртом.

– Принимайте нового товарища!

Рыжий, цветом волос напоминавший Коле клоуна из цирка, хмыкнул:

– Здравствуйте. Я Иван Полетаев.

Коля назвался и без аппетита принялся хлебать наваристый суп.

– Что после обеда? – шепнул он рыжему. – Сон?

Савин привык, что после обеда отец погружался в спячку, как медведь зимой, и его храп доносился до гостиной.

Иван расхохотался:

– Сон? Как бы не так. Лекции у нас, господин Савин. Сейчас пойдем на чистописание. А потом еще уроки. Да не переживайте вы так! Привыкнете. Кстати, прогулки по саду у нас очень часты. Вам здесь понравится.

Коля ничего не ответил, только мрачно посмотрел на рыжего.

Он хотел сказать, что ему здесь не понравится никогда, это совершенно точно, как дважды два четыре. А еще он убежит отсюда, дайте время – и убежит. Но стоило ли открывать душу богатеньким мальчикам? Вряд ли они бы поняли его. Скорее всего, лицеисты выдали бы его надзирателям, которые постарались бы ограничить его свободу.

Савин отставил тарелку с недоеденным супом и принялся катать хлебный мякиш.

Гувернер тут же сделал ему замечание, и Николай досадливо поморщился.

Вскоре Алексей снова строил их в шеренгу. Лицеисты пошли в класс, на урок чистописания.

Профессор Иванов, тучный отечный мужчина, не понравился Савину. Он сразу придрался к почерку новенького, заметив, что Николай получит немало нареканий от начальства, если не заставит буквы стоять ровно, как солдаты на параде.

Коля заскрипел пером, изображая старание и стараясь сдержать слезы. Он хотел домой, к маменьке и папеньке, и уже ненавидел лицей всем сердцем.

В первый день своего пребывания в этом учебном заведении мальчик дал себе клятву сбежать при первой же возможности – и клятву не сдержал, даже забыл о ней через несколько месяцев.

Неглупый и общительный, он подружился с ребятами, и вскоре они дружно выпускали лицейскую газету, со всем пылом молодости решая, чьи стихи поместить в очередном номере.

А стихи здесь писали многие. Коля тоже попытался подбирать рифмы, и это выходило у него неплохо, но сами стихи получались какими-то короткими и глупыми.

Он решил, что это занятие не для него, его душа не лежала ни к одному предмету. Математика казалась скучной, чистописание утомляло, языки, особенно латынь, наводили тоску. Немного оживляла гимнастика, однако стоило задуматься о будущем, многие его товарищи уже знали, кем станут.

Коля пробовал погрузиться в книги, начал читать без разбора, но и они оставили его равнодушным. При чтении Савина занимало лишь одно: как тот или иной писатель создал свое творение? Где он взял терпение?

Взвешивая на руке какой-нибудь толстый том, мальчик представлял худого замученного человека в очках, не видевшего ничего, кроме белых листков бумаги и чернильницы.

Вот это труд! Интересно, хорошо ли за него платят? Хотя какая разница, он бы помер от такой работы!

Этими мыслями Савин поделился с Иваном Полетаевым, с которым сразу подружился.

Рыжий Ваня был такой же непоседливый любитель проказ, как и Коля, и не раз сменял своего приятеля в комнате для наказаний.

– Ерунда это все, – досадливо отмахнулся Ваня. – Я вот думаю на праздники в оперетту сходить. В театре, между прочим, новую оперетту поставили, «Прекрасная Елена». Многие от нее в восторге.

– Перед Рождеством, – решил Коля, подумав, что его бабушке, чванливой статс-даме, это не понравится, и нужно будет сочинить какую-нибудь причину, чтобы улизнуть из дома, – на Рождество Савины собирались к ней.

– Здорово, – согласился Полетаев и потянул друга за рукав. – Пойдем, на латынь опоздаем.

Савин скривился. Он терпеть не мог латынь и греческий.

Профессор Калиновский, помешанный на театре, часто водил туда воспитанников и сам пытался создать в лицее свой театр, написав пару произведений с претензией на древнеримские и древнегреческие трагедии и с таким же множеством ролей.

Сегодня они тоже репетировали. Коля любил играть на сцене, но эти роли с длинными монологами никак ему не давались, он не мог выучить больше трех предложений. Калиновский злился и чуть не топал ногами.

– Отдайте мою роль другому, – сказал Савин и улыбнулся, оглядев понурых товарищей. Их тоже тошнило от нудной зубрежки. – Я стараюсь, но у меня ничего не получается. Вы же сами видите.

– Я вижу, что вы ленитесь, что вы недостаточно прилежны, – ответил профессор, тряхнув длинными седоватыми волосами. – И кому, скажите, я дам вашу роль? Все ваши товарищи участвуют в нашем спектакле.

Коля, вспомнив о темной комнате для наказаний, вытянулся в струнку и изобразил полную готовность попробовать еще раз.

– Обещаю, я выучу роль! – с чувством проговорил он, и Калиновский, дернув себя за козлиную бороду, уже посеребренную временем, удовлетворенно кивнул:

– Хорошо, попробуйте еще раз.

Савин попробовал, и получилось вполне сносно. Профессор даже выдавил скупую улыбку:

– Действительно, уже лучше.

Он редко хвалил своих воспитанников, и эти слова считались наивысшей похвалой.

Полетаев тихонько толкнул его локтем и хихикнул:

– Шарман.

Лицеисты, стоявшие рядом, хихикнули.

Калиновский обвел всех недовольным взглядом:

– Не вижу ничего смешного, господа. Давайте начнем сначала. Вам всем далеко до совершенства.

Коля снова старательно проговаривал ненавистные фразы и думал о театре.

О, эта неповторимая атмосфера: гудевшая, как огромный пчелиный улей, довольно разношерстная публика.

Коля уже знал, что состоятельные господа арендовали удобные ложи на весь сезон, а самые бедные довольствовались стоячими местами на галерке.

Именно на галерке оказался и он со своим лицейским другом: родители не давали им много денег. В канун Рождества все выглядело особенно привлекательным: и богатые, красиво и модно одетые дамы в мехах и бриллиантах, оставлявшие после себя шлейф тончайших заграничных духов, и сопровождавшие их господа во фраках и пальто с меховыми воротниками, и молоденькие хорошенькие актрисы, тонкими чистыми голосами выводившие партии.

Оперетта, на которую так стремились попасть мальчики, «Прекрасная Елена» Оффенбаха, действительно была выше всяких похвал – легкое, веселое творение, не пощадившее немеркнущую классику.

Всем известный сюжет из гомеровской «Илиады» композитор превратил в остроумную пародию на серьезную оперу и на современную ему действительность. Зрители то и дело разражались взрывами хохота, особенно восторгаясь беседой жрецов Калхаса и Филокома, а Коля во все глаза смотрел на красавицу актрису, игравшую главную роль.

А она действительно была хороша, мастерски перевоплощаясь на сцене. Вот, оставшись в одиночестве, она запела грустную арию, и зал будто наполнился звуками серебряного колокольчика, а вот, страстно обнимая Париса, вторила ему, обещая вечную любовь.

От удовольствия Коля даже закрыл глаза. Музыка казалась ему прекрасной, актриса – удивительной, зрители – милыми и добрыми.

Когда все закончилось, он с сожалением посмотрел на приятеля:

– Так быстро!

Иван, как купеческий сын, был более практичным.

– Вас, кажется, никто не отпускал в театр, – напомнил он Савину, – подумайте, что вы скажете родителям, которые ждали вас домой гораздо раньше.

Коля вспомнил, что сегодня у бабушки собиралось изысканное общество и папенька с маменькой, конечно же, не могли пропустить этот Рождественский вечер. Значит, придется объясняться не только со старой дамой, но и с отцом, всегда чувствовавшим, когда его сын лжет.

– А что скажете вы? – с надеждой спросил он Полетаева.

Тот подмигнул.

– Мои родители отправились в загородное имение своих друзей, – радостно сообщил он. – Дома осталась только прислуга. Уж ей я сумею запудрить мозги, особенно своей беззубой няньке.

Одевшись, мальчики вышли из театра и попрощались.

Коля побрел к дому бабушки, на ходу придумывая версии и выбирая наиболее подходящую.

Он немного оробел, оказавшись в прихожей и увидев на вешалке множество шуб и пальто, но, на его счастье, бабушка и родители, занятые гостями, ни о чем его не спросили.

Николай был на седьмом небе: не пришлось лгать. Папенька часто говорил, что ложь – это грех и Бог наказывает за него. Получалось, сегодня сама судьба благоволила ему.

Впоследствии они не раз бегали в театр, именно на «Прекрасную Елену», некоторые арии которой уже знали наизусть.

Это сыграло с Колей злую шутку. Ему осточертела постная физиономия Калиновского и пресловутая роль, состоявшая из длинных монологов.

– Знаете, я мог бы совсем не учить слова, – однажды буркнул мальчик в ответ на замечание профессора о его лености.

Тусклые глаза Калиновского блеснули интересом.

– Это почему же? – прокаркал он, как недовольный ворон. – Вы на особом положении?

– Вовсе нет. – Савин подмигнул товарищам. – Я знаю кое-что из классического репертуара и вполне могу обойтись без ваших стихов.

Калиновский дернул себя за бородку, которая, как казалось лицеистам, с каждым днем становилась все тоньше.

– Неужели? – Его круглое желтоватое лицо приняло ехидное выражение. – И что же вы знаете из классики?

Коля, не медля ни секунды, запел:

Лицеисты оглушительно расхохотались. Полетаев даже повалился на пол, держась за живот, как припадочный.

Желтое лицо Калиновского побледнело, на лбу бисеринками выступил пот.

– Что… что вы себе позволяете? – прошептал он.

Савин выставил вперед грудь и с гордостью произнес:

– Вижу, вам тоже знакома эта оперетта. Значит, я не ошибаюсь: это самая настоящая классика.

Калиновский задрожал и оскалил желтые зубы. Коля чувствовал, что профессора беспокоит вовсе не прекрасное знание его учеником одного из творений Оффенбаха. Чванливого преподавателя задевали насмешки его воспитанников.

– Вам это даром не пройдет, – прохрипел он, схватившись за горло и задыхаясь от возмущения. – Клянусь, я заставлю вас пожалеть.

Он выбежал из класса, оставив после себя запах пота: Калиновский не относился к чистюлям.

Ваня подошел к Николаю и похлопал его по плечу:

– Держитесь, друг. Ничего он вам не сделает.

– Да что он может сделать, этот старикашка? – усмехнулся сын графа Знаменского. – Вы сегодня герой, Савин.

Коля гордо выпятил грудь и хотел произнести помпезную речь, но в класс вбежал маленький, горбатый, совершенно лысый человек – директор лицея. Он взглянул на Савина, и его маленькие женские ручонки затряслись, бесцветные губы задергались.

– Сегодня вы все стали свидетелями неслыханного оскорбления, – тонкий голосок сорвался на последнем слоге. – Такое поведение заслуживает самого сурового наказания. – Он вытянул вперед худую руку. – Немедленно в карцер!

Лицеисты зашушукались, но никто не решился громко выразить свое возмущение.

Коля медлил, но гувернер схватил его за плечо и подтолкнул в коридор.

– Посидите в карцере денек. – Горбатый директор брызгал слюной, как верблюд. В общем, он и напоминал верблюда, только маленького и жалкого. – Подумаете над своим поведением. Я надеюсь, вы сделаете правильные выводы.

Огромные ручищи Алексея втолкнули Николая в темную холодную комнату, освещаемую крошечным окошком, со стулом без спинки и железной кроватью. Никто и не подумал посоветовать ему захватить шинель, и Коля сразу почувствовал, как холод залезает под его мундирчик.

Мальчик съежился на кровати, вспомнив о своем обещании – убежать. Но успеет ли он это сделать? Савин был уверен, что ему суждено просидеть здесь три дня – столько по лицейскому уставу длилось наказание воспитанников, однако его выпустили раньше. Наверное, не последнюю роль сыграли рождественские морозы.

Горбатый директор, лично явившийся за проштрафившимся лицеистом, вывел Николая из карцера под аплодисменты воспитанников. Это снова разозлило мужчину.

– Надеюсь, вы принесете свои извинения профессору? – поинтересовался маленький горбун, как всегда, брызгая слюной.

Коля покачал головой.

– Господин директор, – его голос звенел, как колокольчик, – дело в том, что я никого не оскорблял. Пропеть куплет из классики – разве это оскорбление?

Горбун тяжело задышал от гнева. Савин видел, что ему хотелось растоптать непокорного мальчишку, унизить его, заставить ползать на коленях.

– Очень жаль, что карцер не дал результатов. – Директор кивнул гувернеру. – Сегодня я соберу совет лицея. Мы подумаем, что с вами делать дальше, Савин.

Коля учтиво поклонился. Он чувствовал себя героем. Ему аплодировал весь лицей – это ли не счастье, не победа над мерзким Калиновским? Пусть преподаватель сколь угодно трясет козлиной бородой – он потерял свой авторитет.

Николай дерзко посмотрел в глаза директору, раздувшемуся от возмущения, и горбун не выдержал.

– Немедленно зовите всех на совет, – распорядился он, повернувшись к надзирателю, и, смерив Савина взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, зашагал по коридору, всем видом выражая негодование.

А вскоре радостный Коля, которого лицейские товарищи обнимали у классной комнаты, был выпорот на их же глазах.

Такое наказание в лицее применялось впервые. Но, как сказал директор, эти стены еще не видели столь дерзкого ученика.

В тот же вечер Савин сбежал к бабушке с твердым намерением не возвращаться. Его выпороли на глазах друзей – и это было самым большим унижением в его жизни.

Престарелая статс-дама, узнав обо всем, заметалась, как курица, за которой гонялся повар, заохала, заахала и распорядилась возвратить обратно обнаглевшего внука.

Однако Коля проявил стойкость.

– Отвезешь в лицей – убегу, – твердо заявил он, и старуха поняла, что мальчик не шутит и не угрожает.

Она затрясла всеми своим родинками на обвислом подбородке и кивнула:

– Хорошо, поживешь пока у меня. Когда приедет отец, мы решим, что с тобой делать.

Герасим Сергеевич, услышав о позорном поступке сына, сначала отправился в лицей, где горбатый директор довольно недвусмысленно дал понять, что больше не хотел бы видеть в этих благословенных стенах такого воспитанника, и поручик Савин, приехав к матери, заперся с ней в комнате.

Коля пытался подслушать, но из щели доносилось только шушуканье, напоминавшее шуршание камыша, и мальчик вернулся на диван, забрался с ногами на мягкую белую обивку и положил голову на спинку.

Он решил настаивать на своем, пока его не заберут из лицея. Конечно, жалко было расставаться с друзьями, но смотреть на них после позорной экзекуции он тоже не мог. Нет, нет, ни за что он туда не вернется, даже если любимый папенька тоже пригрозит его выпороть.

Когда бабушка и отец вернулись в гостиную, Коля сжался, готовясь выстрелить хлесткими фразами, но Герасим Сергеевич, усевшись рядом, неожиданно ласково потрепал сына по пшеничным волосам.

– Ты не должен обижаться на директора, – сказал он мягко. – Так воспитывали спартанцев, и из них получались великолепные воины.

– Я туда не вернусь. – Голос мальчика сорвался, и непрошеные слезы заструились из глаз. – Не вернусь, не вернусь.

– Не вернешься, – вдруг поддержал его папенька. – Завтра я отправлюсь в Санкт-Петербург. Там тоже есть хороший лицей. Ты слышал, что знаменитый Царскосельский давно переведен в столицу? – Сын покачал головой, не выказывая радости. – Мой мальчик, ты должен получить хорошее образование. Это нужно прежде всего тебе.

Коля прижался лбом к плечу отца, пахнувшему почему-то – а может, показалось? – еловой хвоей.

– Да, я понимаю, – ответил он.

– Вот и умница. – Герасим Сергеевич снова потрепал сына и встал. – Пока поживешь у бабушки.

Коля не возражал. А через три дня его отвезли в Петербург, в новый лицей, в котором он проучился всего три года.

Проклятая латынь и тут давала о себе знать, но покинуть лицей пришлось по другой причине.

Коля так прикипел к театру, что уже не мог прожить без его веселой атмосферы, без хорошеньких актрис, блиставших на сцене, без особенного запаха.

Вместе с новым приятелем, чем-то похожим на Ваню Полетаева, рыжеватым и коренастым, они облюбовали театр «Буфф» и пропадали в нем все воскресенья и праздники, хотя по уставу лицея посещать увеселительные заведения категорически запрещалось.

Коля, словно испытывая судьбу, копил деньги, чтобы купить билеты в первых рядах, и однажды оказался лицом к лицу с генералом Треповым, петербургским градоначальником. Каким-то особым чутьем сей муж угадал, что перед ним лицеисты, нарушившие закон, и его невыразительное лицо стало каменным.

– Ваши фамилии, – обратился генерал к Коле и его товарищу.

Друг побледнел, как-то съежился, а Коля выступил вперед и гордо выпятил грудь. После того как его высекли на глазах товарищей, он ничего не боялся. Мальчик рос, развивался физически, но чем дальше, тем больше ему хотелось проказничать и дерзить.

– А вам зачем? – Он вскинул голову и нагло посмотрел на Трепова.

Такой вопрос застал градоначальника врасплох.

– Так вы ответите мне? – гаркнул генерал, багровея.

Михаил, новый лицейский товарищ, тоже любитель пошалить, но умевший вовремя останавливаться, прошелестел:

– Николай Савин и Михаил Воронов.

Трепов обернулся к адъютанту, с удивлением взиравшему на бесцеремонных подростков.

– Запиши фамилии этих весельчаков.

Молодой адъютант, с едва пробивающимися усиками, тут же исполнил его приказание.

Коля надул щеки и вдруг выпалил:

– Позвольте узнать, кто вы?

Генерал побагровел еще больше, кровь, от злости прихлынувшая к коже лица, казалось, просочится через поры.

– Вы не узнаете градоначальника? – спросил он сквозь зубы, а Савин кивнул:

– Миша, запиши.

Воронов похолодел. Его узкое личико стало белее простыни, коричневые веснушки делали его похожим на перепелиное яйцо – таким же пестрым.

– Извините, господин генерал, он шутит. Извините, – лепетал он, однако Николай не унимался:

– Я не шучу. Мне действительно было интересно, кому понадобились наши фамилии. Теперь знаю.

Трепов смерил его взглядом, способным убить человека с более нежной душой, и развернулся, кивнув адъютанту.

Михаил с ужасом смотрел им вслед.

– Зачем вы так разговаривали с ним? – спросил он Колю, по-прежнему стоявшего в позе полководца, выигравшего сражение. – Разве вы не слышали про Трепова? Он этого так не оставит.

Савин усмехнулся:

– Разве я не имел права спросить, кто хочет знать мою фамилию? Почему я должен называть ее каждому встречному?

– Но он был в форме, – парировал Воронов.

Савин не повел и глазом:

– Вот именно, каждому встречному в форме.

Михаил отошел от товарища, решив, что Николай совсем сошел с ума и лучше держаться от него подальше. Ни к чему хорошему такие шалости и шутки не приведут.

И оказался прав. О дерзкой выходке доложили директору.

Когда приехал Герасим Сергеевич, чтобы договориться о переэкзаменовке сына по латыни, директор сообщил ему, что таких учеников у них еще не было и не будет.

Это означало только одно: его сына не хотели видеть среди лицеистов.

И отец забрал Колю домой, а на следующий день пригласил жену, чтобы поговорить о дальнейшей судьбе их отпрыска.

Все эти события сейчас промелькнули в голове юноши, и он, тихо спустившись по лестнице, заглянул в комнату.

Фанни Михайловна ничего не говорила, только смахивала слезы со своего тонкого лица. Она знала, что, каким бы долгим ни был разговор, в конце Герасим стукнет кулаком по столу и объявит свое решение, которое никто не сможет оспорить.

Так произошло и в этот раз.

Поручик подергал себя за ухо – эта привычка давала себя знать в минуты крайнего волнения – и огласил вердикт:

– В юнкера! Только армия сделает из него человека.

В жаркий летний день в кабинетах отделения полиции было нечем дышать.

Следователь, майор Сергей Владимирович Горбатов, высокий и слегка сутулый, с жидкими светлыми волосами, мокрыми от пота, постоянно протирал стекла очков в тонкой оправе, которые надевал скорее для солидности. Казалось, жара выжимала пот из всех пор, и он скатывался со лба, бежал по тонкому длинному носу, лез в глаза, вызывая жжение, и капал на острый подбородок. Кондиционер, гудевший, как боевой корабль, не справлялся со своими обязанностями и с большими потугами извергал жалкую струю прохладного воздуха.

Сергей Владимирович дал себе слово не чинить его за свои деньги, но чувствовал, что «клятву» придется нарушить.

Радовало одно: в городе пока было все спокойно, ни одного убийства за неделю, и Горбатов, обремененный семьей (жена Мария подарила ему троих сыновей, и старший уже оканчивал школу) подумывал о поездке в какой-нибудь санаторий со своими домочадцами.

Погруженный в свои мысли (он перебирал в памяти лучшие санатории на побережье), он не обратил внимания на худенькую черноволосую девушку, которая робко вошла в кабинет.

– Сергей Владимирович? – ее звонкий дрожащий голосок вернул следователя к действительности, и он вскинул голову:

– Вы ко мне?

– Да, если вы следователь Горбатов. – Она вдруг покраснела. – Или я не туда попала? Но на двери написано…

– Все верно написано, – кивнул майор. – Садитесь и рассказывайте, что привело вас сюда в прекрасный летний день.

Она сжимала и разжимала пальцы на маленьких белых руках.

– Может быть, то, что я скажу, покажется вам бредом, но, уверяю, все это правда. Я нормальный человек, мне ничего не показалось.

Горбатов вздохнул:

– Лучше расскажите все с самого начала, иначе я вообще не смогу ничего подумать.

Девушка наклонила голову, как прилежная ученица, и Сергей поймал себя на мысли, что она очень хорошенькая: правильные черты лица, голливудские скулы, пухлые губы… В общем, красотка.

– Даже не знаю, с чего начать, – робко произнесла посетительница, и майор взял ручку:

– Прежде всего представьтесь. И скажите, где вы работаете.

– Я Кира Николаевна Иванова. – Она вдруг улыбнулась, тоже робко. – Фамилия такая распространенная, многих смешит. А работаю археологом в нашем институте археологии.

Горбатов удовлетворенно кивнул:

– Так, первый шаг сделан, Кира Николаевна. Теперь излагайте, что привело вас ко мне.

Она сжала кулачки:

– Видите ли, товарищ… гражданин следователь….

– Сергей Владимирович, – подсказал ей Горбатов.

– Сергей Владимирович, – покорно повторила девушка, – у меня была… есть… теперь даже не знаю, как сказать, подруга Марина Заломова, тоже археолог. Не так давно она стала жаловаться на сердце, а ей всего двадцать семь лет. – Она развела руками. – Хотя это, наверное, неважно. Но, понимаете, Маринка воспитывалась в детдоме, а там, как говорится, сам себе режиссер, ну, в том смысле, что ты никому не нужен. Вот и привыкла она на многое не обращать внимания, в том числе и на боль. Я это к тому, что, может быть, сердце у нее давно болело, да только к врачам Марина не ходила.

Майор сделал сочувственное лицо:

– Скорее всего, вы правы. Так и бывает в жизни.

– Да, – закивала Кира. – Неделю назад она позвонила мне и попросила приехать: у нее сильно болело сердце. Я, конечно, засобиралась, но перед этим сказала, чтобы подруга вызвала «Скорую». Марина заверила меня, что так и сделала. Я вызвала такси, но мы попали в пробку. – Девушка слегка побледнела. – Знаете, в четыре часа у нас всегда пробки – час пик. В общем, когда я к ней приехала, мне никто не открыл. Я подумала, что Марину забрали в больницу, но на следующий день мой начальник объявил о ее смерти. – Руки Киры затряслись, и она сжала пальцы. Сергей видел, как расписные ноготки впились в кожу ладошек. – Как рассказала ее соседка, Марина, наверное, боясь, что потеряет сознание, оставила дверь открытой, и врач нашел ее уже мертвой.

– Понятно. – Майор забарабанил ручкой по столу.

Девушка вздрогнула:

– Вы не думайте, я не тяну время, эти подробности очень важны. Позавчера Марину похоронили… А сегодня… – она глотнула. – А сегодня я ее видела…

Сергей подался вперед:

– Видели покойницу?

Кира замялась:

– Я понимаю, это странно звучит… Но, поверьте, я совершенно нормальная.

Майор щелкнул длинными пальцами:

– Где вы ее видели?

– На Суворовской, – пояснила Кира, – Марина выходила из машины.

– Вы убеждены, что вам не показалось? – поинтересовался Сергей, не повышая голос. – Впрочем, существуют люди, похожие друг на друга как две капли воды.

Девушка замотала головой:

– Нет, нет, это была Марина… Впрочем, вот. – Она достала из маленькой сумочки мобильный и включила видео. – Смотрите…

Майор увидел белую машину, марку которой сразу не определил. Из нее вышла высокая худая девушка в белой юбке и синей футболке и направилась к магазину. Неожиданно она обернулась, и ее вытянутое лицо хорошо запечатлелось на ролике: напряженное, суровое, со складками возле губ.

– Она вас видела? – поинтересовался следователь, возвращая Кире телефон.

Девушка покачала головой:

– Не думаю. Скорее всего, нет.

Горбатов вздохнул, отмечая, что в кабинете становилось все жарче и жарче:

– Кира Николаевна, вы присутствовали на похоронах?

– Ну конечно. – Посетительница взглянула на него с изумлением. – Как же я могла…

– Я к чему это спрашиваю? – пояснил следователь. – Вы наверняка видели свою подругу в гробу…Тогда у вас не возникло мысли, что это не она?

Кира захлопала накрашенными ресницами:

– Но я об этом не думала… Разве у нас возникают такие мысли, когда мы приходим на похороны? Кто еще должен лежать в гробу, как не тот, кого мы хороним, верно? И потом, – она замялась, – я боюсь покойников, поэтому и в лицо ей почти не смотрела. Цветы положила – и все.

Сергей улыбнулся:

– Ясно. И все же я уверен, что вы ошибаетесь. Эта девушка, – он указал на телефон, – просто очень похожа на вашу подругу, но не она. Кроме вас, на похоронах были и ваши коллеги. Они почему-то не заметили ничего такого.

Кира достала из сумочки платок и стала мять его в руках.

– Но вы можете проверить мои показания. Я слышала, есть такая программа… Она сравнивает людей на снимках и выдает результат – одно это лицо или нет. Я принесла вам фотографию. – Кира снова открыла сумочку и достала снимок. – Давайте я сброшу вам это видео, а ваш эксперт все проверит. Я буду рада ошибиться.

Щуплая фигурка девушки выражала такое отчаяние, что Сергей согласился:

– Ну хорошо, давайте.

Он сообщил свой номер, и Кира быстро переправила видео.

– А чем конкретно занималась ваша подруга? – спросил майор, чтобы еще о чем-то спросить. Он почему-то был уверен, что их эксперт Саша Бубликов даже и заниматься этим не станет. У них трупы, а тут такая ерунда.

Кира улыбнулась:

– Мы работали в развалинах имения Николая Савина. Вы же знаете, что за городом его усадьба?

Сергей кивнул. О корнете Савине знали почти все полицейские Пригорска, а его мошенничества разбирались в школе полиции и на юридических факультетах.

– Конечно, мне известно о нем.

– Марина мечтала найти те бриллианты, которые Савин якобы замуровал в стену подвала, и оставить себе, – продолжила девушка. – А знаете зачем? Вовсе не затем, чтобы поправить свое материальное положение таким способом. Она постоянно навещала детей в детдоме, делала пожертвования… Недавно директор сказал ей, что у талантливого мальчика Андрюши Сомова, родители которого погибли в автокатастрофе два года назад, обнаружили лейкоз. Мальчик нуждается в срочной операции в Германии, но директор нигде не мог найти спонсора. Так вот, Марина мечтала продать бриллианты, чтобы оплатить операцию.

– Что ж, весьма благородно, хотя и противозаконно, – заметил майор и, встав, подошел к окну. – Кира Николаевна, я обещаю вам, что поговорю с нашим экспертом, и мы сделаем все, что в наших силах. Ваш телефон у меня есть, я обязательно позвоню. Договорились?

Кира опустила глаза:

– Да, конечно. Только очень прошу вас во всем разобраться. Я не ненормальная…

– Я же пообещал. – Сергей поморщился.

Работы было и так невпроворот, и заниматься чем-то сверх не хотелось. Однако он привык держать слово… Придется идти на поклон к Бубликову.

– Я очень надеюсь. – Кира раздвинула уголки губ и направилась к двери.

Сергей проводил ее утомленным взглядом и взял фотографию Марины.

Два класса лицея давали права среднеучебного заведения, и Николай поступил юнкером в гвардию. Издавна все мужчины по линии отца служили в кавалерии, и поэтому Герасим Сергеевич не выбрал для сына другой путь. Кроме того, в одном кавалерийском полку, стоявшем неподалеку от Москвы, служил двоюродный брат Герасима Сергеевича, и поручик с удовольствием отвез ему своего сына.

Коля почти с первого дня окунулся в веселую атмосферу офицерской жизни. Все было ему по душе: и постоянные кутежи – грандиозные попойки, где спиртные напитки пили явно не бокалами, и хорошенькие кокотки, которых часто посещали офицеры, и не менее хорошенькие актрисы, нередко навещавшие военных молодцов.

Коля нисколько не скучал по лицейским товарищам. Он познакомился со всеми, но близко сошелся только с Яковом, маленьким, толстым, розовощеким и очень богатым юнкером. Родители не жалели денег для своего чада, и именно этот юноша порой становился зачинщиком проказ и попоек.

Герасим Сергеевич хотел, чтобы Коля держал экзамен в Николаевское кавалерийское училище, но в первый год Савин-младший провалился: когда же было готовиться?

Яша, тоже не выдержавший экзамена, хохотал во все горло, показывая розовый язык.

– Не переживай, брат. Поехали лучше в ресторан Дюссо. Я угощаю.

Коля не особенно переживал. Его не манили учебники. Окунувшись в веселую беззаботную жизнь, он был готов остаться юнкером на веки вечные. Конечно, отца было жалко: он до сих пор видел сыночка блестящим офицером.

Коля рассудил, что училище никуда не денется и можно попробовать на следующий год. А в ресторане Дюссо, в лихой попойке, юноша и вовсе забылся. Веселая жизнь продолжалась. А потом последовал приказ о его переводе в гусары – пришлось сменить колет на венгерку.

На прощание Николай пригласил друзей в ресторан «Стрельня» на обед и, хорошо погуляв с кавалеристами, отправился в Варшаву, оставив в Москве милую девушку, на которой обещал жениться.

Лакей Петруша по просьбе Герасима Сергеевича подыскал барчуку хорошую квартиру, чтобы дитя не мыкалось на съемной, однако Николай воспротивился: все офицеры жили на казенных.

Оказавшись в Варшаве, Коля сначала поселился в гостинице, а потом переехал к приятелю своего старшего брата Сергея, штаб-ротмистру, и веселая, беззаботная жизнь продолжилась, теперь уже в Польше.

Бедная девушка, еще ждавшая его в Москве, мгновенно была забыта. Ротмистр, влюбленный в одну хорошенькую балерину, тут же познакомил Николая со множеством ее не менее хорошеньких подруг.

И без того веселая жизнь стала еще веселее. Однако Коля, помня просьбу отца, оставлял время для подготовки к экзамену.

Он видел, что офицером быть гораздо выгоднее, чем юнкером. Только выдержав экзамен, можно было думать о блестящей карьере.

И Коля его выдержал. Сделавшись корнетом, он стал кутить еще больше и к тому же пристрастился к карточной игре.

Шло время, юноша мужал, но по-прежнему обожал детские шалости. Случалось, после некоторых выходок Савина даже бывалые офицеры обходили его стороной, втайне считая ненормальным, но Коля и не думал останавливаться. Адреналин был ему необходим, как воздух.

Юноша ничего и никого не боялся, иногда желание пошалить охватывало его с ног до головы, и Савин делал, что ему хотелось, не задумываясь о последствиях.

Впрочем, это касалось не только шалостей. Некоторые считали, что ему незнакомо чувство ответственности за поступки.

Поистине, наглость этого человека порой была беспредельна! Проводя все вечера за карточным столом, Савин бесцеремонно брал в долг астрономические суммы, не думая возвращать их в ближайшее время, да и, честно говоря, вообще о них не думая.

Однако кредиторы о деньгах не забывали. Длинный жилистый еврей, полковой поставщик Данила, явился к Николаю, когда тот с увлечением играл с другими офицерами в баккара.

– Николай Герасимович, – залепетал он, шмыгая кривым носом, – умоляю, отдайте мне деньги. Вы должны мне тысячу. Это немало. У меня дети…

Николай встал со стула и дернул себя за усы. Его лицо медленно наливалось свекольным цветом, глаза лезли из орбит – он давно просил лакеев, чтобы не пускали в дом поставщиков, но они появлялись неожиданно, как снег в летний день.

– Кто впустил его сюда? – заорал корнет в гневе. – Запорю мерзавца. – Савин повернулся к Даниле и сжал кулаки. – Как ты посмел явиться в благородную компанию?

Несчастный еврей затрясся всем телом, из ноздри показалась мутная капля, которая, вырвавшись на волю, поползла к верхней губе.

– Извините, господин офицер, но вы обещали заплатить…

Портной раздражал до одури – он тормозил игру. Хотелось дать ему тумака и вытолкнуть из комнаты.

– Заканчивайте разговор, – вмешался худой подпоручик с проплешиной на голове. – Или заплатите ему, или пусть уходит.

Еврей закивал, яйцеобразная голова заболталась на длинной жилистой шее:

– Да, да, заплатите мне, господин офицер.

Савин взял себя в руки и ответил как можно спокойнее:

– У меня нет денег, ступай. В следующий раз.

– Как можно! Дети маленькие, – ныл несчастный портной, переминаясь на длинных журавлиных ногах. – У вас денег полные карманы, в карты, чай, не на последние играете.

Николай оскалил зубы и стал похож на злобного койота. Проклятый жид не ошибся: в кармане мундира покоились пять тысяч рублей, никак не предназначенных для возвращения долга. Игра была в самом разгаре, кипела, будоражила молодую кровь, повышала адреналин, и ни одна сила не заставила бы вернуть Данилке его проклятые деньги.

– Пошел вон. – Савин взял со стола револьвер и прищурился, целя в желтый лоб Данилки. – Я последний раз говорю по-хорошему: пошел вон.

– Как можно, – снова залепетал портной. – Дети, жена…

Николай вдруг выстрелил, и комната наполнилась грохотом. Закачалась висячая лампа, один из офицеров уронил карты. Бедный еврей ничком упал на пол.

– Вы убили его! – закричал плешивый поручик и бросился к Данилке. – Боже мой, кажется, он мертв.

Впервые лицо Николая побелело от страха.

– Не может быть, – прошептал он, бессильно опускаясь на стул. – Я знал, что пистолет был заряжен холостыми. Я не мог его убить.

– Какой-нибудь баран мог шутки ради положить туда настоящий патрон, – не унимался поручик. – Нынче много шутников развелось, вот вы хотя бы. И что теперь прикажете делать? Придется звать полицию.

Губы Николая посинели. Рука, державшая пистолет, опустилась.

– Не надо полицию, – прошептал он. – Ради бога.

– Какой вы, однако, – усмехнулся плешивый. – Только и умеете проказничать. Пора держать ответ за свои поступки. Или в вашей дворянской семье этому не учили?

В другой обстановке Савин обязательно влепил бы ему пощечину и вызвал на дуэль, но именно в другой обстановке. Мозг его лихорадочно заработал.

– Господа, видит Бог, если этот человек мертв, я не хотел его убивать. – Он собрал все силы, чтобы его голос не сорвался на фальцет. – Давайте позовем врача, он живет в соседнем доме. Впрочем, вы знаете это не хуже меня. Умоляю, давайте сначала врача. Если он констатирует смерть – что ж, вы вправе пригласить полицейских.

Один из молодых корнетов бросился за полковым врачом, а остальные офицеры подняли бесчувственное тело портного и положили на диван.

Данила не шевелился, и Савин подумал, что плешивый не ошибся: еврей действительно умер.

«Но как же так, как же так? – Мозг сверлила одна и та же мысль. – Кто мог зарядить этот пистолет боевыми?»

Примчавшийся врач, кругленький толстяк с остатками кучерявых волос, свисавших на большие уши, поднял белую руку портного, пытаясь нащупать пульс.

– Господа, вы погорячились, он жив. – Врач принялся осматривать одежду Данилки, пытаясь обнаружить пулевое отверстие. – Я не вижу на нем никаких повреждений. Он жив.

– Жив! – воскликнул Савин и обнял доктора так сильно, что у того что-то хрустнуло в плечах. – Доктор, вы спасли меня!

– Уж не знаю, кого я тут спас, но я обязан позвать полицию, – хмуро пробурчал врач и поднялся. – А они пускай докладывают вашему полковому командиру. Это не шутки – стрелять из пистолета, господин корнет.

Савин снова побледнел. Если все дойдет до командира, его ждут большие неприятности. И одна из них – оплата долгов, прежде всего Данилке.

– Не надо полицию, – вдруг прошептал несчастный портной, открывая глаза. – Пан Николай не виноват. Он предупредил меня, что выстрелит холостыми, а я все-таки испугался и упал. Не надо полицию, прошу вас.

– Что ж, как хотите. – Доктор смерил Николая неприязненным взглядом.

Он, почтенный отец семейства, презирал его и всегда старался держаться подальше от этого молодца, наказывая и своим хорошеньким дочерям обходить его десятой стороной.

– А я бы на вашем месте, пан Данила, не оставлял бы эту неприятную историю. Таким образом вы даете господину Савину почувствовать безнаказанность в совершении проступков. Сегодня он стреляет в человека холостыми, а завтра – кто его знает? – захочет пальнуть боевыми, так, шутки ради.

Еврей снова замотал головой:

– Нет, как можно. Пан офицер не хотел меня убивать. Он предупредил… Шутка.

Доктор вздохнул и поднял свое грузное тело с дивана.

– Ладно, – произнес он недовольно и поморщился, словно проглотив дольку лимона. – В конце концов, это ваше дело. Надеюсь, господин Савин образумится. Сегодня ему повезло, а завтра – как знать? – кто-то доложит о его шалостях начальству. Пора повзрослеть, корнет. Вам уже восемнадцать, вы взрослый мужчина, а не шаловливый мальчик.

Николай смиренно опустил голову и тихо послал доктора к черту. Никакая сила на свете не заставила бы его поступать так, как ему не хотелось. И этот толстяк – тем более.

Доктор пристально посмотрел в холодные стальные глаза Савина и, все поняв, вышел, не попрощавшись. Следом за ним заковылял Данилка, уже не упоминавший о долге. Он думал только о том, как бы скорее унести отсюда ноги.

Саша Бубликов, невысокий рыжеватый парень лет тридцати, с круглым лицом, напоминавшим бублик (в отделе его так и звали – Бублик), и такими же круглыми серыми глазами – пятирублевыми монетами, – сначала пофыркал, но потом все же сделал снимок с видео и сравнил с фотографией. Его румяные щеки побледнели.

– А ты знаешь, она не ненормальная, – проговорил эксперт охрипшим голосом, – на первый взгляд это одно и то же лицо. Посмотри на уши. – Он ткнул пальцем сначала в одно фото, потом в другое. – Надеюсь, тебе известно, что уши так же индивидуальны, как и отпечатки пальцев? По ним часто проводится идентификация. Благодаря этим снимкам мы сможем сделать то же самое. Благо они получились так же хорошо, как и девушка.

Сергей похолодел:

– Ты думаешь…

– Пока я ничего не думаю, но мне очень интересно. – Бублик быстро просканировал фотографии и пощелкал мышкой. – Ну вот сам полюбуйся. Стопроцентное совпадение.

Тыльной стороной ладони следователь вытер испарину на лбу:

– Так это Марина Заломова?

– Да, если ее так зовут, – усмехнулся Саша. – Жива покойница.

Рот майора открывался и закрывался, как у выловленной рыбы.

– Она жива? Но Кира видела ее в гробу. Кого же тогда похоронили?

Бублик сморщил лицо и стал очень смешным, похожим на клоуна:

– Иди к Акуле, проси об эксгумации. Конечно, трудно тебе придется, но другого выхода нет.

Сергей тяжело вздохнул и почесал затылок. Акула, или Анна Петровна Акулова, начальник отдела полиции, подполковник и генеральская дочь, была очень строгой и никогда не выдавала разрешение на то, в чем не была уверена.

Майор подумал, что только потеряет время, рассказав все Акуловой, но другого выхода действительно не видел.

– Ты прав, – пробурчал он с нотками обреченности.

– Сочувствую, – понимающе отозвался Бублик. – Впрочем, человек предполагает, а бог располагает. Кто знает, может, сегодня удача на твоей стороне.

– А вот в этом я сомневаюсь. – Сергей взял листок с экспертизой и поплелся к кабинету начальницы.

Он робко постучал, прежде чем войти, и открыл дверь только тогда, когда услышал властный голос:

– Входите.

Еле передвигаясь от волнения, майор зашел в кабинет.

Анна Петровна, мельком взглянув на него, продолжала что-то писать, и он в который раз подумал, что женщина нарочно себя уродует.

Так считал не только он. Акулова всегда одевалась только в серое, светло-русые волосы затягивала на затылке в тугой хвост, а голубые глаза с длинными ресницами прятала за большими роговыми очками, в которых, наверное, ходила еще ее бабушка. Косметикой она тоже не пользовалась, как говорили, из принципа, и напоминала старую деву из «синих чулок», однако ее мужа, майора полиции запаса, вероятно, все устраивало. Уволившись из полиции по ранению, он взял на себя все домашние обязанности: готовил, стирал, водил в школу двух детей и приносил жене домашние тапочки, когда она приходила с работы.

Сергей иногда думал, что ее супруг вообще не имел в семье права голоса – иначе давно посоветовал бы жене купить что-нибудь модное из одежды.

Единственной дорогой и красивой вещью Акуловой был ее черный джип, но коллеги шутили, что подполковник купила его, чтобы скорее добираться до работы – для работы она не жалела ничего.

Посмотрев на начальницу, Сергей в который раз подумал, что Анне Петровне лучше бы распустить волосы до плеч, снять дурацкие очки и хотя бы немного подкрасить глаза и губы – возможно, преображение удивило бы даже ее мужа.

– Что случилось? – Начальница не отрывалась от бумаг. – Что ты хотел, Сергей?

– Анна Петровна, хочу попросить у вас разрешения на эксгумацию одного тела, – выдохнул Горбатов.

Акула взглянула на него поверх очков:

– Эксгумацию? Какого такого тела? Да ты присаживайся, в ногах правды нет.

Майор придвинул к себе стул и сел. Почему-то, оказываясь наедине с этой женщиной, он начинал заикаться.

Впрочем, так Акула действовала на многих, хотя, нужно отдать ей должное, была готова все сделать для подчиненных и никогда не кичилась своим папой-генералом: про него в отделе узнали не от нее.

– Ты что, язык проглотил? – Женщина сняла очки, сразу помолодев лет на пять, и заморгала бесцветными густыми ресницами. – Какое тело?

Сергей тяжело вздохнул – который раз за день – и принялся рассказывать, стараясь не упустить ни одной важной детали, однако убедить женщину ему не удалось – это он понял по насмешливому выражению ее худого лица.

– Товарищ майор, а вам не смешно? – фыркнула она. – Ну сам подумай, о чем ты просишь. Девушка похоронила подругу, причем присутствовала на ее похоронах, подходила к телу и ничего не заметила.

– Но она боится покойников, – перебил начальницу Горбатов, сам удивляясь своей смелости. – И притом, когда мы приходим на похороны, неужели в наших мыслях вертится мысль: «А того ли мы хороним?»

– Это все верно, – неожиданно согласилась Анна Петровна. – Только она там была не одна. Неужели ни у кого не возникло подозрений, что в гробу лежит другой человек?

– Бывают очень похожие люди, – пытался защититься майор. – Кроме того, Бубликов сравнил фотографии. Это действительно Марина Заломова. Разве нам не нужно знать, кто покоится в ее могиле?

Акула покачала головой:

– Не нужно. И вообще, я не верю в такие экспертизы. Нет, Горбатов, я ничего подписывать не буду.

Сергей встал и, растерянно улыбаясь, развел руками:

– Я как-то другого и не ожидал.

Анна Петровна надела очки:

– Ну, пойми ты, Горбатов, у меня каждый человек на вес золота. Впрочем, я не отказываю категорически, – добавила она. – Будут более весомые доказательства – приходи, подпишу.

– Есть, разрешите идти? – Горбатов щелкнул каблуками.

Подполковник махнула рукой:

– Иди.

Майор вернулся в свой кабинет. Кондиционер, работавший на последнем издыхании, продолжал извергать слабые струи, и у мужчины возникло желание швырнуть в него стаканом с водой, которая еще утром была прохладной и газированной. Теперь она превратилась в солоноватую субстанцию и не утоляла, а, наоборот, усиливала жажду.

Горбатов шумно уселся на стол и стукнул кулаком по листку бумаги, на котором записывал показания Ивановой:

– Черт, черт!

Он собирался добавить более крепкое словечко, но дверь неожиданно распахнулась, и в кабинет ввалился капитан Дима Громов, лучший оперативник отдела, бывший боксер, с кривым сломанным носом и крепкой фигурой. Насчет носа Дима комплексовал, считая поговорку «Мужчина чуть симпатичнее черта – красавец» не соответствовавшей истине. И ему действительно не везло с девушками, но, по мнению коллег Громова, сломанный нос, придававший приятному лицу оперативника мрачноватое выражение, не был в этом виноват.

– Привет, следователь! – заорал Дмитрий. – Как дела?

– Чего кричишь? – поморщился Сергей. – Так себе дела.

– Часик назад от тебя такая краля выходила. – Боксер причмокнул тонкими губами: он был чертовски неравнодушен к женской красоте. – Я ее еще в коридоре заприметил. Ежели ее кто обижает – ты мне скажи. Мы быстро наведем порядок.

– Да дело не в этом, – отмахнулся майор. – Тут все гораздо серьезнее. Да ты садись. – Он подумал, что совет опытного оперативника не будет лишним. – Девушка рассказала мне любопытную историю. – Горбатов вкратце поведал и о Марине Заломовой, и об экспертизе Бублика, и о репликах Акулы. – Вот теперь ума не приложу, что делать. Вряд ли смогу чем-нибудь помочь этой красотке.

Дима погладил очень короткие светлые волосы – он всегда стригся коротко, по-военному.

– Помочь – да, но познакомиться с ней ничего не мешает. Слушай, а что, если я к ней сегодня наведаюсь? Может быть, через часик даже. Кстати, ты записал ее адрес?

Сергей толкнул к нему листок:

– Вот, держи.

– Улица Суворова, – медленно прочитал капитан. – Это совсем недалеко отсюда. – Он встал и ухмыльнулся, блеснув голливудской улыбкой. – Наведаюсь, скажу, что меня послал ты, и спрошу, нет ли у нее новостей.

– Спроси, – кивнул майор. – Акула потребовала другие доказательства того, что у нас может быть преступление. В общем, ты действительно поможешь – ей и мне.

Громов хлопнул в ладоши – от этого звука у Сергея заложило в ушах – и выбежал из кабинета.

– Ненормальный, – усмехнулся майор, придвинул к себе папку со старым делом, которое никак не могли закрыть, и принялся читать в десятый раз показания свидетелей.

Когда запиликал телефон, он с неудовольствием поднес его к уху, даже не взглянув на дисплей:

– Слушаю.

– Слушай, – послышался бас Громова. – У меня грустные новости. Киру эту нашу кто-то возле ее дома по голове ударил. Врач «Скорой» – ее вызвали прохожие – в нашу дежурку сообщил.

Кулаки майора сжались сами собой.

– Жива? – выдохнул он.

– Жива, только без сознания, – пробурчал Димка. – Знаешь, возле ее дома такой парк небольшой. Сегодня день будний, так что народу там – раз, два – и обчелся. Короче, не сразу ее и нашли. Видимо, бандит выследил нашу красотку и расправился с ней. Мы с Буковым выезжаем…

– Давайте, – напутствовал майор. – По приезде отзвонитесь.

– Слушаюсь, – недовольно процедил Громов, словно во всем обвиняя Сергея, и отключился.

Майор резко встал.

– Посмотрим, как ты теперь не согласишься на эксгумацию, – бросил он и бодро зашагал в кабинет Акулы.

– Пан офицер, клянусь вам, это самая дорогая краска, которая была в Варшаве. – Маленький черномазый, похожий на грача, еврей Ицхак склонился перед корнетом в три погибели, держа руку на сильно бьющемся сердце.

Как в эту минуту он проклинал себя за то, что жажда наживы оказалась сильнее благоразумия. И ведь предупреждали же: с Савиным шутки плохи. Он сам способен так пошутить, что позабудешь обо всем на свете.

– Самая дорогая, говоришь? – Николай провел рукой по стене конюшни, которую недавно купил на крупный выигрыш и поручил Ицке, считавшемуся лучшим мастером, привести ее в порядок, прежде всего покрасить.

Еврею были даны немалые деньги, а он, по-видимому, присвоил себе добрую часть, потому что купил краску, которая не сохла. Стоило провести по стене рукой – и краска оставалась на коже, желтела, зеленела – словом, сияла всеми цветами радуги.

– Тогда что это? – Корнет поднес ладонь к испуганному лицу Ицки. – Это что?

Худые плечи мастера задергались.

– На базаре мне сказали, что это лучшая краска, – мямлил он. – Уверяю вас, пан офицер.

– Значит, лучшая. – Николай вошел в стойло к любимому коню Вихрю.

Тот, узнав хозяина, призывно заржал и положил морду ему на плечо.

Поручик, пришедший с Савиным и еще двумя офицерами, чтобы посмотреть на конюшню, дотронулся до рукава мундира:

– Смотрите, господин Савин, похоже, конь вас испачкал.

На лице корнета появился знакомый его приятелям звериный оскал. Он увидел, что гнедые бока любимого коня были вымазаны желтой краской.

– Дорогая, говоришь? – Этот оскал никогда не предвещал ничего хорошего. – Друзья, – обратился Николай к офицерам, ожидавшим веселой расправы над обнаглевшим мастером. – Вы все свидетели: этот человек взял у меня большие деньги, на которые должен был купить хорошую краску. Мне кажется, он прикарманил себе по меньшей мере половину, а за оставшиеся гроши приобрел самую что ни на есть дешевую. Я считаю, что за обман и воровство мастер должен быть наказан.

– Точно, точно, – заговорили офицеры, потирая руки. – Наказать его.

– И наказание будет справедливым, – провозгласил Николай. – Вешайте его на крюк на фонарном столбе.

Ицку, дергавшегося, как марионетка, и кричавшего, вынесли из конюшни и подвесили на столб. Он извивался, как уж на сковородке, но шутники зорко следили, чтобы Николай, аккуратно обмазывавший его краской со всех сторон, закончил работу.

– Ты сам виноват, – сказал он, отбросив кисть и любуясь размалеванной жертвой – так, наверное, да Винчи любовался «Джокондой».

Несчастный еврей напоминал желтого клоуна. Он громко зарыдал, понимая, что от этой краски, действительно самой дешевой, долго придется отмываться.

– Это вам даром не пройдет, – говорил он сквозь слезы. – Я пожалуюсь вашему начальству.

– Ах, он еще и угрожает! – Савин хотел добавить синего цвета на птичий нос Ицки, но его приятели решили, что с мастера хватит, и сняли несчастного с крюка.

Разрисованный Ицка побежал к командиру полка и полицмейстеру.

Николая посадили на гауптвахту, а когда он явился на службу, командир объявил ему, что, по его мнению, корнет должен покинуть его полк.

– Такой офицер мне не нужен, – твердо сказал он. – Вы позорите честь вверенного мне полка. Про вас постоянно ходят какие-то слухи, недостойные офицера. То вы шалите так, как не шалит и несмышленый ребенок, то не отдаете карточные долги, что необходимо для всякого порядочного человека. Пишите рапорт о переводе вас в другое место.

Он отвернулся, всем видом давая понять, что решение окончательное.

Николай вздохнул, вышел из кабинета полковника, немного подумал – и перевелся в Петербург.

Столица обещала, как казалось корнету, много приятных мгновений.

Николай сидел в театре Берга, считавшемся самым модным в столице. Здесь постоянно давали оперетки – любимый жанр Савина еще с лицея. Хорошенькие француженки и не менее хорошенькие русские актрисы пели тоненькими слабыми голосками, зато щедро показывали другие достоинства – пышные груди и стройные ноги.

Савин наводил лорнет то на одну, то на другую, присматривая для себя подружку на короткое время, но сидевший рядом его новый приятель Александр Свешников толкнул его локтем:

– На этих глазеть бесполезно. Все они на содержании богатеньких старичков. Вот когда пройдет слух, что театр пополняется новенькими, у вас будет шанс.

– Зачем им старички? – удивился Николай, всегда считавший себя красивым. Впрочем, и другие говорили ему об этом. – А если найдется молодой, готовый тратить на них свои деньги?

– Если вы имеете в виду себя, то не надейтесь на взаимность с их стороны, – усмехнулся Свешников. – У старичков такие капиталы, которые нам с вами и не снились. Они покупают актрисам дома, экипажи, меховые манто и бриллианты. Порой эти певички с воробьиными голосишками сколачивают неплохой капиталец и переходят из разряда актрисулек в разряд директрис театров. Согласитесь, такой рост вы не в состоянии обеспечить ни одной из них.

Савин кивнул и дотронулся до ниточки пшеничных усов.

– Ну и черт с ними. Если им охота продавать свое молодое роскошное тело старым развратникам – милости прошу. А сейчас давай пройдем в буфет, промочим чем-нибудь горло.

Они подождали, пока опустится занавес, возвещая о конце первого действия, и неторопливо пошли в буфет.

– Николай! Савин! Ты ли это? – раздался оглушительный рев на весь коридор, и какой-то толстяк, круглый, как земной шар, подбежал к корнету и сгреб его в объятия. – Откуда, друг?

Савин поморщился от боли – объятия толстяка оказались довольно крепкими – и смог разглядеть его только тогда, когда тот оторвал Николая от своей широкой груди.

– Яшка? Хвостов? – Он узнал в необъятном толстяке старого приятеля Якова. – А ты здесь?

– Здесь, голубчик, – подтвердил Яков, – и мне неплохо, как видишь. Родители помогли купить собственный дом, так что я не жил и не живу на съемной квартире. Ты должен непременно прийти ко мне в гости. У меня огромная конюшня и манеж, ненамного меньше царского.

Николай почувствовал, как его охватывает радость. Из всех друзей-офицеров Яков подходил ему по темпераменту, любил проказничать так же лихо, как это делал Савин.

– А помнишь нашего поручика? – спросил Хвостов, смахивая пот с жирного лица. – Ну, того, кто не одобрял наши шутки? Вольский, кажется.

Савин вспомнил высокую стройную фигуру поручика, не раз бранившего его, еще юнкера, за неуместные проказы.

– Да, припоминаю. Он тоже здесь?

– Сгинул, бедняга, – притворно грустно вздохнул Яков. – Месяц как похоронили. Но не будем о грустном. Как я счастлив, что ты приехал в Петербург.

Хвостов взял Савина под руку и прошел в буфет.

Свешников, которому сразу не понравился этот толстяк, счел нужным вернуться на свое место в партере.

– Бутылку шампанского, – крикнул Хвостов официанту и хлопнул Николая по плечу. – Скажи, друг, ты по-прежнему любишь шутки? – Он раскатисто захохотал. – Знаешь, что я придумал? Взял в Думе несколько извозчичьих ярлыков и навесил на свои экипажи. У меня есть приятель, такой же выдумщик, как мы с тобой, юнкер, князь Боротянский. Мы хотим сажать людей в такие экипажи, везти их на окраину города и там оставлять. Представляешь? Смеху-то будет.

Савин улыбнулся.

– А ты не боишься, что среди них могут оказаться солидные люди, которые пожалуются куда следует? – поинтересовался он, помня о своей последней выходке с евреем Ицкой и о том, что последовало дальше.

Яков замотал круглой головой:

– Представь себе, не боюсь. У меня денег навалом, подмажу, кого следует, – и снова кутить. Кстати, и князь не из бедных. Ну что, пополнишь нашу компанию? Ты всегда славился своими прекрасными выдумками.

Николай обещал подумать, но на следующий день уже сидел в гостях у Якова на Пантелеймоновской, восхищаясь огромными комнатами и штатом лакеев и гайдуков. А конюшня и манеж действительно были выше всяких похвал.

Хвостов, расхаживавший по дому в генеральской форме смеха ради, тут же познакомил Савина с князем Боротянским, коренастым юношей с некрасивым смуглым лицом, и еще с двумя приятелями – молодыми графами.

– У нас тут общество что надо, – похвастался он, с шумом открывая бутылку шампанского. – Знаешь, кто иногда ко мне захаживает? Ни за что не угадаешь, и не пытайся. Отпрыск царской семьи, князь Николай Константинович.

Савину довелось видеть в театре этого красивого стройного молодого человека с узким интеллигентным задумчивым лицом и прекрасными голубыми глазами. По Петербургу ходили слухи, что он влюблен в какую-то то ли актрису, то ли балерину и готов осыпать ее золотом с ног до головы.

– Я с ним познакомлю и тебя, – пообещал Яков, наливая пенящийся напиток в хрустальные бокалы. – Друзья, берите бисквиты, не стесняйтесь. Я предлагаю тост за встречу со старым другом, Николаем Савиным. Вы не знаете, какой это мастер на выдумки. В нашей веселой компании прибыло. Ура!!!

– Ура!!! – подхватили корнеты и юнкера, и бокалы, звякнув, схлестнулись.

Когда пять бутылок лучшего шампанского опустели, Хвостов, красный, разгоряченный, не потерявший задора, поднялся и заорал:

– А теперь, друзья, по коням. Мы просто обязаны запустить нашу извозчичью проделку сегодня. Господа, вперед.

Господа, словно по команде, вышли во двор и расселись по экипажам на места извозчиков.

– Это еще не все, эдак к вам никто не сядет. – Хвостов сделал слугам знак, и те вынесли костюмы извозчиков. – Облачайтесь, господа.

Все схватили кафтаны, и Савин последовал их примеру.

Яков, выбравший самый огромный кафтан, который еле натянул на расплывшуюся фигуру, оглядел всех критическим взглядом и остался доволен:

– Вот теперь вперед.

Сам он сел на облучок и помахал рукой:

– В полночь прошу ко мне. Ох, и весело будет сегодня!

Хвостов хлестнул лошадей, и они умчали его в сумерки.

– Поезжайте на Морскую, – предложил Николаю Боротянский. – На этой улице бывает много господ. – Он лихо надвинул на глаза картуз. – До встречи на Пантелеймоновской.

Савин последовал примеру своих приятелей и тоже прошелся кнутом по спине откормленного вороного. Конь послушно повез его на Морскую.

Экипаж Николая перехватили у первых домов улицы. Хорошо одетый господин в котелке махнул рукой, и Савин придержал вороного.

– На Гороховую, – буркнул мужчина и быстро забрался в экипаж. – Холодно на улице, хоть и август. Гони быстрее.

– Будет сделано. – Николай надвинул картуз на лоб и сильно хлестнул коня.

Тот чуть не взвился на дыбы, но послушно помчался по улицам не в направлении Гороховой.

Следуя советам Якова, корнет гнал вороного в противоположную сторону. Он удивлялся, почему хорошо одетый пассажир не беспокоился, не выражал удивления, но, обернувшись, увидел, что тот дремлет, прислонившись к стене экипажа.

– Все, приехали, – Савин придержал вороного, когда они оказались на окраине города, – приехали, господин хороший.

Мужчина открыл глаза, поежился, улыбнулся и принялся медленно вылезать из экипажа.

Ступив на землю, он вздрогнул и посмотрел по сторонам, удивленно приподняв брови:

– Куда ты меня привез, мерзавец? Это же… это же не Гороховая.

Савин оскалился, показав тридцать два белых острых зуба.

– Точно так, не Гороховая, уж до нее сами добирайтесь. – Захохотав, он махнул на прощание и погнал на Пантелеевскую.

Дворянин посылал вдогонку проклятия, топал ногами, но Николай ничего не слышал. Такая шутка пришлась ему по душе. Как несчастный доберется домой, его совсем не волновало.

Савин торопился к другу что есть мочи, не жалея взмыленного коня. Ему до смерти хотелось послушать рассказы приятелей. Наверное, у них получилось не хуже, чем у него. То-то они посмеются!

Анна Петровна, немного поупиравшись для вида, все же подписала необходимые бумаги, и ночью Горбатов в сопровождении двух оперативников поехал на кладбище.

Свежий холмик быстро разворошили, работники кладбища, поднаторевшие в рытье могил, достали простой гроб и сняли крышку.

Молодую покойницу едва тронуло тление, и в тусклом свете фонарей она выглядела не мертвой, а спящей.

Сергей поймал себя на мысли о том, что она если не Марина Заломова, то, во всяком случае, очень на нее похожа, и кивнул санитарам:

– Забирайте тело.

Пока два дюжих парня аккуратно перекладывали труп на носилки, Сергей представил себе хмурое и недовольное лицо эксперта, который подобного рода тела терпеть не мог.

– Ничего, товарищ Бублик, все взывают к справедливости, – проговорил он, смахнув каплю неожиданного дождя с кончика носа. – Вот и дождик пошел. Не иначе, к удаче.

– Сергей, ты идешь? – Маленький, остриженный наголо оперативник Паша Буков махал ему рукой.

Следователь кивнул:

– Сейчас, ребята.

Он залез на заднее сиденье и уместился рядом с Громовым.

– Ну, что думаешь? – поинтересовался оперативник. – Кто у нас в гробу?

– Спроси что-нибудь полегче, – неохотно отозвался майор и дернул себя за нос. – Могу сказать только одно: труп очень похож на фотографию. Может, Заломова, а может, и нет.

– Руку даю на отсечение, что нет, – встрял Паша. – Если бы это была Заломова, на кой черт кому-то бить нашу свидетельницу? Даже не бить, а пытаться убить, если быть предельно точным. Врач говорил, удар был очень сильным. Девушке повезло, что она выжила.

– Так-то оно так, да только окончательную точку поставит эксперт. – Горбатов постучал по плечу водителя: – Саня, вези на Горького, дом пять. В этом доме Заломова и проживала. Нужно наведаться к ней в гости, чтобы взять образцы ДНК, иначе как будем доказывать, что это она?

– Точно, – отозвался Дима, и машина, свернув в одном из переулков, рванула к центру города.

В течение нескольких месяцев ватага дворян под предводительством Якова Хвостова и Николая Савина, который быстро занял главенствующие позиции в этой «шайке», бесчинствовала в городе, никого и ничего не боясь.

Кроме извозчичьей забавы они били фонари камнями, брали в аренду лошадей, а потом дарили их купцам, стучали в окна приличных домов, чтобы вымазать грязью высунувшегося в окно хозяина.

Рапорты о бесчинствах этих лихачей каждый день ложились на стол начальника Третьего отделения, шефа жандармов, генерал-адъютанта Петра Андреевича Шувалова.

Тот, читая донесения, думал, как наказать обнаглевших богатых молодчиков. Со связями их родителей сделать это было чрезвычайно трудно.

Петр Андреевич знал о них абсолютно все, вплоть до мелочей, но лишь одна личность привлекала его – корнет Савин. Этот молодой человек легко входил в доверие, безумно нравился женщинам, обольщал и бросал несчастных, имел привычку не отдавать долги. И при этом все отзывались о нем с восхищением. Может быть, корнет обладал какими-то гипнотическими способностями?

Шувалов в который раз рассматривал его фотографию: обычное русское лицо без особых примет, светлые волосы, усы, – когда в дверь постучали.

– Войдите! – крикнул генерал-адъютант, и в кабинет шагнул один из жандармов.

– Господин генерал, – торжественно произнес он. – Тут письмо для монаршей особы.

Он протянул конверт, пахнувший духами, и Шувалов, взяв письмо, поблагодарил кивком головы.

Опасаясь неприятностей для царской семьи, он давно приказал своим подчиненным всю подозрительную корреспонденцию августейших особ сначала приносить ему – мало ли что!

Дождавшись ухода жандарма, Петр Андреевич аккуратно открыл конверт, достал коротенькую записку, тоже благоухавшую духами, причем дорогими, насколько он мог судить, и начал читать.

Круглый почерк с заметным наклоном вправо, явно женский, и страсть в каждой строчке…

«Дорогой Николя! Я считаю дни до нашей встречи…»

И дальше все в том же духе.

Генерал-адъютант отшвырнул письмо, с презрением взглянув на подпись: «Твоя Фанни».

Он прекрасно знал и адресата, и отправительницу, своей любовью шокировавших царскую семью.

Молодому красивому князю Николаю Константиновичу, с серебряной медалью окончившему Академию Генерального штаба, все прочили блестящее военное будущее. Однако страсть к балам и красивым женщинам его погубила. Он погрузился в вихрь удовольствий, менял красавиц как перчатки – словом, вел себя не как подобает члену монаршей семьи, пустившись во все тяжкие, пока однажды не встретил балерину Фанни Лир.

Весь Петербург бегал за этой женщиной, богатейшие люди были готовы бросить к ее ногам деньги и драгоценности. И она действительно блистала красотой: белокурые локоны, полные губы, зовущие к поцелуям, соблазнительные округлые формы.

Ее воздыхатели говорили: «Вся Фанни – сплошной соблазн».

Балерина заставляла мужчин думать только об одном…

Николая она зацепила окончательно и бесповоротно. Красавец из августейшей семьи покорно терпел ее выходки, впрочем, как и балерина терпела его выкрутасы. Они во многом были похожи, вроде бы такие разные. Она жутко ревновала его к каждой даме, ругала своего «милого мальчика» на чем свет стоит, могла влепить пару пощечин… и тут же изменить.

Он тоже устраивал ей скандалы, попрекал рублем, но потом осыпал деньгами и драгоценностями. Часто после ссоры, пряча в воротник горевшее от пощечин лицо, Николай бежал к цыганам, плясал вместе с ними, а потом уединялся с самой некрасивой и грязной, получая наслаждение не от любви, а от мысли, что изменил своей Фанни. Цыганка просила его остаться, но князь, презрительно швырнув ей пятак, бежал к своей женушке, как он называл балерину, чтобы уткнуться в ее колени и просить прощения. Он не мог прожить без нее и часа.

Мать Николая, Александра Иосифовна, прочила ему в жены высокородных женщин, но влюбленный по уши сын и слышать о них не хотел. Он поклялся жениться только на Фанни и со дня на день собирался настоять на свадьбе.

Нужно ли говорить, что все были в ужасе! По просьбе царской семьи шеф жандармов Шувалов собрал о балерине много интересного.

Фанни Лир – эти звучные имя и фамилия были, конечно, псевдонимом. Женщину звали Хетти Эйли, и она происходила из небогатой семьи. Впрочем, отец, пресвитерианский священник, учил ее скромности, но Хетти, не выдержав его наставлений, порой очень назойливых, сбежала с парнем по фамилии Блекфорд, который умер от пьянства довольно скоро после побега.

Девушка не очень и горевала. Один умер – появился другой, потом третий, четвертый, все они уверяли, что любят красавицу, обещали, что женятся, но… оставляли ее, так и не взяв в жены.

Она перебралась в Европу, где стала выступать в низкоразрядных кабачках под псевдонимом Фанни Лир. Теперь танцовщица подпускала к себе только богатых мужчин, готовых оплатить все ее прихоти. А потом женщина уехала в Россию, приняв предложение какого-то русского богача, однако с ним не осталась. Наверное, потому, что появились новые господа, предлагавшие ей гораздо больше.

Но Николай Романов в конце концов оказался вне конкуренции, увидев красавицу на маскараде и привязавшись к ней.

Все эти сведения сообщил матери цесаревича Петр Андреевич Шувалов, добавив, что, по донесениям доверенных людей, она еще и немецкая шпионка.

Александра Иосифовна была в ужасе. Впервые в их семье назревал скандал. Нужно было срочно что-то решать.

И жена великого князя Константина, ломая руки, умоляла шефа жандармов:

– Ох, прошу вас, господин генерал, придумайте что-нибудь.

Шувалов думал долго, но ничего хорошего на ум не приходило. И вот сегодня, когда он в очередной раз получил донесение о бесчинствах компании, возглавляемой Савиным и Хвостовым, его словно осенило.

Николай Савин, красавец корнет, статный, стройный аферист с пшеничными усами и взглядом, казалось, раздевавшим женщин! Вот кто мог помочь оторвать Фанни от великого князя!

Но по силам ли ему такое сложное задание? Одно дело – измазать грязью лицо хозяина квартиры или отвезти дворянина на другой конец Петербурга, и совсем другое – обольстить женщину, мечтавшую породниться с царской семьей.

Да, безусловно, он излучал обаяние, но во многом проигрывал Николаю Константиновичу. И стоит ли все это затевать? Фанни не слыла глупой, она могла в два счета разгадать замысел Шувалова и пожаловаться Николаю.

Как же поступить? Быть или не быть – как сказал когда-то Гамлет?

Шувалов нервно обмакнул в чернильницу перо и бросил его на бумагу, оставив жирную кляксу. Его всегда считали человеком действия, Александра Иосифовна умоляла помочь. Пусть задуманное не получится, но, во всяком случае, он попробует сделать хоть что-нибудь, чтобы разлучить эту пару и не дать танцовщице опозорить царскую семью.

Решено. Завтра он поговорит с этим Савиным. Возможно, тот оправдает оказанное ему высокое доверие. А если нет… Что ж, придется думать дальше.

Шувалов позвонил в колокольчик, и перед ним предстал его адъютант.

– Отыщите мне господина Николая Савина, – буркнул Петр Андреевич, рассеянно посмотрев на кляксу, – и передайте, что я приказываю ему явиться в наше отделение завтра к девяти часам.

Жандарм щелкнул каблуками и развернулся к двери.

– Да, и передайте ему, что, если он вздумает не явиться, его ждут огромные неприятности, – напутствовал адъютанта Шувалов и усмехнулся. – У нас достаточно сведений, чтобы упрятать этого молодца в тюрьму.

Подчиненный кивнул и скрылся за дверью.

Шувалов скомкал испачканный листок, бросил его в корзину для бумаг и снова открыл папку с донесениями на компанию Хвостова.

В квартире Заломовой царил полный порядок. Паркетный пол был чисто вымыт, каждая вещь стояла на своем месте, все сияло и блестело. Видимо, чистоте Марина придавала большое значение и в свободное время проводила за уборкой не один час.

Буков и Громов заметались по двум маленьким комнатам в поисках отпечатков, а Сергей прошел в ванну и взял зубную щетку и расческу с несколькими светлыми волосками, которые хозяйка не вынула перед приступом.

Находки его порадовали. Они вполне годились как образцы для ДНК.

– Чертовщина какая-то. – Он вздрогнул от раскатистого баса Димки, казалось, разорвавшего тишину пополам. – Иди сюда, Горбатов.

– Что случилось? – Встревоженный Сергей вышел из ванной, бережно упаковывая находки в пакетик.

– Да полная чертовщина, – вмешался Буков. – Сережа, ни одного отпечатка, ни одного следа. Все вымыто. – Он посветил фонариком в прихожей. – Кира говорила тебе, что приезжал доктор «Скорой». Но его следов тоже нет. Не сам же он убрал квартиру после своего визита… – растерянно констатировал оперативник и поднял вверх указательный палец. – Ребята, а ведь у нас есть свидетельница – соседка. Давайте наведаемся к ней.

Майор бросил выразительный взгляд на Громова, и тот иронически поклонился:

– Значит, сия задача выпала мне. Что ж, хорошо. – Взяв под воображаемый козырек, он направился к двери и вышел на лестничную клетку, приговаривая: – Знать бы еще, из какой она квартиры. И с какого этажа. Будем надеяться, что дама живет на этой же лестничной клетке. – Он позвонил в квартиру напротив, подумав, что время для визитов, вообще-то, явно неподходящее – за полночь – и вряд ли ему будут рады, если еще и откроют.

Но дверь распахнулась, как будто жильцы ждали его звонка как манны небесной. Из темного коридора ловко выскочила худенькая бабулька с короткой модной стрижкой на подсиненных седых волосах, в старом спортивном костюме. На ее морщинистом маленьком личике был написан неподдельный интерес.

– Вы из полиции? – произнесла она, будто выстрелила. – Да, не отпирайтесь, молодой человек. Только полиция имеет право вскрывать дверь. Хотите узнать о Марине?

Дмитрий вежливо кивнул:

– Если вы мне расскажете…

– Это мой долг, не так ли? – гордо произнесла бабуля и открыла дверь. – Да заходите вы. И проходите вот сюда, в столовую.

Громов направился в чистенькую комнату, которая, наверное, считалась большой и предназначалась для торжественных мероприятий. Половину ее занимал обеденный стол со стульями, а у стены примостился маленький диванчик с черной кожаной обивкой, местами потрескавшейся.

– Присаживайтесь. Чаю будете? – деловито осведомилась женщина.

– Не откажусь, – отозвался Громов, вдруг почувствовавший жажду.

Шутка сказать – с кладбища не пили и не ели.

– Только не спрашивайте, почему я не в постели, – кокетливо улыбнулась бабулька. – Впрочем, может быть, вы меня и поймете. Ночные телевизионные программы – самые интересные. Терпеть не могу всякие шоу… – Она протянула сухую ручку. – Кстати, меня зовут Людмила Борисовна. А вас?

– Можно просто Дмитрий. – Оперативник пожал холодную ладонь.

– Подождите, я принесу вам чай.

Громов устроился поудобнее и закрыл глаза. Он подумал, что старушка будет возиться минут десять-пятнадцать, но ошибся. Людмила Борисовна принесла чай и вазочку с печеньем очень быстро.

– Чайник включила незадолго до вашего прихода, – пояснила она, словно прочитав его мысли. – Люблю, знаете, чаевничать и телевизор смотреть. Печенье вот испекла. Попробуйте, домашнее, на сметане, во рту тает.

Дмитрий не заставил себя упрашивать. Бабушка смотрела на него с любовью, будто на своего внука, который в кои-то веки решил ее навестить.

– Не представляете, как я рада гостям. – Людмила Борисовна улыбнулась. – Я ведь одна живу, и давно. Муж умер пять лет назад, сын с невесткой в Архангельске, там и внучата. Конечно, радуют меня приездами, но это бывает раз в год. А вы, молодой человек, меня о Мариночке хотели спросить?

– Точно, – отозвался Дмитрий с набитым ртом. – Расскажите все, что вы о ней знаете. Она, насколько мне известно, не так давно получила эту квартиру. И вспомните, пожалуйста, день ее смерти.

Бабушка с готовностью тряхнула головой:

– Отчего ж не рассказать? Конечно, расскажу. Мариночка-покойница любила со мной почаевничать – тоже одна как перст. Только в отличие от меня на всей земле. Говорила бедняжка, что мать от нее отказалась и она всю жизнь в детдоме. А у нас знаете как к детдомовским относятся? Ставят на них крест: мол, все равно ничего путного из такого ребенка не выйдет. И решила Мариночка этот стереотип разрушить – в школе отличницей была, а потом в институт поступила, диплом археолога получила. Молодчинка, жаль, что ушла так рано. – Людмила Борисовна вздохнула и печально посмотрела на оперативника. – Сердечко у нее последнее время прихватывало, только никого она не слушала, самолечением занималась. А перед смертью сильно ее прихватило, видать. Меня почему-то не позвала, наверное, постеснялась, в «Скорую» позвонила. Я к двери подошла, когда на лестнице шум услышала. Вижу – врач в квартиру Марины заходит. Ну я на лестничную клетку вышла. Думаю, может, Мариночке что понадобится? Минут пятнадцать стояла. А вечер холодный был, дождь шел. Я замерзла, а врач все не выходит. Я тогда в квартиру и позвонила. Доктор тот мне дверь и открыл.

«Как Мариночка? – спрашиваю. – Я ее соседка».

А он мне и отвечает:

«Умерла ваша соседка. Почему нас так поздно вызвала?»

У меня самой сердце прихватило.

«Как умерла?» – говорю и за стену держусь, чтобы не упасть. А доктор буркнул так жестко:

«Умерла – и все. Сердце остановилось. Родственники у нее есть? Надо бы сообщить».

«Да одна она, – я еле произнесла: так голова кружилась. – Наверное, надо на работу позвонить. Они похоронами займутся».

Он ничего не ответил. А вскоре и санитары поднялись, положили тело в черный мешок – и на носилки. Как они на работу позвонили – это мне неведомо. Только на следующий день ее подруга Кира прибежала. Так же, как вы, меня спрашивала. Вот такие дела, молодой человек.

Дмитрий почесал бритый затылок:

– Говорите, сердце побаливало, но «Скорую» она только в день смерти вызвала?

Старушка сморщилась, будто вспоминая, и рубанула рукой воздух.

– Запамятовала я, милок. Вызывала она «Скорую», точно. Видела я, как доктор к ней однажды поднимался.

– Тот же? – поинтересовался Громов, прихлебывая чай.

– Почему тот же? – удивилась Людмила Борисовна и вдруг хлопнула в ладоши, да так громко, что оперативник чуть не подпрыгнул. – Впрочем, может быть. Со спины похож. А лица его я в первый раз не видела. Вот и все, что я знаю.

Громов допил чай, доел печенье, довольно крякнул и приветливо посмотрел на бабушку:

– Вы не представляете, как нам помогли. Огромное спасибо.

Он пожал старушке руку.

Людмила Борисовна проводила его до прихожей.

– Будете в этом районе – заходите, – предложила она на прощание. – Просто так. Или не просто. Может, я еще что-нибудь вспомню.

– Обязательно. – Дмитрий обаятельно улыбнулся и вернулся в квартиру Марины.

Горбатов и Буков сидели за столом и что-то записывали.

– Ну наконец, – фыркнул следователь. – Мы уже думали, ты не вернешься. Приворожила старушка.

– Чаек у нее неплохой, крепкий, – согласился Дима и хихикнул. – Да и печенье вкусное. Домашнее, между прочим. А у меня, кстати, жены нет, мне некому печь. Подумал: хоть у свидетельницы отведу душу.

– Ладно, – усмехнулся его приятель Павел, который женился очень рано, в восемнадцать лет, и пока еще не пожалел об этом, наверное, потому, что до сих пор благоговел перед супругой – как когда-то в школе (они учились в одном классе). – Ближе к делу.

– Ну и узнал кое-что интересное. – Дима посерьезнел и рассказал коллегам о том, что удалось узнать у Людмилы Борисовны.

Горбатов задумался:

– По всему выходит, девушка планировала свой, так сказать, уход на тот свет, – глубокомысленно заметил он. – Сами посудите: сердце никогда не болело, а примерно за месяц до смерти начала на него жаловаться, но к врачам не ходила. Один раз, правда, вызвала «Скорую помощь» – и совпадение: приехал тот же врач, который потом констатировал ее смерть. Возникает вопрос: ее ли ДНК на расческе и зубной щетке? Мне кажется, их нарочно подложили для нас. Судя по чистоте в квартире, покойная была очень аккуратной, а тут волосы на расческе. Конечно, можно найти этому объяснение, но стоит ли? Меня больше волнует, где взять ДНК настоящей Марины Заломовой.

– Скорее всего у этой Киры, когда она придет в себя, – подал голос всегда рассудительный Буков и вытащил толстую книгу из шкафа. – Глядите, ребята, опять про Савина. Пожалуй, единственное, чего в этой квартире хоть отбавляй, – книги и статьи об этом мошеннике.

– Если не ошибаюсь, Марина работала в усадьбе, принадлежавшей его семье, – произнес Дмитрий. – Сережа, тебе вроде Кира об этом рассказывала. Я читал в газетах, что в Пригорске хотят отремонтировать усадьбу и сделать музей. Наш мэр даже дает деньги.

– Точно, – кивнул Сергей и с тяжелым вздохом поднялся со стула. – Ребята, поехали в отдел. Хочу заглянуть к нашему Бублику, может, он кое-что интересное накопал.

– Вряд ли, – с сомнением сказал Дмитрий и взглянул на наручные часы – предмет его гордости (он приобрел их по какой-то акции всего за две тысячи рублей и постоянно уверял, что они точная копия швейцарских). – Горбатов, ты на время хоть иногда смотришь? Три часа, как-никак. Тебе судить, утро это или еще ночь, но я сомневаюсь, что Бублик дожидается нас в морге.

Сергей поднял глаза к потолку и, рассматривая трещинку, которая, как паутинка, расползалась от простенького светильника, подумал, что жена снова будет недовольна. Вчера приехала теща, которую он не смог встретить, чтобы довезти до дома ее многочисленные сумки.

Конечно, об этом было сказано Маше и – Горбатов был в этом уверен – снова проведена параллель между ним и давним ухажером жены, нынешним директором супермаркета, разумеется, не в его пользу.

По словам тещи, он во всем проигрывал Эдику – так звали пресловутого директора.

Однажды Сергей в сердцах буркнул, что обязательно с ним познакомится, как только Эдика арестуют, но теща, тучная, страдавшая одышкой, чуть не накинулась на него с кулаками. Пришлось отступить. Он ушел в свою комнату и лег на кровать.

Маша, как всегда, соблюдала нейтралитет и правильно делала: возражать матери было бесполезно.

Вот почему Сергей и не торопился домой. Сегодня, нет, уже вчера, его дома, можно сказать, не было. Позавтракал ни свет ни заря – и на работу. И возвратится за полночь. Вряд ли теща выйдет его встречать.

– Ладно, по домам. – Горбатов сморщился, подумав, сколько информации о нем теща могла выдать жене в его отсутствие. – Завтра продолжим.

Они спустились к машине, и водитель, уже прикорнувший на переднем сиденье, с неудовольствием включил зажигание и погнал автомобиль по безлюдным улочкам Пригорска.

Савин не стал испытывать терпение генерал-адъютанта и явился ровно к девяти часам, как и просил Петр Андреевич.

Оказавшись в кабинете начальника жандармов, он вытянулся в струнку, как это делали все подчиненные Шувалова, и его круглое лицо с пшеничными усами приняло скромное выражение – этакий мальчик-паинька.

Однако умудренного опытом генерал-адъютанта было сложно провести.

– Николай Герасимович Савин? – поинтересовался он, глядя сорванцу прямо в глаза.

– Так точно, господин генерал, – отрапортовал корнет, продолжая тянуться макушкой к потолку. – Прибыл по вашему приказанию.

– Мне нужно с вами поговорить. – Шувалов неожиданно для Николая указал ему на стул: – Садитесь.

На лице Савина отразилось изумление. Ему показалось, что он ослышался. Разве генерал пригласил его не за тем, чтобы сообщить о наказании? Или его довольно любезный тон ничего не значил?

– Садитесь, – повторил Петр Андреевич уже громче. – Догадываетесь, зачем я вас пригласил?

– Честно говоря, я боюсь… – начал корнет, но Шувалов перебил его:

– Боитесь? Что ж, очень хорошо. А я, признаться, решил, что вы никого и ничего не боитесь. – Он придвинул к Николаю распухшую папку. – Знаете, что здесь?

Савин покраснел. Значит, он не ошибся – речь пойдет о наказании.

– Вижу, знаете. – Генерал постучал пальцем по картонной обложке. – И все равно я повторю: здесь донесения о ваших, так сказать, проказах, корнет. Вы с юнкером Хвостовым совсем потеряли совесть, если когда-то она у вас была. И я бы мог наказать вас, ваши проделки тянут на судебное разбирательство.

Николай открыл рот, но шеф жандармов сделал знак замолчать.

– Ради вашего папеньки я хочу дать вам шанс, – продолжал он. – Если вы оправдаете мое доверие, можете рассчитывать на снисхождение.

Савин вскочил и щелкнул каблуками:

– Что прикажете сделать, господин генерал?

– Сядьте, – процедил Петр Андреевич и поморщился. Савин был ему неприятен. Его лоснящееся лицо и наглые глаза вызывали тошноту и отвращение. Генерал еле сдержался от желания отвесить корнету пощечину. – Вы знаете Фанни Лир?

Николай улыбнулся, сверкнув белыми зубами:

– Ну разумеется. К вашему сведению, я встречался и с ее любовником, Николаем Константиновичем, великим князем.

Шувалова покоробило от развязного тона корнета.

– Вы не должны так говорить о Романове, – буркнул он.

– Как прикажете. – Савин, похоже, уже совсем освоился и закинул ногу на ногу. – Я, кажется, понимаю, чего вы от меня хотите. Николай Константинович не раз говорил моему приятелю Хвостову, что женится на Фанни вопреки воле своей семьи. Вам нужно, чтобы я разбил эту пару, ведь так?

Петр Андреевич кивнул:

– Примерно так.

– Значит, я должен соблазнить красотку. – Николай ухмыльнулся. – А знаете, генерал, ваше поручение мне чертовски нравится. Фанни действительно красотка, какую поискать. Многие мужчины мечтают о ее благосклонности. Правда, она влюблена в своего Николя и хочет породниться с царской семьей. Но тем интереснее ваше задание… – Савин встал. – Не обещаю, что быстро выполню ваше поручение. Позвольте идти?

– Идите. – Проводив наглеца недовольным взглядом, генерал плеснул в стакан воды из графина и залпом выпил.

Он подумал, что Николай Савин, как никто другой, заслуживает тюрьмы, а ему волей-неволей придется с ним работать.

«Ну ничего, – успокоил себя Шувалов, – этот проходимец способен выполнить мое поручение. А потом можно будет подумать и о его наказании. Он еще попадет в наше отделение, как пить дать попадет, а отсюда – прямиком на каторгу».

Корнет, выйдя из отделения, поднял воротник и засвистел мотив модной веселой французской песни. Он уже знал, как выполнит поручение генерала.

Николай Константинович сам недавно говорил, что у него намечается семейное торжество. Савин был осведомлен о том, что по такому случаю вечером, через два дня, Николай Константинович не встретит свою возлюбленную у театра, как это обычно делал. И тогда путь к неприступной красавице свободен.

В тот вечер у второго входа в театр толпились мужчины. Многие вышли из шикарных экипажей и мерзли на ноябрьском ветру, пряча лица от мокрого снега, надеясь увидеть красавицу балерину и предложить ей поехать в ресторан. Некоторые оглядывались по сторонам, боясь столкнуться с великим князем. Обычно при виде его толпа расступалась, потому что поклонники балерины понимали: бесполезно конкурировать с членом монаршей семьи.

В этот вечер Фанни в короткой собольей шубке, подаренной Николаем, вышла с огромным букетом цветов, и толпа бросилась навстречу.

Женщина растерялась, сделала несколько шагов, поискала глазами цесаревича, потом остановилась, думая, как бы сбежать от назойливых поклонников, но один из них, высокий, в пальто с бобровым воротником (его лица она не разглядела), схватил ее за руку в черной перчатке и вытащил из толпы, повторяя:

– Я здесь по поручению великого князя.

Толпа вздохнула и начала рассасываться.

Незнакомый мужчина увлек даму к своему экипажу. Фанни доверчиво забралась в карету.

– Очень любезно со стороны Николя, что он избавил меня от такого внимания. – Она улыбнулась, и Савин подумал, что еще не встречал такой красавицы: огромные голубые глаза напоминали незабудки, полные губки делали женщину еще более соблазнительной. – Куда же мы поедем?

Корнет наклонил голову:

– Мне очень неловко, госпожа, что я позволил себе обмануть вас. Дело в том, что Николай Константинович ни о чем меня не просил.

Фанни удивленно заморгала:

– Не просил? Но тогда кто же вы?

Он взял ее ладонь в свои:

– Я всего-навсего несчастный корнет Савин, по уши влюбленный в вас. – Сказав это, Николай подумал, насколько его фраза была убедительной и произвела ли впечатление. Впрочем, признаваться в любви такой женщине не стоило труда.

Балерина выдернула руку:

– Вы с ума сошли. Вы не знаете Николя. Он очень вспыльчив.

Савин усмехнулся:

– Для моей любви ничего не страшно. Она готова пройти сквозь все преграды.

Фанни сначала улыбнулась, потом посерьезнела. Она дорожила отношениями с великим князем и до смерти хотела за него замуж. Главное, Николя ей это обещал. Катание в экипаже с каким-то корнетом могло все испортить.

– Как ваше имя и отчество? – проговорила она холодно.

– Николай Герасимович Савин, – ответил Николай, притворно изображая беспокойство. – Скажите, я вас чем-то обидел?

– Так вот, Николай Герасимович, – она сделала ударение на последнем слоге, – если вам известно, где я живу, отвезите меня домой. Надеюсь, Николя не поджидает меня у подъезда. В противном случае вам придется иметь дело с ним, и мне не хотелось бы, чтобы вы погибли на дуэли.

Савин послал ей самую очаровательную улыбку.

– Не беспокойтесь. Но, насколько мне известно, великий князь на семейном торжестве. Скажите, вас не смущает, что человек, обещавший на вас жениться, не только не пригласил свою невесту на торжество, но и не представил ее до сих пор родителям?

Женщина опустила длинные темные ресницы. Николай коснулся самого больного вопроса. Она прекрасно знала, как относилась к ней родня Николя.

– Вам что за дело? – процедила балерина сквозь зубы.

Савин дотронулся до ее ладони.

– Мне не может быть все равно, – с жаром произнес он, – потому что я люблю вас. Я знаком с Николаем Константиновичем и знаю, что он рассказывает о своей матери. Поверьте, они никогда не смирятся с такой невестой. Между тем я женился бы на вас не раздумывая. У меня прекрасная, небедная семья. Я бы обеспечил вас всем необходимым.

Фанни отвернулась и стала смотреть в окно, на мокрые тротуары.

Наглость корнета была ей неприятна. Впрочем, не столько неприятна, как мысль о том, что он прав. Николай Романов мог бы пригласить ее сегодня на торжество, наконец представить как свою невесту, но ему не пришло это в голову.

Фанни вдруг захотелось наказать своего любовника.

– Знаете, я передумала ехать домой, – весело сказала она. – Неподалеку от моего скромного жилища есть прекрасная кондитерская, а я обожаю пирожные.

– Понял! – воскликнул Николай с радостью. – Я тоже обожаю пирожные.

Он приказал извозчику поторопиться.

Сергею удалось поспать всего три часа. Правда, он радовался тому, что жена встретила его в прихожей, тихо сообщила, что мать давно уснула, разогрела еду, посетовала, что у ее мужа был тяжелый день, хотела расспросить о новом деле, но супруг заснул, едва его голова коснулась подушки.

Утром, вскочив, как всегда, в семь под звонкую музыку будильника, Сергей наскоро выпил кофе с бутербродом и побежал в отдел.

В коридоре Горбатов столкнулся с Акулой, и Анна Петровна, как обычно, гладко причесанная, в черных роговых очках, поинтересовалась, что удалось узнать.

– Пойми, Сережа, – посетовала она, – я еле-еле убедила генерала, что мы действуем правильно. Не удивлюсь, если сегодня он позвонит мне и потребует отчета.

– Отчитаетесь, – заверил ее майор. – Все говорит о том, что Бублик вскроет труп не Заломовой.

Она нахмурила брови:

– Вам удалось найти образцы для ДНК?

– Да, в квартире была зубная щетка и расческа с несколькими волосками, – кивнул следователь. – Только сомневаюсь, что все это принадлежало хозяйке. – Он сделал паузу, увидев, как недовольно сморщилось лицо начальницы. – Пойми, Аня, у Заломовой официально никого нет. Нам понадобится время, чтобы разыскать ее кровных родственников. Мы с ребятами решили поговорить с Ивановой, когда она придет в себя. Может быть, нам повезет и у нее что-то осталось от подруги.

Акула продолжала смотреть на него, не мигая.

– И еще я планирую найти эксперта, который дал заключение о смерти той, что лежит на столе у Бублика, – добавил Сергей. – Как нам известно, врач «Скорой помощи» должен был привезти ему Заломову, но труп каким-то образом подменили.

– Это ты так думаешь, – оборвала его Анна Петровна, – а я пока в этом не уверена. В общем, так, – она посмотрела на часы, – считаю, часа тебе хватит. Ровно через час жду у себя в кабинете хотя бы с какими-то доказательствами по этому делу. Я имею в виду подмену трупа, – пояснила она и моргнула. – А теперь иди. Или лучше – беги.

– Есть. – Горбатов подпрыгнул и действительно побежал к эксперту, надеясь, что застанет его в кабинете.

На его счастье, Александр сидел в лаборатории и пил чай.

Увидев следователя, он кисло улыбнулся.

– Что-то подсказывает, что ты не очень рад меня видеть, – хмыкнул Сергей, и Бублик с готовностью подтвердил:

– А то. Благодаря тебе вчера вскрывал несвежий труп. Домой приплелся черт знает в каком часу и уставший как собака. С тебя бутылка, мой дорогой, а лучше – три.

– Эка загнул, – рассмеялся майор. – Ну ладно, одна – куда ни шло, но только за ценные сведения. Если ты сообщишь, что у покойницы есть сердце, желудок и печень, сомневаюсь, что ты заслужил компенсацию за труды.

– Все это, несомненно, у нее есть, – кивнул Александр и отодвинул стакан. – Только не очень хорошего качества, особенно печень. Ты скажи, Заломова была алкоголичкой?

– Вроде нет. – Сергей подумал, что соседка обязательно рассказала бы об этом. Уж о чем о чем, а о пьянстве Марины она бы знала. – Никто этого не говорил, – добавил он.

– А вот покойница, ну та, которую вы мне доставили, пила, да еще как. – Бублик поднял глаза к потолку. – Возможно, даже запоем. По годам молодая, лет тридцати с хвостиком, а уже цирроз. Кроме того, ужасные зубы… Знаешь, у меня такое впечатление, будто эту даму привели в порядок перед смертью для того, чтобы она достойно выглядела в гробу: покрасили волосы, даже, кажется, сделали какие-то косметические процедуры.

Сергей слушал с интересом, стараясь не пропустить ни одного слова.

Заметив это, эксперт добавил:

– Но не это самое главное. Хочешь знать, как она умерла?

– Не своей смертью? – Горбатов подался вперед всем телом, чуть не соскользнув со стула.

– Вот именно, – подтвердил коллега. – Ее накачали снотворным с водкой – убойная доза.

Майор вздохнул.

– Тогда у меня появился еще один вопрос к тому, кто ее вскрывал и выписывал свидетельство о смерти, – проговорил он, взъерошив волосы.

– Кстати, я имею честь быть знакомым с сией дамой, – улыбнулся Александр. – Некая Виктория Васильевна Дробышева. Между прочим, прекрасный специалист. Я удивляюсь, как она не заметила очевидного. В ее заключении сказано, что смерть наступила по причине сердечной недостаточности. Разумеется, от такой убойной дозы сердечко остановилось, но про дозу-то как раз и ни слова.

– Действительно странно. – Майор удивленно приподнял брови. – Если ты знаешь, как ты выразился, сию даму, ответь мне, как она в плане чистоплотности? Могла подделать заключение?

Бублик замотал головой:

– Что ты, ни в коем случае. К Виктории даже приезжали из области. Она неподкупный эксперт и честный человек. Исключено.

– Даже у такого человека есть слабые места. – Сергей словно разговаривал сам с собой. – Держу пари, у нее дети.

– Двое, насколько мне известно, – кивнул Бублик.

– А вот это и есть слабое звено, – печально проговорил следователь. – Сколько честных людей шантажировали детьми, и они сдавались, потому что ради детей мы готовы на многое.

Александр скривился, и его большой рот стал еще больше.

– Пока не понимаю одного – зачем это кому-то надо? – буркнул он. – Такие сложности ради детдомовской девочки Марины, которая не имела ничего, кроме небольшой квартирки, насколько мне известно? И квартирка эта не в столице нашей Родины.

– А вот это и предстоит узнать. – Сергей поднялся и кивнул Бублику. – Когда будут готовы результаты экспертизы?

– Ты имеешь в виду ДНК? – Бублик развел руками. – Думаю, завтра или послезавтра. Впрочем, можно считать, тебе они уже известны, потому что ты не сомневаешься, что труп не Заломовой.

– Акула требует научного подтверждения, – отозвался майор. – Ее начальство, видите ли, недовольно, что мы раздули такое пустяковое дело.

– Пустяковое или нет – как сказать, – заметил эксперт. – Ну ладно, вот тебе мое заключение, хоть что-то для Акулы. Ускорить другую экспертизу не могу – не от меня зависит.

– И на том спасибо. – Сергей взял заключение двумя пальцами, словно боясь испачкать. – Ладно, побежал.

– Удачи.

В коридоре возле кабинета следователь наткнулся на Громова.

– Что сказал Бублик? – поинтересовался он, жуя пирожок с капустой.

Дима вообще был «пирожковой душой». Он покупал пирожки при всяком удобном случае – в кафе, на лотках, у бабушек – и ел их с таким смаком, что окружающие не могли удержаться, чтобы не последовать его примеру.

Вот и сейчас Горбатову до боли в животе захотелось пирожков, и он сглотнул слюну, прежде чем ответил:

– Мы правы. Это не Марина, а какая-то алкоголичка. Слушай, ты не мог бы позвонить бабуле, ее соседке, и так, на всякий пожарный, поинтересоваться, не употребляла ли Заломова?

– Будет сделано, – с готовностью отозвался Дима и вытер рот рукой.

– А еще получи распечатку телефонных звонков Заломовой. – Горбатов вздохнул. – Может быть, нам удастся что-нибудь выяснить. Кроме того, надо найти врача, который констатировал смерть, и судмедэксперта, давшего неверное заключение. Я даже скажу, как ее зовут – Виктория Васильевна Дробышева.

– А отчего умерла эта алкоголичка? – спросил Громов, затолкав пирожок в свой большой рот.

– Ее убили. – Сергей поморщился, будто вспомнил о чем-то неприятном. – Содержимое желудка показало дикую смесь алкоголя и снотворного. Вряд ли эта дама приняла такую дозу сама. Скорее всего ей помогли это сделать.

– Значит, Виктория Васильевна, – кивнул Дмитрий. – Ладно, сейчас мы с Буковым все сделаем.

– А я отправлюсь к Акуле, – проговорил обреченно следователь. – Анна Петровна до сих пор не уверена в правильности наших действий. – Он вздохнул. – Не знаю, что она со мной сделает, ведь у нас пока только предположения. Мы утверждаем, что труп не Заломовой, но доказательств нет никаких.

– Будем ждать, пока Иванова придет в себя, – горестно сказал Громов. – Кстати, навещу ее сегодня.

– Обязательно навести. Ну успехов вам. – Горбатов, опустив плечи, поплелся к кабинету начальницы.

Он не успел постучаться и спросить разрешения войти. Дверь распахнулась и чуть не ударила его по лицу.

Анна Петровна, держа в руках кружку, шагнула навстречу.

– Что ты тут делаешь? – поинтересовалась она с ехидной улыбкой. – Караулишь? Наверное, не очень хочется отчитываться, когда говорить нечего.

– Ты права, Аня, – буркнул он. – У нас пока только предположения, что труп не Заломовой. В пользу этой версии говорит один факт: похороненная женщина – алкоголичка. Судя по всему, Марина подготовила свою так называемую смерть: нашла даму, похожую на себя, а потом отравила большой дозой алкоголя со снотворным. Это выяснил Бубликов.

Акулова слушала, как всегда, не мигая.

– Экспертиза ДНК еще не готова, – продолжал следователь. – Но сама посуди, если Заломова подготовила свой отход, она должна была оставить чужие образцы. Думаю, Бубликов лишь подтвердит, что женщина в морге – обладательница волос и зубной щетки из квартиры Марины.

Анна развела руками.

– Хоть что-то скажу генералу, – процедила она. – Ладно, продолжай работать.

Ее каблучки застучали по коридору, а Горбатов прошел в кабинет.

Перед глазами стоял пирожок Громова, и Сергей решил пробежаться в столовую за углом, чтобы купить что-нибудь к чаю. Сегодняшний рабочий день обещал быть долгим.

За последние месяцы Яков еще более округлился. Его жизнь текла своим чередом. Он по-прежнему проказничал, не обращая внимания на предупреждения полиции, пока не слишком строгие, по-прежнему много пил, и на широком носу начали проступать красные прожилки.

Отец настаивал, чтобы беспутный сын, который до сих пор не мог сдать экзамен в кавалерийское училище, женился и остепенился. Он даже познакомил его с дочерью известных в столице обеспеченных родителей, немного перезрелой девицей, такой же круглой и пышной, и Яков лениво ухаживал за ней, чувствуя, что от судьбы не уйти, потому что отцовские деньги таяли, как снег в апреле. Поправить положение можно было только выгодной женитьбой.

Честно говоря, ему было все равно, на ком жениться. Он встречался с прекрасной актрисой, очень красивой, но не особо требовательной, в которую по-настоящему влюбился, и подумывал о том, как после заключения брака продолжит жить на две семьи, как жили многие его приятели.

Когда лакей доложил, что великий князь хочет его видеть, Яков выбежал в прихожую с поразительной для его веса скоростью.

Лакей подобострастно помогал Николаю Константиновичу снимать пальто, на меховом воротнике которого искрились, как алмазы, капельки растаявшего мокрого снега.

– Для меня огромная честь, – начал Хвостов, но Николай поднял руку, приказывая ему замолчать.

– Я хочу поговорить о Савине, – бросил он и стал подниматься на второй этаж, в гостиную.

Яков, удивленно приподняв еле обозначенные брови – скорее две припухлые черточки, – последовал за ним.

– Выпьете? – предложил он Николаю, но тот категорически отказался:

– Нет. Вы в курсе, что ваш Савин украл у меня невесту?

Хвостов замотал круглой, как шар, головой:

– Он мне ничего не рассказывал. Постойте, это что, серьезно? Как он посмел?

Произнеся это недовольным тоном, Яков рассмеялся про себя и подумал, что храбрость и наглость Савина переходят все границы. Он, например, никогда бы не решился отбить у великого князя красавицу балерину.

Лицо Николая оставалось бледным и неподвижным.

Хвостов опустился на стул.

– Даже не знаю, что вам сказать. – Он провел рукой по щеке, будто снимая наваждение. – Дело в том, что Савин на ней не женится. Он никогда ни на ком не женится. Ему интересно плести интриги, обольщать и бросать. Если Фанни действительно связалась с ним, она сделала большую глупость.

– Говорят, она влюбилась в него. – Князь постучал ребром ладони по столу. – Яков, пойми, я не могу потерять Фанни. В ней вся моя жизнь.

Хвостов вздохнул:

– Я понимаю вас. Но не представляю, чем могу помочь.

– Насколько богат корнет? – поинтересовался великий князь.

– Богатство его родителей не идет ни в какое сравнение с вашим, – улыбнулся Яков. – Поверьте, не пройдет и месяца, как он пустит их по миру. Николай проигрывает в карты огромные суммы. Он по уши в долгах. Не представляю, как ему удается делать Фанни подарки. – Он хихикнул в пухлый кулачок. – Скоро она вернется к вам. Но примете ли вы ее?

Великий князь покачал головой:

– Тебе этого не понять, Хвостов. Я постоянно перечитываю письма, которые она мне писала, я готов целовать след ее маленькой ножки. – Он сделал паузу и ущипнул себя за немного выпиравшую вперед нижнюю губу. – Дело не в этом. Я понимаю, почему Фанни так поступила. Ей надоело презрение моей семьи. Но Савин… Я считал, что он ко мне хорошо относится.

Яков деликатно промолчал.

– Я отомщу ему. – Николай хрустнул длинными пальцами музыканта. – Он наверняка унизил меня в ее глазах, а я унижу его.

Он встал и бросился вниз по лестнице.

Встревоженный лакей стоял в передней, готовый подать Николаю Константиновичу пальто.

Романов выбежал так стремительно, что Хвостов не успел с ним проститься.

Яков немного постоял в передней, раздумывая, стоило ли предупредить Савина о гневе великого князя.

«Не стоит, – решил он, хлопнув себя по толстой ляжке. – Будет очень интересно посмотреть, как князь отомстит ему, что придумает. И что придумает в ответ Савин. Он большой дока по этой части. Еще никому не удавалось навредить ему безнаказанно».

Виктория Васильевна Дробышева, высокая полная дама – их обычно называют «бой-баба», – гуляла по аллее сквера, не обращая внимания на мелкий дождик.

Занятая своими мыслями, она не сразу заметила подошедшего к ней мужчину.

– Вы просили о встрече, – сказал он и улыбнулся. – Я вас слушаю.

– И слушайте внимательнее, потому что обстоятельства изменились, – сухо ответила она. – Я хочу такую же сумму. Матери требуется операция за границей.

– Такую же сумму? – Мужчина удивленно посмотрел на нее. – Да вы рехнулись, дорогая. Вам были заплачены большие деньги.

– Тем не менее их не хватило. – Она говорила, будто рубила фразы. – Впрочем, выбирайте. Я могу пойти в полицию.

– Если вы туда пойдете, вам тоже не поздоровится, – хмыкнул собеседник. – Вы совершили преступление, за которое полагается уголовная ответственность.

– Пусть так. – Дробышева упрямо поджала губы, накрашенные яркой красной помадой. – Мне все равно. Зато моя совесть будет чиста. Я ведь пошла на такое впервые в жизни, чтобы спасти мать, которая много для меня сделала.

– Но так вы ей тоже не поможете, – веско ответил мужчина.

Виктория Васильевна махнула рукой:

– Вам решать, как мне поступить дальше.

Он задумался:

– Ладно, ваша взяла. Но таких денег у меня при себе нет. Нужно зайти в банк. Давайте встретимся завтра, здесь же, часиков, предположим, в одиннадцать утра. Согласны?

Дробышева кивнула:

– Да, согласна.

– Тогда до встречи. – Он повернулся и торопливо пошел по аллее, смахивая с лица капли дождя.

Виктория смотрела ему вслед. На ее лице играла торжествующая улыбка.

Теперь она спасет маму… Она должна ее спасти.

Когда Савину принесли письмо от Николая Константиновича, в котором тот просил корнета посетить его в Мраморном дворце, Николай насторожился. Он не сомневался, что «глаза и уши» Романова уже донесли ему, с кем встречается Фанни, и лихорадочно думал, стоит ли принимать приглашение августейшей особы.

Разумеется, князь кипел желанием отомстить – во всяком случае, корнет на его месте испытывал бы такие же чувства. Но что он решится сделать со своим обидчиком?

– Поеду. – Корнет щелкнул пальцами и улыбнулся.

В конце концов, это забавно. Если Николай решит стреляться с ним – почему бы нет? Это принесет ему небывалую славу. Еще никто никогда не участвовал в дуэли с цесаревичами. Правда, он давненько не держал в руках боевое оружие…

Корнет надел мундир, посмотрел на себя в зеркало и остался доволен. Стройная фигура, ни капли жира, приятное лицо с правильными чертами. Чертами любимой матери, которая считалась красавицей.

Николай щелкнул каблуками, прошелся по пшеничным волосам расческой и вышел на улицу.

Тряская езда в экипаже еще больше раззадорила и развеселила его.

«Поглядим, что вы придумали, великий князь. – Он напевал слова на веселый мотив. – Поглядим, поглядим».

Когда извозчик подвез его к Мраморному дворцу, одному из самых красивых зданий столицы, Савин немного оробел. Он никогда не был в этом огромном архитектурном ансамбле, созданном Антонио Ринальди, облицованном разными сортами мрамора, который как бы подчеркивал щедрость любвеобильной императрицы, приказавшей не жалеть денег на дорогой подарок для своего фаворита.

У входа его уже ждали слуги, проводившие Савина в здание.

Оказавшись во дворце, Николай затаил дыхание. Он никогда не видел такой роскоши.

– Князь ждет вас в Мраморном зале, – сказал лакей, и Савин поднялся по парадной лестнице.

По ее бокам в нишах прятались скульптуры. Николай понял, что они изображают день и ночь, утро и вечер. Белые мраморные орлы держали в клювах фестоны.

Когда же корнет оказался в Мраморном зале, он едва не вскрикнул от восхищения. Отделка из мрамора разных видов – греческого, итальянского, уральского – делала этот зал жемчужиной дворца.

Николай подошел к стене и дотронулся пальцем до лазурита.

– Нравится? – послышался глуховатый голос, и в дверях показалась стройная фигура великого князя.

Савин вздрогнул, повернулся и поклонился.

– Чем я обязан чести видеть вас, ваше высочество? – спросил он, принимая подобострастный вид.

Николай Константинович подошел к нему:

– Вам здесь нравится, правда?

Савин еще раз поклонился.

– Здесь действительно красиво, – продолжал великий князь. – И все это богатство я хочу бросить к ногам любимой женщины. Она вам известна.

– Она известна всем, – согласился корнет, даже не покраснев. – Но я не верю, ваше высочество, что вы пригласили меня только за тем, чтобы показать эти прекрасные хоромы.

– Да, вы правы, – кивнул князь небрежно. – Я хочу просить вас об одной услуге. Дело в том, что мы немного повздорили, что свойственно любящим людям, и я хочу примириться с ней. Я подумал, что вы можете мне помочь.

Корнет пристально смотрел в голубые безмятежные глаза Николая Константиновича.

– Но как? – удивился он совершенно искренне, размышляя, известно ли великому князю об их связи.

Савин просил Фанни во всем признаться Романову, и она на днях клялась, что все рассказала бывшему любовнику. Но можно ли было ей верить? Какая женщина не мечтает войти в семью императора?

По спокойному лицу великого князя он не мог прочитать ответ на мучивший его вопрос.

– Как вам помочь? – повторил корнет, опуская глаза. – Это для меня великая честь.

Николай Константинович окинул его взглядом, в котором читалось легкое презрение, и махнул рукой:

– Ступайте за мной.

Они прошли по коридору, украшенному скульптурами и барельефами, и великий князь дернул дверь в самом конце.

– Это спальня моей матери, которая сейчас гостит у своей приятельницы княгини, – пояснил он и поманил Савина за собой.

Спальня Александры Иосифовны тоже поражала роскошью: в глаза бросился мрамор, полудрагоценные камни, хрустальные люстры и несколько икон с золотыми окладами, украшенными бриллиантами.

Великий князь подошел к самой большой, иконе Божьей Матери, выделявшейся не только размерами, но и богатыми ризами.

Николай Константинович снял несколько бриллиантов, два больших и два маленьких, и протянул Савину:

– Я прошу вас передать это Фанни и сказать ей, что я ее люблю и что она все равно станет моей женой.

– Но почему вы просите об этом меня? – Стальные глаза корнета зажглись при виде драгоценных камней. – Почему сами ей ничего не скажете?

Великий князь посмотрел куда-то в сторону и сказал:

– Боюсь, она не захочет меня слушать. Я давно обещал ей жениться или хотя бы познакомить с семьей, но до сих пор не выполнил обещания. – Он усмехнулся. – Видите ли, моя матушка категорически против нашего брака – и тут я ничего не могу поделать.

– Зачем же тогда налаживать отношения? – искренне удивился Савин. – Не лучше ли ее отпустить? Вы женитесь на той, которую ваши родители сочтут вам ровней, а Фанни найдет своего человека и будет с ним счастлива.

Князь вздохнул.

– Я очень люблю ее, – ответил он горестно, – и безумно боюсь потерять. Я попробую еще раз поговорить со своей матерью, и если она останется непреклонна, я увезу мою любимую в другую страну. – Он взял ладонь корнета, не решавшегося забрать бриллианты, положил на нее камни и закрыл длинными пальцами. – Будьте добры, отдайте их Фанни.

Это было сказано уже требовательным тоном, и Савин поклонился:

– Не смею отказать вашему высочеству.

– Отлично, – холодно сказал Николай Константинович. – Надеюсь, дорогу к выходу вы найдете сами. – Он развернулся и быстро скрылся в одной из комнат.

Савин растерянно заморгал. Теперь он не сомневался, что великому князю все прекрасно известно. Но почему он поручил отдать бриллианты балерине именно ему, ее нынешнему любовнику? Не было ли в этом какого-нибудь подвоха?

Корнет сделал несколько шагов к лестнице и остановился, разжав кулак. Бриллианты блеснули в свете хрустальной люстры, и на белоснежных скульптурах заплясали разноцветные огоньки.

Николай подумал, что держит в руках целое состояние.

Закрыв глаза, он воскресил в памяти богатые оклады икон матери великого князя. Позже он и сам не мог объяснить, почему, рискуя быть пойманным, вернулся в спальню Александры Иосифовны и принялся лихорадочно снимать бриллианты с золотых риз.

Когда в коридоре послышались шаги, корнет побледнел и спрятался за высокую спинку широкой кровати. На его счастье, кто-то не остановился перед комнатой жены брата императора, прошел дальше и повернул назад.

Корнет с облегчением вздохнул и подумал, что пора выбираться отсюда, как бы ни хотелось обчистить все ризы.

Приоткрыв дверь, он выглянул в коридор и, никого не увидев, осторожно, крадучись, добрался до лестницы и спустился вниз.

Вышколенный слуга ни о чем не спросил странного гостя, помог ему надеть пальто, и Савин вышел в промозглый вечер, унося с собой целое состояние.

Разумеется, он не собирался передавать Фанни бриллианты и просить ее вернуться к великому князю.

В голове авантюрного корнета родилась другая идея.

Он направился в ломбард, где заложил несколько самых маленьких камешков, пересчитал полученные деньги и с удовлетворением заметил, что на первое время хватит на безбедную жизнь в другой стране. Здесь, в России, ему стало душно и неуютно. Находясь под колпаком у Шувалова, он уже не мог жить по-прежнему, не мог считать себя совершенно свободным. А к такому существованию он не привык.

Дима Громов вразвалку подходил к большому зданию хирургического корпуса больницы, на первом этаже которого располагалось приемное отделение. Именно туда «Скорые» везли больных, нуждавшихся в срочной помощи. Здесь он рассчитывал найти врача, дважды побывавшего у Заломовой.

После разговора с Горбатовым он поехал к Людмиле Борисовне, узнал, что Марина в рот спиртного не брала, ну, может, только по праздникам, потому что боялась.

«Родители у меня, судя по всему, были алкоголиками, – говорила она. – Ну сами посудите, разве другие отказались бы от ребенка? Да, бывает, отказываются несовершеннолетние мамочки, но это редкость. Так что злоупотреблять алкоголем мне противопоказано».

Дмитрий кивнул, отметив про себя, что насчет трупа неизвестной женщины они не ошиблись – это не Марина.

Когда же он попросил старушку описать врача, та покачала головой:

– Соколик, зрение у меня плохое. Высокий, спортивного вида – это точно… Молодой, лет тридцати. Остроносый, в очках. Но я не уверена, что он приходил к ней в первый раз. Ты уж меня не мучай.

Он пообещал не мучить, задал ей еще один вопрос, даже не надеясь, что Людмила Борисовна на него ответит, но, на его удивление, старушка вспомнила.

– В первый раз он или другой врач приходил первого июня. Помню, потому что сына ждала, день рождения у моего покойного мужа был.

Громов чуть не расцеловал ее. Такая информация – уже кое-что.

Сейчас, зайдя в приемное отделение, он снова с благодарностью вспомнил о соседке Заломовой. Теперь можно попытаться найти врача, который приезжал по адресу первого и десятого июня.

Подойдя к регистратуре, в окне которой виднелась хорошенькая белокурая головка, он вытащил удостоверение, всегда магически действовавшее на собеседников, и строго произнес:

– Девушка, мне нужны сведения: кто из врачей «Скорой помощи» выезжал первого и десятого числа по адресу Суворова, тридцать пять, квартира двадцать.

На хорошем личике регистраторши отразилась готовность помочь правоохранительным органам.

– Одну минутку, я посмотрю. – Тонкие пальчики забегали по клавиатуре, и вскоре она радостно сообщила:

– Доктор Михаил Георгиевич Фролов. Да, ошибки быть не может. Он.

– Отлично, – похвалил ее майор. – А теперь не могли бы вы сказать, как мне его найти?

Она пожала узенькими плечиками:

– Понятия не имею. Наверное, Михаил Георгиевич дома. Он с одиннадцатого числа в отпуске.

– Прекрасно, – кисло заметил Громов. – Думаю, ему хорошо отдыхается. Не дадите ли его телефончик?

– Да пожалуйста. – Блондинка взглянула в блокнот: – Записывайте.

Дмитрий достал из кармана записную книжку в потертой обложке.

– Диктуйте.

Быстро зафиксировав телефон, он уже хотел уйти, но бросил в окошко:

– Мне бы еще его адрес.

Блондинка с готовностью назвала место обитания Фролова, и Громов с радостью подумал, что вскоре они подойдут к разгадке этого странного дела.

Попрощавшись с любезной регистраторшей, Громов в прекрасном настроении отправился на стоянку, где оставил машину, но потом решил, что лучше бы сначала позвонить. Может быть, у этого Фролова есть автомобиль, и тогда он просто-напросто подъедет к отделу.

Немного ободренный этой мыслью, капитан присел на скамейку у фонтанчика, отметив, что дождь не прекращался со вчерашнего вечера и что он так же ненавидит лето, как Пушкин, и набрал номер.

Бесстрастный голос автомата сообщил ему, что абонент временно недоступен.

– Черт, – выругался оперативник, – он мог и на Мальдивы укатить. Ищи его…

Он решил все же заехать по дороге в отдел и доесть пирожки.

Николай Константинович, отдавая Савину бриллианты, думал унизить своего соперника перед любимой женщиной и продемонстрировать ей всю силу своей любви. Он не сомневался, что после этого Фанни, обожавшая драгоценности, вернется к нему. Да, обязательно вернется, завтра или послезавтра он получит от нее письмо…

Что касается его матери… Вряд ли она заметит пропажу четырех бриллиантов на большой иконе, ведь золотой оклад буквально увешан ими. Может быть, потом он повесит на их место другие… Потом, как только появятся деньги.

Когда камердинер доложил, что Александра Иосифовна требует, чтобы сын немедленно пришел к ней, великий князь не подумал, что это касается бриллиантов.

Он смело открыл дверь в спальню матери, намереваясь в который раз поговорить о Фанни, но застыл при виде ее бледного, испуганного и заплаканного лица.

Женщина силилась что-то сказать, но не могла, задыхалась, и только указательный палец с ухоженным ногтем показывал на иконы.

Наконец ей удалось выговорить:

– Бриллианты… Это вы взяли бриллианты?

Николай Константинович похолодел. Как она заметила? Он бы ни за что…

– Где бриллианты? – хрипела Александра Иосифовна.

Николай Константинович повернулся к иконам, и краска сбежала с его свежих щек. Оклады трех икон были пустыми, чья-то ловкая рука освободила их от драгоценных камней. И он догадывался чья.

– Это вы, Николя, взяли бриллианты? – Супруга брата императора что-то глотнула из чашки тонкого фарфора, розового, с жемчужными прожилками. – Прошу вас, ничего от меня не утаивайте. Впрочем, и утаивать нечего. Я уверена, что это сделали вы. Зачем? Неужели для этой девки?

Великий князь опустил голову, будто признавая свою вину.

Впрочем, он и считал виноватым только себя. Про Савина рассказывали разные неприятные вещи, говорили о его проделках. Этому молодцу удавалось выходить сухим из воды благодаря своему авантюризму и наглости.

Николай Константинович подумал, что когда-то эти качества корнета ему даже нравились. Он сам любил пошутить и попроказничать. Но воровство во дворце императорской семьи… Этого князь не ожидал даже от такого проходимца.

– Николя, я жду ответа. – Александра Иосифовна сжала губы, намереваясь выпытать всю правду.

Впрочем, она и не сомневалась в виновности сына. Нужно немедленно ехать во дворец к императору, броситься к его ногам и умолять, умолять о том, чтобы ненавистную девку как можно скорее выслали из России.

Николай Константинович покачал головой:

– Нет, я этого не делал.

Жена брата императора встала и заметалась по комнате, ломая руки:

– Николя, признайся, прошу тебя. Тогда я прощу тебя, и мы вместе подумаем, что делать с этой твоей Фанни.

Великий князь вытянулся в струнку.

– Я уже сказал, что ничего не брал. И я не позволю сделать что-нибудь с моей любимой женщиной. Нас не разлучит даже расстояние. Однажды вы пытались выслать меня на восток – и что из этого вышло? – Он развернулся и вышел с гордо поднятой головой.

Александра Иосифовна вскоре услышала, как молодой человек приказывал подавать экипаж.

Несчастная мать бросилась в комнату сына, выдвинула все ящики письменного стола и стала перебирать бумаги.

Большинство из них оказалось долговыми расписками, и женщина уверилась в мысли, что бриллианты украл Николя.

Недолго думая, она приказала горничной помочь ей одеться.

Дмитрий Громов, вернувшийся в отдел, поведал о своем разговоре с регистраторшей и о докторе Фролове.

– Почему же ты не поехал к нему? – удивился Горбатов, жуя пирожок (в столовой он взял несколько с картошкой и капустой).

Оперативник покосился на пакет с едой:

– Да вот поэтому, Сережа. Ты не дал мне нормально поесть. Я решил вернуться, подумав, что врач никуда не денется.

Следователь с досадой бросил пирожок на салфетку.

– Дима, ну ты же опытный полицейский, – проговорил он. – Как это доктор никуда не денется? – Он встал и поправил рубашку. – Ладно, к нему я поеду сам. А ты ступай на поиски Дробышевой. И немедленно. – Сергей протянул ему пакет. – Это можешь взять с собой. А к Фролову поеду я.

Громов удовлетворенно кивнул и пошел к машине, вожделенно посматривая на пирожки.

Он быстро добрался до здания судебно-медицинской экспертизы, ругая дождь и слякоть.

Когда сгустились тучи, неожиданно стало холодно, и лето снова превратилось то ли в позднюю весну, то ли в раннюю осень.

– Тяжела ты, солдатская служба, – пробормотал он, заходя в коридор большого здания.

Вахтер, благообразный старичок, шагнул ему навстречу:

– Ваш пропуск, молодой человек.

Дима достал удостоверение:

– Этого достаточно, отец?

– Достаточно, сынок, – с усмешкой ответил вахтер. – Проходи.

– А не подскажешь ли, где найти Викторию Васильевну? – Он не успел назвать фамилию, как дед с готовностью кивнул:

– Для этого можно сюда и не входить. Только что вышла из здания. Сказала, скоро вернется.

– Как она выглядит? – поинтересовался Громов, держась на ручку двери.

– Высокая, в черном брючном костюме, – отозвался вахтер, – поторопись, уверен, догонишь.

Оперативник кинулся на улицу, уже не обращая внимания на крупные капли, которые, попадая за ворот рубашки, обжигали, словно лед. Во всяком случае, ему так казалось. Дима терпеть не мог, когда что-то попадало за ворот рубашки: он сразу чувствовал себя неуютно.

Пробежав несколько метров, капитан огляделся по сторонам и увидел высокую дородную женщину в черном брючном костюме, направлявшуюся к маленькому скверу напротив здания судебно-медицинской экспертизы.

Дима выдохнул и кинулся за ней. Женщина остановилась на нерегулируемом переходе, ожидая, пока проедут автомобили, и потом уверенно ступила на проезжую часть.

– Виктория Васильевна! – Дима еще не видел белую машину, но всем телом почувствовал, что что-то должно произойти. – Виктория Васильевна, подождите!

Она даже не оглянулась, вероятно, не услышала его истошный крик. Две женщины шарахнулись от оперативника, приняв его за пьяного или сумасшедшего, а он продолжал бежать к переходу со скоростью гепарда.

Дробышева уже дошла до середины, когда большая белая машина, вынырнув из переулка, примыкавшего к дороге, сбила ее и протащила за собой несколько метров.

– Черт, черт! – заорал оперативник и подскочил к несчастной, возле головы которой расползалось красное пятно.

Он подумал, что крови почти не видно на мокром темном асфальте, и наклонился над Дробышевой:

– Виктория Васильевна!

Она не шелохнулась. Дмитрий понимал, что после такого удара выжить просто невозможно, но надеялся на чудо.

– Виктория Васильевна!

Рядом завопила какая-то старушка с двумя кошелками.

– Она мертва? – по-деловому спросил высокий мужчина, мельком посмотрев на тело. – Я вызову «Скорую».

– Подождите. – Дима сбросил с себя оцепенение. – Я из полиции. Я сам все сделаю.

Мужчина обиженно фыркнул:

– Как знаете.

Громов дрожавшими руками набрал номер отдела.

– Дежурный? – буркнул Дмитрий, услышав голос капитана Шорохова. – Вызывай «Скорую» и наших по адресу: Екатерининская, десять.

Закончив разговор с капитаном, оперативник принялся набирать майора.

– Да, Дима, – услышал он недовольный голос Горбатова, которому удалось влезть в автобус и который десять раз пожалел, что продал свою машину в надежде скопить на новую. – Ты поговорил с Дробышевой?

– Она мертва, – отчеканил оперативник и опустил голову.

– Мертва? – Майор взволнованно задышал. – Как мертва? Что с ней случилось?

– Ее сбила машина, и это убийство, – проговорил Дмитрий. – Водитель скрылся с места происшествия.

– О господи, – произнес майор. – Этого нам только не хватало. Я постараюсь приехать быстрее.

– Хорошо. – Закончив разговор, Громов бросил телефон в карман и прошел навстречу «Скорой», мигавшей синими огнями.

Два молодых парня в синей униформе осторожно положили женщину на черный мешок, и капитан сделал им знак:

– Подождите, не закрывайте ее. Я должен кое-что проверить.

Он заметил, что Виктория сжимала что-то в руке, словно самое дорогое на свете.

Осторожно разжав холодные пальцы, Дмитрий вытащил разбитый мобильный.

– Скоро мы узнаем, кому ты звонила, – тихо сказал он и кивнул санитарам: – Выполняйте свою работу.

После тяжелой контузии, полученной на войне, Николай Савин решил поехать к отцу в имение. Матушка давно умерла, и поручик, просиживая дни в одиночестве и покуривая свою любимую трубку, с радостью распахнул объятия сыну.

– Хорошо, что ты навестил меня, старика. – Герасим Сергеевич засуетился и дал распоряжения служанке накрыть обильный стол. – Не представляешь, как я рад тебя видеть. Будь я немного моложе, сам бы отправился на войну. Военные бывшими не бывают. – Он крякнул. – Ну, хвались, сколько наград украшает твою широкую грудь?

Савин-младший потупился. Он не мог рассказать честолюбивому отцу, что его вычеркнули из списков за мошенничество.

Корнет поджег дом, в котором временно квартировал, чтобы получить за него деньги, но, к несчастью, нашлись свидетели, и на Николая завели уголовное дело. Чтобы все исправить, он лез под пули, показывая чудеса героизма. Во время одной из атак его контузило, корнет три дня пролежал в госпитале без сознания, но в Россию все равно вернулся без единой медали.

– Так что насчет орденов? – повторил старик, плеснув в рюмку наливку.

Сын отвернулся и покраснел:

– Папенька, вы же знаете, как в армии в последнее время распределяют награды. Да будь ты отъявленным храбрецом, совершившим несколько подвигов, тебе ничего не повесят на грудь, если ты не сын влиятельного чиновника. В наше время вовсе не обязательно воевать, чтобы получить орден.

Герасим Сергеевич посмотрел на сына красными слезящимися глазами:

– Надо же! А в наше время было не так. – Он опрокинул наливку и вытер усы тыльной стороной ладони. – Обмельчал народ, обмельчал. Ну, ничего. Для меня ты все равно останешься героем.

– Спасибо. – Савин уселся за стол, и проворная служанка с босоногой девчонкой, помогавшей ей по хозяйству, стали быстро расставлять тарелки с едой.

Здесь были и соленые рыжики, и балык, и студень, и пироги с разной начинкой – словом, все, что много лет радовало глаз русского помещика.

Николай, отвыкший от домашнего, накинулся на закуски, а женщина поднесла жареную птицу, рыбу и бараний бок с кашей.

Герасим Сергеевич с улыбкой смотрел на сына, с жадностью уничтожавшего одно блюдо за другим.

– Ты надолго? – поинтересовался Савин-старший, надкусывая жареное гусиное крыло.

– Не знаю, – откровенно сказал Николай, подумав о том, что не сможет пробыть и недели без кутежей и прекрасных женщин. Очень хотелось увидеть Хвостова и узнать о судьбе великого князя и прекрасной Фанни. – Думаю, завтра-послезавтра наведаюсь в Петербург.

Герасим Сергеевич понимающе подмигнул:

– Гуляй, гуляй, пока молодое дело. Вот, – он встал и, подойдя к старому ореховому шкафу, открыл стеклянную дверцу, – вот, это все тебе.

К своему удивлению, молодой человек увидел толстую пачку денег.

– Отец, зачем это? – проговорил он, подумав о том, что бедный папаша ничего не знает о бриллиантах, которые лежали в кожаном саквояже в его комнате.

Перед отъездом на войну он оставил их в родительском доме, уверенный, что ни одна живая душа не прикоснется к его богатству. И не ошибся.

– Зачем? – повторил Савин еще раз, слегка покраснев. – У меня не заладилось с военной службой. Что ж, и черт с ней. Может быть, в нашем роду был человек, который так же, как я, не любил подчиняться командирам? Наверное, в таком случае лучше быть штатским.

Сухая, как отломанная ветка, и такая же грубая, в коричневых пятнах, рука поручика дрожала.

– Я так и подумал, – прошамкал он и улыбнулся, показывая недостаток передних зубов. – Мне ничего не нужно, в имении все есть. Твои братья, слава Господу, хорошо пристроены. Оттого я и говорю, что тебе моя помощь не помешает.

Савин-младший схватил купюры, будто сконфузившись. На самом деле он уже мысленно тратил их в ресторанах.

– Спасибо, папенька, – его губы прижались к сухой руке, – вы знаете, что я всегда любил и уважал вас.

– Тогда постарайся не позорить наш род. – В уголке глаза Герасима Сергеевича показалась слеза. – Прошу тебя, сынок. Не знаю, были ли у нас в роду такие, кто отказывался подчиняться начальству, но нечестивых людей точно не было.

Николай приложил руку к сердцу.

– Даю честное офицерское, – торжественно пообещал он. – Честь для офицера превыше всего. И хотя я собираюсь оставить службу, вы знаете, бывших офицеров не бывает. Я до самой смерти останусь корнетом.

Герасим Сергеевич расчувствовался и обнял сына:

– Я верю, верю, мой мальчик. Кому же мне верить, как не тебе?

Он вытер губы салфеткой и покосился на черный кожаный диван:

– Сосну немного, если ты не возражаешь. И тебе не мешало бы отдохнуть.

– Конечно, отец. – Николай глотнул наливки и направился в свою комнату.

Там он полюбовался на бриллианты, которые решил продать только в крайнем случае (корнет считал их своим талисманом – ведь они были освящены), закрыл саквояж и, достав новенький кожаный чемодан, стал укладывать вещи. Завтра он планировал приехать в Петербург.

Врач Фролов жил в новом районе, в двенадцатиэтажке, как две капли воды похожей на своих «сестер».

Сергей вспомнил фильм «Ирония судьбы», который очень любил. Ему нравилась задумка режиссера. Действительно, можно спутать свой дом с таким же даже в другом конце страны.

Он нашел подъезд и набрал нужные цифры на домофоне. Гудки длились долго, казалось, целую вечность, но дверь никто не открыл. Следователь звонил еще и еще, но не добился результата.

– Вы к кому? – услышал он звонкий голос и, обернувшись, увидел женщину средних лет, с красивой стрижкой каре.

До него донесся слабый запах лака для волос, и майор подумал, что незнакомка, вероятно, только вышла из парикмахерской.

– К Михаилу Георгиевичу Фролову, – пояснил Сергей и дружески улыбнулся. – Но он не открывает. Наверное, нет дома.

– Разумеется, – согласилась с ним женщина. – Он еще несколько дней назад в отпуск уехал. Я с ним столкнулась, когда он чемоданы выносил.

– Михаил был один? – поинтересовался Сергей, и дама недоверчиво взглянула на него:

– А вам какое дело? Вы, простите, кто?

– Ох, извините, не представился. – Майор ловким движением вытащил удостоверение. – Это хорошо, что у нас народ такой бдительный. Враг не пройдет.

Собеседница смутилась:

– Простите, товарищ майор. Сами знаете, сколько преступников по улицам ходит. – Выпалив эту фразу, она потупилась, решив, что позволила себе нелестно отозваться о работе полиции.

Однако Сергей лишь усмехнулся:

– Если бы все были такими бдительными, как вы, преступлений было бы гораздо меньше. – Он посерьезнел и перешел к интересующему вопросу: – Так что насчет Фролова?

Женщина закивала:

– Была с ним девушка, была. Беленькая такая. Не знаю кто, я ее впервые видела. Да и, честно говоря, не разглядывала. Подумала: может, Михаилу наконец с женщинами повело? Он ведь два раза женат был, и оба раза жены от него сбегали.

– Сами сбегали? – удивился майор. – Что же он такое с ними вытворял?

Она посмотрела на него с осуждением:

– Это не смешно, между прочим. Миша – хороший парень, целыми днями на работе пропадает. Вы, наверное, не знаете, что значит работать на «Скорой помощи»? А я долгие годы там проработала, медсестрой.

– Почему же не знаю? – изумился Сергей. – Чтобы понимать врачей, не обязательно самому быть врачом. Наша работа, между прочим, ничуть не легче.

Женщина опустила голову:

– Согласна. И с личной жизнью у ваших коллег наверняка есть проблемы. Не у всех, конечно, но у некоторых. Правда?

– Правда, – кивнул Горбатов, вспомнив тещу. – Слава богу, мне попалась понимающая жена.

– А вот Фролову не попалась, – буркнула собеседница. – Что первая, что вторая – не женщины, хищницы. Им олигархов подавай. Теперь понятно, почему они сбежали?

– Сочувствую ему, – вздохнул майор. – Значит, Фролов уехал с девушкой. – Он открыл портмоне и вытащил фотографию Марины Заломовой. – Не с этой, случайно?

Дама осторожно взяла снимок:

– Вроде похожа, но утверждать не буду. Плохо ее разглядела.

– И все равно спасибо. – Горбатов отправил снимок на место и произнес: – Ну что же, до свидания. Спасибо за ценную информацию.

Он уже повернулся, чтобы уйти, когда женщина поинтересовалась:

– А что Миша-то натворил? Зачем его полиция ищет?

– А полиция ищет не Мишу, – ответил майор. – Полиция ищет ту девушку, которая, по нашим предположениям, сейчас может находиться с ним. И вы в этом нам помогли. – Он щелкнул пальцами: – Чуть не забыл. У Фролова есть машина?

– Конечно, да только я в них не разбираюсь, – произнесла дама. – Синяя такая иномарка. Ну вы ее и без меня вычислите.

– Конечно, – согласился Горбатов. – Еще раз спасибо.

Он быстро пошел к остановке, рассуждая на ходу. Несмотря на то что экспертиза ДНК еще не была готова, картина преступления вырисовывалась четко.

Итак, Марина решила исчезнуть и прибегла к помощи врача Фролова и судмедэксперта Дробышевой. Благодаря им удалось мистифицировать сослуживцев и друзей, пришедших на похороны. Но зачем ей все это понадобилось?

Сергей представил невыразительное лицо Акулы, задававшей вопрос своим бесстрастным голосом.

Марина была обычной, ничем не примечательной девушкой, не состояла в криминальных группировках, никому не переходила дорогу, судя по показаниям Киры.

Или все-таки переходила? В этом предстояло разобраться.

Он вытащил мобильный и набрал Громова.

– Дима, ты уже в отделе? – поинтересовался Горбатов. – Молодец. Фролова я не застал, он уехал в отпуск. И сдается мне, что с нашей Мариночкой. А что у вас?

– А у нас на кухне газ, – отшутился Дмитрий и тут же добавил: – Скоро мне принесут распечатку звонков Дробышевой. Надеюсь, к твоему приезду мы ответим хоть на какие-нибудь вопросы.

– Отлично, – кивнул Горбатов и прибавил шаг.

В его воображении вдруг возникла тарелка с румяными пирожками и стакан с ароматным чаем.

Театр, как и год назад, шумел, гудел, как растревоженный улей.

Савин с интересом смотрел оперетту, на которой они были когда-то с Фанни.

Как только закончилось первое действие, он направился в буфет, стреляя глазами по сторонам. Николай уже давно не видел столько хорошеньких женщин, но, к сожалению, все они были при прекрасно одетых кавалерах. Шансов у корнета не было никаких.

Он решил попытать счастья у черного входа, где когда-то ожидал Фанни.

– Савин, ты ли это? – раздался оглушительный рев, и Николай вдруг оказался в могучих объятиях Хвостова.

– Да, это я, – засмеялся радостный корнет, – представляешь, еще недавно о тебе думал. – Он оглядел товарища. Тот стал еще шире, еще круглее.

– Не женился? – с интересом спросил Яков и замахал кулаками. – По глазам вижу, что не женился. А меня вот, брат, окрутили. Одна прелестная девушка. Впрочем, вот она.

Савин с удивлением посмотрел на не по возрасту полную, по ширине даже превосходящую супруга, молодую женщину и учтиво поклонился.

– Это моя прекрасная Елена, – представил ее Хвостов. – Правда, хороша?

Госпожа Хвостова зарделась и отошла в сторону.

Яков причмокнул:

– Если бы ты знал, какое у нее приданое… А какие связи у ее папаши…

– Я думал, ты и сам такой, – хмыкнул Савин, и Яков приложил к губам толстый палец:

– Надо же на ком-то жениться. Папаша меня в оборот взял. Надоели, видишь, ему мои выходки. А мне, брат, решительно все равно, к кому свататься. Елена так Елена. – Он бросил взгляд на жену, опасаясь, что она может услышать их разговор, но молодая женщина увлеченно беседовала с какой-то пожилой дамой, выделявшейся бриллиантовым колье на тощей жилистой шее.

– А помнишь, как мы славно гуляли в полку? – Юнкер закатил глазки и предался воспоминаниям. – А того актеришку помнишь? Ну которого ты услал за тридевять земель. Вот была потеха!

Николай улыбнулся, воскресив в памяти давнюю веселую историю.

Однажды офицеры устроили пикник и пригласили актрис. Одна из них, очень хорошенькая, сразу приглянулась Савину, но, на беду, женщина приехала с супругом, тоже актером, который ни на миг не покидал свою жену.

Яков заметил, какое впечатление произвела на приятеля молодая дама.

– Не повезло, брат, – вздохнул он и положил руку на плечо Савина. – На этот раз тебе не удастся позабавиться с ней.

Кровь Николая, тогда еще юнкера, закипела.

– Хочешь пари? – Он схватил толстяка за локоть. – На тысячу рублей? Я обещаю, что она будет моей.

Они ударили по рукам. К ним спешили другие офицеры, с интересом прислушивавшиеся к разговору.

– Зря вы это затеяли, – буркнул лысоватый поручик. – Ничего у вас не получится.

– Значит, я лишусь тысячи рублей, – грустно ответил Николай, раздумывая, где взять столько денег, если он действительно проиграет.

Офицеры захлопали в ладоши, и Николай, подойдя к актерской чете, обратился к мужу:

– Позвольте с вами выпить, господин Ведерников.

Артист, который явно был старше своей прехорошенькой женушки лет на двадцать, когда-то, безусловно, красивый, а теперь будто покрывшийся патиной, покачал головой.

– Я не пью, господин офицер. И, кстати, моя жена тоже.

– Вы всегда говорите за свою жену? – Савин подмигнул молодой женщине. – Мне кажется, госпожа Розалия не против.

Ведерников нахмурился.

– Она не пьет, – повторил он раздраженно, и Николай не стал настаивать.

Он понимал: нужно придумывать что-то другое.

Когда все уселись за стол, Савин нарочно примостился возле Ведерникова, стараясь разговорить актера и узнать о нем побольше.

И это ему удалось. Когда офицеры начали хвастаться своими достижениями в стрельбе и скачках, ревнивый муж вдруг громко произнес, стараясь не выглядеть белой вороной:

– Господа, вы хорошо стреляете и скачете на лошадях, потому что это положено вам по службе. А я очень хороший пешеход. Знаете, прошлым летом я каждое утро ходил из деревни, где мы отдыхали, до станции двадцать верст, чтобы получить письма для моей любимой женушки, – и для меня это была просто приятная прогулка.

– О, да вы молодец! – воскликнул Савин, поднимая бокал. – Но мне почему-то в это мало верится.

Ведерников покраснел:

– Вы хотите назвать меня лжецом?

Николай замотал головой:

– Ни в коем случае. Я считаю себя хорошим пешеходом, но очень сомневаюсь, что пройду запросто двадцать верст.

– Хотите пари? – вдруг предложил артист и выпятил грудь.

Савин еле сдержал смешок. Он не верил своему счастью.

– Вы предлагаете пари? – поинтересовался Николай, скорчив серьезную мину. – Что ж, отлично. Даю триста рублей, что вы, тотчас выйдя из Красного села, отправитесь в Петербург и вернетесь завтра не позже полудня.

Ведерников демонически расхохотался.

– Это для меня пара пустяков, милый юнкер. – Он подмигнул жене, внимательно слушавшей их разговор. – Гоните свои триста рублей – вы их проиграли.

– Я еще ничего не видел, – пробурчал Николай. – Хотите поддержать пари – ступайте в Петербург. А деньги есть, не волнуйтесь. Вы получите их, как только возвратитесь не позже полудня.

Он вытащил из кармана триста рублей и помахал купюрами перед носом Ведерникова.

Тот, заскрипев зубами от жадности и нетерпения, немедленно засобирался в дорогу.

Когда его спина скрылась за деревьями, Савин подошел к прекрасной актрисе, оставшейся в одиночестве, и прошептал в маленькое ушко, скрытое завитками волос:

– Ваш супруг непременно вернется, но не сегодня. А вам нужно где-нибудь провести эту ночь. Предлагаю мою квартиру.

Молодая женщина согласилась слишком уж быстро, и Савин решил, что ей не впервой обманывать мужа.

Теперь, вспомнив всклокоченные волосы вернувшегося актера, его красные руки, нервно пересчитывавшие купюры, Николай от души рассмеялся:

– Помню, помню, мой друг.

Хвостов вдруг посерьезнел:

– А помнишь ли ты Николая Константиновича, великого князя?

Николай помрачнел:

– Как же я мог его забыть? Кстати, ты не знаешь, что случилось с Фанни?

– Я бы желал узнать, что произошло у вас, – отозвался Яков, косясь на жену, продолжавшую болтать с полной дамой. – Честно признаюсь, одно время я считал тебя непорядочным человеком, который подставил князя. Что там за история с бриллиантами? Николай Константинович сначала обвинял в краже тебя, а потом, через какое-то время, снова полностью признал свою вину. Александра Иосифовна нашла у него много долговых расписок и сделала вывод, что ее сын все же украл бриллианты, чтобы расплатиться с долгами. Это правда? И как ты оказался замешан в таком деле? Зачем сдал их в ломбард?

Савин закусил губу. Неожиданное благородство князя произвело на него неприятное впечатление.

– Я сдал бриллианты в ломбард, потому что об этом меня попросил князь. Он знал, что Фанни предпочла меня, потому что ей надоело ждать, когда Николай Константинович на ней женится. – Это была полуправда, и ему не стоило труда ее говорить. – Бедняга хотел вернуть ее во что бы то ни стало – и украл бриллианты у своей матери, передав их мне. Моя задача состояла в том, чтобы отнести их в ломбард и передать вырученные деньги Фанни. Князь надеялся: после этого балерина к нему вернется. – Савин схватил Якова за локоть. – Скажи, что с ней стало? Я предпочел уехать на войну, чтобы не стоять на пути двух замечательных людей.

– Ее выслали из России сразу после твоего отъезда. – Яков нахмурил брови. – Его тоже, но сначала объявили умалишенным.

– Ах, вот как. – Николай дернул себя за ус.

Для него все закончилось хорошо, даже слишком хорошо, но радости он не испытывал.

Хвостов хотел еще что-то добавить, но колобкообразная жена вцепилась в его руку:

– Яшенька, пора возвращаться.

– Мы еще встретимся? – поинтересовался Савин.

Лежавшие в кармане деньги, из которых он успел потратить сто рублей, казалось, жгли кожу. Ему не терпелось от них избавиться. Потратить на женщин и выпивку.

Глядя на полное лицо приятеля, корнет понимал, что Яков думает о том же. Если бы с ним не было жены, он без колебаний составил бы Савину компанию.

Однако прекрасная Елена строго посмотрела на мужа, продолжавшего стоять на месте:

– Яша!

Хвостов пожал жирными плечами:

– Прости, друг, но не обещаю. У меня теперь новая компания. Еленочка познакомила меня с людьми… – он не договорил: супруга потащила его в зал.

Савин, впрочем, все понял. Елена, обладавшая большими связями и деньгами, изгнала всех прежних друзей, наводнив гостиную Хвостова нужными людьми из высшего общества.

Николай возвратился на свое место грустный и недовольный. Без кутежей Петербург потерял для него свою прелесть, и тут же захотелось уехать. Но куда? К отцу в деревню? Погрузиться в спячку, как его престарелый папаша?

Нет, нет и нет.

Утратив интерес к происходившему на сцене, Савин подумал о том, куда бы ему податься. Москва не манила нисколько, провинция – тем более.

Николай решил, что вполне созрел для того, чтобы покорить заграницу.

Утром он уехал из Петербурга в Италию.

Когда Сергей вышел из автобуса, дождь уже кончился и из-за туч робко выглянуло солнце.

Следователь быстро взбежал по ступенькам отдела и направился в свой кабинет.

– Сережа! – окликнул его Дмитрий. – К тебе можно?

– Конечно, заходи. – Майор повернул ключ в замке. – Есть какие-то новости?

– И еще какие! – ухмыльнулся оперативник. – Во-первых, Бублик принес результаты экспертизы. Волосы на расческе принадлежат нашей жертве из морга. Зубная щетка тоже ее.

– Я как-то не сомневался. – Следователь распахнул дверь. – Проходи. Жаль, что ты с пустыми руками. Есть хочется, сил нет.

– Пирожки будешь? – поинтересовался Громов. – У меня еще остались. Твои, кстати.

– Не откажусь, – улыбнулся Сергей – настроение сразу улучшилось. – Присаживайся, коллега, и рассказывай. Есть еще что-то, кроме экспертизы?

– Так точно, – отчеканил капитан. – И наша жертва, и Дробышева звонили на один и тот же номер. С этого номера им тоже звонили.

Сергей подался вперед:

– Нашли абонента?

Громов покачал головой:

– Нет. Симка без авторизации. Хозяин, получается, нам неизвестен. Кроме того, после убийства Дробышевой он отключил аппарат. Как ты думаешь, что он мог сделать с сим-картой?

– Догадываюсь, – печально ответил Сергей, плюхнулся на стул и с наслаждением вытянул длинные ноги. – Еще что-то?

– Машину, которая сбила Дробышеву, нашли. – Дима отвел глаза. – Я увидел только две последние цифры, но запомнил марку и цвет. Так вот, «Опель» белого цвета был угнан сегодня у директора школы. Преступник бросил ее в переулке недалеко от здания судмедэкспертизы. Туда выехал Бублик. Может быть, что-то и накопает.

– Надеюсь. – Майор открыл рот, собираясь добавить, что Александр – опытный эксперт, но звонок телефона помешал договорить. – Слушаю.

– Товарищ майор, звонили из больницы, – послышался голос дежурного. – Кира Иванова пришла в себя. Доктор разрешил поговорить с ней.

Неведомая сила подбросила Горбатова и будто сдула со стула.

– Собирайся, – улыбнулся он капитану. – Для тебя радостная новость. Кира пришла в себя.

Громов засиял:

– Действительно хорошая новость. Мне и собираться нечего. Я всегда готов. – Он встал и приложил руку к воображаемому козырьку. – Разрешите идти?

– Иди навстречу своему счастью, – напутствовал его следователь.

На пороге Дима обернулся:

– Зря смеешься. Я вот думаю: а вдруг она отвергнет мои ухаживания? Что прикажешь делать?

– Другую найдешь, – равнодушно бросил Сергей.

Громов раздраженно махнул рукой:

– А, да что вы все понимаете!

Выйдя из кабинета майора, он зашагал по коридору, бурча про себя: «Другую, другую. Да сколько можно искать?»

В отличие от многих современных молодых людей он давно хотел жениться и мечтал о большой и крепкой семье, но все не получалось. Многим девушкам, которым оперативник искренне предлагал руку и сердце, не нравилась его работа.

«И получаешь ты не ахти сколько, – капризно ныли дамы, – и дома редко бываешь. Ну какой толк от такого муженька?»

В таких случаях Дима никогда не спорил, забывая даже о своем сломанном носе. Капитан, конечно, мог бы сказать, что зарплата у него хорошая и дома он бывает, может, не так часто, как хотелось бы. Разумеется, если сравнить его зарплату с доходами крупного предпринимателя, тут оперативник в проигрыше. Вероятно, это и имели в виду девушки.

От подобных дам он отказывался сразу. Пусть попробуют поймать на крючок олигарха, если хотят. Они не думают, что миллионеров на всех не хватит.

Вспоминая о неприятных моментах в своей жизни, Дима поежился.

А вдруг Кира тоже мечтает о богатом? У нее все шансы найти хорошую партию: она образованна, молода, красива… Кроме того, возможно, уже кто-нибудь другой завладел ее сердцем. Возможно, покрасивее его…

Оказавшись на улице, Дима вдохнул полной грудью, и его мысли помчались в другом направлении.

За достойную девушку всегда необходимо бороться. И он поборется, будьте уверены.

Громов сунул ключ в дверь бежевой «Лады Калины», своей гордости, плюхнулся на водительское сиденье и через полминуты уже ехал на дорогу, ведущую к больнице.

Если бы не пробки, он добрался бы за двадцать минут, а то и раньше. Но какой современный город застрахован от пробок?

В центре пришлось постоять минут десять. Дима в который раз удивился, почему в Пригорске в будний день так называемый час пик на дорогах постоянно? Интересно, как работают жители этого маленького городка Калужской области? Пока для него это оставалось загадкой.

В своих размышлениях он не заметил, как подъехал к больнице, оставил машину на стоянке у ворот (слава богу, нашлось местечко) и пошел по аллее к двухэтажному старому зданию.

Травматологическое отделение находилось на первом этаже, и капитан, показав удостоверение дежурной медсестре, преградившей ему дорогу, поинтересовался:

– Как Иванова?

– Пришла в себя. – Медсестра повернулась к невысокому мужчине, вышедшему из первой по коридору палаты. – Матвей Петрович, это из полиции. К Ивановой.

Врач подошел к оперативнику и пожал ему руку. Серые глаза, окаймленные синими полукружьями, бледное лицо, опущенные уголки рта – все говорило о том, что будни докторов мало чем отличаются от будней полицейских.

– Да, я вам звонил, – кивнул он. – Только прошу, недолго. Она еще очень слаба.

– У меня всего два вопроса, – заверил его Дмитрий. – Это три минуты, не больше.

– Идите за мной. – Матвей Петрович подвел его к палате, самой последней по коридору, и толкнул дверь.

Кира была в палате одна, но он едва ее узнал. Бинт на ее голове напоминал шлем, черные глаза смотрели грустно, в лице не было ни кровинки.

– Здравствуйте. – Его сердце сжималось от жалости. – Как вы себя чувствуете?

– Это из полиции, – вмешался доктор. – Вам зададут пару вопросов. Я разрешил.

Кира попыталась кивнуть и поморщилась.

– Да, я готова, – тихо сказала она. – Скажите, что известно о Марине?

– Скорее всего вы оказались правы, – начал Громов, присев возле ее постели. – В гробу не Заломова. Но для окончательного ответа на этот вопрос нам нужна ее ДНК. В квартире Марины, к сожалению, не оказалось образцов, что тоже наводит на мысль о ее бегстве.

Кира закрыла глаза.

– Волосы ведь вам подойдут? – проговорила она с усилием. – В моей сумке должна быть маленькая зеленая расческа. Марина просила ее у меня незадолго до своей… До своего исчезновения. Может быть, остался какой-нибудь волосок.

– Спасибо, – поблагодарил ее Дмитрий. – И последний вопрос: вы не разглядели, кто на вас напал?

Губы Киры скривились:

– Нет, к сожалению. Было темно, он подкрался сзади…

– Что ж, все равно мы его поймаем. – Дима встал, и девушка протянула к нему восковую руку:

– Скажите, он не достанет меня здесь?

– Сейчас вряд ли его интересуете вы, – искренне ответил Громов. – Преступник зачистил все концы. Во всяком случае, ему так кажется. Но чтобы вы не волновались, я предупрежу охранника на воротах и поговорю с нашим следователем. Если мы убедимся, что вам угрожает опасность, пришлем охрану из полиции.

Кира улыбнулась уголками губ, и улыбка получилась слабая и жалкая.

– Спасибо вам. А вы сами еще навестите меня?

Дима взял ее ладонь в свои крепкие руки:

– Конечно. Я буду приходить к вам каждый день, если вы меня не прогоните.

– Приходите, прошу вас. – Она снова улыбнулась. – Мне будет очень приятно.

Дима почувствовал себя на седьмом небе. Черт возьми, кажется, он ей тоже понравился.

– До свидания, – в дверном проеме показалась голова врача, подмигивавшая ему, – к сожалению, мне пора. Но завтра я приду.

– Буду ждать. – Ее черные глаза засветились, и оперативник до хруста сжал пальцы.

Нет, он ей определенно понравился.

– Вам безумно идет эта синяя униформа, – сказал он дежурной медсестре, и женщина удивленно заморгала. Матвей Петрович хмыкнул и понимающе посмотрел на Дмитрия:

– А хороша потерпевшая, очень даже хороша. Сам бы на нее глаз положил, если бы женат не был.

– Опоздали, – усмехнулся Дмитрий. – Она уже занята. Кстати, я могу взять ее сумку?

Доктор наклонил голову:

– Разумеется. Дина, – обратился он к медсестре, – принеси из гардероба сумку Ивановой.

Медсестра, воодушевленная комплиментом, побежала по коридору, стуча каблучками, и вскоре Дима держал в руках дешевую сумку из черного кожзама.

Он с каким-то трепетом расстегнул молнию и заглянул внутрь, словно погружаясь в святая святых девушки, которая чертовски нравилась ему.

Долго расческу искать не пришлось, вернее, вообще не пришлось. В сумочке Киры не было беспорядка, о котором рассказывают и пишут. Помада, пудра и тушь для ресниц лежали в косметичке, а на дне покоились кошелек, телефон и две расчески – одна побольше, красная, другая поменьше, зеленая.

Дима достал зеленую и поднес к свету.

Ему повезло. Прицепился всего один белый волосок, но и его было достаточно.

– Я так понимаю, сумку вы изымаете? – послышался голос врача.

– Нет, только расческу. – Оперативник вернул ему сумочку. – Завтра я снова навещу больную. Надеюсь на ваш профессионализм, доктор. Она должна поправиться как можно скорее.

Матвей Петрович приосанился:

– Будет сделано.

Мужчины тепло попрощались, и окрыленный Громов кинулся к выходу.

Вот уже полгода Николай колесил по Европе, тратил деньги в казино, знакомился с лучшими семействами Европы, выдавая себя то за князя, то за графа. Последний титул почему-то больше нравился ему, казался звучнее.

Впрочем, его везде принимали хорошо, веря россказням о богатейшем отце, живущем в особняке в столице.

Никто из новых знакомых и понятия не имел, что Савину в последнее время необыкновенно везло в карты – отсюда и капитал.

Именно в Европе молодой человек вспомнил и гувернеров, и лицейских преподавателей, научивших его довольно сносно говорить по-английски, по-французски, по-немецки и по-итальянски. Знание языков очень пригодилось и позволяло ближе сойтись с нужными людьми.

Покуролесив в Риме, корнет отправился в Лиссабон. Именно в этом городе, с многолюдными шумными улицами, он увидел в великосветской гостиной хрупкую белокурую девушку с бледным выразительным лицом.

Новый приятель Николая, виконт Кортес, черномазый повеса и любитель пошутить, толкнул его локтем:

– Знаете ли вы, что это за дама?

Савин напрягся. Виконт, происходивший из древнего, но обедневшего рода (картежник и мот, он приложил к этому немало усилий, тратя последние деньги), хвастался тем, что водил дружбу только со знатными и богатыми.

– Откуда же я могу знать эту даму? Вам известно, что я здесь впервые.

– Тогда я вам скажу, – он наклонился к самому уху корнета, – это Анна Бенквист, англичанка. Ее отец – богатый лорд. Здесь девушка гостит у тетки. Между прочим, завидная невеста. Ее приданое составит счастье любого.

Николай навел на блондинку лорнет, отметив про себя, что девушка не в его вкусе. Нос длинноват, рот большеват… Бледные, без кровинки, щеки, белесые брови и ресницы, под стать волосам. Разумеется, внешне Анна проигрывала Фанни Лир, и здорово, но солидное приданое делало ее желанной.

– Можете представить меня ей? – поинтересовался он у Кортеса.

– Ну разумеется. – Виконт обрадовался возможности подойти к Анне, которая чуждалась его, наверное, следуя рекомендациям тетки, чопорной седой старой девы. – Пойдемте.

Он подвел его к мисс Бенквист, задумчиво смотревшей в окно на оживленную улицу.

– Сегодня превосходная погода, – начал Кортес, адресовав ей самую очаровательную улыбку. – Не правда ли?

Анна едва удостоила его взглядом и рассеянно ответила:

– Да, это верно.

– Позвольте представить вам моего друга. – Виконт дурно говорил по-английски. – Это русский граф Савин. Его семью очень хорошо знают в России.

Анна оторвалась от окна и посмотрела на Николая глубокими зелеными глазами. Корнет взял ее хрупкую фарфоровую руку в свои широкие ладони и поцеловал.

– Мне очень приятно быть представленным вам, – начал он, однако Анна махнула веером:

– О, не нужно комплиментов, господин Савин. Давайте отойдем к столу.

Она взяла Николая под руку, явно давая понять Кортесу, что он лишний, и тот ретировался, подмигнув корнету.

– Вы здесь такой же чужой, как и я, – начала она грустно. – Вы не представляете, как мне тоскливо в этой стране. Родители отправили меня сюда, чтобы я развеялась. – Анна нервно усмехнулась. – Легко сказать! Мой обожаемый жених погиб полгода назад. Согласитесь, полгода – это не срок, чтобы забыть любимого.

Савин пожал широкими плечами:

– Это как посмотреть, мисс Анна. За такое время можно встретить новую любовь.

Она вспыхнула и стазу похорошела:

– Вы, наверное, никогда не любили, господин Савин.

Николай тут же принял виноватый вид:

– Каюсь, мне еще не встретилась та, с которой я хотел бы связать себя узами Гименея.

– Вы приехали в Португалию, чтобы здесь встретить свою единственную? – спросила она резко.

Он покачал головой:

– Видите ли, однажды наступает желание повидать мир.

– А, понятно. – Девушка кивнула и замолчала.

– Я слыхал, вы живете у тетки? – Он постарался продолжить разговор.

Эта молодая дама начинала его интересовать. Николай решил выведать о ней все, до мелочей.

– Да, я живу у тети Каролины, – отозвалась она и улыбнулась. – Она у нас чудачка. Представляете, в свое время тетушка потеряла жениха на войне и поклялась всю жизнь носить по нему траур, поэтому уже много лет одевается только в черное и не смотрит на мужчин.

– Это достойно уважения. – Савин еле сдержался, чтобы не расхохотаться.

Он всегда презирал женщин, которые, как знамя, несли верность погибшим женихам и мужьям. Это казалось ему глупым.

– Да-да, я очень уважаю тетю, – живо произнесла Анна, – но мне с ней скучно. Скоро я уезжаю в Англию, и даже рада этому. Там, по крайней мере, мои сестры и подруги.

Савин изобразил огорчение:

– Когда же вы уезжаете? Мне не хотелось бы попрощаться с вами сразу после знакомства.

Она слегка покраснела, и Николай понял, что понравился девушке.

– Я уезжаю послезавтра, – ответила Анна и вдруг выпалила: – Если вы не были в Англии, я приглашаю вас. Это чудесная страна, где живут чудесные люди. У вас прекрасный английский, не то что у этого противного виконта.

Николай задумался.

– Я не могу ничего обещать, – сказал он с сожалением. – Отец зовет меня домой. Видите ли, у нас много имений, и старик не сильно доверяет управляющим. – Голос корнета звучал так уверенно, что госпожа Бенквист ничуть не усомнилась в его словах. – Но после этого я с удовольствием приеду в Англию.

Анна удовлетворенно улыбнулась. Николай нравился ей.

О, если бы она могла знать, о чем он думал в ту минуту!

«Я приеду в Англию, – пронеслось у него в голове, – если сведения о тебе меня заинтересуют. В противном случае я якобы отправлюсь в Россию и задержусь у старика отца».

Они еще немного поболтали на отвлеченные темы, и Анна стала собираться: тетка прислала за ней экипаж.

Молодые люди договорились увидеться на следующий день, погулять по городу и выпить кофе с пирожными в кондитерской.

Проводив девушку к выходу, он помог ей забраться в экипаж, на прощание задержал ее руку в своей и, вернувшись в гостиную, подошел к графу де Оливье, беспутному отпрыску богатейшего и знатнейшего рода.

– Скажите, Гастон, вам знакома Анна Бенквист?

Оливье кивнул, нехотя оторвавшись от карточного стола:

– Конечно, кто же ее не знает? Между нами говоря, бледненькая мышка, но приданое из каждой женщины делает красавицу. А у нее, мой друг, солидное приданое. Если бы не моя матушка, которая уже сыскала мне невесту, я бы за ней приударил. Ее отец любит богатых и знатных. Если, милый мой, у вас все это есть, я имею в виду титул и деньги, вы можете претендовать на ее руку и сердце. – Он закатил серые мутноватые глаза. – Видели бы вы особняк, который лорд Бенквист приготовил в качестве свадебного подарка!

– Где я могу найти информацию про этот особняк? – быстро проговорил Савин. – Или только Анна может мне о нем рассказать?

Граф Оливье пожал плечами:

– Говорят, в свое время он был куплен лордом Бенквистом у какой-то знатной английской дамы, кажется, королевской крови. Наверное, сведения можно найти в библиотеке, во всяком случае, мне так кажется. Но особняк – это просто чудо. Дворец!

Николай улыбнулся:

– Что ж, повезет ее жениху. Я уже начинаю завидовать избраннику мисс Анны.

Молодой человек усмехнулся:

– Ходят слухи, что они нацелились на жениха королевской крови. Именно с таким Анна когда-то была помолвлена. А вам, я вижу, дамочка приглянулась. Что ж, вперед, путь свободен. Только, боюсь, и вас родители сочтут недостойным кандидатом на руку и сердце своей драгоценной дочери. – Он щелкнул пальцами. – Хотите добрый совет, Савин? Пошлите все к черту и составьте нам партию в вист.

Впервые корнету не захотелось посидеть за карточным столом и получить свою порцию адреналина.

Распрощавшись с графом, он направился в библиотеку и вскоре владел информацией, если не всей, то самой необходимой.

Тщательно скопировав особняк Бенквистов на бумагу, Николай зашел на почту, чтобы отправить письмо Хвостову.

Два дня промелькнули как один. По городу были разосланы ориентировки на Фролова, но доктор как в воду канул.

Это вызывало беспокойство у Сергея. Он шел к Акуле на доклад, немного робея, хотя материала по делу было собрано немало.

Анна Петровна встретила его слабой улыбкой и даже сняла так портившие ее очки.

– Устала я, Сережа, – тихо сказала она. – Сегодня ночью у младшего температура поднялась. Спасибо Грише моему, не отходил от ребенка. Я хоть на три часика прикорнула.

– Полегчало ему? – поинтересовался следователь, вспоминая о беспокойстве за собственных детей, когда у них вдруг поднималась температура.

В такие дни ему приходилось делать большие усилия, чтобы погрузиться в работу, и он звонил жене через каждые полчаса.

– Полегчало. – Акулова улыбнулась. – Ладно, давай к нашим баранам. Что у тебя нового?

– Сегодня Бублик принес результаты экспертизы, – начал Горбатов. – Наши предположения подтвердились. В гробу не Заломова, но, впрочем, ее дальняя родственница. Это облегчает поиски.

– Ты так думаешь? – прищурилась начальница. – Разве мы что-то знаем о ее родне?

– Я пошлю запрос в детдом и все узнаю, – пообещал Горбатов. – Аня, пока все говорит о том, что Марина решила скрыться.

– Я вижу, – кивнула Акула и задумалась, подперев рукой подбородок. – Скажи только, зачем ей это нужно? Обычная девочка из детдома, работала рядовым археологом… Кстати, в каких местах трудилась?

– В заброшенной, полуразвалившейся усадьбе Николая Савина, – ответил Сергей. – Сама знаешь, городские власти хотят ее восстановить. В наше время много людей восхищается этим мошенником, хотя, казалось бы, есть и современники, ни в чем ему не уступающие. Воруют астрономические суммы и при этом каким-то образом уходят от наказания.

Анна Петровна грустно улыбнулась:

– К сожалению, Сережа, так было, есть и будет. Но если мы с тобой можем сделать хоть что-то в этом направлении, давай сделаем. Однако не будем растекаться по древу. Ты не ответил на мой вопрос: зачем ей понадобилось скрываться?

– Понятия не имею. – Следователь тоже оперся подбородком на ладонь. – Который день над этим голову ломаю.

– Вы покопались в ее компьютере или ноутбуке? – поинтересовалась Акула. – В наше время многие люди буквально живут в соцсетях. Оттуда мы порой получаем очень интересную информацию.

Горбатов покачал головой:

– Нет, к сожалению, эта мысль не пришла мне в голову. Но я все исправлю, клянусь. Сейчас дам задание Диме Громову, он займется ее ноутбуком. Конечно, придется снова поехать к ней на квартиру.

– А что с этим врачом? – спросила Анна Петровна. – Вы уверены, что он и есть тот, кто устраняет всех причастных к исчезновению Марины?

– Другого кандидата у нас нет, – признался Горбатов. – Ну, посуди сама, все указывает на него. Взял отпуск сразу после так называемой смерти Заломовой, скрылся, отключил телефон.

Акула взяла очки, покрутила их перед глазами, словно видела в первый раз, и нацепила на нос.

– Сколько раз он приезжал к ней?

– Два, – отозвался Горбатов, понимая, к чему она клонит.

– Вы получили распечатку звонков всех фигурантов дела, – продолжала Акулова. – Скажи, сколько раз они созванивались? Я имею в виду, Фролов и Заломова.

Следователь развел руками:

– Они не созванивались, но ты понимаешь, что, кроме этого способа, есть и другие. Они могли встретиться. В конце концов, Марина могла позвонить ему на стационарный на работу.

– Могла, – неожиданно согласилась начальница. – Но мы не должны исключить того, что Фролов окажется следующей жертвой после Дробышевой. – Она скрестила пальцы. – Ну не вяжется у меня облик этого доктора с матерым уголовником. А тут действует матерый уголовник, хладнокровно устраняя всех, кто каким-то образом прикоснулся к этому делу. – Она наклонилась вперед. – Сережа, поторопись, пока его не убили. Моя интуиция говорит, что доктор в опасности, а в этом я редко ошибаюсь, и тебе это известно.

– Понял, Аня. – Горбатов встал. – Я все сделаю. Мы немедленно займемся компьютером Марины и постараемся найти Фролова.

– Иди. – Она улыбнулась и взяла мобильный.

На пороге майор услышал, как Акула разговаривает с мужем.

Не заходя в свой кабинет, он направился к оперативникам.

Громов и Буков чаевничали. На большом блюде, как всегда, лежали пирожки.

– Привет, ребята, – сказал он, и от неожиданности Дима вздрогнул, поперхнулся и закашлял. Его друг принялся молотить кулаками по его широкой спине.

– Потише, уничтожишь ценного работника, – усмехнулся Сергей и, придвинув стул, сел, закинув ногу на ногу. – Сейчас был у Акулы. Что бы там ни говорили, а Анька на своем месте. Сразу указала нам на один косяк.

Громов заморгал:

– Какой еще косяк?

– Мы в квартире этой Заломовой вроде хорошо пошарили, а про компьютер забыли, – назидательно ответил майор.

– У нее ноут, – отозвался Буков. – Маленький такой, на столе стоял.

Следователь поднял длинный указательный палец:

– Вот. Этот ноут нам и нужен. Мы упустили из виду активность нашей лжепокойной в социальных сетях.

Громов фыркнул:

– Конечно, упустили, потому что я, к примеру, ни в каких сетях не зарегистрирован. На кой черт они мне сдались? Что в них хорошего?

– Согласен, – кивнул майор. – Представь себе, я тоже нигде не зарегистрирован. У меня хватает друзей, и я не собираюсь пополнять их список совершенно незнакомыми людьми. Но некоторые думают иначе. – Он задумчиво почесал затылок. – Насколько я знаю, ее аккаунт может быть закрытым. Кроме того, Марина, предвидя свой так называемый конец, могла вообще уничтожить свои странички.

– Нужен хороший компьютерщик, – подал голос Буков. – Он скажет, что нужно делать, или сам все сделает.

– О`кей, ищи среди программистов в нашем отделе, – согласился Горбатов. – Впрочем, лучше Миленко все равно никого не найдешь. А Дима отправится за ноутом.

– Слушаюсь, – кисло отозвался капитан и грустно посмотрел на пирожки.

Вот всегда так: только начинаешь наслаждаться едой, как для тебя находится какое-нибудь важное дело.

– Поторопись, Димуля. – Майор встал, шутливо махнул рукой и вышел из кабинета.

Слова Акуловой о враче не давали покоя. Возможно, этот дурак Фролов действительно в опасности. Но как его найти? Где, черт возьми, он может скрываться?

Хорошая мысль пришла в голову неожиданно.

Сергей подпрыгнул, как мальчишка, которому подарили на день рождения долгожданный гироскутер, и побежал в кабинет к программистам, находившийся в конце коридора.

Как всегда, у этих ребят кипела работа.

Вася Миленко, щекастый блондин лет тридцати, считавшийся самым продвинутым, колдовал с фотографиями.

– Вася, умоляю, помоги! – взмолился майор, молитвенно сложив руки. – Дело не терпит отлагательства. Без твоей помощи могут убить человека.

Вася удивленно посмотрел на Горбатова и смешно выпятил полную нижнюю губу.

– Но у меня тоже работа, – проговорил он звонким мальчишеским голосом.

– Вася, бросай свою работу, речь идет о жизни и смерти. – Сергей придвинул к себе стул и удобно расположился на нем. – Нужно всего-навсего вычислить местонахождение одного врача.

Миленко бросил взгляд на следователя и понял, что просто так Горбатов не уйдет.

– Ладно, – сдался он, – давай данные.

Сергей вытащил из кармана блокнот и, открыв нужную страницу, продиктовал мобильный Фролова.

Короткие пальцы программиста проворно забегали по клавишам, и вскоре на экране появилась карта, в центре которой светилась красная точка.

– Кажется, мы пробивали уже этот номер, – проговорил Миленко. – Тогда он вроде был отключен. Но теперь включился вдали от города.

Майор издал радостный возглас и чуть не слетел со стула:

– Включился? Васенька, голубчик, скажи, где он?

– В одной деревушке, затерявшейся в наших лесах, – пробурчал Василий. – Глотово называется. Интересно, что он там делает?

Пальцы снова забегали по клавишам, и через минуту программист ответил:

– Дом у него там, от бабки остался. Записывай адрес.

– Пишу, уже пишу. – Следователь выудил ручку из кармана рубашки и стал торопливо записывать.

А вскоре пригородный автобус вез его в Глотово.

До отъезда Анны корнету удалось увидеть ее всего один раз.

Он долго размышлял, стоит ли разыгрывать роль пылкого влюбленного, пораженного в самое сердце, и решил, что не стоит.

Девушка была далеко не наивна и очень образованна.

В то коротенькое свидание они говорили обо всем на свете, и мисс Бенквист взяла с него слово, что он отвезет ее на вокзал. Корнет обещал.

Когда наступил день отъезда, Николай привез Анну и мисс Каролину к лондонскому поезду, помог донести до вагона вещи и прижался влажными губами к тонкой ручке девушки, пообещав обязательно приехать в Англию.

Чопорная тетка, тощая, как колодезный журавель, и высокая, как гренадер, окинула его недобрым взглядом, и Савин, выругавшись про себя, послал ей самую очаровательную улыбку.

Старая матрона отвернулась и, прямая как палка, быстро пошла прочь, от души надеясь, что ее племянница никогда больше не увидит этого неприятного молодого человека.

Она и подумать не могла, что в кармане у Николая уже лежал билет на поезд во Францию. Там он намеревался пересесть на пароход и переехать Ла-Манш.

Разговор с графом Оливье о богатом и знатном женихе не нарушил его намерений насчет Анны, наоборот, он почувствовал, как вспотели ладони и по телу разлилось приятное тепло.

Так происходило всегда, когда Николай планировал очередное приключение. Путешествие в Англию обещало быть интересным.

Михаил Фролов нервно ходил по комнате старенького деревенского дома и потирал руки. На столе лежали румяные пирожки, соленые грибы, огурцы и помидоры, купленные на остановке у деревенской бабушки, но есть ему не хотелось. Он то и дело подбегал к окну, отодвигал пыльную занавеску и смотрел на дорогу.

Совершенное не давало покоя, терзало душу, а деньги, сделавшие пухлым его вечно пустой кошелек, жгли руки.

Михаил подошел к столу, откупорил початую бутылку водки и плеснул в стакан.

– Господи, пусть это поскорее закончится, – буркнул он и залпом выпил.

Водка обожгла гортань, огненной рекой рванула по пищеводу, окутала его теплой волной, но облегчения не принесла.

– Какой же я дурак, идиот… – Михаил опустился на старенький диван, накрытый потертым пледом. – Какой же идиот… Ну зачем я позволил втянуть себя в это дело! Я же врач…

Рука потянулась к мобильному, лежавшему на табуретке, когда-то крашенной белой краской, а теперь потрескавшейся и облупленной, пальцы нашли нужный телефон.

Фролов коснулся экрана и еле дождался такого знакомого, но ненавистного голоса.

– Я слушаю тебя, – раздалось на том конце.

– Я хочу сказать, что выхожу из дела, – пробормотал Михаил, заикаясь. – Я больше так не могу.

Собеседник усмехнулся:

– Не можешь чего?

– Я хочу нормально жить, – продолжал Фролов, будто не услышав вопрос, – хочу жить по-прежнему. Ходить на работу, встречаться с женщинами…

– И кто тебе мешает? – усмехнулся мужчина. – Кажется, ты сам решил отсидеться где-то на окраине и отключить телефон. Ты можешь вернуться домой в любое время и выйти на работу. Никто тебя не неволит.

– Я верну деньги. – Фролов вдруг всхлипнул, как ребенок. – Верну до копейки. Я не желаю быть причастным к этой истории.

– Успокойся, дурак. – Собеседник начал закипать, но тут же взял себя в руки и сказал уже мягко: – Мне непонятны твои страхи. Выпей успокоительное. Ты же врач и лучше нас знаешь, как снимать стресс. Если хочешь, я подъеду к тебе, и мы поговорим. Скажи, где ты находишься, и мы с Мариной скоро будем у тебя.

– Нет, нет, не нужно. – Михаила сотрясали рыдания. – Не нужно.

– Но я и не настаиваю, – заверил его мужчина. – Возьми себя в руки. Ты был таким смелым, когда домогался Марины, а теперь вдруг струсил. Успокойся, все будет хорошо.

– Нет, не будет! – заорал Михаил. – Мне кажется, что скоро сюда приедет полиция. Иногда я думаю, что лучше самому пойти к ним и все рассказать.

– Ты с ума сошел? – На том конце заскрежетали зубами. – Хочешь в тюрьму?

– Но я никого не убивал, – жалобно протянул Фролов. – За что меня в тюрьму?

– Быстро говори адрес, – властно сказал мужчина. – Тебя надо спасать, пока ты не наделал глупостей.

Михаил отключился и бросил телефон на диван. Теперь он боялся не только полиции, но и своих случайных сообщников. Ну зачем, зачем он позволил втянуть себя в эту историю? Все эти проклятые деньги.

Он достал кошелек и высыпал купюры на протертый, некогда коричневый с восточными узорами ковер.

– Вот вам, пропадите вы пропадом. – Мужчина принялся топтать купюры, но потом резко остановился, будто одумавшись, присел на корточки и стал собирать их.

Мысль, внезапно пришедшая в голову, показалась разумной и логичной. Фролов решил уехать в какой-нибудь далекий город, скажем, в Петропавловск-Камчатский, где жил его однокурсник. Там его не достанет полиция. И там его не достанут они… Их он боялся больше полиции.

Мужчина немного успокоился и принялся собирать вещи. Нужно уехать отсюда как можно скорее, тогда, возможно, он успеет сесть на какой-нибудь проходящий поезд до Москвы. А в столице сразу в аэропорт – и на Камчатку.

Занятый своими мыслями, доктор вначале не обратил внимания на какой-то шум во дворе. И только когда надрывно залаяла собака на соседнем участке, словно предвещая беду, он выглянул из окна.

Вдоль забора крался мужчина. Михаил сразу узнал его, и от страха сжалось сердце.

«Выходит, они врали, что не знают, где я. – Трясущимися руками он отодвинул половицу и спрятал деньги. – Какой я идиот! Им не нужно было звонить. Впрочем, это ничего бы не изменило».

Он взял телефон и попробовал набрать полицию.

В ответ не раздались гудки, и Фролов понял, что связь опять подводит. Такова была эта треклятая местность.

– Черт, – выругался он и, прокравшись на корточках к погребу, отодвинул коврик, прикрывавший крышку, откинул ее и полез внутрь по шаткой лестнице.

Оставалось только молиться, что преследователь не найдет его убежище.

Лорд Бенквист не любил откладывать дела в долгий ящик, особенно если это касалось его семьи.

Он поручил знакомому полицейскому узнать все об этом Савине, и сведения его немного разочаровали. Молодой человек любил покутить, проигрывал огромные суммы денег, но его отец в России владел несколькими имениями и оплачивал долги сына.

Судя по всему, дела в имениях обстояли хорошо.

Бенквисту понравилось, что возлюбленный его обожаемой дочери служил в армии, принимал участие в войне (по какой причине он там оказался – англичанам не сообщили: император остался верен своему слову и замял историю с бриллиантами).

По всему выходило, Николай Савин был довольно храбрым юношей. К тому же честь для русских офицеров имела такое же значение, как и для англичан.

Немного поразмыслив и все обдумав, лорд пришел к выводу: не будет ничего плохого в том, что он пригласит Савина на обед и заодно ознакомится с таинственным документом.

Разумеется, документ стоило показать юристам или знающим людям, которые определили бы его подлинность. Если вдруг выяснится, что это подделка, Савину не видать его дочери как своих ушей, и никакой героизм, проявленный на войне, этому не поможет.

Люди, подобные лорду Бенквисту, никогда не бросали на ветер своих обещаний, и через день Николай Савин, облаченный в лучший костюм, с напомаженными пшеничными волосами и завитыми усами, явился в особняк лорда.

Немолодая, но все еще красивая леди Бенквист, мать Анны, встретила его доброжелательно, лорд пожал ему руку и пригласил поговорить, пока накрывали стол.

– Дочь много рассказывала о вас. – Он решил сразу взять быка за рога. – Вы произвели на нее хорошее впечатление, и она мечтает стать вашей женой. Но, видите ли, – лорд взял сигару и предложил Савину, – у меня свои взгляды на ее брак.

Николай наклонил голову:

– Анна говорила мне. И я совершенно с вами согласен. Я много слышал о вашей семье, она известна не только в Англии. Ваша дочь заслуживает лучшего жениха Европы. И мне очень лестно, что она выбрала меня. – Он прижал руку к сердцу: – Если вы дадите согласие на наш брак, я не обману ваших ожиданий.

Лорд внимательно смотрел на молодого человека и не мог определить, нравится ли ему господин Савин.

С одной стороны, Николай выглядел благородно, прилично. Несомненно, он воспитывался в богатой русской семье, которая дала ему отличное образование. Но с другой…

Лорд Бенквист прожил на свете полвека и повидал разных людей. Что-то мешало ему утвердиться во мнении, что перед ним порядочный человек, искренне полюбивший его дочь.

– Анна рассказала про документ. – Казалось, отец девушки насквозь просверлит его своими зелеными, с коричневыми крапинками, глазами. – Он при вас?

Николай вытащил конверт из внутреннего кармана пиджака.

– Я подумал, что вы захотите увидеть его. – Он протянул документ лорду.

Тот развернул его и принялся читать.

– И вы, господин Савин, уверены, что это не подделка? – Бенквист помахал бумагой в воздухе. – Не соблаговолите ли рассказать, как он у вас появился?

– Я не думал, что в течение всей моей жизни за мной следили, – вздохнул корнет, и на его лице появилось загадочное выражение. – Следили и помогали моей приемной семье. Мой отец, поручик Савин, почти ничего не унаследовав от своего отца, вдруг в одночасье сделался баснословно богатым. Он был вхож в великосветские гостиные, хотя и не имел титула. Однажды я поинтересовался, кто покровительствует нашей семье, и он испугался моего вопроса. Во всяком случае, о своем происхождении я узнал не от него. – Николай выпустил аккуратное колечко дыма и загадочно улыбнулся. – Сейчас я расскажу вам то, что до сегодняшнего дня не рассказывал ни одному человеку. Этот документ дал мне не отец. Однажды, оказавшись во Франции, я был приглашен на великосветскую вечеринку. Именно там и произошло знакомство с очень знатным графом, который весь вечер занимал меня разговорами, а на следующий день пригласил в свой особняк. От него я и узнал, чей сын на самом деле, правда, кто мой настоящий отец, граф мне не сообщил – просто вручил этот документ.

– Вы можете оставить его мне? – поинтересовался Бенквист, и Савин с готовностью кивнул:

– Ну разумеется.

Лорд удовлетворенно улыбнулся. Он все же решил показать странную бумагу своим знакомым и узнать их мнение.

– Отлично. Теперь прошу к столу. Дамы нас заждались.

Мужчина не увидел торжествующего выражения на лице Николая, сказавшего про себя, что первый бой он выиграл.

Сергей без труда нашел дом бабки Фролова, подивился его ветхости и подумал, что лучшего убежища и не сыскать. Правда, подельники врача могли узнать о наследстве доктора и прикончить его прямо здесь. Наверняка в такой глуши нет связи.

Остановившись у калитки, майор обратил внимание, что она распахнута. Это показалось ему недобрым знаком, хотя ровным счетом ни о чем не говорило. В деревне, где осталось человек десять, калитки могли и не запирать.

Сергей прошел на участок, опасливо озираясь по сторонам. Поднявшись по ветхим ступенькам к двери, он распахнул ее и крикнул в пустоту:

– Фролов, вы здесь? Выходите, полиция.

Позднее, рассказывая о своем визите в дом врача, следователь не мог описать, что заставило его пригнуться, скорее всего многолетняя интуиция.

Это спасло ему жизнь. Грянул выстрел, и пуля оцарапала косяк двери, швырнув в лицо майора мелкие опилки.

– Фролов, глупо так себя вести. – Следователь спрятался за дверью и вытащил пистолет. – Дом оцеплен. Вам не скрыться. Вы же не хотите погибнуть при задержании как человек, оказавший вооруженное сопротивление?

Следующий выстрел пробил дверь. Остервенение, с каким преступник отстреливался от полицейского, навело на мысль, что это не Фролов. Вряд ли доктор стал бы так палить. Да и где ему взять оружие?

– Кто бы ты ни был, выходи, – крикнул он, особо ни на что не надеясь.

В наступившей тишине было слышно, как жужжала муха. Липкий страх охватил следователя с ног до головы. Он подумал, что преступник, возможно, уже расправился с Фроловым.

– Михаил, вы живы? – Прошмыгнув в дом, он стал медленно продвигаться в комнату, ни на что не надеясь, как вдруг услышал жалобный писк, шедший откуда-то снизу.

– Я в подвале! – Крик тоже был жалобный, такой жалобный, что Сергей сначала не понял, что так может кричать мужчина. – Они хотят меня убить. Помогите. Я в погребе.

Послышался какой-то шум, распахнулись ставни, звякнуло стекло, и кто-то спрыгнул с подоконника на землю и побежал.

– Стой! – Сергей рванул следом, тоже спрыгнул на примятые цветочки на клумбе под окном, но, выбежав на дорогу, понял, что преступника не найти.

Дом бабки стоял на окраине деревни, и со всех сторон его обступал густой лес. Бандит мог побежать куда угодно, и равнодушные сосны скрыли бы его от глаз следователя.

Вздохнув, Сергей вернулся в дом.

– Выходите, Фролов, он убежал, – громко сказал майор, и внизу послышался шорох.

Заскрипела лестница, открылась крышка погреба, и бледный как смерть врач вылез наружу.

– Вы ручаетесь, что его нет? – Его губы тряслись, как в лихорадке.

– Ручаюсь, – кивнул майор и устало опустился на стул. – А теперь расскажите мне все. Почему он хотел вас убить? Потому что зачищает всех, кто имел какое-то отношение к так называемой смерти Марины Заломовой?

Михаил сунул пятерню в растрепанные засаленные волосы.

– Я так и знал, что вы догадаетесь, – простонал он. – Все эти проклятые деньги.

– Рассказывайте, – сурово ответил Сергей.

– Однажды я приехал на вызов к Марине, – начал врач, не в силах подавить дрожь, – она пожаловалась на боли в сердце. Я только потом понял, что это предлог. Она принялась соблазнять меня, и это ей удалось. Она молодая, красивая, и я не устоял.

Он глотнул, замолк, и Горбатов поторопил:

– Дальше.

– А дальше она спросила, не хочу ли я заработать хорошие деньги, – продолжил врач. – Я ответил: мол, да, хочу, только как это сделать. Она рассказала, что ей нужно скрыться от одного человека, умереть… Если я помогу ей, получу кругленькую сумму. А еще в мои обязанности входило найти судмедэксперта, который бы написал нужное заключение о смерти. – Он хрустнул пальцами.

– Зачем ей это все было нужно? – поинтересовался Сергей в надежде, что сегодня Фролов поможет ему ответить на главный вопрос, но тот лишь покачал головой:

– Не знаю. Ей-богу, не знаю. Поверьте, я спрашивал об этом, но Марина отвечала, что мне платят хорошие деньги за молчание и отсутствие любопытства. А потом я познакомился с Денисом и сразу понял: лучше не задавать лишних вопросов. Это страшный человек, честное слово.

– Кто такой Денис? – спросил следователь.

Фролов снова затрясся:

– Не знаю. Они с Мариной любовники, это я сразу понял. Денис пошел договариваться с Дробышевой.

– Как вам удалось вывезти Марину из дома в морг? – продолжал Сергей. – Или вы заплатили санитарам?

– Нет, санитаров я не знал и не мог доверять им. – На Михаила было страшно смотреть. – Перед тем как пригласить их, я вколол Марине одно лекарство, которое может обездвижить на время. Ребята ничего не заподозрили, упаковали ее в мешок и вынесли из квартиры.

– Труп похожей на нее женщины вам помогла найти Дробышева? – буркнул майор.

Доктор молитвенно сложил руки:

– Клянусь, об этом я тоже ничего не знаю. Выполнив свою работу, я взял отпуск. В день моего отъезда сюда Марина принесла деньги.

– Почему вы решили уехать? – процедил следователь.

– Потому что я боялся ваших, – признался Фролов, – но сегодня понял, что нужно бояться и их. И не ошибся. Они каким-то образом вычислили мое местонахождение. Впрочем, я только сейчас догадался, что это было несложно. Все в больнице знают про этот дом. Одно время я даже предлагал коллегам отдохнуть на деревенской природе.

– Очень неосмотрительно с вашей стороны, – усмехнулся Горбатов и встал. – Ну что же, гражданин Фролов, вы задержаны. Думаю, посидеть у нас в камере для вас безопаснее всего.

Доктор не спорил.

– Я согласен, – прошептал он, и его голова бессильно упала на грудь.

– Вести машину вы в состоянии? – спросил Сергей и тут же решил: – Нет, поведу я. Преступник может организовать погоню, а вы вряд ли окончили курсы экстремального вождения.

Михаил в отчаянии закрыл лицо руками:

– Господи, это еще не закончилось?

– Закончится, когда вы окажетесь у нас, – успокоил его следователь. – Показывайте, где стоит ваш транспорт.

Фролов неуверенно пошел к двери и остановился.

– Они могут поджидать нас, – прошептал он, и Горбатов отодвинул его:

– Я выйду первым.

Он выскользнул в сад, спрятался за старую яблоню. Тишина, царившая вокруг, не успокаивала, а скорее пугала. Рука сжимала пистолет.

– Я готов, – послышался дрожащий голос за спиной, и Горбатов, ощущая дыхание Фролова, боявшегося находиться в одиночестве, быстро спросил:

– Где машина?

– Нужно пройти метров десять вдоль забора, – прошептал врач. – Там есть небольшая полянка. Там все оставляют… У кого есть что оставлять.

– Побудьте пока здесь, – приказал майор. – Вдвоем идти опасно.

– Нет, не уходите. – Михаил вцепился в его рубашку. – Он обязательно убьет меня.

– Не убьет, если будете делать так, как я скажу, – буркнул Сергей и протянул руку. – Ключи, и побыстрее. Я подгоню автомобиль прямо к калитке.

– Да, конечно. – Доктор передал ему ключи от машины. – Но где мне спрятаться? Пуля обязательно достанет меня.

– Не достанет, – заверил его следователь. – Спрячьтесь в кусты сирени. Они у забора довольно густые. Он не станет безудержно палить, потому что не дурак. Во всяком случае, я на это надеюсь.

– Нет, он пристрелит меня, когда я побегу к кустам. – Фролов вцепился в него мертвой хваткой. – Придумайте, пожалуйста, что-нибудь другое.

– Хорошо, пойдем вместе, я буду прикрывать вас, – пообещал Горбатов. – Как только я скомандую, бросайтесь к калитке. Ну, раз, два, три. Рванули.

Он бросился бежать к кустам, Фролов следовал за ним как тень, стараясь спрятаться за следователя. Трусость мужчины раздражала.

Они укрылись за кустами, ожидая выстрелов, но они не последовали.

– А теперь к машине, – бросил Горбатов. – Ну, быстрее. Я прикрою.

Михаил неторопливо пошел вдоль забора, дрожа всем телом. Сергей следовал за ним как тень. Наконец они увидели полянку, и врач ринулся за автомобиль.

Горбатов спокойно подошел к черной «Тойоте» и, открыв дверь, скользнул на водительское сиденье.

Фролов молниеносно кинулся на пассажирское. Сергей повернул ключ в замке зажигания, и машина сорвалась с места.

– Куда ведет эта дорога? – поинтересовался майор, крутя руль и чертыхаясь от выступавших корней сосен, которые, как «лежачие полицейские», подбрасывали автомобиль.

– К озеру, – с усилием проговорил бледный доктор. – Там нет тупика. Мы выйдем на трассу.

– Отлично, – кивнул следователь.

Он посмотрел в зеркало, ожидая погони, но ее не было.

Майор подумал, что преступник действительно не дурак – не связался с полицейским.

– Вам больше нечего бояться, – процедил он. – Расслабьтесь.

– Но почему он захотел меня убить? – горестно воскликнул доктор. – Я ничего не знаю. Я не знаю, кто этот Денис и действительно ли так его зовут. Я не знаю, зачем им все понадобилось. Когда я сказал ему, что пойду в полицию, я не думал рассказывать абсолютно все.

Горбатов рассмеялся.

– Интересно, а что бы вы рассказали? – буркнул он. – Как Заломова соблазнила вас и вы решили ей помочь? Волей-неволей вы бы обмолвились об этом Денисе, а ему этого совершенно не хотелось. Кстати, вы сможете составить его фоторобот?

– По… постараюсь, – пообещал доктор. – Вы гарантируете мне безопасность?

– Вне всякого сомнения, – улыбнулся следователь и прибавил скорость.

Лорд вызвал дочь через несколько дней после встречи с Савиным, чтобы сообщить ей свое окончательное решение.

Он показал документ своим знатным приятелям, и те не нашли ничего предосудительного.

Герцогиня Кентская вполне могла согрешить, полагали они, и отослать ребенка подальше от себя, чтобы об этом не догадался ревнивый муж и не пошли толки в обществе.

Ошибались они в своих суждениях или нет, им могла сказать только сама герцогиня, но она, к сожалению, уже несколько лет покоилась в могиле.

Лорды резонно решили, что обращаться к ее наследникам было бы нетактично и бесполезно. Вряд ли она доверила кому-нибудь такой пикантный секрет.

Бенквист выслушал приятелей с удовольствием. Этот Савин все же оказался хорошей партией. Правда, его любовь к картам и долги не делали чести, но лорд подумал, что все когда-то были молодыми, холостыми и глупыми. Как только Николай женится на Анне, семья заставит его остепениться.

Не медля, Бенквист сообщил дочери о своем согласии, и девушка, словно на крыльях, полетела к Савину, чтобы поделиться приятной новостью.

– Вы счастливы? – спросила она, кидаясь в его объятия.

Николай ответил с некоторой заминкой:

– Разумеется, дорогая.

Но бедняжка ничего не заметила.

Свадьбу назначили через месяц.

Николай каждый день обедал у будущих родственников, и однажды, за три недели до бракосочетания, Бенквист пригласил корнета в свой кабинет и торжественно вручил ему какую-то бумагу.

– Это подарок на свадьбу, – провозгласил он, очень довольный собой. – Да вы посмотрите, мой дорогой, что я вам дарю.

Савин поднес к глазам листок, исписанный мелким бисерным почерком, и теплая волна блаженства пробежала по его телу. Лорд дарил ему тот самый особняк, о котором с восторгом говорили в Португалии.

На удивление отца, корнет вернул ему бумагу с некоторым недовольством.

– Мне ничего не нужно, – твердо сказал он. – Видите ли, несмотря на знатных родственников – англичан, меня воспитывала русская семья. Конечно, девушка должна принести приданое, но не такое большое. Мне кажется, пойдут толки в обществе, а я этого не хочу.

Бенквист прослезился, услышав эту фразу. Впервые он видел молодого человека, которого не интересовали деньги жены.

– Пусть вас ничто не беспокоит, мой дорогой, – сказал он и поднес платок к глазам, промокнув влагу. – Давно решено, что особняк войдет в приданое моей дочери. Мало кто в Англии не знает об этом. Прошу вас, берите бумагу.

Николай развел руками, вздохнул и заключил в объятия душевного и щедрого тестя.

Следующую неделю корнет был предупредителен и вежлив с семейством Бенквистов. Он приносил невесте огромные букеты цветов и конфеты, и молодые шли гулять в старый парк, где, сидя на скамейке под столетним вязом, строили планы на будущее…

Анна не возражала, что Николай привезет в Англию своего отца, совсем пожилого и немощного, чтобы он доживал последние дни с ними.

Провожая жениха, она прижималась к нему горячим телом, и он целовал ее тонкие губы и шептал сладостные слова любви.

Никогда еще девушка не чувствовала себя такой счастливой. И поэтому известие о том, что корнет разорвал помолвку, потому что понял: не любит Анну по-настоящему, прозвучало для нее как гром среди ясного неба и чуть не убило.

Лорд, не медля ни секунды, тут же отправился к несостоявшемуся зятю, но не застал его в гостинице – Савин выехал, как только невеста получила письмо.

Бенквисту оставалось вернуться ни с чем в свой роскошный особняк и утешать дочь, которая хотела наложить на себя руки.

Несколько дней несчастная находилась на грани жизни и смерти, металась в горячке, повторяя имя Николая, и родители дежурили у ее постели.

Когда же ей полегчало, лорд решил поехать в особняк, так и не ставший домом для четы Савиных, и проверить, не взял ли проходимец (теперь он называл его только так) что-нибудь из ценных вещей.

Идя по вымощенной булыжником дорожке к огромному дому, выстроенному в стиле классицизма, с высокими белыми колоннами, лорд вдруг подумал: «А хорошо, что такое богатство не досталось русскому прохвосту. Вряд ли из этого Савина получился бы хороший муж».

Он слышал, что русские – ибо какой же Николай англичанин, если воспитывался в России, – пьяницы, гуляки и картежники. Поступки корнета наглядно это демонстрировали.

Ободренный этими мыслями, лорд взбежал по мраморным ступенькам и позвонил в колокольчик, но на пороге неожиданно возник незнакомый слуга, молодой и наглый, который довольно бесцеремонно спросил, кто перед ним такой и что ему нужно.

Бенквист растерялся.

– Лучше скажите, что вы тут делаете, молодой человек, – гневно поинтересовался он. – Это мой дом, к вашему сведению. Как вы сюда проникли? Я немедленно вызываю полицию.

Детина усмехнулся и буркнул на ужасном английском:

– Вы владелец этого дома? Да не смешите. Я знаю владельца, потому что недавно общался с ним. А вас я не знаю. Убирайтесь, пока я не вызвал других слуг и мы не спустили вас с лестницы.

Лорд стушевался. Впервые с ним разговаривали так бесцеремонно и грубо.

– Если владелец не я, то кто же? – спросил он примиряюще, и парень с готовностью ответил:

– Яков Хвостов собственной персоной.

Бенквист похолодел, побледнел. Лишь огромным усилием воли ему удалось взять себя в руки.

– Как мне встретиться с ним? – процедил он, и детина кивнул в сторону большого парка, которым семья Бенквистов тоже гордилась.

Когда-то лорд приказал поставить по дорожкам мраморные скульптуры, создать маленькие пруды и фонтанчики – и обычный тенистый, замшелый парк превратился в любимое место отдыха его гостей.

– Он вышел на прогулку. Если пойдете по аллее, наверняка отыщете его.

Бенквист, взмахнув тростью, твердой походкой направился в глубину парка. На одной из скамеек, возле фонтана в виде большой мраморной рыбы, из горла которой текла вода, он увидел кругленького полного, еще молодого мужчину, подставлявшего румяное лицо чахлым лучам солнца, пытавшимся пробить серые тяжелые тучи.

– Позвольте представиться, – начал Бенквист, почему-то не сомневаясь, что перед ним именно тот, кто выдает себя за хозяина, – лорд Чарльз Бенквист. Ваш слуга сказал мне, что вы владелец этого особняка. – Он нервно кашлянул, слова застревали в горле. – Но здесь какая-то ошибка. Видите ли, я владею этим особняком вот уже десять лет и никому его не продавал.

Яков Хвостов прищурил маленькие хитрые глазки и встал.

– Я думаю, здесь нет никакой ошибки, – ответил он с готовностью. – Прежний владелец, Николай Герасимович Савин, предоставил мне документы, и они все оказались в порядке. Поверьте, я ничего не стал бы покупать, если бы не был уверен, что Савин имел право продавать этот шикарный дом.

Лорд побледнел еще больше. Его рот раскрылся в беззвучном крике. Он все понял. Считая Савина своим зятем – ибо мог ли несчастный подумать, что тот отменит помолвку? – Бенквист подарил ему особняк, и негодяй действительно имел полное право распоряжаться домом как ему заблагорассудится. Но он казался честным человеком, и лорд никак не ожидал от корнета такой выходки.

Любовь любовью, но продать дом, который не принадлежал ему, расставшись с его дочерью! Это не лезло ни в какие ворота.

Несчастный опустился на землю, схватился за голову и застонал.

Хвостов сочувственно смотрел на него, явно понимая, что случилось. Савин в очередной раз провернул аферу, и в очередной раз это сошло ему с рук. По документам все было чисто, и лорд никак не мог вернуть особняк себе, разве что снова купить его у него, Хвостова, но бывший юнкер не собирался продавать его. Он давно мечтал приобрести этот дом, которым когда-то владела герцогиня Кентская, и как-то рассказал об этом Савину.

Тот быстро понял, как это можно сделать. Хвостов подумал и о том, что заплатил Николаю сущие копейки.

Приятель сказал: Яков может считать это подарком, деньги ему не нужны, он рад тому, что воплотил в жизнь давнюю мечту друга.

– К сожалению, я ничем не могу вам помочь, – проговорил юнкер как можно доброжелательнее, и лорд встал, покачнулся и, сжав губы, побрел по аллее.

В его усталом, измученном мозгу крутились сотни вариантов, как отомстить дерзкому Савину.

Вернувшись в отдел, майор оставил доктора в своем кабинете и заглянул к оперативникам. Оба – и Андрей, и Павел – сидели на своих местах.

– Привет, ребята. – Он вытер рукой пот со лба: в кабинете было жарко. – Что нового?

– Зайди к компьютерщикам, – усмехнулся Дмитрий. – Они сказали, что для тебя есть что-то интересное.

– Это хорошо. – Сергей наклонил голову. – Ребята, Фролов у меня в кабинете. Надеюсь, он поможет найти преступника.

Буков вздохнул:

– Опять работа бедному Васеньке – составлять фоторобот.

– Это Васенькина обязанность, – усмехнулся Горбатов. – Ладно, я попрошу кого-нибудь подойти в мой кабинет и посидеть с Фроловым. Я, конечно, уверен, что он никуда не денется, но вдруг…

– Нет от тебя покоя, – буркнул Дмитрий и поднялся. – Ну так и быть. Помогу тебе.

– О, спасибо. – Следователь шутливо поклонился и, покинув оперативников, поспешил к программистам.

Вася Миленко, раскрасневшийся то ли от работы, то ли от горячего кофе, который он пил маленькими глотками, махнул ему рукой:

– Так и знал, что ты появишься с минуты на минуту. У тебя нюх что надо. Впрочем, у меня действительно есть новости. Садись.

Сергей устало опустился на стул:

– Давай рассказывай.

Миленко посмотрел на него.

– Из ее ноута я выжал все, что можно, – похвалил он себя. – Мне удалось восстановить удаленные письма в ее электронной почте. Вот, почитай. – Вася придвинул к нему распечатку.

Сергей прищурился, пожалев, что не захватил с собой очки, которых он всегда почему-то стеснялся. Не то что Акула – уродовала себя, но все равно носила.

Самое первое сообщение, адресованное некоему «Максу – 67», заставило его вздрогнуть. Женщина предлагала какую-то вещь, за которую просила пять миллионов рублей. Про саму вещь ничего не говорилось.

В последующих письмах адресат пытался торговаться, однако Марина не сдавалась.

«Если не купите вы – купят другие, – писала она. – Я консультировалась насчет цены. Предупреждаю: жду день, не больше».

На этом переписка заканчивалась.

– Тебе не удалось узнать, какую вещь она предлагала? – спросил он.

Вася дернул головой:

– Нет. Но вы сможете спросить это у человека, с которым Заломова вела переписку. Это некто Максим Александрович Бабин, коллекционер. Поговаривают, он не брезгует скупать краденое. Думаю, вам не составит труда взять его, ибо он и не подозревает, что раскрыт.

– Отлично, – Сергей поднялся, – большое тебе спасибо. Я всегда считал, что ты лучший.

Вася зарделся:

– Давай обойдемся без комплиментов, мы мужчины.

– Как хочешь. – Сергей щелкнул пальцами. – Но твоя работа не закончена. Сейчас к тебе приведут Фролова, фигуранта по этому делу, и вы составите фоторобот.

– Ну что ты будешь делать! – огорченно проговорил Василий. – Так и кофе остынет.

– Заваришь другой. – Горбатов махнул рукой и вышел из кабинета.

Он решил заглянуть к Акуловой и поделиться последней информацией.

На ходу следователь бросил Дмитрию, что Вася освободился и ждет доктора.

Акула встретила его кислой улыбкой.

– Какие новости? – поинтересовалась она, поздоровавшись, и Горбатов заметил, какое у нее усталое лицо – сказались бессонные ночи и волнение за детей. – Только не говори, что их нет.

– Не скажу. – Сергей посмотрел в ее глаза, окаймленные синими полукружьями. – Мало того, добавлю, что сегодня в меня стреляли, однако я сделал все, чтобы привезти подозреваемого Фролова. И привез. Он признался, что помог Заломовой «умереть» и нашел Дробышеву, получив кругленькую сумму, но основной информацией не владел. Когда бедняга запаниковал, захотел соскочить, его попытались убить.

– Кто? – спросила Акула холодно.

– Некий Денис, – отозвался Горбатов охотно. – Сейчас Вася Миленко с нашим доктором составляют его фоторобот.

– Думаю, он проходит где-нибудь по криминальным сводкам, – задумчиво проговорила Анна Петровна. – Больно уж почерк у него… Зачистка людей, которые имели к делу отношение. Даже если они, как утверждает Фролов, и не были особо в курсе.

– Я тоже так считаю, – кивнул Сергей. – Миленко исследовал ноут Марины и нашел переписку с неким Максом – в миру Максимом Александровичем Бабиным.

– Довольно известная личность, – усмехнулась Акулова. – Один из тех, кого есть за что сажать, но нет доказательств. Скупщик краденого антиквариата.

– Самое интересное, что Заломова предлагала ему какую-то вещь за пять миллионов рублей, – продолжал следователь. – К сожалению, неизвестно, купил ли ее Бабин.

Акулова задумалась, приняв любимую позу роденовского мыслителя.

– И какую вещицу она могла ему предлагать? – произнесла она.

– Понятия не имею, – развел руками Горбатов. – Впрочем, она ведь работала археологом. Может быть, что-то когда-то и откопала.

– Сережа, это не когда-то, – покачала головой начальница. – Это незадолго до своей «смерти». Ты говорил, она трудилась в усадьбе Савина.

Сергей почувствовал, как холод разливается по всему телу.

– Иванова говорила, что Заломова хотела отыскать бриллианты, которые Савин якобы замуровал в стену подвала, – проговорил он дрожащим голосом. – Как я понял, кроме нее, в эту легенду никто не верил, но Марина намеревалась помочь одному талантливому детдомовскому мальчику, которому требовались деньги на операцию. Что, если она все же отыскала бриллианты, но скрыла это от коллег?

– Допустим, – согласилась Анна Петровна. – Если это так, становятся понятны причины ее «смерти». Может быть, ты слышал, Сережа, что про этого Бабина говорят даже в криминальных кругах. Он очень жадный и не привык платить за вещи. Очень часто людей, которые предлагали ему какие-либо ценные штуки, находили мертвыми. Вероятно, Заломова предложила ему бриллианты Савина, а потом испугалась, поняв, что Бабин способен отобрать их и не заплатить.

– А Бабин стал ее разыскивать, чтобы все-таки отобрать. – Сергей наклонил голову и принялся рассматривать граненый стакан, стоявший на столе. – Возможно, даже попытался убить. И Марина решила «умереть» сама.

– И взяла в помощники такую же криминальную личность, – прошептала Акулова. – Я не удивлюсь, если этот Денис уже убил ее. – Она подалась вперед. – Сережа, мы должны как можно скорее отыскать их. Иди к Миленко, может быть, Василий уже составил фоторобот и выяснил личность преступника.

Горбатов вскочил со стула и побежал к программистам. На душе скребли кошки. Акулова, как всегда, была права. Человек, который спокойно убил двух помощников, был способен избавиться и от Заломовой.

Савин сидел в лучшем ресторане столицы и с наслаждением ел устричный суп и омаров, усердно проматывая небольшие деньги, полученные от Хвостова за особняк. Судьба Бенквистов его нисколько не беспокоила – он и думать забыл о белокурой Анне и ее отце.

Вернувшись в Петербург после удачной продажи, корнет каждый день устраивал гулянки, не боясь, что скоро от денег останутся одни воспоминания. На что тогда добрый отец, обещавший помогать материально?

Закончив обед, он нанял экипаж и вернулся в гостиницу, самую фешенебельную в Санкт-Петербурге, – «Гранд отель Европа».

Корнет снял номер люкс на первом этаже – с высоким потолком и паркетом из ценных пород дерева. Ему льстило, что когда-то здесь останавливались Чайковский, Тургенев, одна известная балерина.

Николаю казалось: он такой же значимый человек, как они, и мужчина с высоко поднятой головой высокомерно отдавал приказания служащим отеля.

Вот и сейчас, вернувшись из ресторана, он небрежно бросил дворецкому в ливрее с золотыми пуговицами свою трость.

– Господин Савин, вам телеграмма. – Старик дворецкий протянул желтоватый листок.

Николай мельком взглянул на бланк и сразу понял: это от отца. Уж не случилось ли чего с его родителем? Николай почувствовал, как противный страх охватывает все его тело. Но что могло случиться?

Он едва кивнул служащему и, чинно зайдя в богатый номер, развалился на стуле и принялся читать.

Текст был очень коротким. Управляющий имением Савина сообщал, что Герасим Сергеевич слег, что болезнь его довольно серьезна и если Николай еще хочет застать отца в живых, он должен немедленно приехать к старику.

Эта весть поразила корнета будто громом. Отец при смерти? Так следует понимать смысл этих скупых строк? Но почему, почему? Нет ли здесь какой ошибки? Они недавно виделись с ним, и Герасим Сергеевич выглядел вполне здоровым, во всяком случае, не собирался умирать. Что же произошло?

Николай достал из кармана пальто бумажник, пересчитал оставшиеся деньги и, выбежав на улицу, кликнул извозчика.

Страх и отчаяние терзали его душу. Он понимал, что не успокоится, пока не узнает обо всем, и решил отправиться в имение, не теряя ни минуты.

В кабинете программистов Фролова уже не было.

– Есть новости. – Миленко протянул фоторобот Горбатову. – Вот, полюбуйся. Только это никакой не Денис, а дважды судимый Валерий Тимофеевич Петренко. Кстати, выпускник того же детского дома, в котором воспитывалась Заломова. Мы уже позвонили туда и получили кое-какие сведения. Этот Петренко был влюблен в Марину с седьмого класса, но девушка его не замечала.

– Пока он ей не понадобился. За что судимый? – поинтересовался Сергей.

– В первый раз насмерть сбил человека на угнанной машине, – отозвался Василий, придвинув к себе очередную чашку кофе – он поглощал его литрами. – Второй – за убийство в состоянии аффекта. Прикончил свою невесту, застав в постели с другим. Тогда Петренко получил по минимуму, утверждая, что вовсе не хотел ее убивать – просто толкнул в гневе, а она неудачно упала. И любовник подтвердил его показания. Возможно, Валерий просто его запугал.

– Понятно, – коротко ответил майор. – Ну и где нам его искать, как ты думаешь?

Миленко пожал плечами:

– Не знаю, насколько смогу в этом помочь. Однокомнатную родительскую квартиру он продал – хотел замутить бизнес, но ничего не вышло. Сейчас из недвижимости за ним ничего не значится. Есть адрес съемной квартиры, однако я сомневаюсь, чтобы он сидел там.

– Родственники у него имеются? – буркнул Горбатов.

Он с ужасом подумал, что этого преступника придется долго искать. В тюрьме его многому научили.

– Только тетка в Прибалтике, – отозвался Василий. – Впрочем, вряд ли он подался так далеко. Я уже это проверил. Петренко не пересекал границу. У него и загранпаспорта нет.

– Ну с этим они не заморачиваются, – вздохнул майор. – Если Заломовой все же удалось продать бриллианты, они могли купить загранпаспорта.

– Возможно, хотя для этого нужно время, но билеты парочка не приобретала, – заверил его Миленко и шутливо стукнул кулаком по столу. Кофе чуть не выплеснулся на белую скатерть. – Сережа, чуть не забыл. Ты просил меня разыскать родственников этой Заломовой. Из детдома пришла информация по поводу ее матери, Юлии Борисовны Заломовой. Она умерла от пьянства пять лет назад. Кто отец, никому не известно.

– Марина говорила об этом соседке, – вздохнул следователь. – Так что Америку ты для меня не открыл.

– Не все сразу, – ухмыльнулся программист. – Я собрал сведения об этой Юлии Заломовой. Она не единственная родственница Марины. У нее была сестра, Нина Борисовна Заломова. Дамочка скончалась от цирроза печени три года назад. Та еще семейка.

– Сейчас не об этом, – отмахнулся майор. – Дальше.

– А у Нины есть дочь Алла, – продолжал Миленко. – Живет в деревне Зуево под Пригорском. Улица Ленина, восемь. Надо же, и там улица Ленина.

– Далеко до деревни? – быстро спросил Сергей.

Затеплилась надежда, что он успеет спасти Марину, если она еще жива и скрывается у родственников.

– На машине около двадцати минут, – ответил Василий и взглянул на майора. – Как я понял, ты уже погнал.

– Спасибо, Вася, – торопливо отозвался Горбатов. – Тебе действительно нет равных.

Не дослушав программиста, тоже отвесившего какую-то любезность, следователь помчался к оперативникам, надеясь застать Громова в кабинете.

На его счастье, оба перебирали какие-то бумаги.

– Ребята, Миленко обнаружил адрес. Деревня Зуево. Нужно срочно ехать.

Оба встали, не выражая недовольства.

– Думаешь, сегодня и закончим? – с надеждой спросил Павел.

– Без понятия, – откровенно признался Сергей. – Это адрес двоюродной сестры нашей Заломовой. Думаю, именно она и лежит в морге вместо Марины. Попытаемся спасти хотя бы безумную археологшу.

– Хорошо бы. – Дима потрогал кобуру и улыбнулся. – Во всяком случае, сделаем все возможное.

Через минуту они уже сидели в машине, и капитан процедил, заводя ее:

– Серега, когда ты себе коня купишь? Вроде бы уже давно собирался.

– Да черт его знает! – недовольно буркнул Сергей.

Дмитрий, сам того не ведая, затронул больную тему. Без автомобиля он чувствовал себя как без рук. Может быть, не нужно было продавать свою «ласточку», как он называл «Тойоту»? Но она прослужила верой и правдой десять лет, и ему захотелось новую. Как назло на присмотренную машинку не хватало денег. Сергей уже свыкся с мыслью, что у него будет именно «Ауди», и не помышлял о чем-нибудь подешевле. Вот и бегал пока на своих двоих.

– Не злись. – Выехав на трассу, Громов увеличил скорость. – В конце концов, это не наше дело.

– Извините, ребята. – Горбатов сцепил пальцы. – Наверное, надо было расстаться с машиной тогда, когда нужная сумма лежала в кармане. Я почему-то думал, что быстро скоплю недостающее, но не вышло. А на следующий год мой старший школу оканчивает. Придется раскошелиться на выпускной. А потом еще поступление.

– На юрфак? – подал голос Павел.

– Нет. – Следователь нахмурился. – В семье достаточно одного юриста. Вам ли не знать, что эта профессия может быть опасной?

Оперативники переглянулись.

– Смотря где работать, – протянул Дмитрий.

– Вот я и не хочу, чтобы он повторил мою судьбу, – буркнул майор. – Далеко ли еще до деревни? Что-то мне неспокойно.

– За Заломову боишься? – понимающе проговорил Громов.

– Боюсь, – признался Сергей. – Акула, кстати, тоже. Этот Петренко, судя по всему, – настоящий отморозок. Только отморозок может так хладнокровно убивать людей.

Дмитрий кивнул и увеличил скорость. Машина плавно неслась по сухой дороге, по обеим сторонам которой высились сосны.

– Сколько раз подумывал дом в деревне купить, – признался следователь, – да жена против. Она говорит: «Дом, сад, огород. Кто работать будет, если тебя сутками дома не бывает?»

– Права твоя супруга, – подал голос Павел. – У бабки моей дом в деревне. Не представляете, сколько там работы. Мой брательник как туда поедет, так спину не разгибает. «Хуже каторги», – говорит.

– Зато отдых какой! – Сергей мечтательно заложил руки за голову. – Рыбалка, грибы… Фрукты, овощи без химикатов.

Автомобиль подъехал к автобусной остановке, вывеска на которой гласила: «Зуево».

– Где же традиционные бабули со своими домашними заготовками? – усмехнулся Дмитрий.

Машина нырнула на проселочную дорогу и медленно поплыла вдоль одноэтажных домиков. Кое-где между ними попадался заброшенный недострой.

– Серега, помнишь дело деревенских жуликов? – поинтересовался Буков. – Они скупали по дешевке землю в деревнях, а потом продавали участки втридорога городским, уверяя их, что скоро эта земля станет золотой, потому что мимо деревни пройдет магистраль. Многие повелись на это и приобрели участки, даже начали строиться. А потом выяснилось: это фейк, и тогда одураченные покупатели стали избавляться от земли. Немногим это удалось. Кто захочет жить в почти безлюдной местности?

– Да, было такое. – Сергей внимательно смотрел на номера домов. – Стоп, вот и наш восьмой.

Автомобиль припарковался к старому забору, давно не чиненному и не крашенному. Следователь и оперативники вышли из салона и направились к калитке. Если на ней когда-то и висел замок, то это было давно. Коллеги без проблем оказались на участке, где давно хозяйничали сорняки, и направились к дому.

Горбатов постучал в дверь:

– Хозяева, открывайте!

Когда ему никто не ответил, он не удивился и подергал дверь. Она была заперта.

– Ребята, нам нужно во что бы то ни стало проникнуть в дом, – буркнул следователь и стал дергать ставни ближайшего окна.

Они заскрипели и подались, обдав Сергея пылью и остатками краски.

– Э-э-э, ты что собираешься делать? – Громов схватил его за руку. – У нас нет постановления.

– Иногда бывают ситуации, когда постановления ждать некогда. – Следователю удалось открыть окно, и он, придвинув к себе булыжник, встал на него и подтянулся. – Ну я пошел. Ждите, когда открою вам дверь.

Павел и Дмитрий послушно двинулись к двери и через полминуты уже заходили в дом. Пахло сыростью. Комнаты не выглядели жилыми.

– Да тут давно никого… – хотел сказать Громов, но его пристальный взгляд наткнулся на остатки еды на столе.

Хлеб еще не зачерствел, сыр не заплесневел.

– Впрочем, беру свои слова обратно, – усмехнулся он.

Сергей метался по маленьким комнатушкам в поисках Марины, но девушки нигде не было.

– Марина! – заорал он, не выдержав напряжения. – Где вы, Марина?

Ему никто не ответил. Капли пота стекали по бледному лицу, капали на бежевую рубашку.

– Наверное, она в подвале, – решил майор и отбросил ногой затоптанную до дыр старую ковровую дорожку.

Крышка погреба возникла перед их глазами как в фокусе. Сергей схватил ржавое кольцо и потянул на себя. Крышка заскрежетала, но подалась, и Горбатов посветил в темноту фонариком.

– Марина, вы здесь?

В погребе царили темнота и тишина. Огромные клочья паутины свисали по углам. Старые консервные банки, покрытые слоем серебристой пыли, громоздились на полках. Заломовой нигде не было.

– Марина! – Сергей крикнул еще раз, ни на что не рассчитывая.

– Нет здесь никого. – Дмитрий нервно потирал руки. – Были и уехали. И где теперь их искать?

– Должна быть какая-то зацепка. – Горбатов еще раз осмотрел комнаты и вышел на участок.

Возле сарая его внимание привлекла свежевскопанная земля.

– Ребята, идите сюда! – позвал он оперативников и взял лопату, прислоненную к стенке сарая.

– Что-то нашел? – Громов выбежал к нему, от волнения покусывая губу.

Сергей указал на землю:

– Сдается мне, здесь совсем недавно копали.

– Но бриллианты вряд ли прятали… – проговорил оперативник и осекся. – Ты думаешь, она там?

Сергей посмотрел на него и ничего не ответил. Дмитрий пнул дверцу сарая, сразу угодливо распахнувшуюся перед ним, и взял кирку. Они стали торопливо разгребать землю, стараясь быть осторожными. Рука, неожиданно вынырнувшая из чернозема, казалась неестественно белой.

– Вот она, – буркнул майор и запнулся. Рука была большой, с черными волосками, явно не женской. – Нет, не она, слава богу.

– А кто? – Дмитрий не отрывал глаз от руки. – Неужели…

– Давай не отвлекайся. – Сергей осторожно раскидывал комья мокрой земли.

Когда открылось лицо, он подумал, как Миленко удачно составил фоторобот. Можно сказать, один к одному.

– Это Петренко, – выдохнул следователь. – Паша, вызывай наших.

Похоронив отца, Николай снова уехал в Петербург.

На его счастье, отец не успел изменить завещание, и львиная доля большого наследства отходила корнету.

Савин хотел продать отцовский дом, но тут воспротивились его братья. Старший, Сергей, случайно прочитавший роковую статью, жестко заявил, что не даст братцу-проходимцу избавиться от родового поместья и требует немедленно покинуть его.

Николай попробовал выудить с брата деньги, так как дом тоже был отписан ему, но Сергей наотрез отказался, и корнет махнул рукой.

Пришлось забирать чемодан с бриллиантами царской иконы и пока хранить его в номере гостиницы.

Получив огромное наследство, корнет принялся тратить его, устраивая грандиозные попойки, будто прощаясь с белым светом (на самом деле сознание вины в смерти отца никуда не исчезло и по-прежнему не давало покоя), и в один прекрасный день проснулся без гроша в кармане.

Николай подумал о бриллиантах, уютно покоившихся в чемодане – не загнать ли их? – однако пришел к выводу, что они для него действительно стали неким талисманом, приносившим удачу в его аферах. Пока камни с ним, все у него получается. Следовательно, и деньги можно добыть другим путем.

Он вспомнил о Европе и решил снова отправиться туда. Конечно, лорд Бенквист постарался, чтобы порочащая его, Николая, информация была напечатана и в иностранных газетах. Но молодого прохвоста это нисколько не волновало. В конце концов, фамилию и имя можно сменить.

Николай добрался до вокзала, рассчитывая сразу сесть на поезд, но, вывернув карманы, вдруг, к ужасу, убедился, что у него нет ни копейки, а билет без денег никто не даст.

Савин сел на скамейку и еще раз изучил карманы и портмоне, не трогая лишь внутренний: там, в холщовом мешочке, лежали бриллианты – неприкосновенный запас, приносивший удачу. Он почему-то считал, что последняя сторублевка еще не была потрачена, но, перебирая в памяти события прошлого дня, вспомнил, что прокутил ее вместе со случайным знакомым.

Эта мысль нисколько не обрадовала. Выходит, за границу ему не попасть.

Корнет встал, раздумывая, у кого из друзей можно одолжить монет, чтобы добраться до отцовского дома и, помирившись с братом, пересидеть там пару-тройку месяцев, пока управляющий не принесет деньги, но неожиданно услышал знакомый сочный бас:

– Николай, ты ли это? Сколько лет, сколько зим!

Корнет обернулся. Перед ним стоял лицейский приятель и завсегдатай хвостовской компании, сын богатого купца Игорь Сумароков.

– Да, я. – Савин несказанно обрадовался встрече. Игорь мог ссудить ему нужную сумму, он никогда не слыл скупердяем. – Вот, собрался в Европу, а… – Что-то помешало ему рассказать о своем бедственном положении. Может быть, то, что он не видел Сумарокова несколько лет, а может быть, и то, что сразу просить деньги было неприлично.

– А я тоже в Европу, решил повидать Рим. – Игорь поставил на землю дорогой чемодан из свиной кожи, но, словно испугавшись, что он испачкается, быстро поднял его. – Друг, а почему мы стоим на перроне? Давай зайдем в ресторан. До отхода моего поезда еще целый час.

Николай, услышав слово «ресторан», почувствовал, как засосало под ложечкой. С утра он почти ничего не ел.

Друзья вошли в помещение ресторана. Игорь уверенно расположился за столиком в углу и позвал официанта, бросив Николаю:

– Я угощаю. Заказывай, не стесняйся.

Савин и не думал стесняться, и вскоре приятели наслаждались отбивными с трюфелями, не забывая щедро заливать их шампанским.

– А я ведь читал о тебе скабрезную статейку, – усмехнулся Сумароков, и его верхняя губа приподнялась, открыв острые, как у хорька, зубы. – Чего это тебе вздумалось подшутить над лордом? У него, между прочим, большие связи.

Николай развел руками:

– Да вот, захотелось наказать старого дурака. Он часто унижал меня, говорил, что я не гожусь в женихи его дочери. И мое самолюбие взыграло…

По сузившимся черным глазам Сумарокова Савин понял, что тот ему не очень верит.

– А почему же ты не женился на Анне? – допытывался приятель. – Эх, попадись мне бабенка с таким приданым, я бы чихал на ее папашу. Особняк-то он тебе все-таки отвалил.

Савин пожал плечами.

– Видишь ли, – медленно, будто обдумывая каждое слово, ответил он. – Деньги тут ни при чем. Если ты виделся с Хвостовым, он наверняка сказал тебе, что купил у меня дом за сущие копейки. Анна никогда мне не нравилась, и я был рад, что ее отец подтолкнул меня к такому шагу. И потом, я не создан для женитьбы. Больше всего на свете я ценю свободу.

– Ишь ты, – изумился Сумароков, поднимая бокал. – Ну, тогда за свободу.

Они чокнулись.

– Дурная слава о тебе скорее всего долетела до Европы, – проговорил Игорь с набитым ртом. – Не боишься туда ехать?

– Я надеюсь, что эта история вскоре забудется, – отозвался Савин. – Ну, сам посуди: наказывая меня, Бенквист наказывает и свою дочь.

Игорь моргнул:

– Это верно. Ее репутация тоже пострадала, хотя она ни в чем не виновата.

– Конечно. – Николай хотел подозвать официанта, чтобы заказать еще бутылку шампанского, но Сумароков замотал головой:

– Нет, мой друг, не нужно. Я расплачусь и сяду в поезд. Думаю, его уже подали.

Он раскрыл бумажник, и Николай был поражен пачкой банкнот, такой толстой и манящей, что дух захватывало.

Игорь выудил одну купюру, бросил ее на стол и попытался подняться. Его шатало, как матроса на палубе корабля в шторм, и Николай вызвался помочь:

– Я доведу тебя до поезда.

Сумароков лукаво улыбнулся:

– Сначала в уборную, дорогой мой. И побыстрее, не то случится конфуз.

Николай исполнил его просьбу, на счастье, туалет находился недалеко.

– Посторожи мой чемодан и подержи бумажник. – Игорь вручил ему толстый саквояж и кошелек, побоявшись, что выронит его в уборной, и скрылся за дверью.

Ощутив в руке приятную тяжесть, Савин почти не раздумывал, что делать дальше. Дверь вокзального туалета закрывалась на защелку как изнутри, так и снаружи.

Корнет запер своего несчастного друга, а сам, подхватив чемодан, побежал к поезду.

Кондуктор в синей форме недовольно посмотрел на мошенника.

– Вы на этот поезд? Почему опаздываете? Все уже заняли свои места.

Савин потупился, изображая раскаяние.

– Извините. – Он выудил из бумажника билет и сунул под нос кондуктору: – Если не ошибаюсь, у меня до Рима.

– Да, – согласился кондуктор и помог ему забраться в синий вагон – вагон первого класса. В каком же еще мог путешествовать сын богатого купца?

Пройдя по коридору, Савин подумал, что не ездил в поездах целую вечность. Он с удовольствием смотрел на рамы из красного дерева, на хорошо одетых пассажиров и на мягкие кресла, в которых можно было и вздремнуть в пути.

Примостив чемодан рядом с креслом, Николай уселся и закрыл глаза, предвкушая приятное путешествие.

Судьба несчастного Сумарокова его нисколько не волновала. В конце концов, приятель сам виноват. Зачем так напиваться перед поездкой?

Машину долго ждать не пришлось. Сердитый Бублик, которого оторвали от сытного обеда, хмуро посмотрел на следователя.

– И понесла же тебя нелегкая в это Зуево… Нет чтобы что-то хорошее откопать. Драгоценности, например.

– Ладно, не бурчи, – усмехнулся Сергей. – Лучше скажи, как его убили?

Александр поднял голову Петренко и кивком указал на обширную рану на голове.

– Черепно-мозговая. Похоже, его стукнули чем-то тяжелым, может быть, даже лопатой или киркой. Мне придется это изъять, – он постучал по черенкам кирки и лопаты толстым указательным пальцем.

– Женщина могла нанести такой удар? – поинтересовался майор.

Бублик хмыкнул и надул красные щеки.

– Могла, конечно. Тебе ли об этом спрашивать? Разве ты не помнишь аналогичные случаи?

– Да, помню, – отмахнулся Горбатов. – И каждый раз надеюсь услышать отрицательный ответ.

– Не хочется разочаровываться? – понимающе подмигнул эксперт. – К сожалению, в этой жизни бывает все. И ты об этом знаешь не хуже меня. – Он повернулся к санитарам: – Грузи, ребята.

Хмурые парни быстро упаковали труп в мешок и погрузили на носилки.

– Вы скоро? – спросил Бублик, дергая себя за ухо – такая привычка появлялась у него, когда он нервничал.

– Да надо бы с соседями поговорить, – ответил Сергей. – Так что ты давай, не жди нас. У нас и свой конь имеется.

– О`кей. – Казалось, Александр обрадовался возможности скорее покинуть место преступления и быстро пошел к машине.

Небо, словно внемля его настроению, брызнуло дождиком, и Буков поморщился:

– Ну вот, выехали на природу. Знаю я эти места. Тут в лесу болота. Через полчаса, если начнется ливень, попадем в непролазную грязь. Надо сматываться.

– Подождите десять минут. – Горбатов открыл калитку. – Я к соседям наведаюсь. Вроде соседский дом обитаем, вон белье висит. А вон и обитатели.

Он показал на женщину в белом платке, вышедшую на крыльцо с ведром. Видно, услышав голоса, она подняла голову, и следователь махнул ей:

– Здравствуйте, можно с вами поговорить?

– Полиция, что ли? – поинтересовалась она. – Да заходите, не заперто.

Сергей прошел на соседский участок и улыбнулся:

– Почему вы решили, что полиция?

– Много народу и машин, – отозвалась женщина.

Горбатов дал бы ей лет шестьдесят, отметив про себя, что когда-то она была хороша собой: правильные черты лица, большие серые глаза. Но время изрезало лицо морщинами и побелило волосы, непослушными космами выбивавшиеся из-под платка.

– Что-то с Заломовыми случилось? – Она выплеснула воду в огород. – Давно я замечаю неладное.

– Правда? – Следователь вытащил удостоверение, чтобы разговор получился более доверительным, но женщина замахала руками:

– Да не надо мне твоих документов. Только вот имя посмотрю. Ага, Сергей. А меня – Антонина Ивановна. Ты хочешь узнать, что я заметила неладного?

– Что вы вообще можете рассказать про своих соседей? – Дождь усиливался, и Антонина Ивановна кивнула на стул под навесом:

– Садись, в ногах правды нет. В дом не приглашаю, уборку затеяла. Со дня на день дочь должна внуков привезти. А побеседовать можно и тут. – Она провела рукой по платку, словно проверяя, не сполз ли он.

– Про Заломовых много и не расскажешь. Родители девчонок, Нинки и Юльки, пили, и они с молодости пристрастились. Потом почти одновременно и родили, Юлька – Марину, Нинка – Аллу. Юлька повозилась, повозилась немного и в детдом ребенка сдала. Уж как я ее корила… А она мне отвечала: «Тетя Тоня, вы подумайте, что я дитяти своему дать могу? Останется со мной, пить будет… А так… Может, кто удочерит и даст ей шанс на другую жизнь». Я думала, и Нинка туда свою отправит, но та решила сама ее воспитать. Она часто сестре говорила: «Ну и кто удочерил твою? Лучше бы с нами осталась. Слыхала я, что в этих детдомах делается». Сдается мне, Юлька иногда своим ребятенком интересовалась. А потом сестры распрощались с белым светом, одна за другой. Алка тоже в мать пошла. А какой она могла вырасти, если сызмальства родительнице за бутылкой бегала или самогон варить помогала? Не училась, не работала… Иногда у наших старичков землю в огороде вскопает и деньги получит. Только они у нее не задерживались – мигом за бутылкой гнала. – Антонина Ивановна шумно выдохнула и продолжала: – А недавно Маринка объявилась. Я бы ее и не узнала – фифа городская, – если бы не сходство с Алкой. Да и Алка потом ко мне прибегала, хвасталась: дескать, сестра двоюродная ее отыскала, в город забрать хочет. Через пару дней они действительно уехали. А потом Алка вернулась… Видно, не заладилась жизнь в городе. А может, и Маринка выгнала. Ну кому нужна сестра – тунеядка и пьяница? Верно?

– Верно, – кивнул майор.

Женщина наклонилась к нему, будто собираясь доверить важную тайну, и прошептала:

– Только Алла после этого стала странная какая-то. Раньше со мной за километр здоровалась. Я ведь ей тоже за мелкую работу платила. А теперь, как меня увидит, – сразу в дом. Мужик какой-то у нее на участке крутился. Чужой, незнакомый, видимо, из города привезла. Так что с ними случилось? Упились до смерти, что ли?

– Один мужик упился, – буркнул Сергей. – Аллы в доме нет. – Он вытащил визитку и протянул женщине: – Антонина Ивановна, если Алла появится, пожалуйста, позвоните по этому телефону. Мне нужно с ней поговорить.

Антонина Ивановна аккуратно взяла картонный квадратик:

– Отчего ж не позвонить? Позвоню. А у Маринки вы уже были?

Майор горестно вздохнул:

– Умерла Марина. Сердечный приступ. Алла, вероятно, тогда и обратно вернулась.

– Ой, горе-то какое, – запричитала женщина. – Конечно, я вам позвоню, как только Аллу увижу. И не сумневайтесь.

– Спасибо вам огромное, – поблагодарил ее Сергей. – Вы нам очень помогли. – Он подумал, что соседка действительно снабдила их ценными сведениями. По крайней мере, они будут знать, что Заломова здесь была и вряд ли снова появится, разве только спустя какое-то время. Но это сомнительно. Если Марина действительно торопится продать бриллианты, чтобы помочь детдомовскому талантливому мальчику, ей здесь делать нечего. С потенциальными покупателями лучше все время быть на связи, а в Зуево она плохая. Вон столбик на телефоне еле теплится, иногда и совсем пропадает.

– До свидания. – Он развернулся и зашагал к калитке.

Павел и Дмитрий ждали его в машине.

– Узнал что-нибудь ценное? – поинтересовался Громов и погладил урчавший живот. – Есть хочется.

– Сейчас и поедим в отделе, – успокоил его следователь. – А узнал я кое-что интересное. Марина действительно приезжала в Зуево, якобы для того, чтобы забрать сестру. Мне кажется, она решила ее забрать только после того, когда убедилась, что они с ней похожи. А потом Аллу отравили и положили в гроб вместо Марины. А мнимая покойница вернулась в Зуево вместе с Петренко и прожила здесь, думаю, до убийства.

– По-твоему, она его и убила, – протянул Буков. – А может, этот коллекционер, ну, как его, Бабин, отыскал их, чтобы забрать бриллианты?

– Вряд ли, – скривился Горбатов. – Вы обратили внимание на рану Петренко? Его ударили, когда он стоял спиной к убийце и не чувствовал опасности. Вряд ли он позволил бы сделать это Бабину или его подручным. А напасть врасплох коллекционер со своими подельниками не смог бы: Заломова и Петренко были готовы ко всему. Получается, женщина его и убила.

– Интересно, где ее теперь искать, эту Заломову? – процедил Павел. – Официально она мертва.

– Она-то мертва, да вот сестра ее официально жива, – усмехнулся Горбатов. – Тут нашей Мариночке повезло: с паспортом заморачиваться не нужно, даже фотографию новую клеить не придется. Думаю, нам и надо искать Аллу Заломову.

Машина, петляя по проселочной дороге, наконец выехала на трассу. Мелкий дождь, давно превратившийся в ливень, стучал по окнам и крыше автомобиля, а следователю казалось, что это мать Аллы, Нина, оплакивает свою непутевую дочь.

Николай сначала остановился в Риме, потом рванул в Париж и, получив деньги от брата, продавшего одно из имений, осел в Ницце.

Этот город, с лазурным морем, с размеренным течением жизни, таким размеренным, что казалось, это не город, а дачный поселок, с домами в стиле барокко, с балконами, украшенными резными решетками, где богатые семейства пили чай по вечерам, вдыхая ароматы экзотических растений, с узкими улицами, с отелями, принимавшими состоятельных людей со всего мира, и, наконец, с казино – жемчужиной Ниццы, – очень понравился корнету.

Он стал часто пропадать на площади Массена, где и находилась эта жемчужина – Муниципальное казино, отдыхая после игры в оранжерее среди высоких пальм с разлапистыми листьями, напоминавшими растопыренные человеческие ладони, и фонтанов. Иногда ему везло, но чаще всего – нет.

Здесь, в приморском городке, он познакомился с очаровательной девушкой, белокурой проказницей Мадлен, и теперь нужно было зарабатывать на двоих.

Бывшая актриса, некоторое время жившая на содержании богатого банкира, привыкла к роскошной жизни и порой сама была не прочь составить компанию своему любовнику. Но, желая помочь ему отыграться, она промотала последнее. В отчаянии Николай потащил ее из казино.

– Что ты наделала, что ты наделала! – стонал корнет, сжимая ее руку. – Я так рассчитывал на эти деньги! Завтра мы поехали бы в Монте-Карло, и мне бы обязательно повезло. Зачем ты взяла их? Зачем ввязалась в игру?

Мадлен тяжело вздохнула, откинув со лба прядь прямых белых волос:

– Ну, дорогой, я же не знала… Это правда, что завтра нам нечего будет есть?

– Вполне возможно, – буркнул Николай, продолжая тащить ее к отелю, где они остановились. – Во всяком случае, обеда и ужина в ресторане ты не дождешься. Пусть это станет тебе уроком. – Они вошли в вестибюль одного из самых роскошных отелей и стали подниматься в номер.

– Нужно посмотреть, что мы можем заложить, – продолжал Савин. – Вполне возможно, это будут твои драгоценности.

Она заскулила, заныла, попыталась обнять его:

– Дорогой, пожалуйста, не надо… Ну не надо, прошу тебя.

Он оттолкнул ее и поджал губы:

– Подожди, можешь помолчать хотя бы десять минут? Мне нужно подумать.

Она села на диван, всем видом выражая отчаяние, а Николай прошел в спальню.

Он открыл чемодан, «подаренный» Сумароковым, и, вытащив серый холщовый мешочек, высыпал на ладонь горсть бриллиантов.

Солнечный луч упал на них, вызвал причудливую игру цветов, и Николай залюбовался камнями. Император в свое время отобрал для оклада иконы самые ценные, отборные, и каждый из них можно было продать за кругленькую сумму и решить проблему с деньгами.

Однако, хитро улыбнувшись, он приготовился положить их обратно – мистическая сила обещала принести удачу завтра в Монте-Карло.

– Матерь Божья, что это? Откуда? – раздался голос Мадлен.

– Что ты здесь делаешь? – Корнет неловко попытался высыпать камни в мешочек, но два из них, скользнув между пальцами, упали на ковер. – Я не звал тебя. Ты следишь за мной?

Мадлен с быстротой кошки схватила бриллианты:

– Боже мой, какая красота!

Он выдернул их из ее руки:

– Это тебе не принадлежит, не нужно брать чужое.

Девушка закусила губу.

– Значит, мы уже чужие? – буркнула она, и ее лазурные глаза сузились. – С каких пор? Если ты не скажешь, что это за камни, я уйду от тебя.

Николай хотел сказать ей, чтобы она катилась ко всем чертям, но вдруг, неожиданно для себя, понял, как много значила для него эта женщина.

– Ладно, не обижайся. – Он прижал ее к себе и ласково улыбнулся. – Это мое наследство. Но я не хочу сдавать их в ломбард, потому что они – память о моих покойных родителях.

Мадлен вырвалась из его объятий и, топнув изящно обутой ножкой, обиженно заявила:

– Какое мне дело до твоей памяти? Твоих родителей уже нет на свете, а я жива. Ты говорил, завтра нам нечего будет есть. Так почему же ты отказываешься продать бриллианты? За один, самый маленький, мы можем выручить достаточно, чтобы выиграть много денег.

Савин снова попытался ее обнять.

– Милая, – прошептал он ей в ухо, – бриллианты я продам только в крайнем случае. Но я надеюсь, что ростовщики займут мне… Вот увидишь.

Мадлен закрыла лицо руками.

– О, ты не знаешь ростовщиков Ниццы, – запричитала она. – Это алчные и злые люди. Они дадут тебе в долг под грабительские проценты. Ты станешь играть только для того, чтобы отдать им проклятые деньги!

Савин холодно отстранил ее. Расчетливость возлюбленной начинала раздражать.

– Давай сначала посмотрим, – буркнул он. – А теперь будь хорошей девочкой – уйди к себе в комнату.

Блондинка бросила на него взгляд, полный ненависти, и скрылась.

Савин, оставшись в одиночестве, тут же спрятал мешочек под матрас кровати. Он очень переживал, что камни увидела Мадлен. Несомненно, эта девушка была по-своему предана ему, может быть, даже любила, но, не задумываясь, оставила бы любовника, если бы на горизонте замаячил более выгодный вариант. К тому же француженка не умела хранить тайны, и это было самым страшным.

Николай боялся, что завтра о бриллиантах узнает вся Ницца. Этого ни в коем случае нельзя было допустить. Мошенников в прекрасном морском городе хватало – их тянуло сюда как магнитом.

Корнет вздохнул и поплелся в комнату Мадлен, приняв виноватый вид.

– Моя маленькая Мад, – он слегка постучал согнутым пальцем по закрытой двери, – прошу тебя, не обижайся, просто подожди до завтра. Я обещаю тебе, ты не будешь голодать.

Из комнаты девушки не доносилось ни звука.

– Мад, – снова позвал Николай, и голос его сорвался, будто от рыданий. – Моя дорогая девочка, открой дверь, мне нужно поговорить с тобой.

Дверь распахнулась, и Мадлен с заплаканным лицом предстала перед ним.

– Мадлен… – Савин сжал ее в объятиях. – Я тебя обожаю. Ты часть моей жизни. Поверь, я сделаю все, чтобы мы были счастливы.

Она понурила голову и медленно опустилась на диван.

– Это я уже слышала.

Он сел рядом с ней.

– Мад, у меня к тебе одна просьба, – Савин почти умолял, – никому не говори об этих камнях. Ты знаешь, сколько воров в этом городе. Прошу тебя, ни одной живой душе.

Девушка вздохнула.

– Тебя не интересую я, – проговорила она грустно. – Тебя интересуют только твои камни.

Савин встал перед ней на колени.

– Видит Бог, это не так! – с жаром парировал он. – Но могу ли я тебе доверять? Ты никому не расскажешь? От этого зависит наше будущее.

Мадлен покачала головой:

– Нет, никому.

Николаю показалось, что она неуверенно произнесла обещание.

– Так не скажешь?

Блондинка посмотрела на него с неприязнью:

– Я же обещала. А теперь оставь меня в покое. Я пока не хочу тебя видеть.

Савин исполнил ее просьбу с тяжелым сердцем. Его терзало нехорошее предчувствие.

Приехав в отдел, Горбатов забежал в кабинет к Акуле и подробно рассказал и о находке на участке, и о разговоре с соседкой Антониной Ивановной.

Анна Петровна, по привычке снимавшая и надевавшая свои уродливые очки, слушала очень внимательно.

– Понятно, что Марина его грохнула, – проговорила она задумчиво, разглядывая оправу. – Интересно, что между ними произошло?

– Допустим, он убрал всех, кто имел к этому делу хоть какое-то отношение, а потом решил стать единоличным владельцем бриллиантов, – предположил майор, налил себе воды и залпом выпил.

– Почему же он не сделал этого раньше? – удивилась Акула и снова уставилась на очки. – Петренко мог расправиться с девушкой, как только она рассказала ему про бриллианты. Жертв было бы гораздо меньше. Он же не маньяк, чтобы мочить всех без разбора. – Она бросила очки на стол, и следователь улыбнулся про себя.

Слово «мочить» никак не вязалось с интеллигентным обликом его начальницы.

– Варианты могут быть разными. – Он поднял глаза к потолку. По побелке расползалась небольшая трещина. – Допустим, сначала Марина обещала ему большой процент от продажи, но потом передумала. Если верить Кире, Заломова очень хотела оплатить операцию больному детдомовскому мальчику. Если верить письму самой Заломовой, она просила у Бабина пять миллионов. Думаю, операция стоит недешево. Значит, Марина не планировала оставлять себе много денег после продажи. Возможно, Петренко с этим не соглашался.

Акула снова натянула на нос ужасные очки.

– Как-то это притянуто за уши, – пробурчала она. – Нет, Горбатов, данная версия мне не нравится. Поработай еще и придумай что-нибудь получше.

Сергей усмехнулся и щелкнул пальцами по стакану.

– Мне почему-то кажется, что Марина Заломова скоро сама все расскажет тебе. И не надуманную версию, а совершенно правдивую историю.

Тусклые глаза Анны Петровны загорелись.

– Ты знаешь, где Марина? – Она прерывисто задышала. – Где она?

– Думаю, об этом расскажет Миленко. – Сергей улыбнулся и встал. – Кстати, пора бы заглянуть к нему.

– Ага, ты тоже полагаешь, что Заломова живет по документам своей двоюродной сестры, – усмехнулась Акула. – Что ж, неплохо. Беги.

– До встречи. – Он кивнул и вышел из кабинета, почти столкнувшись с Миленко.

Вася, как всегда, бодрый и розовощекий, махал какой-то бумажкой.

– Спорим, ты собирался ко мне, – начал он, протянув Горбатову вялую руку.

– Ты ясновидящий, – Сергей поднял вверх большой палец. – Кстати, тоже умею предсказывать. Могу поспорить, что ты несешь мне координаты местонахождения Марины Заломовой.

– Не совсем так. – Василий наклонил голову. – Но, покопавшись в Интернете, я нашел объявления о продаже бриллиантов царской иконы. Их автор, некая Алла, просила пять миллионов. Мне показалось, что это могла быть Марина.

Сергей побледнел и схватил его за руку:

– Да, это она. Что еще удалось выяснить?

Миленко отдернул руку:

– Больно, ненормальный. Еще мне удалось выяснить, что нашелся покупатель из Москвы и наша краля назначила ему встречу на завтра. И если ты поторопишься, то еще успеешь на поезд. Думаю, на вокзале ты ее и задержишь.

– А если она уже в Москве? – предположил Горбатов, сморщившись.

Миленко покачал головой:

– Это вряд ли. Покупатель предложил ей встречу только сегодня. Марина попросила встретить ее на вокзале, сказала, что приедет на проходящем через Пригорск поезде.

– Когда поезд? – быстро спросил он.

– Через два часа, успеешь забежать домой. – Миленко фыркнул. – Ну что, я тебе помог?

– А то! – Не попрощавшись, следователь бросился к оперативникам.

Оба, на его счастье, находились в кабинете. Дима поедал любимые пирожки, а Павел, стараясь, чтобы его коллега ничего не заметил, что-то строчил на сайте знакомств.

– Молодцы, работнички, – похвалил их Горбатов с иронией. – Сразу видно, дело мастера боится. – Он посерьезнел. – Впрочем, у меня нет времени для шуток. Миленко удалось выяснить, что Марина Заломова сегодня отправится в Москву.

Оперативники переглянулись.

– И ты хочешь, чтобы мы немедленно отправились в Москву? – процедил Буков, оторвавшись наконец от сайта знакомств.

– Немедленно не получится, – заметил огорченно Сергей. – Поезд через два часа. Если поторопитесь, мы успеем.

Дима вздохнул.

– Что ж, пирожки можно доесть и в поезде, – пробурчал он и сунул еду в пакет. – Ребята, поехали, развезу по домам.

– Это другое дело. – Горбатов хлопнул в ладоши. – Только меня еще придется ждать. Надо забежать к Акуле, оформить командировку. Не беспокойтесь, возьму такси, если буду опаздывать.

– Ладно. – Громов потянул Павла за руку. – А мы пойдем.

Проводив их глазами, Сергей достал мобильный и позвонил жене.

– Любимая, у нас дома есть какая-нибудь еда? – поинтересовался он.

Супруга, уже давно ничему не удивлявшаяся, бесстрастно ответила:

– В холодильнике жареная курица. Успела приготовить утром.

– Ты у меня лучшая жена, – просюсюкал следователь. – Ты не слишком обидишься, если я заберу ее в дорогу? Сегодня я уезжаю в Москву.

Жена не удивилась и этому.

– Ты знаешь, а у меня было такое предчувствие, – хмыкнула она. – Кстати, мне сегодня снилась дорога.

– Дорога снится к дороге? – пошутил майор. – Интересно. Жаль, мы не успеем попрощаться.

– Ты же ненадолго. – Мария старалась говорить как можно бодрее. Она знала, что муж перед командировками почему-то всегда чувствовал себя виноватым. – Какие-нибудь два-три дня.

– Не больше, обещаю, – произнес Сергей и добавил: – Ну все, я побежал. Еще позвоню.

Он сунул мобильный в карман и пошел к Акуловой.

Николай проснулся в полдень. На его удивление, Мадлен в номере не было. Он решил, что девушка спустилась выпить кофе с рогаликами в соседнем кафе, но и там ее не оказалось. Впрочем, блондинка слыла любительницей ранних прогулок и вполне могла отправиться на набережную.

Савин быстро оделся, выпил чаю и поехал к господину Робаку, известному в Ницце ростовщику, маленькому сморщенному еврею с крючковатым носом и колючими глазками.

Робак провел его в бедно обставленную гостиную – весь город знал о его скупости – и, не предложив чаю, указал на стул:

– Садитесь, господин Савин. Что привело вас ко мне?

Николай улыбнулся такому незамысловатому вопросу.

– К вам ходит много народу, и по одной причине.

– Итак, вам понадобились деньги, мсье Савин. – Колючие глазки прожигали насквозь. – Хе-хе, я думал, вы придете гораздо раньше. Вы так страстно играете, что мне непонятно, почему вы не отыскали меня несколько месяцев назад.

Николай не собирался выслушивать наставления старого еврея. Он вообще не любил наставления.

– Готовы ли вы дать мне деньги? – буркнул он.

Робак хихикнул и подмигнул:

– Ну разумеется, мсье Савин. Только, видите ли, мне непонятно, под что я буду давать вам ссуду. Обычно я делаю это под недвижимость, золото или… – он сделал многозначительную паузу, – бриллианты. Да, бриллианты, мой дорогой. Вы не представляете, как я люблю камни. Кроме того, это весьма недурное вложение денег. На них всегда находятся покупатели.

– Но у меня нет бриллиантов, – процедил Николай. – Нет и никогда не было.

Еврей шмыгнул крючком-носом, его тонкие обветренные губы презрительно скривились.

– Вы в этом уверены, господин Савин?

– Как в том, что я сейчас стою перед вами, – отозвался корнет и улыбнулся в ответ.

У него мелькнула мысль, что старый филин пронюхал о его камнях, но он отогнал ее от себя. Рассказать об этом могла только Мадлен. Или… не могла? Она же обещала…

Тонкие пальцы Николая нервно теребили пуговицу пиджака.

А Робак стоял перед ним и с наглой усмешкой следил за каждым его движением.

– Ну что, господин Савин, по рукам, как говорят у вас в России?

Корнет покачал головой:

– Я вас не понимаю, господин Робак. Нельзя занять под то, чего нет.

Ростовщик развел руками, худыми и длинными, как жерди, всем видом выражая сожаление.

– Ну тогда вынужден вам отказать. У вас нет недвижимости, золота и камней. Под какой залог мне ссудить вам деньги? Под ваше честное слово?

Савин покачал головой.

– Я клянусь вам, – проговорил он, – что мой брат уже продает имение, принадлежащее мне. Деньги будут со дня на день.

– Вот тогда и приходите. – Еврей повернулся к нему спиной, показав засаленный, усыпанный перхотью воротник.

– Но постойте, – Николай предпринял последнюю попытку, – я знаю, вы даете ссуду богатым клиентам под большие проценты. Я готов пойти на это. Вот увидите, я верну все до сантима.

Робак смерил его долгим, изучающим взглядом.

– Двадцать процентов, – процедил он.

– Двадцать? – Савин задохнулся от негодования. – Но это просто грабеж.

– И скажите мне спасибо, – добавил ростовщик. – Я редко ссужаю без залога. Вас я знаю и вам верю. Так что, молодой человек, либо берите деньги, либо ступайте с миром.

Николай обхватил руками гудевшую голову, не зная, какое решение принять. Заявление насчет продажи имения было ложью. Правда, брат обещал ссудить его деньгами, выкупить имение. Но когда он их вышлет? Во всяком случае, не завтра, не послезавтра. А им с Мадлен нужно на что-то жить, и жить на широкую ногу: к другой жизни подруга не привыкла.

– Ладно. – Савин понял, что другого выхода нет. – Пусть будет так. Давайте ваши деньги.

С белым, без кровинки, лицом он подписал все бумаги, и Робак торжественно вручил ему двадцать тысяч франков.

Николай быстро спрятал их в бумажник и, понурив голову, поплелся по шумным улицам Ниццы.

В гостинице его ждала Мадлен, свежая, как роза, после утренней прогулки и необыкновенно красивая.

– Где ты была? – спросил Николай, не поздоровавшись. – Где тебя носило с раннего утра?

Она с удивлением посмотрела на него:

– Раньше ты никогда об этом не спрашивал. Неужели ревнуешь? Можешь успокоиться: я всего лишь побродила по набережной с Катрин и Полиной.

Савин побледнел:

– С Полиной Робак, дочерью ростовщика?

– С ней, она очаровательная девушка. – Мадлен хмыкнула. – Или ты уважаешь только дворянскую кровь?

– Да не в этом дело. – Николай сел рядом с ней и сжал ее теплую фарфоровую ладошку. – Скажи, ты рассказала им про бриллианты?

Голубые глазки Мадлен беспокойно забегали, и она не сразу ответила:

– Как ты мог подумать! Я же обещала.

Он сильнее надавил на ее хрупкие пальчики, так, что хрустнули суставы:

– Ты лжешь. Робак знает о бриллиантах.

Блондинка закусила губу и отвернулась.

– Ну, допустим, я рассказала им. А что тут такого? Они знали о твоем проигрыше и заговорили про одного банкира, который от меня без ума, предлагая нам познакомиться. Я, естественно, отказывалась, но они настаивали, уверяя, что ты проиграл все состояние и вскоре покинешь Ниццу. Вот я и брякнула про бриллианты. Причем подчеркнула, что все они крупные и очень дорогие.

Николай дернул себя за волосы, вспомнив бессмертные слова Гамлета: «О женщины! Ничтожество вам имя».

– Ты соображаешь, что натворила? Теперь весь город узнает об этом.

Мадлен выдернула руку, скривившись от боли, и вскочила, поправляя платье. Ее лицо запылало.

– А что такого? – закричала она, брызгая слюной и сразу утратив свою привлекательность. – У многих людей нашего круга есть драгоценности, и они этого не скрывают. – Девушка вдруг осеклась и провела по лицу тонким пальчиком: – О Матерь Божья, кажется, я все поняла. Скажи, ты украл их? Ты поэтому так боишься огласки?

Савин тоже вскочил, сдерживаясь, чтобы не ударить ее по глупому смазливому личику. Если бы эта дура знала, как близко подошла к правде.

– Ты ненормальная! – крикнул он в ответ. – Да, я много играю и поэтому часто занимаю деньги. Если в Ницце узнают, что у меня дорогие фамильные бриллианты, мои кредиторы захотят их получить. А я говорил тебе, что не собираюсь расставаться с камнями.

Мадлен вздохнула:

– Ну и храни их до смерти. Только учти: я на воде и хлебе сидеть не собираюсь.

Савин вытащил из кармана бумажник и швырнул на стол.

– Я достал деньги у отца Полины, – процедил он, – под грабительские проценты, между прочим. Да, нам придется потуже затянуть пояса, потому что все выигрыши будут уходить на оплату процентов. Сергей должен заплатить мне, и тогда я рассчитаюсь с Робаком, вот только не знаю, когда это произойдет. А если тебе что-то не нравится, я тебя не держу. В конце концов, твои подруги могут пристроить тебя к богатому банкиру.

Он развернулся и ушел в свою комнату. Мадлен упала на диван и зарыдала.

Дежурному без труда удалось заказать три билета на поезд, и коллеги, расположившись в уютном купе (четвертый пассажир уже вышел), заказали чай у пожилой замученной проводницы и достали из пакетов еду.

Жареная курица, приготовленная Марией, была хороша. Сергей знал, что жена сначала мариновала ее в майонезе, чесноке и специях, а потом жарила в духовке.

Дмитрий и Павел набросились на нее с жадностью давно не евших людей, и вскоре от бедной птички остались одни воспоминания.

– На поздний ужин теперь у нас только пирожки и фрукты. – Громов покосился на аппетитные желтые бананы, которые Буков успел купить в торговой палатке в последний момент. – Впрочем, если хотите, можно сходить и в ресторан.

– Нам ехать всего ничего, – усмехнулся Горбатов. – Могли бы сесть и на электричку, но на поезде удобнее, можно и чайку попить, и пообедать. А что касается ресторана… Если честно, вряд ли сегодня мы там побываем. Если быстро возьмем Заломову, можно вернуться в Пригорск на любом транспорте.

– Это точно. – Громов, сцепив руки на затылке, прилег на нижней полке. – Эх, вздремнуть бы, но сомневаюсь, что это у меня получится.

Сергей взглянул на часы:

– Верно, вряд ли. Осталось всего девяносто минут.

– Полтора часа – это много. Как говорится, успеем добежать до границы. – Дима расхохотался. – Серега, я давно сплю как Штирлиц. Через двадцать пять минут буду бодр и готов к дальнейшим действиям.

– Ладно, отдыхайте. – Сергей встал, поправив рубашку. – А я пока пробегусь.

Он поднялся и погладил живот, ощущая приятную тяжесть. Очень хотелось спать, не заниматься поисками «воскресшей из мертвых».

«Чем скорее все закончится, тем скорее я вернусь домой», – подумал Горбатов и, открыв тяжелую дверь купе, вышел в коридор.

Там было тихо. Все разошлись по своим купе и готовились к выходу. Поезд подъезжал к Москве.

Осторожно ступая по красной дорожке, Сергей двинулся вперед, не надеясь на удачу. Многие двери были закрыты.

Морща нос от запахов еды и туалета, майор старался принять беззаботный вид и не привлекать внимания.

Ему повезло. Заломову, одиноко сидевшую на нижней полке и смотревшую в окно, он обнаружил в четвертом вагоне.

Это порадовало. Значит, поджидать ее они тоже будут у четвертого вагона, не разбегаясь по длине всего поезда.

Вернувшись, следователь дернул дверь и разбудил уже задремавших коллег.

Буков лениво приоткрыл чуть раскосый глаз.

– Ну что, обнаружил девушку? – поинтересовался он сонно.

– В четвертом, – отозвался Сергей и опустился на нижнюю полку, рядом с сопевшим Громовым. – Дима, подъем. Скоро подъедем к вокзалу.

Дмитрий зевнул, широко открыв большой рот.

– Только-только стал засыпать, – пожаловался он. – И что за житуха такая?

Горбатов ничего не ответил.

– И куда торопиться? – продолжал бурчать оперативник. – У нас что, тяжелые пакеты?

– Давай, давай, – усмехнулся следователь, собирая со стола. – Думаешь, мне не хочется на боковую? Может быть, еще больше, чем тебе.

– Что-то незаметно, – хихикнул Буков.

– А я умело скрываю. – Сергей бросил взгляд в окно.

Поезд уже подходил к вокзалу. Вскоре послышался скрежет тормозов, и пассажиры столпились возле двери. Пожилая проводница в серой униформе открыла дверь, и люди стали неторопливо спускаться по лесенке. С платформы раздавались веселые голоса и смех.

Горбатов с коллегами, выйдя из вагона, помчались вперед. Вскоре они увидели Марину, в ярко-красном платье, сразу бросавшемся в глаза, с зачесанными назад светлыми волосами. Она медленно шла по перрону, иногда оглядываясь.

Полицейские словно приклеились к девушке, стараясь не упустить ее из вида: она могла легко затеряться в толпе, несмотря на яркую одежду.

Высокий мужчина лет сорока, с черными волосами, тронутыми сединой, нагнал ее через минуту, и они, остановившись, что-то сказали друг другу и отправились к зданию вокзала.

– Берем, – принял решение Сергей.

Полицейские прибавили шаг и перегородили парочке дорогу.

Горбатов вытащил удостоверение.

– Полиция, майор Горбатов, – быстро проговорил он. – Прошу предъявить документы.

– А на каком основании? – Седоватый близоруко щурил глаза. – Ничего я предъявлять не буду. Вы можете выхватить у меня паспорт и скрыться. Откуда я знаю, может, ваше удостоверение поддельное?

– Это можно легко проверить, пройдя в отделение вокзала, – процедил майор. – Ну как, пройдем?

Мужчина посмотрел на девушку. Она, на удивление, казалась спокойной.

– А я не боюсь. – Марина открыла сумочку и достала паспорт. – Прошу, господа.

– Значит, Алла Петровна Заломова, – протянул Сергей и постучал пальцем по фотографии. – Сдается мне, девушка, это чужой паспорт, потому что фотография явно не ваша.

Заломова прищурилась, и от уголков глаз лучиками разбежались маленькие морщинки.

– То есть как не моя фотография? – Она немного побледнела. – А чья же, по-вашему?

– Я думаю, настоящей хозяйки документов, – спокойно ответил Горбатов.

– Позвольте, – вмешался высокий господин, – как вас понимать? Она мошенница, что ли?

– А вы кто? – Сергей повернулся к нему. – Представьтесь.

– Ювелир Геннадий Дмитриевич П… Пронин. – Мужчина от волнения стал заикаться. – Но кто эта девушка?

– Некто Марина Заломова, – вмешался Дмитрий. – По своим документам она вообще-то мертва, поэтому была вынуждена позаимствовать паспорт у двоюродной сестры. Дамочка скрывается от полиции, потому что подозревается в убийстве. Кроме того, нам известно, что вам она предложила бриллианты Николая Савина. Кстати, они по закону являются музейной редкостью и принадлежат государству.

– Но я… я не стал бы их покупать, я хотел только посмотреть, – начал оправдываться мужчина.

– Ну с этим разберутся уже наши коллеги, – заверил его Горбатов. – Прошу следовать за нами… – он сделал многозначительную паузу, – господа.

Громов взял Марину за локоть, но она выдернула руку:

– Все, что вы сказали, – полный бред.

– Но все легко подтвердить, не так ли? – Следователь лукаво подмигнул. – Тело вашей сестры Аллы находится у нас. Стоит привезти ее соседку по Зуево, и она ее опознает. Вы, конечно, похожи, но не близнецы. Кроме того, у нас есть ДНК.

Заломова поджала губы.

– Что ж, докажите. – Сергей понимал, что девушка, как загнанный зверь, цепляется за любую возможность, чтобы потянуть время и все хорошо обдумать. Только бедняжка не понимала, что у нее нет выхода.

– Идите, идите. – Он слегка подтолкнул ее. – Сейчас сдадим вашего знакомого в отделение и вернемся в Пригорск. Пожалуйста, не задерживайте нас. Мы хотим добраться до дома сегодня.

Бросив на него уничтожающий взгляд, Марина медленно пошла по платформе. По тому, как опускались ее плечи, как сутулилась спина, Горбатов понял: она уже не надеется вывернуться.

Почти полгода Савин не знал покоя. Он ездил в казино в Париж, Монте-Карло, делая небольшие ставки, потому что боялся проиграть все деньги.

Как ни странно, ему везло, но все уходило на оплату процентов.

На его удивление, Мадлен, привыкшая к роскоши, не ушла, и он подумал: может быть, она действительно любила его и не лукавила, говоря об этом?

Корнет сознавал, что и он прикипел к этой женщине всем сердцем, но жениться и не помышлял.

А через полгода пришли деньги от Сергея, и Николай торжественно вручил их Робаку.

Тот внимательно пересчитал купюры и, осклабившись, добавил:

– Если мсье Савин когда-нибудь захочет избавиться от бриллиантов, старый Робак к его услугам.

Николай повторил, что не имеет никаких бриллиантов, и с облегчением покинул мрачный дом ростовщика. У него еще оставалась приличная сумма, и Николай, отложив несколько сотен франков, решил рискнуть – поставить всю сумму в казино сегодня вечером.

Мадлен выпросила у него пятьдесят франков. Подруга Катрин приглашала ее на скачки и советовала сделать хотя бы небольшую ставку.

– Жаль, что ты не хочешь пойти со мной. – Она вертелась у зеркала, поправляя и без того идеальную прическу. – На лошадях тоже можно заработать.

– Правильно, – согласился с ней корнет, – при условии, что разбираешься в лошадях и сделаешь ставку на нужного коня. В противном же случае можно так же лишиться денег, как и в любом казино.

Девушка капризно надула губки.

– Ты считаешь, что я буду ставить, ничего не узнав о лошадях? – обиженно проговорила она. – Ошибаешься. Катрин познакомит меня с букмекером, которому после выигрыша отстегивают несколько франков. Он всегда дает правильный совет.

– Букмекер тоже может ошибаться, – возразил Савин, пересчитывая деньги. – Он владеет лишь общей информацией, но не имеет точных сведений о состоянии здоровья лошади в момент забега. Подумай и об этом.

– Ах, пятьдесят франков – не такая большая сумма! – Мадлен махнула на прощание рукой и исчезла.

Савин подошел к зеркалу и провел расческой по пшеничным волосам, отметив, что они значительно поредели после всех волнений, а виски посеребрила седина, и они казались чуть тронутыми пудрой.

Тем не менее собственный внешний вид ему понравился. Корнету перевалило за тридцать, но годы и бурная жизнь почти не оставили отпечатка на свежем, гладком лице, на горделивой осанке, как бы жалея мошенника.

– Мы еще повоюем. – Николай подмигнул своему отражению и, положив в карман бумажник, отправился проторенной дорожкой в казино.

Говорят, что жизнь полосата, как зебра: белые полосы чередуются с черными.

Белая полоса в жизни корнета закончилась очень быстро. Первое время он прилично выигрывал и даже купил прелестных английских лошадок и бричку. Но вскоре везение закончилось. Когда Николай проиграл все деньги, он подумал, что в его жизни все-таки больше черных полос.

В тот день корнет не стал одалживать ни сантима – иногда он так делал, чтобы потом попытаться отыграться с малой суммы.

Опустив голову, корнет сел в бричку и хлестнул лошадей. Через квартал бричка влилась в поток экипажей, которые везли со скачек красных от возбуждения мужчин и женщин.

Савин окинул поток карет тревожным взглядом и понял, что до города придется добираться шагом. Полицейский, высокий и стройный молодой человек, свистками направлял движение. Все держались правой стороны.

Сначала корнет соблюдал все правила, но потом кровь, разгоряченная палящим солнцем и проигрышем, ударила в голову, и, хлестнув лошадей по холеным крупам, он выехал на левую сторону и помчался по проспекту.

Молодой полицейский пронзительно свистнул, но Николай не обратил на него никакого внимания. И тогда, рискуя покалечиться, сержант бросился под копыта лошадям и схватил узду.

Лошади послушно остановились, и полицейский обратился к Савину, не теряя спокойствия – будто не произошло ничего особенного.

– Будьте добры, мсье, вернитесь в правый ряд. Видите, никто, кроме вас, не нарушает правила.

– Пошел к черту, – буркнул разозленный корнет, но сержант не отставал:

– Я не позволю вам ехать так, как хочется. Будьте добры вернуться.

Савин вылез из брички и отвесил полицейскому хлесткую пощечину. На бледной щеке сержанта появилось красное пятно, и улица загудела, зашумела.

Два дородных полицейских, неизвестно откуда взявшихся, мигом скрутили упиравшегося Николая и отвели в полицейское бюро.

Тучный комиссар, выслушав взволнованный рассказ сержанта, на лице которого еще алела пятерня, удивленно посмотрел на Савина поверх очков.

– Почему вы нарушили порядок, мсье? – спросил он, тяжело дыша от жары и тучности.

Этот толстяк раздражал Савина до мозга костей. Он сжал кулаки и выплюнул в лицо комиссару:

– Я русский офицер, господин комиссар, и никому не позволю оскорблять себя, тем более таким толстякам, как вы.

Круглое лицо толстяка налилось свекольным цветом. Казалось, его хватит апоплексический удар.

– Что… что вы сказали?

– Я сказал, чтобы вы закрыли свой вонючий рот, – выпалил корнет, – если не желаете получить от меня такую же оплеуху, что и ваш подчиненный.

Двойной подбородок комиссара затрясся, он встал из-за стола и приблизился к корнету.

– Вы зря полагаете, мсье Савин, что можете вести себя здесь как заблагорассудится. Этого я вам не позволю.

Николай уже не мог сдержать себя и бросился на комиссара. На помощь толстяку подоспели полицейские, и комиссар распорядился арестовать корнета. Его затолкали в карету и повезли в полицейскую префектуру. По дороге сержант сказал ему, что его ожидает тюрьма.

В полицейской префектуре Николая подвергли унизительной, по его мнению, процедуре. Цепкие, холодные руки полицейских обыскали его с ног до головы и, найдя несколько сантимов – все, что осталось от денег, – недоуменно посмотрели друг на друга.

Савин понял: они явно ожидали найти что-то еще. А потом явился начальник сыскной полиции, маленький, бочкообразный, с желтым лицом, и распорядился отвести арестанта в камеру.

В маленькой душной комнате было грязно и пахло потом и мочой. Кроме него, здесь находились два неприятных господина с плутоватыми лицами, и Николаю стало не по себе. С ним явно не церемонились. Эти двое могли быть ворами и убийцами. Он слышал, как в камерах устраивали драки и убивали заключенных. Не грозит ли ему то же самое?

Николай присел на дощатую кровать, стараясь спрятаться от света, чтобы не привлекать к себе внимания. Но высокий арестант с давно не бритой черной щетиной на лошадиной морде, ухмыльнувшись, подошел к нему.

– Ты новенький, – он тыкнул грязным пальцем в грудь корнета, – и не желаешь с нами знаться. Так не делается, брат. Не хочешь ли поведать, как и почему здесь оказался? Может, мы и поможем тебе.

Николай поморщился, вдыхая запах немытого тела.

– Поможете чем, господа?

– Да хотя бы советом. – Верзила щелкнул пальцами. – Давай выкладывай, за что тебя замели.

Савин обернулся на другого заключенного, пониже, но не менее неприятного, и выдавил:

– За нарушение порядка.

Арестанты так и покатились со смеху.

– Нам бы твои проблемы, брат, – сказал заключенный с лошадиной физиономией. – Могу тебя обрадовать: долго ты тут не продержишься, если вообще продержишься хоть сколько-нибудь. Правда, в мазасской тюрьме тебе до суда побывать придется. Но хороший адвокат вытащит тебя в два счета.

Он хлопнул Савина по плечу огромной грязной ручищей и вернулся на свое место.

Чуть позже корнет узнал, что с ним сидели два вора, не то чтобы крупных, скорее мелких, но все-таки вора, ожидавших отправки в мазасскую тюрьму, где все заключенные находились до суда.

Немного успокоенный словами соседа по камере о хорошем адвокате, Николай заставил себя лечь на засаленное, вонючее одеяло и забылся сном.

Утром его разбудил лязг замка, и хмурый надзиратель повел корнета к следственному судье, плешивому колобку с седыми бакенбардами.

– Я слышал о вас, господин Савин, – начал он, изобразив подобие улыбки. – Признаюсь, слышал только хорошее, и мне странно, что вы оказались тут. Впрочем, такое может случиться с каждым. Летняя жара, знаете ли, нервозная обстановка… Очень, очень жаль, что вы проходите по статье, предусматривающей заключение до полугода и штраф. Очень жаль, молодой человек. – Он придвинул к нему чистый, девственно белый лист. – Видите ли, господин Савин, вы должны написать о себе все, в том числе и адреса, по которым мы сможем навести о вас справки в России. Простая формальность… Все так делают.

Савин похолодел. Он вспомнил историю с Сумароковым, который наверняка заявил на него в полицию, вспомнил и неоплаченные долги, и уничтожение векселей. Если это дойдет до Франции, ему придется туго.

В бешенстве корнет заскрежетал зубами, но взял себя в руки и послал судье самую очаровательную улыбку.

– Но, господин судья, – проговорил он кротко, – зачем же связываться с Россией? Если нужно, я заплачу штраф больше положенного. – Николай подмигнул плешивому, но тот потрепал густую бакенбарду и покачал головой:

– Ничем не могу помочь, господин Савин. Нам нужно установить вашу личность.

– Но личность устанавливается по паспорту, разве нет? – возразил корнет. – А мой паспорт перед вами.

– И все же мы тщательно устанавливаем личность, – парировал судья. – Видите ли, в наше казино приезжают со всего мира, и некоторые по поддельным паспортам. Так что, – он встал и толкнул лист бумаги к арестованному, – ничего не поделаешь. Пишите.

Ногти корнета заскребли по бумаге.

– Хорошо, я напишу все, что требуется, – согласился он (в его голове родился дерзкий план), – но вы отпустите меня под залог?

Судья печально вздохнул и посмотрел на него маленькими черными глазками:

– К сожалению, не могу, господин Савин. Вы будете отпущены под залог только после того, как мы свяжемся с русскими властями.

Николай нехотя взял ручку и задумался. Он не ожидал, что в тюрьме ему не оставят выбора. Придется писать настоящие сведения о своей персоне – и ждать, чем закончится дело.

Судья наблюдал за ним с усмешкой на тонких губах.

– Вам почему-то не очень хочется это делать. – Он приблизил губы к самому уху заключенного. – Сознайтесь, господин Савин, вы там сильно набедокурили?

Николай бросил на него уничтожающий взгляд, но плешивый нисколько не смутился.

– Тогда Россия потребует вашей выдачи, – констатировал он, потирая маленькие ручки, – и мы не посмеем отказать. В моей практике бывали такие случаи.

На лбу Николая выступил холодный пот. Он понимал: стоит вернуться в Россию – и его уничтожат, сошлют на каторгу.

Черт бы побрал этого краснорожего судью!

– Вы, наверное, хотели бы спросить меня, что можно сделать, – проговорил плешивый ласково, будто беседуя с ребенком. – Это очень трудно, однако если постараться… – Он вдруг снизил голос до шепота: – Сумма будет велика, но она поможет вам избежать отправки в Россию. И внести ее вы должны сегодня.

Руки корнета затряслись, на горле заволновался кадык.

– Но это невозможно! – воскликнул он в отчаянии. – Господин судья, я попал сюда, потому что вчера проиграл все до нескольких сантимов. Это привело меня в неистовство, и я позволил себе ударить полицейского. Сейчас у меня нет ни гроша. Однако я могу написать брату, и он пришлет деньги – сколько я попрошу. И эти деньги я отдам вам, клянусь.

Плешивый с сожалением покачал головой:

– Нет, дорогой господин Савин. Или сегодня, или… – он немного помедлил, а потом выговорил с каким-то садистским наслаждением: – тюрьма.

– Умоляю вас, – Николай соскользнул со стула на грязный пол и встал на колени, – умоляю.

– Нет, нет и нет. – Судья изменился в лице: оно приняло холодное выражение. – Пишите адреса в России.

С тяжелым сердцем Савин выполнил его приказ. Где-то в глубине души теплилась надежда, что Сумароков обо всем позабыл и не ходил в полицию, что его кредиторы тоже махнули на него рукой. Однако в это мало верилось. Скорее всего на родине его ожидали тюрьма и ссылка.

Когда он протянул листок судье, на него было страшно смотреть: лицо осунулось, глаза казались воспаленными и горели необычным блеском.

Но плешивый будто не замечал этого. Он сгреб лист маленьким кулачком и распорядился, чтобы господина Савина отвезли в тюрьму.

– Могу ли я просить свидание с моей возлюбленной? – поинтересовался Николай перед тем, как надзиратель распахнул перед ним дверь.

– Можете, – сказал судья холодно, – это положено всем.

Через десять минут желтая тюремная карета повезла корнета в Мазас.

Николай просидел три дня в ужасной камере, с толстыми решетками на окнах, с прибитыми к полу табуретками и столом, с гамаками вместо кроватей. За эти три дня он сильно исхудал и выглядел больным.

Мадлен, увидев возлюбленного в комнате для свиданий, бросилась ему на шею, не обращая внимания на недовольные взгляды тюремщика:

– Милый, милый, мой бедный Николя! Я вижу, как тебе здесь плохо!

Он припал к ее фарфоровым ручкам:

– Да, любимая, мне очень плохо. Я не привык к таким условиям и не протяну здесь долго. – Корнет посмотрел в ее голубые глаза, горевшие огнем любви. – Мад, моя маленькая дорогая девочка, умоляю тебя, ты должна мне помочь.

– Я сделаю все, что нужно. – Женщина посерьезнела.

Николай не выпускал ее ладошки из своих:

– Тогда найди самого дорогого адвоката, который не позволит сделать запрос в Россию.

Мадлен вдруг отстранилась от него и спросила с тревогой:

– Но почему ты этого боишься? Ты русский преступник? Значит, те бриллианты…

Он слегка покраснел и заговорил, стараясь быть убедительным:

– Нет, все не так, моя любимая девочка. В России я повздорил с одним знатным господином, и он поклялся меня уничтожить. Мне никак нельзя туда возвращаться. Прошу тебя, помоги мне.

Мадлен заморгала длинными ресницами. Она и верила, и не верила.

– Хорошо, я постараюсь, – пролепетала женщина. – Но не знаю, как получится.

– Получится, получится. – Он снова целовал ее руки. – Ты умница. А теперь иди. У нас мало времени.

Мадлен на прощание послала ему воздушный поцелуй под пристальным взглядом надзирателя, и Савин вернулся в камеру.

Настроение немного улучшилось. Он почему-то верил, что возлюбленной удастся достать деньги на адвоката. Где и как – его не волновало. А еще Николай был уверен, что Мадлен не станет обыскивать его номер в поисках бриллиантов. Она всегда понимала его. Раз любимый сказал – нет, значит, к камням прикасаться нельзя. Но где тогда ей взять большую сумму?

В голове мелькнула шальная мысль: возможно, для этого молодой женщине придется переспать с парой-тройкой мужчин.

Николай с удивлением заметил, что не чувствует ревности или злости. Это с ее стороны не измена, а жертва собой ради любимого, дорогого человека. Потеря чести для Мадлен не в новинку.

Он лег в гамак и постарался уснуть, думая о хорошем.

Время до суда пролетело в бесплодных попытках Мадлен отыскать хорошего адвоката.

В результате девушка договорилась с господином Мартье, высоким, сухощавым, с гривой седых волос, падающих на плечи, и заплатила ему, продав бричку.

Ее подруга Полина сказала, что Мартье никогда не считался лучшим, и оказалась права. Адвокат проиграл дело, и Савин был приговорен к шести месяцам заключения.

На его несчастье, из Петербурга подоспели бумаги, словно торопясь ужесточить наказание за все, что сделал корнет в своей жизни, и Николая стали готовить к высылке на родину.

Плешивый судья сообщил ему: в России его ожидало более суровое наказание. Конечно, Сумароков использовал все свои связи, чтобы предъявить бывшему товарищу обвинение в воровстве, к нему присоединились ростовщики, которым Савин не заплатил ни копейки, поспешив уехать за границу. Царская семья, узнав, что корнет наконец найден, требовала принять самые суровые меры. Офицеру грозили несколько лет каторги.

Вернувшись в камеру после разговора с судьей, Савин лег в гамак и задумался. О том, чтобы продать бриллианты, не было и речи, как и о том, чтобы вернуться в Россию. Но что же делать?

Он вскарабкался на единственный табурет, прибитый поближе к окну, и стал смотреть сквозь толстую решетку на безмятежно проплывавшие облака, как будто они могли помочь ему.

Николай завидовал им. Белые, пушистые, они были такими свободными…

Дерзкая мысль молнией ударила в голову. Он подумал, что может стать таким же свободным, если приложит усилия и сбежит. Да, сбежит, это для него единственный выход.

Николай спрыгнул с табурета и сел в гамак, обхватив руками пылавшую голову. Следовало все хорошенько обдумать, разузнать о маршруте и отыскать в нем слабое место, брешь. Она обязательно есть, ее не может не быть. Заключенные убегали из казематов и крепостей. А ему лишь нужно улучить момент, чтобы спрыгнуть с поезда или скрыться с глаз конвоиров на какой-нибудь станции.

При мысли о побеге его настроение улучшилось. У него все получится. Нужно сказать Мадлен, чтобы она каким-то образом передала ему бриллианты. Николай продолжал считать, что они приносят ему удачу.

На следующем свидании он шепнул возлюбленной о задумке, и она закивала головой. Побег давал возможность затеряться и жить вместе, между тем как высылка разлучала их навсегда.

Девушка собрала все оставшиеся деньги и побежала к адвокату Мартье, решив ему довериться – ибо кому еще она могла рассказать о задуманном?

Старик поступил как честный человек, оттолкнув ее руку с деньгами.

– Моя дорогая, – грустно сказал он, – если вам нужен мой совет, я дам его бесплатно. Деньги понадобятся вашему жениху после побега. Я знаю маршрут, по которому его повезут из Парижа до франко-прусской границы, где передадут русским жандармам. Завтра я попрошу свидания с ним и дам пару-тройку рекомендаций. И не беспокойтесь, моя милая, – добавил Мартье, заметив, что бедняжка побледнела, сомневаясь в правильности своего решения довериться адвокату. – Мне не удалось вызволить господина Савина из тюрьмы законным способом – что ж, тогда я помогу ему по-другому. Видите ли, что бы обо мне ни говорили, я не люблю незаработанных денег. А свой гонорар я не заработал. Поспешите к своему жениху и передайте: пусть завтра ожидает меня.

Впервые за долгое время ареста любимого Мадлен порозовела от счастья. Она бросилась на жилистую шею адвоката и покрыла поцелуями его смуглое морщинистое лицо.

Старик гладил ее по спине и повторял:

– Ну, будет, будет, девочка. Если мы все постараемся, наш друг окажется на свободе. А сейчас ступай к нему, обрадуй.

Как легкая птичка, женщина выпорхнула из дома адвоката и замахала руками в поисках экипажа.

Такая же радостная и разгоряченная предвкушением побега, она предстала и перед Николаем, передав ему слова Мартье.

Савин обнял ее, крепко прижал к себе и прошептал, вдыхая запах знакомых цветочных духов:

– Завтра передашь с ним бриллианты. Положи их в мешочек и предупреди, чтобы он отдал мне их незаметно. Разумеется, мне понадобятся деньги, поэтому продай все, что можно, оставь себе на жизнь, а остальное принеси сюда.

Она послушно закивала, на глазах появились слезы.

– Сначала я радовалась, – прошептала Мадлен, всхлипывая, – но сейчас подумала… Это страшно, Николай.

Он кивнул:

– Да, это страшно. Но у нас нет другого выхода. Давай надеяться на лучшее. И притом я бегу не завтра. Какое-то время придется посидеть здесь. Каждый день, каждый час я буду думать о побеге и готовиться к нему. Я продумаю всякую мелочь. Все закончится хорошо, поверь. И мы будем вместе.

Тонким указательным пальцем он провел по ее щеке, вытирая слезы.

Мадлен улыбнулась:

– Я верю тебе, Николай. Я помогу тебе. Я приду завтра, послезавтра и сделаю все, что ты скажешь.

Он снова прижал ее к себе.

Савин просидел в тюрьме еще три месяца.

На смену жаркому лету пришла осень, мягкая, солнечная, с теплыми, дувшими с моря ветрами.

Мадлен и адвокат навещали корнета почти каждый день, а он составлял четкий план побега. Поезд, который должен был везти его до прусской границы, проезжал несколько туннелей. Савин решил, что именно тогда он выпрыгнет из вагона и побежит куда глаза глядят. Денег у него накопилось достаточно. Мешочек с бриллиантами приятно грел грудь.

Он еле дождался дня, когда судья, не скрывая своего торжества, объявил, что завтра его повезут на границу.

Вечером к нему пришли Мадлен и адвокат.

Бедная женщина никак не хотела выпускать любимого из объятий, но Мартье поторопился увести ее, чтобы она в порыве чувств не выдала их тайны.

А на следующий день в сумерках два очень высоких и очень любезных жандарма средних лет, Генрих и Франсуа, повели Николая на поезд.

– Я уважаю офицеров, потому что сам офицер, – сказал Франсуа, когда они разместились в одном из купе. – Поверьте, мы сделаем все, чтобы маленькое, но не очень приятное для вас путешествие стало комфортным. Если захотите погулять на станциях, сходить в буфет и выпить вина, мы не будем против. Верно, Генрих?

Усатый Генрих кивнул и улыбнулся:

– Верно.

Николай очень обрадовался. Свобода действий, пусть и не всех, нужна была ему как воздух.

На первой же станции он накупил закусок и вина и принялся пировать с новыми друзьями, стараясь еще больше расположить их к себе.

Когда новые друзья поневоле засыпали, Савин отправлялся бродить по поезду, а на станциях тщательно изучал запоры на дверях вагонов. Он увидел, что вагоны во Франции устроены иначе, чем в России.

В этом поезде вообще не было проходных вагонов, только купе, поделенные на восемь мест. Бежать из такого поезда не представляло особого труда. Нужно было всего лишь открыть окно, спустить руку, достать ручку двери и, прокрутив, открыть ее, потом спуститься на подножку вагона и прыгнуть.

Прыжка Николай боялся больше всего. Ему никогда не приходилось прыгать с поезда, к тому же идущего пусть и на небольшой, но скорости.

Он предположил, что лучше, сильно оттолкнувшись, прыгнуть как можно дальше, и тогда есть шанс лишь немного ушибиться, но не погибнуть.

Его задумку осложняло еще одно обстоятельство. Беглецу требовалось открытое окно, а погода, как назло, испортилась. Сначала пошел ливень, потом мокрый снег, и в вагонах сразу стало холодно.

Пассажиры достали теплые пледы и стали утепляться. Генрих и Франсуа кутались в шинели, постоянно согревая себя вином.

Николай, ерзая в кресле, вдруг прерывисто задышал и распахнул ворот рубахи. Его лицо покраснело, он явно задыхался, и Франсуа заботливо наклонился к нему:

– Что с моим русским другом? Вам плохо?

Савин едва заметно кивнул, будто не в силах пошевелиться:

– Воздуха не хватает, кружится голова. – Он икнул, будто пытаясь подавить рвотные спазмы, и Генрих вопреки недовольным возгласам пассажиров распахнул окно:

– Господа, человеку плохо. Может быть, на станции придется пригласить врача. Прошу вас, потерпите немного.

Пассажиры продолжали ворчать, Савин припал к окну, с наслаждением вдыхая холодный воздух, а его конвоиры поспешили скрыться в другом конце купе от леденящей сырости.

«Пора», – решил Николай, но медлил.

Поезд уже проезжал Вогезы, направляясь к границе Франции с Лотарингией. Если он не рискнет сейчас, будет поздно.

С оглушительным свистом поезд въехал в туннель, словно в подземелье, и всех окутала сырая тьма.

Корнет с ужасом подумал о том, что не видит стен туннеля, но медлить было нельзя. Распахнув дверь и оказавшись на подножке, он прыгнул в промозглую тьму, быстро произнеся молитву.

Ему повезло. Николай приземлился на ноги, но инерция понесла его вперед, и он, не в силах удержаться, несколько раз перевернулся, сильно ударил плечо о рельсы, но не потерял сознания.

Поезд был уже далеко, когда корнет наконец решился выйти из туннеля, превозмогая боль в боку. Ему хотелось посидеть на шпалах, сваленных у дороги, но он понимал, что промедление подобно смерти.

Боль становилась все сильнее, однако корнет, стиснув зубы, начал путь в никуда. Как назло, местность оказалась гористой, покрытой чахлым лесом. Темная, какая бывает только в горах, ночь ухудшала положение. Николай не знал, куда идет, но упрямо шел на север, предполагая, что именно там должна находиться бельгийская граница. Иногда на его пути попадались поселки, но, голодный и измученный, он не решался зайти в дома, разбудить хозяев и попросить пристанища.

Только на рассвете Савин добрался до широкого шоссе, по обеим сторонам которого высились пирамидальные тополя.

Совсем обессиленный, корнет решил зайти в маленькое кафе и попросил улыбчивую девушку – блондинку, которую почему-то не удивил его вид, сварить крепкий кофе.

Когда она принесла напиток с еще теплым рогаликом, Савин спросил ее:

– Скажите, мадам, далеко ли до бельгийской границы?

Ее серые большие глаза расширились от удивления:

– До бельгийской? Вы, может быть, хотели сказать «до французской»?

Николай покачал головой. Каждое движение причиняло нестерпимую боль.

– Нет, госпожа, именно до бельгийской.

Она звонко расхохоталась:

– Но мы же с вами в Бельгии. Разве вы этого не знали?

Корнет заморгал:

– В Бельгии?

– Ну да. – Она продолжала смеяться. – Вы хорошо себя чувствуете?

– Да, спасибо. – Савин впился зубами в рогалик, едва скрывая радость.

Он в Бельгии! Он спасен!

Молодой статный человек с кавалерийскими усами и пшеничными волосами вошел в лучшую гостиницу Рима и приветливо улыбнулся портье.

– Надеюсь, для меня найдется самый хороший номер?

Портье, мужчина средних лет, с бледным лицом, окинул нового клиента профессиональным взглядом.

Незнакомец был одет очень дорого, в костюм, пошитый по последней моде из лучшего материала, в модные кожаные туфли. Все в нем выдавало господина высокого класса, все кричало о том, что господин набит деньгами.

Мысли портье подкрепили мальчики-рассыльные, тащившие за незнакомцем тяжелые чемоданы из свиной кожи. Сколько их, этих чемоданов? Портье насчитал около девяти.

Он угодливо изогнулся перед клиентом, напоминая вопросительный знак.

– Будьте добры ваши документы, – произнес он виновато.

Красавчик с улыбкой протянул паспорт.

– Граф де Тулуз-Лотрек, – прочитал портье по слогам. – Позвольте спросить, вы француз, синьор?

Господин покачал головой:

– Не совсем. Во мне больше русской крови, чем французской.

– О, я обожаю русских. – Мужчина протянул ему ключ от номера и подмигнул мальчишкам. – Проводите графа наверх.

Рассыльные бодро потащили чемоданы по лестнице, явно рассчитывая на чаевые, и не обманулись в своих ожиданиях. Как только багаж был занесен в номер, граф щедро всех одарил и, закрыв дверь, в изнеможении откинулся на спинку дивана.

Разумеется, он не был графом Тулуз-Лотреком и не имел французских корней.

Почему Николаю Савину взбрело в голову сделать новый паспорт на такое имя – оставалось загадкой даже для него. Он пробовал пожить под своим именем, но это ему не удалось.

После побега корнет недолго гулял на воле. Агенты французской полиции отловили его в одном из казино и снова засадили за решетку.

Неугомонный, свободолюбивый, он вновь сбежал, но теперь совершенно без денег. Офицер боялся получить перевод от брата, потому что фамилия «Савин» была хорошо известна если не всей Европе, то большей ее части.

Однажды в одной из гостиниц Голландии Николай назвался графом де Тулуз-Лотреком, думая, что ему окажут должное уважение, но портье потребовал документы, угрожая привести полицию, если клиент не предоставит ему паспорт.

Савину пришлось бежать от надоедливого портье, и именно тогда он твердо решил найти людей, которые сделали бы ему новые документы.

За паспорт пришлось заплатить самым маленьким бриллиантом, и Савин дал себе слово, что это было в первый и последний раз.

А потом он отправился в Рим, где его никто не знал, с несколькими грошами в кармане, которых едва хватило бы, чтобы рассчитаться за приличный номер.

Впрочем, просто приличный номер его не интересовал – только лучший.

В Риме Николай не собирался жить тихо и спокойно. Он предвкушал новые аферы, и от этого на его впалых, похудевших от скитаний и волнения щеках выступал румянец.

Савин приехал в Рим с небольшим узелком, хранившим форму русского офицера, капитана, которую ему удалось украсть у зазевавшегося в бане военного.

Чужой мундир пришелся впору, и Николай, сойдя с поезда, первым делом отправился в магазин мужской одежды и отрекомендовался хозяину представителем великого князя.

– Его высочество поручил мне найти лучший магазин, – пояснил он ошарашенному толстому итальянцу. – Если ему понравятся ваши костюмы, он закажет добрый десяток. Но, – Николай доверительно взял итальянца под руку, – сами понимаете, я должен привезти ему образцы.

Хозяин радостно замахал руками, забегал, продавцы быстро обмерили Савина и вынесли пять лучших костюмов из дорогой материи.

Николай тотчас облачился в один из них, а остальные приказал завернуть в оберточную бумагу.

– Поверьте, не пройдет и недели, как его высочество появится у вас, – пообещал он ошарашенному итальянцу, краска на лице которого проступила сквозь смуглоту, – я уверен, эта одежда ему понравится.

Откланявшись, он ушел, хозяин и продавцы долго смотрели ему вслед, а потом, радостно лепеча, побежали в магазин, чтобы приготовить его для приема высокого гостя.

Савин между тем заглянул в другой магазин, на витринах которого красовались добротные чемоданы и саквояжи. И здесь корнет представился доверенным лицом великого князя, пообещав привезти сюда его высочество, за что получил девять отличных чемоданов.

Этот подарок судьбы был для него более ценен, чем костюмы. Он давно понял, что в гостиницах не любили постояльцев без багажа.

Действительно, люди без багажа всегда оказывались беглыми мошенниками. Вот почему он явился в шикарную гостиницу Рима во всем блеске.

Это, конечно, обрадовало его, но Николай не мог не думать о том, что кошелек его почти пуст. Завтра он собирался сбыть кому-нибудь костюмы и несколько чемоданов. Деньги были необходимы как воздух. Без них он не мог провернуть ни одно дело. Но какое дело?

Савин лениво потянулся, встал и подошел к столу, на котором лежали свежие газеты. Взяв верхнюю, он принялся читать новости, просто чтобы занять себя, но уже через пять минут его лицо вытянулось и глаза загорелись необычным блеском.

Заметка, которая первой попалась ему на глаза, гласила о неблестящем положении итальянской кавалерии: для нее катастрофически не хватало хороших лошадей.

Улыбнувшись, корнет сунул руку в карман, сжал мешочек с бриллиантами, всегда приносившими ему счастье, и щелкнул длинными пальцами.

Он давно считал, что в жизни ничего не бывает случайно, и эта газета с такой ценной статьей оказалась перед ним тоже не случайно. Она, как добрый советчик, подсказала, как действовать в малознакомой стране.

Корнет стукнул кулаком по столу, издал победный возглас, шутливо нахлобучив на голову модную шляпу, подошел к большому зеркалу и повертелся перед ним, как заправская модница.

Он остался довольным своей внешностью: лицо гладкое, без морщинки, волосы такие же, пшеничного цвета, с чуть посеребренными висками, придававшими солидность, губы красные, сочные, брови черные и дугообразные.

Нет, скитания и заключения если и оставили какие-то следы, то явно не на лице. Он еще хоть куда и по-прежнему способен нравиться женщинам и вызывать доверие у мужчин.

Оторвавшись наконец от созерцания своей персоны, Николай снова взял в руки газету, чтобы еще раз просмотреть заметку, но в дверь постучали, и радостный портье объявил, что господина Тулуз-Лотрека ожидают газетчики.

Корнет нисколько не удивился. Посещение магазинов и шикарный въезд в гостиницу должны были, по его мнению, привести к тому, что о нем узнают вездесущие журналисты. Если они раззвонят в газетах о приезде французского графа, двери лучших домов Рима откроются перед ним сами собой.

– Передайте, что я спущусь к ним через пять минут, – отозвался Савин с непроницаемым лицом и, в последний раз посмотрев в зеркало и пожелав себе удачи, спустился в вестибюль.

Журналистов он увидел сразу. Они были похожи как близнецы-братья: оба худые, с вытянутыми, острыми, шакальими лицами, редкими мышиными волосами и пронзительными глазами неопределенного цвета.

Увидев мужчину, с достоинством спускавшегося по лестнице, газетчики подлетели к нему и затараторили наперебой:

– Господин граф, вы впервые в Риме? Правда ли, что вы доверенное лицо царской семьи?

Савин не успевал отвечать на вихрь вопросов. Впрочем, он видел, что его ответы им особо и не нужны. Журналисты всегда гоняются за сенсациями и поэтому обожают приврать.

После пятнадцатиминутной беседы, во время которой корнет едва ли произнес пять слов, один из газетчиков, помоложе, ретировался, а другой, пригладив мышиные волосы, улыбнулся, продемонстрировав острые зубы хорька, и заискивающе сказал:

– Господин граф, для меня будет большая честь, если вы согласитесь отобедать со мной в ресторане. Разумеется, за счет газеты, – добавил журналист, смутившись.

– Деньги меня не интересуют, – буркнул граф, пренебрежительно взглянув на журналиста. – Но я не привык отказывать людям, которые мне понравились. Черт с вами, идем.

Корнет подумал, что этот писака пригласил его отобедать как нельзя кстати. В животе бурлило от голода, а кошелек был совершенно пуст.

Остроносый журналист был вне себя от счастья. Он чуть ли не донес корнета на руках до одного из лучших ресторанов, убедил его заказать лучшие блюда итальянской кухни и с придыханием продолжил расспрашивать, от волнения постоянно вскакивая и бегая вокруг стола.

Во время такой круговерти газетчик случайно плюхнулся на дорогую шляпу Савина, тут же вскочил и, чуть не плача, принялся просить прощения.

Шляпа оказалась безнадежно испорченной. Бедняга был готов встать на колени и биться лбом о холодный пол, однако граф поднял руку, подзывая официанта, и заявил, что дарит ему эту шляпу за прекрасное обслуживание.

– Привести ее в порядок – плевое дело, – покровительственно сказал он упавшему духом журналисту. – Я, правда, редко надеваю такие вещи. А для парня это царское подношение.

Сказать, что газетчик оторопел от неслыханной щедрости графа, – значит ничего не сказать. Перед глазами маячила уже напечатанная статья.

Мигом опустошив тарелки, писака поинтересовался, нужно ли проводить графа до гостиницы, и очень обрадовался, получив отрицательный ответ.

Длинные худые ноги понесли его в редакцию. Он торопился приступить к работе.

Савин же, наоборот, еще полчаса смаковал вкуснейшие блюда, неторопливо пил вино из бокала на тонкой ножке. Он прекрасно знал, о чем напишет очарованный газетчик.

В Рим прибыла важная особа, богатый граф, приближенный к царской семье. Такая реклама была для него очень кстати.

В электричке, на которую все же удалось успеть, Марина молчала. Она без колебаний отдала пакет с коробкой, в которой поблескивали три бриллианта, но не ответила ни на один вопрос, лишь коротко бросила:

– Устала я. Завтра, все завтра. Только меня, пожалуйста, в одиночную. Выспаться хочу.

«Выспаться и подумать, что говорить в моем кабинете», – констатировал Сергей, но вслух произносить не стал.

По опыту Горбатов знал, что завтра Заломова тоже могла ничего не сказать. Такая будет выжидать до последнего, пока не согнется под тяжестью улик. А улик у них предостаточно.

Марина смотрела в окно, словно любуясь красотами природы, которых не было видно в темноте, а Горбатов, искоса поглядывая на нее, размышлял: как получилось, что красивая и образованная девушка стала убийцей. Впрочем, с таким он сталкивался не впервые. В его кабинете побывали и сынки высокопоставленных особ, имевшие все, что их душе было угодно, и богатенькие красотки-модели, и предприниматели… Правда, их всех отличало от Марины одно – мотивы убийства. Эта прикрывалась благородной целью. К сожалению, случалось и такое.

Электричка пришла на вокзал Пригорска в полночь.

Полицейские повели Марину на стоянку, где Громов оставил свою машину, посадили на заднее сиденье и помчались в отдел.

Дежурный с удивлением посмотрел на уставших коллег:

– Вы же в Москве!

– Москва слезам не верит, – отшутился Сергей. – А если честно, Андрюша, домой захотелось. Лучше спать в своей постели, чем в люксе гостиницы. Да и девушке лучше здесь. Спокойней как-то.

Капитан ничего не стал уточнять, и Горбатов поручил проводить ее в камеру. Марина по-прежнему не говорила ни слова, словно покорившись судьбе.

– Завтра утром допрошу, – принял решение следователь. – Устал я. Поспешу домой, жену обрадую. – Он пожал руки оперативникам и побежал домой, представляя обрадованное и удивленное лицо супруги.

Генерал Абруццио, объезжая в воскресный день в манеже строй кавалеристов, как всегда, с недовольством посмотрел на неказистых, немолодых, неухоженных лошадей, которые, по его мнению, больше сгодились бы для русских крестьян в качестве тягловой силы, но никак не для офицеров итальянской армии. Он давно уже размышлял, как поступить, чтобы изменить положение дел, как вдруг его взгляд приковал стройный молодой человек с кавалерийскими усами и горделивой осанкой военного, как влитой сидевший в седле на ухоженном красивом гнедом коне.

Впрочем, на этого господина смотрели все, не обращая внимания на других кавалеристов.

Абруццио признался, что давно не видел таких лошадей со стройными ногами и мускулистым телом.

Красавец конь, словно прочитав его мысли, гарцевал перед генералом, вызывая восхищение и у его подчиненных.

– Мне бы такую лошадь! – с завистью произнес бравый полковник, ехавший рядом с Абруццио, и генерал согласился:

– Да, знатный конь. Узнать бы у этого молодца, что так лихо оседлал его, где выводят такую породу?

Он пришпорил лошадь и подъехал к Савину, принявшему важный вид.

– Простите, господин, – обратился к нему Абруццио, – не будете ли вы любезны уделить мне минутку?

Николай охотно кивнул:

– Конечно, господин генерал. Граф де Тулуз-Лотрек к вашим услугам. Я уважаю военных, потому что сам недавно входил в их число.

На красноватом лице генерала появилось уважение.

– Очень хорошо, – проговорил он, делая ударение на каждом слове. – Очень хорошо. Я читал о вас в газетах. Позвольте спросить, где служили?

– Дело в том, что я из России и во мне только капля французской крови. Я служил в русской армии, в кавалерии, так же, как и вы.

Абруццио довольно крякнул:

– Я сразу это понял, молодой человек. Я сказал, как только увидел вас: «Этот молодец держится на лошади как приклеенный». Только мы, кавалеристы, способны на это. Верно, граф?

Савин шутливо поклонился:

– С этим никто бы не поспорил.

Генерал улыбнулся как можно любезнее – раздвинул тонкие губы – и поинтересовался:

– Скажите, где вы приобрели такого красивого коня?

– Нравится? – Николай похлопал гнедого по шее. – Знатный конь, из моей собственной конюшни. Впрочем, у моих русских товарищей лошади не хуже, поверьте.

Генерал выпучил карие глаза:

– Что вы говорите? Вы владеете конюшней?

– Не только я, но и мои друзья, – повторил Савин. – Мы знаем толк в лошадях. Я очень рад, что вам понравился мой конь.

Абруццио шумно выдохнул и начал заикаться:

– У нас… э… э… э… проблемы с лошадьми, и я вам, честно говоря, завидую.

– Завидуете? – удивился Савин. – Но почему? Не могу ли я чем-нибудь помочь?

– Нам хотелось бы иметь таких коней, – выдавил Абруццио, – но это невозможно, я понимаю.

Николай заморгал:

– Почему же? Наши конюшни довольно большие, я, например, готов продать несколько лошадей. Думаю, мои друзья не откажут, но это всего несколько экземпляров. – Он наморщил лоб. – Дайте-ка сообразить. Да, все можно устроить. Среди моих знакомых есть коннозаводчики. Они разводят лошадей специально для продажи. Господин генерал, я готов предоставить вашей кавалерии достаточное количество этих прекрасных животных.

Абруццио чуть не расцеловал нового приятеля.

– Вот вам моя рука. – Он протянул Савину широкую ладонь в белой перчатке. – Отныне вы можете на меня рассчитывать.

– И вы на меня. – Николай с удовольствием пожал генеральскую руку. – Я немедленно телеграфирую друзьям и своему управляющему. Нужно подготовить необходимые бумаги для продажи лошадей.

Абруццио снова раздвинул тонкие губы:

– Жду вас у себя в особняке с хорошими вестями.

Савин опять затряс его руку, подумав, что, разумеется, он принесет генералу только хорошие новости, и поспешил откланяться.

Хозяин коня, цирковой артист Пьетро, одолжил свою животину только на два часа. В противном случае Николаю пришлось бы заплатить в десять раз больше.

Он чувствовал, что генерал восхищенно смотрит ему вслед.

Покинув Рим с приличной суммой в кармане, Николай отправился в Монте-Карло. Мысли о рулетке мучили его, не давали покоя. Сколько месяцев он уже не видел ее колеса!

Не успев поселиться в гостинице, корнет тут же бросился по знакомой, проторенной дороге и сделал большую ставку, гладя мешочек с бриллиантами, с которым не расставался.

Потом Николай не мог объяснить, почему удача отвернулась от него сразу, не показав даже кончик своего хвоста.

День за днем корнет проигрывал итальянские деньги, но не останавливался, пока не остался без гроша.

Усталый, разбитый, он вернулся в номер, соображая, сколько дней может продержаться на рогаликах с кофе. Через полмесяца хозяин гостиницы выкинет его. Нужно было срочно что-то придумывать.

Савин вытащил из кармана заветный мешочек и бросил его на стол, точно попав на свежие газеты, которые портье всегда заносил постояльцам.

Руки корнета затряслись. Он увидел в этом знак судьбы. Почти год назад, тоже в гостинице, газеты помогли ему провернуть неплохую аферу.

Побледнев, Николай открыл первую попавшуюся, еще пахнувшую типографской краской, и жадно стал читать. Он слышал, что в последнее время в Европе интересовались разными открытиями. Шлиман открыл Трою, археологи постоянно вели какие-то раскопки.

План нового масштабного дела родился моментально.

Николай бросил стопку газет на диван, накинул пальто и бросился на улицу.

Портье удивленно посмотрел на странного русского, но ничего не сказал.

Савин твердо шел по узким улочкам Монте-Карло, вспомнив о том, как они гуляли здесь когда-то с Мадлен.

Ох, Мадлен, Мадлен, где ты сейчас? Корнет не видел ее больше года, они расстались, потому что молодая женщина не выдержала постоянных переездов и лишений, и он не держал на нее зла. Будь счастлива, Мадлен.

Николай свернул в квартал, где жили не миллионеры, а обычные люди, и заметил стайку бедно одетых подростков. Один, лет двенадцати, смуглолицый, явно мулат, привлек его внимание.

Корнет подошел к нему и ухватил за лацкан грязного пальтишки:

– Денег хочешь заработать?

Мальчишка гримасничал чумазым личиком.

– А что делать, дядя?

Савин тряхнул его:

– Какое тебе дело – что надо? Хочешь или не хочешь?

Паренек подмигнул своим товарищам, с завистью смотревшим на него:

– Ну ладно. Пойдем.

Николай повел его в гостиницу, по дороге благоразумно вспомнив, что деньги нужны сегодня и сейчас, если он хочет начать новое дело.

Корнет втолкнул мальчишку в номер, и тот отлетел к дивану, уставившись испуганными черными глазенками на незнакомого господина, которому он так опрометчиво доверился.

– Дядя, а что я должен буду делать? Может, я и не согласен вовсе.

– Пока посидеть до моего прихода. – Не обращая внимания на нытье подростка, Николай запер дверь на ключ и, спустившись с лестницы, проверил мелочь в кармане.

Денег было в обрез, но это не помешало сделать ставку в казино. Савин как завсегдатай самого большого заведения прекрасно знал его порядки. Хозяева дорожили репутацией и боялись скандала.

Николай купил всего лишь один жетон, неразборчиво произнес цифру, на которую ставил, и крупье, приняв его ставку, крутанул колесо.

– Я выиграл! – заорал Николай, как только рулетка остановилась, и протянул к жетонам дрожавшие руки.

Крупье, мужчина небольшого роста, с выпуклыми рачьими глазами, удивленно уставился на странного клиента.

– Послушайте, господин, – отчетливо произнес он, – все видели, что выиграло двадцать красное, а вы поставили на двенадцать.

Савин скрипнул зубами и угрожающе сжал кулаки.

– Если вы плохо слышите, вам следует сменить работу. Люди приходят сюда с деньгами, и расставаться с ними просто так, по вашей прихоти, им вовсе не хочется. Я ставил на красное, и именно на двадцать.

Крупье побагровел. Казалось, его сейчас хватит удар.

– Вы обвиняете меня в нечестности? – шепотом спросил он. – Я работаю здесь пятнадцать лет. Никто никогда не бросал мне таких обвинений.

– Может быть, вы намекаете на то, что я лжец? – Щеки Николая горели, глаза метали молнии. – Что ж, тогда я вынужден как русский офицер потребовать сатисфакции. Сейчас или в ближайшее время, но я ее получу.

Он двинулся на крупье, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы в зал не вошел хозяин, господин Ламбер, высокий старик с большой головой и короткой шеей.

– Что здесь происходит? – поинтересовался он холодно.

Крупье бросился к нему, надеясь обрести защиту, и залепетал о наглости русского мсье.

Николай приблизился к Ламберу неторопливым шагом, как человек, уверенный в своей правоте, и произнес:

– Ваш крупье не разобрал или не услышал мои слова. Я сказал «двадцать» и из-за его невнимательности проиграл. Но, уверяю, я не только не отдам свои деньги, но и надеюсь получить выигрыш. В противном случае я обращусь к газетчикам и расскажу, что в вашем казино ведется нечестная игра.

– Это правда? – Ламбер взглянул на крупье, и тот затрясся от испуга:

– Господин Ламбер, возможно, этот русский произнес цифру с акцентом, и поэтому я решил… Я подумал…

Хозяин потянул воздух длинным носом. Он видел Савина насквозь и понимал, что перед ним мошенник. Его крупье был опытным, проверенным человеком, на которого никогда никто не жаловался. И если бы не угрозы русского обратиться к газетчикам, он приказал бы выкинуть его за дверь. Но это повредило бы репутации заведения.

Немного поразмыслив, Ламбер тряхнул седыми волосами и обратился к Николаю:

– Охотно верю, что произошло недоразумение. Мы вернем вам ваши деньги и дадим еще семьсот франков в качестве компенсации. Мне кажется, это будет разумная сделка.

Савин поклонился, его лицо не изменилось, хотя внутри все бурлило от радости. Семисот франков вполне хватит, чтобы начать новое дело.

– Вы очень честный человек, господин Ламбер, – сказал он, поклонившись. – Конечно, мой выигрыш был бы больше, но я не хочу задерживать игру и приносить убытки вашему заведению.

Хозяин улыбнулся бесцветными губами, щелкнул пальцами – и молодой человек принес на подносе семьсот франков.

Николай с неохотой взял их и поспешил ретироваться.

Он застал мальчишку в слезах: тот вообразил, что попал в руки бандита, который будет всячески издеваться над ним.

Корнет расхохотался, приказал принести в номер еду, накормил найденыша и торжественно объявил:

– Тебе не придется много трудиться, чтобы заработать хорошие деньги. Ты должен быть прилежным и хорошо усвоить те уроки, которые я собираюсь тебе преподать. А потом мы отправимся с тобой в общество – и горе тебе, если ты не произведешь хорошего впечатления. Тогда я выкину тебя на улицу без гроша в кармане. В противном случае ты уйдешь от меня с карманами, полными денег. Ну, согласен работать? Или я найму другого, покладистее.

Уличный оборванец наклонил голову, забавно надул щеки и кивнул:

– Да, господин.

– Сейчас мы отправимся в ванную, и я научу тебя мыться, – назидательно сказал Николай. – Думаю, твоя кожа все же светлее, чем кажется. А после приступим к занятиям. Кстати, как тебя зовут?

– Рауль, – прошептал мальчуган.

– Ну Рауль так Рауль, – буркнул корнет. – Перед тобой же, мой мальчик, граф Тулуз-Лотрек, который собирается сделать из оборванца принца. Итак, начнем. – Он подтолкнул его к ванной и открыл кран. – Залезай в ванну, не бойся, я тебя не утоплю, – хихикнул офицер, брезгливо разглядывая тряпье Рауля. – Завтра я одену тебя с иголочки, а пока облачишься в мой халат. Разумеется, он велик для тебя, но это лучше, чем надевать вшивую одежонку.

Он с насмешкой наблюдал, как Рауль осторожно усаживается в ванну.

– Вот мочалка, ею нужно тереть кожу как можно сильнее, – пояснил он, – и тогда грязь сойдет. А это мыло. Прежде чем начнешь орудовать мочалкой, намыль ее хорошенько. А это шампунь. Им вымоешь свои спутанные космы.

Мальчик схватил мочалку и, не спуская с Николая тревожного взгляда, начал остервенело мылить ее, а потом тереть кожу. Вода в ванне сразу стала темно-серой.

– О чем я и говорил, – улыбнулся Савин. – Ладно, не буду тебя смущать, продолжай занятие.

Через полчаса Рауль смыл грязь и предстал перед хозяином, как он называл его про себя, чистым и пахнувшим хорошим мылом.

Николай удовлетворенно щелкнул пальцами:

– Прекрасно, одна ступенька к принцу пройдена. Скажи, мой юный друг, ты умеешь писать или читать?

Рауль смутился.

– У моих родителей не было денег, чтобы отдать меня в школу, – пролепетал он, боясь, что господин прогонит его.

Но Савин ухмыльнулся:

– Ты не открыл мне Америку, мой юный друг. Скажи, твои родители говорили только на французском языке?

Рауль покачал головой:

– Нет, они еще говорили на африканском наречии.

Глаза Савина вспыхнули интересом:

– На африканском наречии? Ну-ка, будь добр, скажи пару слов.

Мальчик что-то произнес на гортанном языке.

Николай хлопнул в ладоши:

– Отлично. Лучшего я и не желал. Завтра поедем в Вену. Повторяю тебе, мой юный друг, если ты хорошо справишься со своей ролью, получишь неплохие деньги. И не придется попрошайничать на улицах.

Рауль лишь молча поклонился. Чутье подсказывало, что этот человек не сделает ничего плохого, возможно, даже сдержит свое обещание и даст денег.

В последнее мальчишка не слишком верил. Жизнь скитальца научила его не верить в сказки. А сейчас этот русский обещал открыть перед ним дверь в самую настоящую сказку.

Смутно догадываясь, какие мысли роятся в голове у нового воспитанника, Николай подошел к шкафу и принялся снимать с вешалок дорогие костюмы.

– Нечего делать, придется тебе снова надеть свои лохмотья, – усмехнулся он. – Понимаешь, портье этой гостиницы видел тебя. Если ему когда-нибудь случится лицезреть тебя снова, он не должен догадаться, что ты и тот оборванец, которого однажды привел к себе господин Тулуз-Лотрек, – одно и то же лицо.

Рауль лишь кивнул в ответ и принялся натягивать на себя дырявые, пахнувшие потом и мочой вещи.

Потом Николай вытолкнул его из номера, велев дожидаться на улице, за квартал до гостиницы, и через полчаса, нарядный и благоухавший дорогим одеколоном, вышел сам, вежливо попрощавшись с портье.

Приехав в Вену, Николай снял квартиру в бедном районе, на окраине города, неподалеку от дешевых публичных домов. Он приобрел для воспитанника недорогую, но приличную одежду, впервые в жизни экономя каждый сантим.

Бывали дни, когда корнету до смерти не хватало рулетки, тянуло в Монако или Париж, но он боялся проиграться. Бриллианты, его талисман, по-прежнему лежали в холщовом мешочке, в укромном месте. Рауль ничего о них не знал. Савин опасался, что мальчишка, для которого воровство было привычным делом, однажды украдет их и сбежит.

Все время Николай посвящал обучению мулата хорошим манерам и азам грамоты. На его счастье, Рауль оказался смышленым и все схватывал на лету.

Когда наступило время действовать, Савин отправился в редакции венских газет.

– Я граф де Тулуз-Лотрек, – представился он журналистам, сразу почуявшим сенсацию. – Я нашел Атлантиду. Вы должны написать в газетах, что я собираю высшее общество Вены и желаю рассказать ему о своей экспедиции.

Носы газетчиков, как барометры, чуявшие перемену погоды, вытянулись. Они тут же принялись строчить статьи, и на следующий день вся Вена знала об открытии некоего графа.

Купив номер газеты, где красовалась его фотография, Николай подумал, что в этом почтенном господине с бородой и стрижеными усами вряд ли узнают мошенника Савина, даже если и слышали о нем. Он надеялся, что до Рима или Парижа информация не дойдет. В этих городах знают и о Тулуз-Лотреке. А вот в Австрии и Германии он пока ничем не прославился.

Как только Вена заговорила о новом Шлимане, Савин тут же переехал в богатый отель в центре города, и это почти совсем лишило его денег. Оставались лишь жалкие крохи на еду, но корнет почему-то был уверен, что все дело выгорит.

Вскоре он получил приглашение от богатейшего барона Гольдштейна прибыть к нему в особняк и рассказать знатной публике о своем открытии.

Лицо корнета озарилось радостью. Первый шаг к большим деньгам был сделан.

Он тут же написал, что это для него большая честь и он ждет записку с указанием дня и времени.

Граф Вальтер фон Гольдштейн не заставил ждать, и через день де Тулуз-Лотрек в сопровождении хорошо одетого Рауля уже входил в огромный особняк, построенный в классицистическом стиле.

Мальчик оробел: он никогда не видел таких дворцов и такого множества хорошо одетых господ, составлявших сливки общества.

Савин незаметно ущипнул его за плечо и прошептал:

– Не бойся. Я не дам тебя в обиду. Только делай то, чему я тебя научил.

Мальчишка тут же оскалился, показав великолепные зубы, и Николай услышал восклицание одной полной дамы в бриллиантах и перьях:

– Какой прелестный мальчуган. Это, наверное, его верный паж, как Санчо Панса.

– Вы не угадали, – повернулся к ней Николай. – Впрочем, угадать невозможно. Вы все узнаете, когда услышите мой рассказ.

Гостиная барона набилась до отказа. Сам хозяин, высокий, худощавый, голубоглазый блондин, покраснев от напряжения, отдавал приказания слугам, и те, как пчелы, сновали между гостями, предлагая напитки и сандвичи.

Когда все расселись за маленькие столики, барон вышел на середину и представил знаменитого путешественника, графа де Тулуз-Лотрека.

Зал зашумел, загудел, послышались аплодисменты, но корнет поднял руку, и воцарилась гробовая тишина.

– Я приветствую почтеннейшую публику, – начал он, улыбаясь. – Честно говоря, соскучился по хорошему обществу и поэтому несказанно рад, что вы пригласили меня сюда. – Николай откашлялся и глотнул воды, заботливо налитой в стакан. – Видите ли, слава Шлимана не давала мне покоя. Вспомните, господа, столько лет искали Трою, и мало кто верил, что она когда-нибудь будет найдена. Но Шлиман поверил – и ему повезло. Я же верил в другое. Как известно, еще Платон писал о знаменитой Атлантиде, огромном материке, который был затоплен богами за грехи атлантов. Многие считали это легендой, но только не я. И я решил отыскать этот материк во что бы то ни стало. Я продал несколько своих имений, чтобы раздобыть деньги на экспедицию, и стал путешествовать по морям. По моим прогнозам, Атлантида или то, что от нее осталось, должна была находиться в Атлантическом океане. Вроде бы мы хорошо его знаем, но можем ли мы с точностью утверждать, что открыли все острова? Разумеется, нет. – Сделав многозначительную паузу, Николай снова глотнул воды. – Долгие годы я потратил на поиски неизвестного острова. И, господа, я нашел Атлантиду.

По залу пронесся возглас удивления и восхищения.

Савин обратил внимание на одетого с иголочки молодого господина, сидевшего впереди и смотревшего на так называемого путешественника с нескрываемым недоверием.

Корнет подумал: если это ученый и он начнет задавать вопросы, ему придется умело обходить расставленные ловушки.

Он поднял вверх указательный палец.

– Но, господа, – его голос зазвенел, как колокол, – это не огромный материк, это всего лишь небольшой остров, расположенный в труднодоступном месте из-за сильных течений. Большая же часть Атлантиды действительно находится под водой.

Молодой господин встал и бесцеремонно перебил корнета:

– Почему же вы в таком случае решили, что это осколок Атлантиды?

– Дайте мне договорить, – умоляюще попросил Савин. – Я как раз собирался рассказать об этом. Как вы помните, Платон писал о высокоразвитой цивилизации атлантов. Поверьте, на этом острове многое сохранилось. А вот так выглядят его жители, – он толкнул вперед Рауля. – Они очень смышленые и быстро схватывают все, о чем им рассказываешь. Вы можете пообщаться с островитянином, если есть желание. – Он щелкнул пальцами. – Все жители Атлантиды выглядят как подростки, но тем не менее многих опережают в своем развитии.

Публика загудела. Навязчивый молодой человек снова поднялся на длинных ногах:

– Пусть расскажет о своем острове. – В его голосе слышалась насмешка.

Было видно, что он не верит ни единому слову новоявленного путешественника.

Рауль подарил господам очаровательную улыбку и принялся рассказывать.

Слушая мальчика, Николай еще раз поздравил себя с тем, что так удачно нашел напарника.

Речь мулата лилась, как песня. Он говорил о мраморных дворцах с колоннами, о древнегреческих статуях, которые остались на острове с незапамятных времен, о шикарных фонтанах, извергающих серебряные струи воды. К сожалению (дойдя до этого места, Рауль помрачнел), сейчас жители осколка Атлантиды занимаются скотоводством и земледелием, потому что оказались оторванными от большой земли. Да, они пытались сделать большие плоты, чтобы вырваться с острова, но сильное течение приносило обратно к берегу.

Николай видел, что его враг в первых рядах слушал Рауля с нескрываемым презрением.

– Этот парень просто мулат, каких тысячи в Европе. – От негодования он брызгал слюной и готов был схватить подростка за шиворот и потрясти, пока тот не сознается в обмане. – Господа, вы взрослые и умные люди. Неужели вы поверили в эту ложь?

– Ложь? Это ложь? – К длинному пробирался почтенный, всем известный профессор археологии, которому Савин обещал приличное вознаграждение, если все получится. – Позвольте узнать, молодой человек, кто вы? Может быть, археолог, которого ни я, ни мои коллеги ни разу не видели? – Его нижняя губа затряслась от негодования, и он обнял мальчика, как бы защищая его от нападок. – Поверьте, все, что рассказал вам граф, – чистая правда. Я знал об этом давно, но, к сожалению, я и мой друг Бертье слишком стары, чтобы отправиться на поиски острова. А господин де Тулуз-Лотрек осуществил мою мечту и достоин всякого уважения.

Снова раздались аплодисменты.

Николай кашлянул и выпрямился:

– Господа, вы можете помочь островитянам, оказавшимся в бедственном положении. – Он развел руками. – Я считаю это благородным делом. Пусть каждый из вас на сегодняшнем вечере пожертвует сколько сможет, конечно, этому молодому человеку, представителю древнейшей цивилизации.

Барон фон Гольдштейн тут же выделил столик, и разодетые мужчины и женщины, открывая набитые кошельки, стали подходить к столу и кидать на него купюры.

Николай отвернулся, предоставив Раулю заправлять этим приятным мероприятием.

Мальчик складывал деньги в большой кожаный саквояж и мило улыбался.

Когда последний гость сделал пожертвование, мулат закрыл «кожаную копилку» и низко поклонился.

– Благодарю вас, господа, – сказал он с грустью в голосе. – Я надеюсь, этого хватит, чтобы мои соплеменники могли вырваться с острова и рассказать о своей жизни другим людям. И тогда – я в этом уверен – и вы сможете посетить нас.

– Мы сможем посетить вас в ближайшее время, – встрял барон. – Почему бы, господа, нам не организовать экспедицию на осколок Атлантиды?

Все захлопали в ладоши. Савина окружили и подробно расспрашивали, где находится остров и как туда добраться.

– Мы просим вас, граф, быть нашим проводником, – слезливо произнесла толстая дама с огромной черной родинкой на лбу. – Ох, как я хочу увидеть этих прелестных атлантов!

Корнет приложился к ее руке в черной перчатке и клятвенно заверил:

– Разумеется, я согласен.

– Вот и отлично, – обрадовался барон. – Господа, я предлагаю собраться еще раз на днях, чтобы обговорить детали экспедиции.

Зал опять зашумел, и Николая пронзила дрожь радости. Он предвкушал огромный куш.

– Большое спасибо вам, господа, – выдохнул он с дрожью в голосе от волнения. – Мы с бароном сообщим вам о следующей встрече.

Гости стали расходиться, пожимая ему руку и трепля по плечу Рауля, важно раздувавшего щеки. Что ни говори, а мальчик прекрасно справился со своей ролью.

Когда особняк опустел, Савин попрощался с бароном, и они с мулатом вышли в темноту. До отеля было недалеко, и сообщники быстро зашагали по гулким улицам мостовой.

У входа Николай отобрал у Рауля саквояж, взвесил его на руке, ощущая приятную тяжесть, и проговорил, довольный собой:

– Все прошло отлично, мой юный друг. Ты зря боялся.

Свет уличного фонаря возле гостиницы осветил бледное лицо подростка.

– Ты дрожишь? – удивился корнет. – Уж не заболел ли от радости?

Мальчик покачал головой:

– Нет, я думаю о другом. Например, о том, господин граф, что полиции когда-нибудь станет известно о мошенничестве. А это самое настоящее мошенничество, господин.

Николай оскалился и дернул его за рукав, чуть не оторвав его от дорогого костюмчика.

– Ты считаешь это мошенничеством? Странно, что это я слышу от тебя, мой юный друг. То есть когда ты освобождаешь от денег карманы и кошельки порядочных граждан, это честное занятие.

Рауль замотал головой и вцепился в лацкан пиджака Тулуз-Лотрека:

– Я никогда не скрывал, что ворую, господин граф, но не в таких размерах. Кроме того, эти господа знают нас в лицо, знают вашу фамилию, наконец. Нас поймают и посадят в тюрьму.

Савин оттолкнул его и расхохотался:

– Пусть сначала поймают. Поверь мне, я умею уходить от погони.

Он зашел в холл гостиницы и стал подниматься в номер. Рауль следовал за ним, как приговоренный к смерти.

В номере Николай первым делом раскрыл саквояж и стал считать деньги. На лице отразилось недовольство.

– Я рассчитывал на большее, – буркнул он, бросив взгляд на Рауля. – Богатые всегда жадны, мой юный друг. Кому-кому, а мне это хорошо известно. Ну ничего. У нас есть случай пощипать их еще раз.

Он скинул пиджак и упал на кровать, не снимая туфель. Корнету казалось, что так он еще никогда не уставал.

– Я немного вздремну, а ванну приму потом, – проговорил он сонным голосом и зевнул. – А ты можешь сделать это сейчас.

Рауль опустился на диван, своей бледностью напоминая восковую статую. Мысль о тюрьме не давала покоя. Мальчик думал о том, что взрослый и богатый господин граф наверняка выкрутится, если они попадут в полицию, и все свалит на него.

Самое паршивое, что все эти надушенные господа подтвердят: деньги они давали островитянину, то есть ему, Раулю. Это ничем хорошим не кончится.

Мальчик тихо встал с дивана и на цыпочках подошел к Савину. Его хозяин храпел, открыв рот, и подросток, надев ботинки, прокрался к двери, распахнул ее и кинулся бежать.

О том, чтобы присвоить хотя бы часть денег, он и не помышлял. Главное – скрыться так, чтобы граф его никогда не нашел.

Несчастный Рауль был готов снова терпеть холод и голод. Он знал, что деньги, заработанные мошенническим путем, никогда не принесут счастья.

Деньги, собранные мошенническим путем, не принесли корнету счастья. Он вернулся в Монте-Карло, опять стал играть по-крупному – и опять проигрался. А потом арест, обвинение в том, что русский Савин живет по чужим документам, и снова высылка в Россию.

И в этот раз ему удалось бежать, напоив до бесчувствия своего внимательного конвоира, который был предупрежден о побегах арестованного.

До Варшавы он зорко следил за корнетом и везде следовал за ним, но в Польше, расслабившись, выпил сверх меры и заснул.

Предприимчивый корнет выскочил в форточку. Деньги у него были, и он, сев в поезд, добрался до Люблина и, ни на что особо не надеясь, отправился к своему двоюродному брату Михаилу Ковалькову.

Николай очень боялся, что законопослушный Ковальков сдаст его полиции, но ему было некуда деваться.

Михаил принял его с радушием и вскоре знал о похождениях своего родственника все до мельчайших подробностей.

Это не доставило ему радости. Он схватился за голову и принялся ходить из угла в угол, издавая что-то похожее на стон.

– Господи, ну зачем ты появился? – чуть не плача, приговаривал Михаил с покрасневшими глазами. – Разве тебе не известно, что все это уже есть в русских газетах, а если и нет, то появится с минуты на минуту? Тебе нельзя оставаться в моем доме, потому что я дружу с прокурором и полицмейстером, которым наверняка знакома твоя физиономия. – Он подошел к Савину, смирно сидевшему на стуле с высокой спинкой, и вцепился в его плечо. – Слушай, брат, немедленно уезжай отсюда. Немедленно, слышишь?

– Да я бы с радостью, – грустно ответил Николай, – только объясни мне, как это сделать? Я хочу уехать подальше, скажем, в Англию или в Америку. Как ты понимаешь, документов у меня нет, денег в обрез.

– О боже! – Михаил снова застонал. – И что прикажешь делать?

– Тебе остается только одно – помочь мне. – Корнет распрямил плечи. – Миша, помоги, и я обещаю, что никогда тебя больше не потревожу. Ты человек из высшего общества, и ни одна душа не должна знать, кем тебе приходится Савин. Помоги, умоляю.

Михаил сел напротив него и в волнении принялся стучать пальцами по столу.

– Ладно, – он махнул рукой, – действительно, мне ничего не остается, как помочь тебе. – Ковальков достал визитную карточку и, обмакнув перо в чернильницу, что-то черканул на ней и передал брату: – Держи. Я провожу тебя на вокзал. Скоро уходит поезд в Замостье – есть такое захолустное местечко на австрийской границе. Доберешься до Замостья, отправишься по адресу, который я написал на визитке, передашь карточку некоему судье Бобянскому да скажешь ему, что желаешь съездить на несколько дней в Краков по делам, только загранпаспорта у тебя нет, и поэтому ты решил обратиться ко мне, чтобы я помог тебе в этом. Я же порекомендовал его и прошу оказать тебе всяческое содействие. – Он сунул руку в карман и достал сто рублей. – Держи. На всякий случай.

Савин обнял брата:

– Поверь, Миша, я этого никогда не забуду.

Ковальков ничего не ответил, и Николай почувствовал, что сейчас единственное желание брата – никогда больше о нем не слышать.

– Еще я подарю тебе чемодан, – сказал Михаил. – У тебя и вещей-то приличных нет. Сейчас тепло, но только одному богу известно, сколько тебе суждено скитаться. – Он позвонил в колокольчик, позвал слугу и приказал достать из кладовой старый чемодан и наполнить его ношеными, но еще приличными вещами, которые висели там же.

Корнет снова прижал брата к широкой груди.

– Миша, я обещаю тебе, что ты не пострадаешь, – произнес он со слезами на глазах. – Мне знакомо понятие чести.

Ковальков сначала посмотрел на него (в его взгляде выражалось сомнение), потом на стенные часы и встал:

– Надо торопиться, если ты хочешь успеть на поезд.

Слуга принес чемодан, набитый костюмами и бельем, и Михаил с Николаем, выйдя из дома, поймали извозчика и поехали на станцию.

Оказавшись на перроне, Ковальков занервничал, ожидая увидеть кого-нибудь из полицейских, но его опасения оказались напрасными.

Двоюродному братцу, мошеннику международного уровня, несказанно везло. Михаил посадил его в полупустой поезд, помахал на прощание рукой и, когда вагоны тронулись, с облегчением вздохнул, думая, что впредь лучше держаться подальше от такого родственника.

Савин же ехал в прекрасном расположении духа. Он был уверен, что некий Бобянский ему поможет: Ковальков занимал довольно видное положение в обществе и ему никто не смел отказать.

Корнет не ошибся. Он подъехал к маленькому дому судьи почти в полночь, упросил заспанную служанку, высунувшую в форточку помятую физиономию, все же передать визитку господину судье, и через минуту был принят в доме как дорогой гость.

Бобянский оказался низеньким, толстеньким, лысоватым мужчиной, с добрыми карими глазами и широким толстым носом.

Он засуетился возле корнета, как наседка возле цыплят, приказал служанке немедленно напоить гостя чаем и с радостью заявил:

– Вы не представляете, как я счастлив оказать услугу милейшему Михаилу Федоровичу. – Мужчина довольно крякнул. – Тем более эта услуга для меня пустяковая. Паспорт вам не понадобится. Я провезу вас через границу на своем участке. Достаточно всего лишь моего присутствия, чтобы вас пропустили.

Корнет крепко и чувственно пожал ему руку:

– Большое спасибо, мой дорогой друг.

– Что вы, что вы, это вам спасибо, что навестили меня в скромном жилище! – Судья следил, чтобы гость непременно отведал печенье. – Правда, вкусно? Знаете, моя кухарка Мавра прекрасно готовит. Вчера, например, мы ели… – Он вдруг стукнул себя по лбу и болезненно сморщился. – Ах, старый я дурень! Вы же с дороги и, наверное, хотите отдохнуть. Я распорядился, чтобы вам приготовили постель. Завтра часиков в восемь мы поедем на границу.

Николай подарил хозяину самую очаровательную улыбку, думая, как бы повел себя судья, если бы знал, кому собирается помочь. Но, на его счастье, Бобянский этого не ведал.

Утром, наскоро позавтракав, они подъехали к таможенному дому возле шлагбаума, и судья сказал несколько слов дежурному чиновнику.

Тот кивнул, сделал знак часовому, который тут же поднял шлагбаум, не забыв поклониться Савину.

– Дорогой друг! – Бобянский махал ему платком. – Обещайте вскоре снова навестить меня в моем захолустье. Мы с женой устроим вам царский обед.

– Об этом вы могли и не просить меня. – Николай пожал плечами. – Я навещу вас сразу по возвращении. К кому прикажете идти, как не к вам?

Довольный судья потер руки:

– Вы еще не пробовали мою прекрасную сливянку. Впрочем, – он смахнул слезу с пухлой щеки, – идите, идите, не задерживайтесь.

И Савин твердо зашагал вперед. Он шел не оглядываясь до тех пор, пока таможенный дом не скрылся за деревьями, и только тогда опустился на кочку передохнуть.

Сердце щемило. С одной стороны, он оказался на свободе, но с другой…

Корнет подумал о том, что покидает свою родину, и скорее всего покидает навсегда.

Вернется ли он еще когда-нибудь в Россию, в свое родное имение, или ему предстоит умереть на чужбине? Суждено ли ему увидеть своих братьев, племянников? Омоют ли его после смерти родные руки?

Николай приложил ладонь к сильно бившемуся сердцу, и вдруг из его широкой груди вырвалось что-то похожее на рыдание. Глаза увлажнились, и он, упав на мокрую черную землю, не боясь испачкать костюм, глухо зарыдал. А потом, тяжело поднявшись, продолжил нелегкий путь до Кракова.

На следующее утро бодрый и выспавшийся следователь пришел на работу пораньше. Впрочем, Акулова уже была в своем кабинете.

Когда он заглянул, она красила губы и недовольно пробурчала:

– Ну и должность у меня. Привести себя в порядок не дают.

– Аня, я по делу. – Сергей сел, не спрашивая разрешения. – Ты уже в курсе, что Заломова у нас. Сейчас хочу вызвать ее на допрос. Будешь присутствовать?

Анна Петровна покачала головой:

– Нет, Сергей. Что-то меня знобит сегодня, может быть, температура. Если хуже себя почувствую, уйду домой раньше. А ты работай. Если понадобится моя помощь, обращайся. Но, думаю, ты способен раскрутить ее и без помощников.

– Понял. – Следователь поднялся. – А ты иди домой сейчас, если тебе плохо. Отдел без тебя не развалится.

Она едва улыбнулась:

– Правда? А я думала – наоборот.

– Я загляну к тебе позже, – пообещал он и направился в комнату для допросов, куда должны были привести Заломову.

Девушка, переступив порог, едва кивнула и села с равнодушным лицом, принявшись разглядывать свои наманикюренные расписные ногти, будто увидев их впервые.

– Я еще раз представлюсь вам, – начал майор. – Я следователь Сергей Владимирович Горбатов. Кто вы, мне прекрасно известно. Если вы и дальше планируете ломать комедию, называясь Аллой, для вас все может кончиться куда более плачевно.

Она чуть приподняла тонкую бровь:

– Я не услышала серьезных доказательств того, что я не Алла.

Сергей вздохнул:

– Хорошо. Вы прекрасно подготовились к своей так называемой смерти и наводнили квартиру вещами Аллы. Но в спешке вы забыли, что когда-то брали у своей лучшей подруги Киры, которую потом пытались убить, расческу, и на ней остались ваши волосы. Ваши, Марина. Упираться нет смысла. Допустим, вы вызовете адвоката, который сочтет это пустяком. Тогда мы эксгумируем трупы вашей тетки и матери и все равно докажем, кто вы. На это будет потрачено время, но в конце концов все придут к такому же выводу. Вам не отвертеться, поверьте.

Она вдруг улыбнулась:

– Ладно, ваша взяла. Я Марина. Только я никого не убивала. Это все Петренко. Он считал, что в нашем деле не должно быть свидетелей. К Кире и Дробышевой он ходил по собственной воле, ничего не согласовывая со мной.

– Допустим, – согласился Горбатов. – Но вы не могли не знать про убийство Аллы, которая должна была лечь в гроб вместо вас.

Девушка поджала губы, полные, сочные:

– Вы имеете в виду убийства людей, а Алла не человек. Разве можно считать человеком конченую алкоголичку? Она все равно умерла бы, годом раньше, годом позже.

Майор пожал плечами:

– Возможно. Только я всегда думал, что не нам решать, кому жить, а кому умирать.

Марина щелкнула пальцами:

– Это как в романе «Преступление и наказание». Я помню, мы проходили в школе. Кстати, я всегда была за Раскольникова. Великое дело требует человеческих жертв. Я тоже хотела помочь одному мальчику, очень талантливому. У него рак, но никому до этого нет дела. Поверьте, ему не станут собирать на операцию эсэмэсками. Я была его последней надеждой, а теперь он умрет.

Следователь наклонил голову и нарисовал крестик на листке бумаги.

– Вы считаете никчемными и достойными умереть за великое дело Дробышеву, Фролова и Киру? Двух нам удалось спасти, но они тоже вошли в список жертв.

– Я сказала, что про них ничего не знала, – процедила Марина и опустила голову.

– А как насчет Петренко? – поинтересовался Сергей, подняв на нее глаза. – Его вы убили сами.

Заломова усмехнулась, но побледнела:

– Я защищала свою жизнь. Любой суд меня оправдает за это убийство. Он набросился на меня, пришлось отбиваться.

– Экспертиза показала, что все было не так, – покачал головой Горбатов. – Он стоял к вам спиной, и вы ударили его лопатой по голове. Скажите, пожалуйста, за что? Он сыграл свою роль, и пришло время с ним прощаться? Думаю, вы так и предполагали, только Петренко считал иначе. Он был влюблен в вас еще в детдоме и хотел остаться с вами. Но в ваши планы это не входило. Вы рассудили, что, если убьете уголовника, вас обязательно оправдают, но ошиблись. Закон один для всех.

– Я никогда бы не доверилась уголовнику, – буркнула Марина. – Он обязательно отобрал бы у меня бриллианты и сбежал. Для таких, как Валерий, деньги дороже всего на свете.

– Но вы доверились уголовнику, – возразил следователь.

– Потому что не нашла никого лучше, – вздохнула Заломова.

– А Бабин? – буркнул майор. – Он стал вам угрожать?

Ее веки дрогнули.

– Я совершила большую ошибку, когда обратилась к нему, – призналась девушка. – Надо было навести справки об этом человеке. Но когда каждый день на счету, об этом мало задумываешься. Он стал требовать, чтобы я отдала бриллианты за крохотную сумму. Я, разумеется, отказалась. Бабин узнал, где я живу, и стал преследовать меня, даже пытался проникнуть в квартиру. Его испугался сам Петренко, потому что у этого человека много подельников – настоящих отморозков. Они караулили нас на улице и запугивали. Вот и пришлось умереть. А неплохая задумка, правда?

Сергей заерзал на стуле:

– Как вам удалось отыскать бриллианты?

– Они оказались под разрушенной стеной, – призналась Марина. – Не знаю, известно ли вам, что во время Великой Отечественной бомба попала в усадьбу и почти полностью ее разрушила. Но мне посчастливилось найти три бриллианта. Было ли их больше – об этом известно только Савину. – Она выпрямилась. – Я работала днем и ночью, и мне повезло. То есть я думала, что мне повезло. А теперь Андрюша умрет, а бриллианты заберет государство. Все было напрасно.

Горбатов пристально посмотрел на задержанную.

– Вы не удосужились позвонить в детский дом и поинтересоваться, как у Андрюши дела, – произнес он. – Все не так плохо. Нашелся спонсор, который оплатил операцию. Андрей уже в Германии.

Она хрустнула суставами пальцев:

– Это правда?

– Конечно, – заверил ее следователь. – Вы напрасно плохо думали о руководстве детдома. Они старались сделать все, чтобы спасти жизнь мальчика. И им повезло – нашелся богатый человек, которого тронула история ребенка.

Марина как-то обреченно вздохнула, будто покорилась своей судьбе:

– Если бы я об этом знала… Видите, как бывает в жизни. – Она вскинула голову и посмотрела на следователя: – Скажите, а суд учтет, что я делала все с благой целью? Это не будет смягчающим обстоятельством?

– Благими намерениями выложена дорога в ад, – процедил Сергей. – Очень сомневаюсь, что вам удастся разжалобить судью и прокурора, даже если вы найдете хорошего адвоката.

Она опустила глаза и съежилась.

– Уведите, – попросил он сержанта и отвернулся, чтобы не видеть, как Заломова покидает комнату.

Девушка не вызывала в нем симпатии. Наоборот, она казалась ему монстром в красивом женском обличии.

Вернувшись в свой кабинет, майор подошел к подоконнику, где стоял, дожидаясь, пока о нем вспомнят, электрический чайник, и включил его. Чайник запел старую песню.

Сергей распахнул окно и выглянул на улицу. Снова моросил мелкий, противный дождь, и Горбатов подумал, что лето застряло между осенью и весной, которые мешали ему разгуляться.

Улыбнувшись своим мыслям, следователь кинул в кружку пакетик черного чая, плеснул кипятку и уже намеревался наслаждаться его неповторимым (как было написано на коробке) вкусом, когда в двери показалась голова Бублика.

– Занят? – коротко спросил круглолицый эксперт. – У меня новости.

Майор вздрогнул:

– Только не говори, что ты ошибся и что у нас в СИЗО не Заломова, то есть не Марина.

Александр смешно надул свои пухлые щеки.

– Ну этого я не скажу, не волнуйся, – успокоил он коллегу. – Дело в другом. Вчера вы принесли мне бриллианты, которые Заломова нашла в разрушенной усадьбе Николая Савина. Кстати, она подтвердила это?

Сергей почувствовал, как дрожат пальцы.

– Ты это к чему? – спросил он, заикаясь.

– А к тому, дорогой друг, что эти бриллианты ну никак не могут быть савинскими, – улыбнулся Бублик. – Это искусственные камни, которые вырастили в лаборатории годах эдак в семидесятых. Красная цена таких камешков – две тысячи долларов за штуку.

– Я не ослышался? – От неожиданности майор дернулся и задел локтем чашку. Чай выплеснулся на стол, и следователь торопливо бросил салфетку на образовавшуюся лужицу. – Это искусственные бриллианты?

– Точно так, – подтвердил эксперт. – Кстати, я вспомнил об одном уголовном деле этого времени. Помнишь, в своей квартире в конце семидесятых была убита генеральша Самсонова, а в ее спальне нашли искусственный бриллиант?

– Не помню, потому что тогда еще не родился, – усмехнулся Сергей, – впрочем, как и ты. Но, разумеется, нам о нем рассказывали в университете. Убийцей оказался ее двоюродный брат, который работал в институте, где камни выращивали. Ему удалось вынести около пяти бриллиантов. Один он продал сестре-генеральше, а потом потребовал с нее еще денег, думая, что продешевил. Во время этого нелицеприятного разговора братец толкнул ее, и она ударилась виском об острый угол тумбочки.

– И вам, конечно, рассказывали, что бриллианты у него так и не нашли, – вставил Александр.

Горбатов кивнул:

– Верно. Я так понимаю, что их обнаружили только сейчас. – Он сел и достал вторую кружку. – Попей со мной чайку. Жена вот бутерброды завернула. С домашней колбасой, теща делала.

– Не откажусь. – Полный эксперт всегда был готов поесть, хотя постоянно повторял, что надо бы сесть на диету.

Горбатов приготовил ему чай и придвинул тарелку, на которой разложил бутерброды:

– Угощайся. – Он сделал глоток. – Саша, честно говоря, я думал, как это Заломовой удалось найти бриллианты Николая Савина. Этой байке уже сто лет, даже больше. Представь, сколько желающих рылось в разрушенных стенах.

– Согласен, – подтвердил Бублик, уминая бутерброд. – Ради интереса я запросил материалы этого старого дела и выяснил, что брат Самсоновой умер в тюрьме, а родных, кроме двоюродной сестры, у него не осталось. Так что забрать бриллианты было просто некому. А спрятал он их в усадьбе, считая безопасным местом. Может быть, даже слышал о бриллиантах хозяина.

– Значит, искусственные. – Горбатов снова сделал глоток. – Представляю лицо Заломовой, когда я ей об этом сообщу. Столько жертв – и все напрасно. Ее подкосило известие о том, что для больного ребенка нашелся спонсор.

– Мне ее не жалко, – буркнул Бублик, принимаясь за второй бутерброд (он всегда ел торопливо, словно боялся, что кто-то отнимет у него пищу). – Она небось утверждала, что делала все ради благой цели.

– Точно, – согласился следователь. – Я еще вспомнил одно распространенное изречение.

– Ну да, про благие намерения, – усмехнулся эксперт. – Я тоже об этом подумал.

– Самое печальное, что Заломова так и не поняла, что натворила, – процедил майор, – и вышла в полной уверенности в своей правоте.

– Да, это печально, – кивнул Бублик и похлопал коллегу по плечу. – Да не переживай ты так.

– Я всегда переживаю, когда человек сбивается с истинного пути, – тихо сказал Горбатов. – Особенно если это человек образованный, который мог бы принести пользу.

– Я тебя понимаю. – Александр схватил третий бутерброд, но, посмотрев на следователя, едва надкусившего первый, положил его обратно.

– Бери, – напутствовал его майор. – Знаешь, мне и есть расхотелось. Паршиво как-то на душе.

– Больно уж у тебя колбаска вкусная, теща – мастерица, – похвалил Бублик и завернул бутерброд в салфетку. – Ладно, успокойся. Это не первое и не последнее твое дело. – Он хотел еще что-то добавить, но передумал и махнул рукой: – Захочешь поговорить – заходи.

– Ты тоже. – Майор еле выдавил улыбку.

Ему хотелось вскочить, закричать и бить кулаками по столу, пока не затихнут бушевавшие эмоции.

Оказавшись в Кракове, Николай первым делом разузнал, в какой гостинице лучше остановиться. Денег у него было достаточно, бриллианты уютно лежали в чемодане, но отсутствие документов могло сильно повредить ему.

В Европе хозяева отелей все были людьми законопослушными и связанными с полицией, сообщая ей о подозрительных личностях, пытавшихся заселиться в их гостиницы. Вот почему свобода Николая оставалась относительной, а опасность продолжала подстерегать его на каждом шагу.

Прежде чем заселиться в одну из самых дорогих гостиниц, Савин зашел в ресторан и, угостив парочку завсегдатаев, коротавших время за бутылкой шампанского, узнал, что есть один небольшой отель, принадлежащий старику французу.

Хозяин скучал по родине и поэтому относился к клиентам-французам как к родным.

Узнав об этом, Савин обрадовался. Он решил продолжать выдавать себя за графа де Тулуз-Лотрека, естественно, французского подданного русского происхождения, и, попрощавшись с двумя новыми знакомыми, нанял извозчика и приказал везти к отелю.

Отель действительно был небольшой, но очень чистенький и аккуратный.

Хозяин, бледный старик с морщинистым, как печеное яблоко, лицом, сидел на скамейке возле входа и лично встречал каждого желающего поселиться.

Николай, быстро поднявшись по ступенькам, галантно поклонился ему и произнес по-французски:

– Добрый день, мсье. Я слышал о вас много хорошего и желаю поселиться в вашем отеле.

Французский Савина, как всегда, был безупречен.

Тусклые глаза старичка оживились, лицо засияло.

– Вы парижанин? – спросил он с придыханием, будто не веря своему счастью.

Николай кивнул:

– Да, я живу в Париже, но, признаюсь, во мне больше русской крови.

Хозяин хлопнул в ладоши и засуетился, как наседка возле цыплят:

– Нет, нет, вы настоящий парижанин. О этот ни с чем не сравнимый говор! – Он взял Савина под руку и доверительно сообщил: – Вы не представляете, как я жажду уехать отсюда. Но, – он грустно заморгал, – пока не могу этого сделать, потому что моя жена, полька, категорически против продажи отеля. Его ведь с собой не увезешь. Вот и приходится мне… – старик не закончил фразу и горестно улыбнулся. – Так вы хотите поселиться здесь? Весьма вам благодарен.

Хозяин подошел к конторке и достал потрепанную книгу.

– Будьте добры ваши документы, мсье.

Николай замялся. Наступила самая неприятная минута.

– Видите ли, – он немного побледнел, его глаза увлажнились, лицо выражало отчаяние, – со мной произошла одна история. В поезде у меня украли сумку с документами. Счастье, что деньги находились в кармане и не достались ворам. Я не знаю, что делать, мсье. Может быть, вы поможете мне добрым советом?

Старик закивал, и огурцеобразная голова закачалась на тонкой жилистой шее:

– Разумеется, я помогу вам. Но какая неприятность, мсье. В наше время развелось столько мошенников!

Савин поклонился, всем видом выражая согласие.

– Как ваше имя, мсье? – поинтересовался хозяин.

– Я граф де Тулуз-Лотрек, – ответил Николай важно. – В Париже я занимаю достойное положение в обществе. Но в Кракове, к сожалению, я никого не знаю. Кроме вас, мой дорогой друг.

Трясущимися руками старик надел очки с толстыми стеклами и принялся стучать по конторке длинными подагрическими пальцами.

– У меня есть связи в полиции, – задумчиво проговорил он. – Мне кажется, мой друг полицмейстер поможет вам. А сейчас, – он повернулся к стене, где висели ключи от номеров, и снял один из них, – держите, мсье. Вы, верно, устали с дороги и желаете принять ванну и отдохнуть. Я даю вам ключ от лучшего номера, для вас он не будет стоить дорого.

Николай со слезами на глазах обнял доброго старика и, взяв ключ, отправился в просторный номер.

Он принял ванну, переоделся и почувствовал себя другим человеком.

Зеркало подтвердило, что Савин не ошибается: выглядел он замечательно.

Взяв деньги, Николай решил немного прогуляться и пообедать в одном из ресторанов. Он почему-то не сомневался, что старик поможет с документами.

Когда корнет снова оказался в холле, француз сидел за конторкой и что-то подсчитывал.

Увидев нового постояльца, он дружески улыбнулся:

– Вижу, вижу, мсье, что вы немного отдохнули и, наверное, желаете перекусить. Позвольте порекомендовать вам очень хороший ресторан, где любят бывать наши соотечественники. Это совсем недалеко отсюда, в какой-нибудь парочке кварталов.

Он подробно объяснил Николаю, как пройти, и Савин, выйдя из отеля, побрел по узким улицам Кракова.

Все здесь дышало стариной и Средневековьем, но Николай не стал любоваться архитектурой.

История города его не интересовала. Он думал о другом. В ресторане, который посоветовал француз, можно было обзавестись полезными знакомствами.

Небольшой, но уютный ресторанчик расположился возле Вислы, и официант с птичьим лицом быстро принял заказ Николая и побежал его исполнять.

Савин развалился на стуле, закинув ногу на ногу, и принялся созерцать публику. Судя по хорошей дорогой одежде, она была солидной.

– Разрешите? – К нему подошел высокий молодой господин приятной наружности, с рыжими, лихо закрученными усами и напомаженными рыжими волосами, и по-английски поинтересовался: – Вы говорите по-польски?

Этот язык Савин не знал и, отрицательно покачав головой, ответил:

– Вы меня очень обяжете, если говорите по-французски. Я граф Тулуз-Лотрек.

Усатый господин развел руками:

– Вы француз? Очень приятно вас здесь видеть. – Он произносил слова с акцентом, выдававшим в нем европейца.

– Да, я француз, – кивнул Николай. – Но ваше лицо мне кажется знакомым. Мы встречались в Париже?

– Вполне возможно, что мы там виделись, но нас не представляли друг другу, – усмехнулся молодой человек. – Я граф Андрей Потоцкий. И мне тоже знакомо ваше лицо.

Савин порадовался, что в Париже они не были друг другу представлены. Потоцкий мог и не слышать о его славных подвигах.

– Что вы делаете в Кракове? – поинтересовался граф, усевшись рядом с корнетом.

– Я возвращаюсь из Царства Польского, – ответил Николай, обдумывая каждое слово. – Видите ли, я имею русских родственников, и дядя оставил мне наследство – парочку имений.

Граф Андрей усмехнулся:

– Это очень любезно с его стороны.

– Я тоже сначала радовался, – Савин вспомнил, что отец молодого человека не кто иной, как губернатор Галиции. Знакомство с его сыном могло сослужить хорошую службу, – но, видите ли, произошла неприятная история. Меня обокрали в поезде.

Потоцкий прищурился:

– Обокрали? И вы, конечно, заявили в полицию?

Савин грустно покачал головой:

– Нет, я еще не успел. Самое неприятное, что воры унесли мои документы. Теперь я без паспорта… Хозяин отеля поверил мне на слово и обещал помочь.

Андрей закивал:

– Очень благородно с его стороны. – Он вдруг прокрутился на стуле и крикнул вошедшему в ресторан господину, чем-то похожему на него, с такими же усами и в такой же дорогой одежде: – Георгий! Иди сюда!

Георгий махнул приятелю, как бы показывая, что услышал его, и стал спешно пробираться между столиками.

– Знакомьтесь, – Потоцкий сиял, – это мой давний друг, князь Георгий Войцеховский. А это – граф де Тулуз-Лотрек.

Войцеховский прищурил явно подслеповатые глаза и наклонился к Николаю:

– Правда? Очень приятно. Мне довелось знать вашего дядю, графа де Тулуз-Лотрека.

Савин немного побледнел, изо всех сил стараясь не выказать волнения.

Черт возьми, неужели на свете есть представители фамилии, которую он сам придумал? И неужели они вращаются в высшем обществе?

Если так, то надо немедленно что-то придумать, и прежде всего сбежать от этой веселой компании, пока они не начали задавать неудобные вопросы.

– Правда? – произнес он, выдавив улыбку. – Дядя о вас ничего не рассказывал. Где вам довелось с ним познакомиться?

Георгий наморщил лоб, будто припоминая, и корнет понял: князь сказал это для красного словца. Никакого Тулуз-Лотрека он никогда не видел.

– Сдается мне, это было в Париже. Я имел честь быть представленным ему. – Он вдруг замялся. – Возможно, ваш дядя забыл об этом.

– Возможно. – Савин не стал спорить, а Потоцкий тут же сменил тему:

– Представляешь, нашего дорогого друга обокрали в дороге. Ему нужен новый паспорт. Хозяин отеля, где он остановился, обещал помочь. – Он вдруг со смехом ударил князя по плечу. – Я думаю, мы могли бы сделать все быстрее. Кажется, у тебя есть знакомые в префектуре.

Войцеховский почесал затылок:

– Есть, точно. Пан Ежи Возняцкий. Но ты его тоже знаешь.

Андрей расхохотался:

– Да, знаю. – Он повернулся к Савину. – Мы отправимся к префекту немедленно. Уверяю вас, завтра вы получите новые документы.

Николай был готов запрыгать от радости, закричать, расцеловать новых знакомых, которые даже не ведали, какую услугу оказывают.

– Я благодарю вас, господа, – скромно произнес он, опустив ресницы. – Вы не представляете, как выручите меня.

Князь и граф наперебой принялись убеждать его, что это ровным счетом ничего не стоит. Компания быстро расправилась с шампанским и котлетами и отправилась в префектуру.

Пан Ежи, потная лысая голова которого блестела в свете лампы, не стал задавать Николаю лишних вопросов. Потоцкий и Войцеховский действительно имели вес в обществе, и их поручительства оказалось достаточно.

На следующий день Савин получил новые документы, и компания снова собралась в ресторане, чтобы выпить за удачное окончание дела.

– Я так понимаю, вы не задержитесь здесь, граф, – проговорил князь, приглаживая усы, смоченные вином. – Куда же думаете направиться?

Савин пожал плечами:

– Даже не знаю, господа. Может быть, съезжу в Париж, а потом отправлюсь путешествовать. Иногда мною, как Онегиным, овладевает охота к перемене мест.

Потоцкий ухмыльнулся:

– А я никогда не путешествую без дела. Учитесь совмещать приятное с полезным, мой дорогой.

Николай выразил удивление, хотя прекрасно понял графа – он и сам был таким.

– Что вы имеете в виду?

Андрей подмигнул:

– Важные дела требуют моего присутствия здесь, иначе я бы уже отправился в Болгарию. И знаете почему, мой друг?

Корнет покачал головой. Он никогда не интересовался этой маленькой страной на Балканах – разве там можно было провернуть крупную аферу?

– Наше правительство не ведает, как прибрать ее к рукам, – заявил Андрей, хвастаясь своей осведомленностью. – Много лет мы пытаемся посадить на престол нашего князя, но у нас это не получается. А все потому, что мы неправильно действуем.

– И ты, конечно, знаешь, как нужно действовать. – Войцеховский чуть не подавился со смеху и хлопнул приятеля по спине.

Андрей поморщился:

– Представь себе. Болгария – бедная страна и нуждается в деньгах. Любой, кто дал бы ей кредит, мог бы претендовать на престол. Тебе прекрасно известно, какое положение я занимаю в обществе. Любой банкир даст мне кредит без проволочек, и я поборюсь за место болгарского князя.

Георгий вытаращил и без того выпуклые глаза:

– Хочешь поцарствовать?

Потоцкий приподнял черные соболиные брови и в раздумье проговорил:

– Пожалуй, нет. Это означало бы конец моей бурной светской жизни. Но я посадил бы своего человека. Может быть, даже тебя, мой дорогой, – добавил он со смехом. Войцеховский тоже расхохотался и потянулся к бутылке шампанского:

– За это нужно выпить, господа, и немедленно.

Князь и граф не представляли, что их шутливый разговор вызвал бурю эмоций в душе корнета. Желание бежать в Америку или в Англию отпало само собой.

Он знал: следующий пункт назначения – Болгария. Если все окажется так, как рассказывал Андрей, почему бы не ему, Савину, занять княжеский престол?

Если нужны кредиты, он их добудет. Нет, разумеется, не сами кредиты, а поддельные бумаги на них. Нужно только увидеть, как они оформляются, в конце концов найти в Кракове человека, который бы за деньги взялся изготовить хорошую подделку.

Впрочем, это можно провернуть и не в Кракове. С документами появилась возможность уехать в любую страну Европы и там сделать все, чтобы замаскировать приезд в Софию.

Если он появится как деловой человек, уполномоченный крупных французских капиталистов, ему обеспечен хороший прием. Правда, чтобы достойно выглядеть, нужно было хорошо подготовиться, почитать книги по финансовым операциям, потому что люди, с которыми ему придется общаться, наверняка станут задавать массу вопросов.

Немного поразмыслив, Савин решил отправиться в Венецию – город, где о нем еще не слышали. А в Венеции, познакомившись с секретарем одного из банков, он отрекомендовался представителем известных банкиров и попросил изучить обстановку в Болгарии и подготовить его, богатого французского графа, для переговоров в Софии.

Синьор Висконти – так звали молодого секретаря, смуглого, черноглазого и черноволосого, – оказался неглупым малым. В атмосфере финансов он чувствовал себя как рыба в воде и через некоторое время смекнул, что дело нечисто.

– Сознайтесь, граф, вы планируете мошенничество, – сказал он однажды Савину. – Насколько я знаю, банкиры крупных домов никогда бы не выбрали своим представителем человека столь несведущего. Разумеется, я могу вас научить, но предусмотреть все – это невозможно. Вы действительно граф де Тулуз-Лотрек?

Савин побледнел. А Висконти стоял перед ним как ни в чем не бывало и улыбался.

– Я действительно граф де Тулуз-Лотрек, – буркнул он. – И вам известно это по моим документам.

Хитрый итальянец прищурился:

– Допустим, я знаю несколько умельцев, которые изготовят документы не хуже, чем в префектуре.

– Вы знаете? – Николай почувствовал, как холодный пот стекает по лбу. Он открыл бумажник и вынул несколько крупных купюр. – Во сколько вы оцениваете эти знания, мой дорогой?

Висконти хмыкнул:

– Этого мало, синьор граф. Прибавьте сюда за молчание.

Корнет достал еще столько же:

– Этого хватит?

Итальянец сверкнул черными глазами:

– На первое время. Потом посмотрим. Во всяком случае, я хочу быть вашим компаньоном, если афера выгорит.

Савин, почувствовав в нем родственную душу, протянул молодому человеку белую холеную руку:

– Согласен.

С этой минуты Висконти занимался не только просвещением своего клиента.

Вскоре все необходимые бумаги были изготовлены. Умный и пронырливый итальянец научил Николая вести переговоры, останавливая их в нужную минуту.

Оба были довольны друг другом и верили, что у них все получится. А значит, впереди власть и деньги.

Вот уже неделю Николай Савин жил в Софии.

В первый день приезда он отправился к консулу Франции, показал поддельные рекомендательные письма и объяснил цель своего визита.

Консул, мужчина лет сорока, с красивым аристократическим лицом, сразу поверил всему, о чем говорил Савин.

– Очень приятно слышать, что наша страна готова дать деньги Болгарии, – проговорил он, улыбнувшись, – однако не стоит забывать, что в этой же самой Болгарии неспокойно. Вы знаете, граф, болгарское правительство не признают многие страны. Впрочем, в этой стране бал правят два человека – министры Странский и Стамбулов. Вам необходимо с ними познакомиться.

Савин вежливо кивнул, соглашаясь с соотечественником.

Вскоре он был представлен министрам – Странскому, господину лет тридцати с жиденькой темно-русой бородкой, и Стамбулову, совсем молодому человеку, с крупными чертами смуглого лица, красивому и темноволосому, типичному болгарину.

Оба ужасно говорили по-французски, но сносно по-немецки.

Николай не блестяще знал этот язык, но делать было нечего.

Представившись французским подданным, он не мог признаться в прекрасном знании русского и сожалел об этом: Стамбулов, воспитывавшийся в Одессе, прекрасно владел им.

Министры, пригласив Савина в кабинет Странского, принялись обсуждать займ от французских банкиров.

– Вы свалились на нас как снег на голову, – радостно говорил Стамбулов, и его черные глаза-сливы сверкали. – Мы ездили по всей Европе в надежде найти деньги… И тут такое счастье. Вы нас очень выручили. Не соблаговолите ли показать документы?

Савин передал бумаги, внутренне дрожа. Он очень боялся, что пронырливые министры заметят подделку, но, на его счастье, подделка оказалась очень высокого качества. Висконти не обманул.

– Все отлично, – Стамбулов, тряхнув иссиня-черными волнистыми волосами, возвратил ему бумаги, – но здесь не хватает некоторых документов.

Николай поднял брови:

– И каких же?

Странский, который занимал должность министра финансов, стал объяснять, но корнет ничего не понимал.

Выходит, Висконти предусмотрел не все. Что ж, бывает.

– Видите ли, господа, – ответил Савин, не смутившись, – вам известно, что такие дела быстро не решаются. Господа банкиры, которые сделали меня своим поверенным, хотели бы сначала ознакомиться со всеми вашими проектами, чтобы быть уверенными: их деньгам найдут достойное применение. Как только вы представите все проекты на бумаге, я сообщу им, и они пришлют недостающее.

Министры переглянулись, и Савин понял, что его ответ их удовлетворил.

– Что вы делаете вечером, мсье граф? – поинтересовался Стамбулов. – Мы хотели бы пригласить вас в ресторан, чтобы рассказать о положении в Болгарии. Сознайтесь, вы почти ничего о ней не знаете.

Николай с готовностью кивнул:

– Верно, совершенно ничего. Мне хотелось бы узнать политическую обстановку.

– Мы познакомим вас с ней в первую очередь, – пообещали министры и договорились заехать за корнетом в одну из лучших гостиниц, где он остановился.

Распрощавшись с любезными господами, Николай отправился в гостиницу.

«Надо бы попутешествовать по стране, – подумал он, удобно устраиваясь в экипаже. – Тогда я сориентируюсь, как вести себя дальше. Если можно будет помочь России закрепиться здесь, я сделаю это с удовольствием. Надеюсь, за это мне простят мои небольшие шалости».

Он улыбнулся мысли, так внезапно пришедшей в голову, и приказал извозчику, здоровенному детине, ехать быстрее.

Савин жил в Софии уже третью неделю. Он довольно близко сошелся с господами министрами, которые не только рассказали о политической обстановке в Болгарии, но и повозили по стране.

В разговорах с Николаем оба были предельно откровенны. Корнет узнал, что и Стамбулов, и Странский мечтают посадить на трон князя-марионетку, который позволил бы этим двум господам вершить политику, покорно выполняя все их приказы. Влиятельные люди как огня боялись кандидатур, наперебой предлагаемых европейскими странами, в том числе и Россией.

С одной стороны, министры, а с другой – мошенники и казнокрады, они не желали, чтобы новый правитель Болгарии потребовал от них отчет о деньгах, которые были растрачены давно и безвозвратно.

Правда, об этом не упоминалось прямо, но Савин никогда не был дураком и смог услышать недосказанное между фразами.

– Россия предлагает нам двух генералов, и, надо признаться, они нас совершенно не устраивают, – искренне сказал Стамбулов. – И вообще, мы не планируем дружить с этой страной. – Он вдруг улыбнулся. – Скажите, граф, нет ли у вас достойной кандидатуры на болгарский престол?

Николай покачал головой:

– Я даже представить не могу, кто бы это мог быть.

– Даже так? – Стамбулов подмигнул грачиным глазом. – Не может быть. Вы, потомок благородного французского рода, вращаетесь в высшем обществе – и не можете найти достойного князя? Позвольте вам не поверить. Подумайте, дорогой, и отыщите нам человека такого же достойного, как вы сами.

Корнет побледнел. Шальная мысль юлой завертелась в голове.

– Боюсь, что достойнее меня во Франции никого нет, – отозвался он шутливо. – Вы знаете, в моей богатой биографии есть один факт, который я всегда стараюсь скрыть. Я воевал на Балканах.

Министры переглянулись. На их породистых лицах отразилось удивление.

– Вы воевали на Балканах? – Странский хлопнул в ладоши. – Тогда не о чем говорить. – Он прижал руку к сердцу, как бы умоляя. – Дорогой граф, вы просто обязаны занять княжеский престол.

Савин затряс головой:

– Нет и нет, господа. Это смешно, право. Я никогда не управлял государством и ничего в этом не понимаю.

Стамбулов сжал плечо корнета.

– А вам и не придется много работать, – вкрадчиво заговорил он. – Мы с господином Странским будем делать это за вас. А когда потребуется непосредственно ваш выход, мы вас подробно проинструктируем.

– Нет, нет, господа, это не обсуждается. – Савин продолжал отказываться, прекрасно зная: семя упало на благодатную почву.

Требовался маленький спектакль, чтобы не только министры Стамбулов и Странский, но и их приспешники поддержали его кандидатуру.

– Давайте обсудим это не здесь, а в другой обстановке, – предложил Странский. – Дорогой граф, мы приглашаем вас завтра попариться в бане. Кроме нас, придут люди, которые тоже вершат политику в Болгарии. Вам необходимо с ними познакомиться.

– Что ж, я не возражаю. – Николай поздравил себя с удачей.

Встреча в бане с остальными влиятельными людьми обещала быть приятной. Она и не могла быть неприятной: он снова чувствовал себя как рыба в воде, готовясь провернуть очередную аферу.

– Так что князя мы нашли. – Стамбулов в махровом халате, сверкая черными глазами, наливал раку из запотевшей бутылки. Странский и еще три министра, в таких же халатах, сидели за столом, красные и распаренные. – И сегодня мы бы хотели его представить…

– Почему же его нет за столом? – осведомился маленький лысый человечек, ковыряя вилкой рыбу.

– Он почему-то решил париться в другой парилке, – пояснил Странский. – Причину господин де Тулуз-Лотрек не объяснил… Но я не думаю, что дело в его снобизме. – Он кашлянул. – Видите ли, я поддерживаю эту кандидатуру обеими руками. Граф… – министр не успел договорить.

Дверь распахнулась, и Николай, закутанный в полотенце, вошел в предбанник и дружески улыбнулся.

– Добрый день, господа.

Внезапно полотенце слетело с его могучего торса, и взору влиятельных людей открылась грудь, исполосованная ужасными багровыми шрамами.

Савин засмущался и поспешил возвратить полотенце на место.

– Извините, господа. – Он покраснел, как девушка, впервые увидевшая у себя в комнате молодого человека. – Некоторые считают, что мужчины должны гордиться шрамами, но я, вероятно, не из их числа.

Министры вытаращили глаза. Они поняли, почему французский граф отказался париться вместе с ними.

Быстрее всех опомнился Стамбулов. Он вскочил, подошел к де Тулуз-Лотреку и, взяв его за локоть, усадил вместе со всеми.

– Уважаемый граф, – провозгласил министр, – ваших шрамов действительно нечего стесняться. Господа, перед нами герой войны на Балканах, отмеченный наградами. Я преклоняюсь перед его мужеством и храбростью.

Толстяк дернулся всем жирным телом и закричал:

– Вы правы, Стамбулов. Такой князь нам и нужен!

Молодой человек с тонкой клинообразной бородкой, сидевший рядом с ним, поднял стакан, проревев:

– Да здравствует новый правитель Болгарии!

Краска снова ударила в лицо корнета.

– Но я еще не давал своего согласия, – проговорил он и опустил голову, словно в глубоком смущении.

Министры завопили, перебивая друг друга:

– Граф, мы не воспринимаем отказа!

– Это непорядочно, граф!

Они жужжали, как пчелы, и Николаю захотелось заткнуть уши и сбежать.

Он выдержал театральную паузу и пробурчал, будто через силу:

– Что ж, господа. Я думаю, мое назначение принесет пользу не только вашей, но и моей стране. Поэтому я согласен.

Министры снова завопили, теперь поздравляя правителя Болгарии, и Николай, откинувшись на спинку деревянного, грубо сколоченного стула, мысленно поздравил себя с удачей.

Вчера он весь вечер смешивал краски, чтобы получить багровый цвет, а сегодня в парилке долго рисовал перед зеркалом уродливые шрамы.

Убедившись, что на первый взгляд их не отличить от настоящих, Савин, обмотавшись полотенцем, вышел к министрам.

Чутье опытного мошенника подсказывало ему, что теперь никто не будет возражать против его кандидатуры.

И корнет не ошибся.

На следующее утро Николай вышел из гостиницы, чтобы совершить прогулку и навестить Стамбулова и Странского. Он знал, что аристократы мечтали скорее посадить его на престол. Министры хотели оговорить кое-какие детали предстоящего мероприятия.

Слежку за собой корнет заметил не сразу. Невысокий стройный господин с черными, будто нарисованными углем усами следовал за ним по пятам. Преследователь не был шикарно одет, скорее принадлежал к среднему классу, и Савин подумал, что мерзкий повар не угомонится, пока не вытрясет из него душу.

Решение созрело мгновенно. Николай зашел в парфюмерный магазин, купил дешевый одеколон, продолжая наблюдать за господином, который неторопливо прохаживался у входа, потом вернулся в гостиницу.

Человек в черном напоминал его собственную тень.

Савин поднялся в номер и торопливо написал Стамбулову, что чувствует себя не очень хорошо и придет к нему завтра, а потом, передав письмо портье, улегся на диван и закрыл глаза. Он ждал наступления темноты.

Несколько раз корнет поднимался и выглядывал в окно, выходившее в небольшой садик. Там никого не было. Вероятно, преследователи поджидали его у входа.

Как только София погрузилась в сумерки, Николай, сложив вещи в небольшой саквояж, распахнул окно и прыгнул на коротко подстриженную траву газона, ощутив небольшую боль в коленях. Первый этаж гостиницы был довольно высоким.

Выпрямившись, он отряхнул костюм и, посмотрев по сторонам и никого не увидев, быстро пошел по темным пустынным улочкам, радуясь, что преследователям не пришло в голову караулить его в саду.

Корнет пробирался к вокзалу, намереваясь купить билет на пароход и уехать в Америку, где его точно никто не знал.

Однако в Америку он тогда не попал.

Оказавшись на вокзале, Савин принял решение еще поколесить по Европе и уехал в Рим, потом в Париж, но крупных афер не провернул, да и в мелких терпел неудачу.

Его постоянно арестовывали и судили, и он дал себе слово обязательно рвануть в Америку, оказавшись на свободе. Тамошнее общество о нем еще не слышало, и можно было хорошо нагреть руки.

Большой пароход напоминал плавучий город. Николай, купив билет в каюту первого класса, наслаждался прекрасным видом на океан с верхней палубы. Именно здесь находились каюты аристократии, желавшей посетить Новый Свет.

Савин подумал, что корабль чем-то напоминает современное общество. Где-то в его чреве, черномазые, блестя белками глаз, трудились кочегары, кидая в топки уголь, в третьем классе, в маленьких помещениях, ютились несколько семей бедняков, мечтавших о лучшей жизни в Америке, а по средней палубе прогуливались представители среднего класса, в основном люди творческих профессий.

Уютно расположившись в шезлонге, Савин искоса посматривал на матрон в перьях и бриллиантах, на их прекрасных дочерей, на мужей, по высокомерным лицам которых было видно, что денег у них куры не клюют. Среди них, вероятно, находились известные миллионеры, потому что команда корабля, в том числе и капитан, сталкиваясь с ними, заискивающе улыбалась и интересовалась, все ли хорошо.

Корнет решил, что его обязанность – помочь господам расстаться с незначительной долей своих средств, иначе с его стороны это будет непростительной ошибкой.

Он дождался, когда место в соседнем шезлонге займет прекрасно одетый господин с бриллиантовой заколкой, и вежливо поклонился ему:

– Добрый день. Вы не представляете, как я счастлив, что нахожусь в таком изысканном обществе.

Господин посмотрел на него, и с его широкого лица слетела гримаса чванливости.

– Это верно, каюты первого класса занимают достойные люди, – пробасил он. – Многих я знаю. А вы откуда будете?

Николай скромно улыбнулся.

– Я тоже небедный человек, хотя до ваших доходов мне далеко. Я ученый из России, который изобретает нужные в хозяйстве вещи, а потом получает за них деньги. Вот и сейчас я еду в Америку, чтобы приобрести патент на очередное изобретение. – Он выдержал паузу для солидности и произнес: – Мне сказали, что это великое открытие и желающие начать выпуск новой вещицы уже стоят в очереди.

Господин немного помедлил, но все же протянул Николаю холодную ладонь:

– Роберт Джонсон-младший.

Савин пожал ему руку:

– А я граф де Тулуз-Лотрек, француз русского происхождения.

– Вы француз? – Миллионер раздвинул тонкие губы. – Очень люблю Париж. Правда, мои жена и дочь, оказываясь в этом городе, начинают скупать все подряд, а это сильно бьет по кошельку. Но что делать! Се ля ви, как говорите вы, французы.

– Я больше русский, чем француз, – отозвался Савин.

– К сожалению, в России еще не был. – Джонсон придвинулся ближе. – Расскажите, пожалуйста, о своем новом изобретении. Это очень интересно.

Николай учтиво поклонился:

– Я рад, что вам интересно. Я изобрел прибор, позволяющий передавать мысли на расстоянии. Представляете, сколько времени он сэкономит? Не надо будет писать письма, слать телеграммы. Достаточно только о чем-нибудь подумать…

Роберт провел рукой по щеке:

– Честно говоря, мне кажется это фантастическим. Я никогда не верил в подобные штуки.

Савин развел руками:

– Дело ваше. В России и Франции прибор уже протестировали. Я хочу привлечь и Америку. Если не получится, что ж, будем продавать только в Европе.

Джонсон смущенно закашлялся:

– Извините, если я обидел вас. Видите ли, я в этом ничего не понимаю: у меня большая перчаточная фабрика.

– Да, конечно. – Корнет задумчиво посмотрел вдаль. – Я и не настаиваю, чтобы мне верили вот так, с ходу, и поэтому ничего не предлагаю.

Джонсон тоже взглянул на спокойный темно-синий океан.

– Скажите, а этот прибор… Он с вами?

– Ну разумеется, – кивнул Николай.

Миллионер схватил его за руку:

– А что, если вы продемонстрируете его работу? Я расскажу о вас своим друзьям, и мы соберемся в кают-компании. Во-первых, это будет хорошим развлечением. До смерти надоели однообразные прогулки по кораблю. Во-вторых, вполне возможно, кто-то заинтересуется вашим изобретением…

Савин поклонился:

– О лучшем я и мечтать не мог… С нетерпением жду, когда вы сообщите мне место и время.

– Что ж, пока до свидания. – Джонсон вытащил из шезлонга грузное тело и, переваливаясь на кривых ногах, зашагал в курительный салон, где очень часто собирались перед обедом его друзья.

Вечером Савин узнал, что демонстрация его чудо-прибора назначена на завтра, после второго завтрака, в кают-компании. Миллионеры со своими вторыми половинами, изнывавшие от скуки в многодневном путешествии, несказанно оживились и с нетерпением ждали, пока чудаковатый русский (люди этой национальности почему-то казались им чудаковатыми) представит свое изобретение.

Савин в который раз мысленно поздравил себя с удачей.

Большой пароход, выпуская клубы черного дыма, медленно, но верно направлялся к берегам Америки.

Савин подошел к окну кают-компании, посмотрел на небольшие барашки на синей воде и повернулся к зрителям.

Пассажиры верхней палубы собрались здесь во всем блеске. Женщины, молодые и не очень, сверкали бриллиантами, блестели золотом, белыми вставными зубами, под стать были и их мужья и отцы, в костюмах, сшитых у лучших портных Европы и Америки.

И лишь девушка, сидевшая в самом конце комнаты, выделялась скромностью наряда. В простом сером платье, с волосами, забранными в строгую прическу, она тем не менее казалась свежее и милее разодетых дочек миллионеров.

Впрочем, никто не знал, кто такая рыжеволосая незнакомка. Мужчины средних лет, бросая на нее заинтересованные взгляды, спрашивали себя, где они видели эту красавицу. Может быть, прекрасная дама путешествовала одна?

Многие из них не сомневались в этом, как и в другом – рыжеволосая, несмотря на скромный наряд, явно принадлежала к высшему обществу. Других господин граф обещал не приглашать.

Но когда же начнется представление?

Прыщавая белесая дочь Джонсона-младшего хлопнула в ладоши, как бы желая ускорить событие, и Тулуз-Лотрек в строгом черном костюме, придававшем ему солидность и таинственность, вышел на середину кают-компании и провозгласил:

– Господа, сегодня мне предстоит продемонстрировать свой прибор самому изысканному обществу на пароходе, и я несказанно рад. Надеюсь, вам понравится это маленькое развлечение. Хм… развлечение. Смею напомнить, многие ученые считают мое открытие прорывом в науке. Впрочем, сегодня об этом судить только вам. – Он кашлянул и залпом выпил стакан воды, ожидавший его на маленьком полированном столике. – Итак, господа, кто желает принять участие в демонстрации моего прибора?

Миллионеры и их половины переглянулись. По их растерянным лицам Николай понял, что они побаиваются. Все новое всегда вызывает страх.

– Итак, господа? – Он еще раз посмотрел на присутствующих.

– Простите, вы приглашаете только мужчин? – раздался звонкий голос, и рыжеволосая красавица поднялась со стула и помахала Савину рукой. – Или леди тоже могут принять участие в эксперименте?

Толстосумы, как по команде, обернулись и посмотрели на девушку. Она улыбалась, ее щеки раскраснелись, а полные губки слегка приоткрылись. Незнакомка была так хороша, что ни у кого из зрителей не возникло желания остановить ее. Они были готовы любоваться ею и аплодировать ее смелости.

Савин поклонился красавице, подошел к ней и вывел на середину комнаты.

– Почему же только господа? – удивился он. – Я думаю, мой прибор будет интересен как деловым людям, так и их женам и дочерям. Вы, если когда-нибудь приобретете его, сможете спокойно разговаривать с подругами из Европы, да и не только с подругами – с кем пожелаете.

– Отлично. – Рыжеволосая усмехнулась. – И что прикажете делать, господин граф?

– Минутку терпения. – Николай взял со стола один из шлемов с многочисленными проводками, надел ей на голову, а второй нахлобучил на себя и поправил провода. – Леди и джентльмены, сейчас я выйду из комнаты, а эта дама сообщит вам о своем желании и постарается передать его мне работой своей мысли.

Худая прыщавая дочь Джонсона пару раз хлопнула в ладоши, но, наткнувшись на колючий взгляд своей матери, затихла.

– У вас еще будет возможность поаплодировать, – поддержал ее Николай. – Итак, моя прекрасная помощница готова?

Красавица торопливо кивнула.

– Тогда, леди и джентльмены, я вас покину. Надеюсь, ненадолго.

Он вышел из кают-компании, и все взоры устремились на рыжеволосую.

Незнакомка растерянно улыбнулась, обвела глазами комнату и указала пальчиком на вазу с красными, как кровь, яблоками.

– Я желаю, чтобы граф угостил меня яблоком, – звонко сказала она и закрыла глаза, передавая информацию изобретателю.

А через полминуты появился и он сам, слегка побледневший, но уверенный в себе.

Подойдя к вазе, Тулуз-Лотрек выбрал самое большое яблоко и преподнес его девушке.

Кают-компания взорвалась аплодисментами.

Николай снял шлемы, галантно довел девушку до ее стула и, вернувшись назад, опустился на диван.

– Я устал, – проговорил он и провел рукой по лицу.

Роберт Джонсон, сверкая бриллиантовой заколкой, подошел к графу и наклонился к его уху.

– Надеюсь, у меня есть пальма первенства на прибор, – шепнул он Николаю. – Все же я организовал сегодня это мероприятие.

– Позвольте, – благообразный седоватый господин услышал его шепот и ощетинился, – это почему же? Я тоже хочу выпускать этот прибор.

– С какой стати? – возмутился Джонсон.

– Вот именно, с какой стати? – встрял в разговор мужчина лет тридцати, с густой черной шевелюрой, в которой уже поблескивала седина. – У меня тоже есть деньги… И я готов начать выпуск прибора на своей фабрике пылесосов. Согласитесь, мне легче перестроить производство, чем вам, господин Джонсон.

Савин сгреб шлемы в охапку и поспешил ретироваться. Он не сомневался, что эти деловые господа его найдут.

Так и произошло. Через десять минут к нему стучался Джонсон-младший, который, быстро получив согласие графа на выпуск прибора, передал корнету внушительную сумму, закрепив за собой первенство.

За ним последовали другие. Николай охотно обещал пальму первенства каждому и получал солидное вознаграждение.

К концу дня его саквояж распух от купюр.

Впервые деловое чутье изменило миллионерам. Никто из них даже подумать не мог, что, распрощавшись с ними в Нью-Йорке, господин граф исчезнет, как снег под лучами солнца, со всеми деньгами, и никто из них никогда не найдет его на просторах Америки.

А рыжеволосая красавица была пассажиркой третьего класса, бедной ирландкой, с которой ничего не стоило договориться и разыграть представление.

Роберт Джонсон сидел за столом в своем огромном рабочем кабинете и просматривал отчеты, которые каждое утро приносил ему управляющий фабрики. Он еще больше погрузнел, потолстел, ходил вразвалку и напоминал ожиревшего пингвина.

Когда слуга доложил ему, что его хочет видеть приятель, владелец самых больших в городе магазинов, Арнольд Гутберг, он приказал впустить его.

Арнольд, как две капли воды похожий на Джонсона, такой же толстый и обрюзгший, с желтоватым лицом (он часто жаловался на печень и постоянно ездил на воды), улыбнулся и протянул Роберту руку.

– Приветствую вас, мой друг. Давно не виделись.

Джонсон кивнул, и его обвисшие щеки затряслись, как студень.

– Это верно. Времени ни на что не хватает.

– Вот поэтому я не буду отвлекать вас на светские разговоры и перейду сразу к делу. – Арнольд уселся на стул. – Слышали ли вы о строительстве в России Транссибирской железной дороги?

Миллионер снисходительно улыбнулся:

– Мне кажется, вряд ли в наших кругах найдется человек, который об этом не слышал.

– Вы бы вложили в нее деньги? – поинтересовался Гутберг, доставая платок и вытирая вспотевшее лицо, хотя в кабинете было прохладно, – он всегда потел от волнения.

– Дело, кажется, выгодное, – проговорил Роберт, задумавшись. – Пожалуй, вложил бы.

– А я уже это сделал, – обрадованно заявил Арнольд. – Пришлось послать своего управляющего в Сан-Франциско.

– Зачем? – удивленно спросил Джонсов.

Гутберг радостно потер маленькие ручки:

– Вот видите, вы не знаете. В Сан-Франциско приехал представитель России, которого уполномочили заключать договоры на строительство дороги.

Джонсон приподнял бесцветные брови – просто две припухшие дуги над глазами – и снял очки:

– Представитель России уже в Америке?

– Поэтому я к вам и пришел. – Арнольд заерзал на стуле. – Хотите, дам адрес его конторы в Сан-Франциско? Вы тоже можете послать своего управляющего.

Джонсон кивнул:

– Пишите.

– Уже написал. – Гутберг вынул из нового кожаного бумажника листок бумаги и протянул приятелю. – Пожалуйста. Я знал, что вы не упустите такое выгодное дело.

Роберт снова натянул очки и принялся читать.

Название улицы в Сан-Франциско ни о чем не говорило, а вот фамилия уполномоченного российского подданного сказала о многом. Граф де Тулуз-Лотрек. Неужели тот самый мошенник, который обманом выманил деньги на пароходе?

Но нет, не может быть. Тот наверняка путешествовал под чужой фамилией. Ни один мошенник на свете не обладает такой наглостью – обокрасть сливки американского общества и вскоре вновь попытаться это сделать, не изменив фамилии. Да, такого не может быть. И все же это не мешало проверить.

– Мой друг, этот русский показывал вам какие-нибудь документы? – поинтересовался миллионер. – Нынче много развелось аферистов.

– Аферистов действительно много, – согласился Арнольд, – но и мы не вчера родились. Солидные люди просмотрели бумаги. Все чисто. – Он взглянул на золотые часы и поднялся: – Извините, дорогой друг, у меня назначена встреча. Я сказал вам то, что хотел. А как поступать дальше – решать только вам.

Он грузно поднялся со стула и, покачиваясь, направился к двери.

Джонсон почесал широкий утиный нос и вызвал управляющего.

Моложавый белесый немец прибежал через пять минут.

– Слушаю вас.

Джонсон черканул что-то на листке бумаги, протянул его управляющему и постучал по столу толстыми пальцами.

– Свяжитесь с этими людьми, Ганс, и узнайте, действительно ли господин, который в данный момент заключает договоры на строительство Транссибирской железной дороги, уполномочен это делать. Здесь все необходимые данные.

Ганс слегка поклонился и взял бумагу:

– Хорошо, я постараюсь выполнить ваше поручение в кратчайшие сроки.

– Благодарю вас.

Проводив управляющего тяжелым взглядом, Джонсон откинулся на спинку стула. Если у мошенника хватило наглости снова затеять очередную аферу под своей фамилией, ему не поздоровится.

Джонсон ошибался, думая, что у мошенника не хватит наглости проворачивать вторую аферу с американскими миллионерами под той же фамилией.

История с Транссибирской железной дорогой принесла корнету неслыханные барыши. Толстосумы так и валили к нему, торопясь заключить выгодную сделку. Саквояж Савина вскоре был набит до отказа.

Назначив всем клиентам аудиенцию на девять утра, Николай уселся за стол в офисе, который он снял на время, размышляя, как завтра построить беседу. Разумеется, он мог сбежать, но жадность останавливала. Многие обещали привести еще клиентов, и это означало, что махинация могла принести немыслимые деньги. После этого Савин планировал вернуться в Европу, в свое любимое казино Монте-Карло.

Разложив перед собой бумаги, корнет принялся внимательно читать, чтобы быть подготовленным и ответить на все вопросы, как вдруг в дверь постучали.

– Граф де Тулуз-Лотрек! – раздался громкий голос. – Именем закона откройте. Нам известно, что вы не представитель России, а мошенник. Если вы немедленно не вернете деньги господам, мы посадим вас в тюрьму.

Савин сжался в кресле, стараясь не дышать, но стук не прекращался.

– Открывайте, или мы выломаем дверь! – прозвучали угрозы, и дверь начала содрогаться под давлением и стуком.

Николай подошел к окну, распахнул его и выглянул вниз. Теплый весенний воздух ворвался в душную комнату, почти не освежив разгоряченного корнета.

Он вздохнул и провел рукой по мокрым от пота волосам, поняв, что у него нет надежды на спасение. Контора находилась на седьмом этаже.

Николай вернулся к столу. Дверь продолжала содрогаться, постепенно поддаваясь под сильным напором.

Савин рывком выдвинул ящик стола и вытащил деревянную коробку. В ней он хранил револьвер…

Когда из комнаты послышался выстрел, обманутые клиенты отпрянули от двери.

Шериф, высокий мужчина в черном пальто и широкополой шляпе, похожий на хищную птицу, сильным рывком открыл расшатанную дверь и вошел в офис.

Мошенник лежал на ковре, раскинув руки.

Когда бледные миллионеры показались в дверном проеме, шериф махнул рукой:

– Не входите, он застрелился.

Предприниматели загудели. Их интересовали только деньги. Человеческую жизнь они не ставили ни во что.

– Минутку, господа. – Остроносый полицейский наклонился над телом и провозгласил: – Да, он мертв. Закройте дверь.

Возмущенные миллионеры, на каменных лицах которых не читалось и капли жалости, начали расходиться.

Шериф тоже поспешил покинуть здание. Нужно было сообщить в полицию о смерти мошенника и организовать похороны. Аферист заслуживал самый дешевый гроб и самое плохое место на кладбище.

Савин подошел к пыльному старому зеркалу, засиженному мухами, и критически взглянул на свое изображение.

Пожилой высокий мужчина, с изрезанным морщинами лицом и крючковатым носом уже не выглядел красавцем, по которому когда-то вздыхали богатые и знатные женщины – годы оставили на нем отпечаток, как и его беспокойная жизнь.

Корнет-перестарок улыбнулся и подумал: «Зато на старости лет будет что вспомнить. Только вот кому рассказать?»

Он сел в старое отцовское кресло, сразу жалобно всхлипнувшее, и произнес:

– А вот рассказывать действительно некому. Разве что собакам в имении. Да и когда это будет? Может быть, написать книгу? Но не сейчас, потом, потом.

Николай дернулся, согнул и разогнул руки в локтях, наблюдая, как напряглись мускулы. Что ни говори, а силы в нем еще много, несмотря на возраст. Силы и желания продолжать жизнь, которую он вел всегда, – полную приключений и опасностей. Конечно, можно было остановиться: Николай скопил достаточно денег, но жажда новых афер не давала покоя, и корнет стал перелистывать газеты, надеясь, что в голову придет какая-нибудь шальная мысль.

Когда в дверь постучал слуга, Савин махнул рукой:

– Я не хочу есть, Тихон. Накроешь позже.

– Вас спрашивает одна дама. – Старик слуга деликатно кашлянул. – Похоже, иностранка. Она не говорит по-русски. Кажется, ее зовут Мадлен.

Николай вдруг побледнел и вскричал:

– Что же ты стоишь, старый дурак? Немедленно пригласи ее сюда!

Но потом, оттолкнув растерянного слугу, он, как мальчишка, сбежал по лестнице и чуть не упал в объятия полной блондинки с высокой прической.

Она попыталась улыбнуться и выдохнула:

– Николя!

– Мадлен! – Савин провел рукой по ее отекшему лицу, отметив про себя, что и красавицу Мадлен не пощадили годы.

Она потолстела, немного ссутулилась, кожа на лице обвисла. «Гусиные лапки», лучиками расходившиеся от уголков потускневших голубых глаз, женщина неумело попыталась замаскировать пудрой, отчего они проступили еще отчетливей.

– Тебя не узнать, Николя. Ты так изменился.

– А ты все так же прекрасна. – Он не решился сказать правду, но Мадлен усмехнулась:

– Не надо лгать. Я знаю, как выгляжу. Впрочем, как может выглядеть дама моего возраста? У меня скоро будут внуки, Николя.

– Тихон, сделай нам чаю с бисквитами, – бросил Савин слуге, глазевшему на эту сцену, и повернулся к той, которую некогда любил: – Садись, дорогая, садись. Я столько лет тебя не видел. Расскажи, как живешь?

Она положила на стул маленькую кокетливую черную шляпку с вуалью.

– Я вышла замуж вскоре после нашего расставания. – Женщина вздохнула. – Он не был так красив, богат и интересен, как ты, но я получила то, что хотела, – спокойную семейную жизнь.

– Ты скучала по мне? – спросил Николай, с надеждой глядя в любимые глаза.

Мадлен отвернулась и смахнула слезу:

– Скучала, Николя. Порой мне очень тебя не хватало. Но я понимала, что ты никогда не женишься на мне и с тобой у меня никогда не будет семейного очага. А я женщина, обычная женщина, Николя.

– Да, я понимаю, поэтому и не пытался тебя вернуть. – Савин встал и подошел к окну. Старая береза пыталась достать до него своими разросшимися ветками. – Значит, у тебя дети?

– Двое, и дочь уже замужем, – кивнула Мадлен и промокнула глаза платком. – Но ты мне не чужой, Николя. Вот почему я примчалась, как только ты прислал мне телеграмму. Ты просто хотел меня увидеть?

– Не совсем. – Савин подошел к шкафу и достал холщовый мешочек. – Помнишь, что я хранил здесь? Они в целости и сохранности.

Мадлен кивнула:

– Да, бриллианты царской иконы. Это был твой талисман.

– А теперь настала пора расстаться с ним. – Корнет аккуратно вложил мешочек ей в руку. – Держи, они твои.

Женщина оттолкнула бриллианты, словно они жгли ей кожу.

– Нет, – твердо сказала она. – Мне они не нужны. Мне ничего не нужно.

– Подумай, о чем говоришь, – перебил ее Савин. – Я много повидал на своем веку и могу определить, как ты живешь. Ты не шикуешь, Мадлен. У тебя дешевая одежда и замученный вид.

– Да, я не шикую, – горько усмехнулась женщина. – Только ворованного мне не нужно. Может быть, тебе такие штуки и принесли бы удачу, но мне и моим детям – вряд ли. Нет, Николя, и не проси.

Она протянула мешочек корнету, и он взял его.

– Обещай мне одну вещь, Мадлен, – тихо произнес корнет. – Обещаешь? Во имя нашей прежней любви.

Она пожала полными плечами:

– Хорошо, обещаю.

– Тогда слушай. – Николай побледнел от волнения. – Бриллианты я все равно оставлю тебе – больше некому. Я спрячу их в подвале этого дома. Найти камни будет несложно – нужно просто простучать стены. Если твоей семье понадобятся деньги, обещай, что ты заберешь бриллианты.

Мадлен подумала, что не возьмет от Савина ничего, даже если придется голодать. Она всегда была суеверной. Возможно, бриллианты и приносили удачу корнету, но не принесут ли они несчастье ее семье?

Однако вслух она произнесла другое:

– Да, Николя, можешь не беспокоиться. Но почему ты думаешь, что я тебя переживу?

Он хмыкнул, потрогал поседевшие усы:

– Не ты, так твои дети. Ради этого я не стану продавать имение. Я не сказал тебе, что выкупил его у брата. Теперь оно только мое.

Женщина удивленно посмотрела на него:

– Продавать имение? Разве ты не собираешься доживать здесь свой век?

Николай покачал головой:

– Нет, дорогая. Здесь умерли мои родители, и поэтому родовое гнездо потеряло для меня привлекательность. Я чувствую себя неуютно. И вообще, я не привык жить в России. Скорее всего отправлюсь в Европу и Америку.

Она лукаво улыбнулась:

– Узнаю корнета Савина. Ох, Николя, ты отправишься в Европу и Америку не затем, что тебе здесь плохо. Твоя неуемная натура жаждет подвигов. – Мадлен погладила его по руке. – А по мне, так хорошо бы остановиться. Ты уже не молод, Николя. Останься на родине, женись. Неужели тебе не хочется продолжить род? Или дело в другом? Может быть, тебя разыскивают?

Савин рассмеялся легко, беззаботно. Больше всего его позабавило то, что Мадлен так близко подобралась к истине: в калужском имении он прятался от полиции.

Бежав из Нарымской ссылки, где отбывал срок за очередное мошенничество, корнет не придумал ничего лучшего, как укрыться в родном доме.

– Нет, моя дорогая, не хочется, – ответил он бывшей любовнице, стараясь не показать волнения. – Семья лишит меня свободы, которой я дорожу больше всего на свете. О, ее пьянящий запах! – Он поднял вверх руки, словно взывая к небесам. – Нет, Мадлен, мне не нужна семья. Да и какая женщина будет со мной счастлива?

– Я же была, – тихо произнесла Мадлен и закусила губу.

– Это тебе казалось, моя дорогая. – Николай нежно поцеловал ее в щеку. – Но потом ты все поняла и решила меня оставить. Разве не так?

– Не совсем. – Она тяжело поднялась со стула и поправила юбку. – Извини, Николя, но мне пора. Ты знаешь, отсюда придется добираться до Москвы, а там садиться на поезд.

Он схватил ее за руки и рывком притянул к себе:

– Ты обещаешь?

Она закивала:

– Да, да, конечно. Ты спрячешь бриллианты в подвале. Я скажу детям…

Савин прижался губами к ее теплому лбу с горизонтальной морщинкой, будто разрезавшей его на две части, и оттолкнул:

– Иди, Мадлен. Я был рад тебя увидеть.

– Прощай. – Женщина послала ему воздушный поцелуй и торопливо вышла из комнаты.

Савин подбежал к окну, чтобы в последний раз взглянуть на женщину, которую когда-то любил. Или не любил?

Накинув черную шаль на полные плечи, Мадлен торопливо шла по аллее, и Николай, созерцая ее грузную фигуру, подумал, что время меняет всех – и не к лучшему.

Мадлен правильно сделала, что бросила его. В конце концов она бы ему наскучила.

Взяв свечу и мешочек с бриллиантами, корнет спустился в подвал, стараясь не попасться на глаза Тихону.

Седая полная женщина, в которой вряд ли кто-нибудь признал бы красавицу Мадлен, некогда любимую Савиным, сидела на скамейке в маленьком садике, разбитом возле ее дома.

Прислуга принесла ей письмо, и женщина с удивлением прочитала, что оно пришло из Харбина. Харбин… Она даже не знала, где находится этот город.

Адрес на конверте был написан крупным, размашистым, небрежным почерком, явно незнакомым.

Мадлен вскрыла конверт, и оттуда вывалилась фотография. Женщина не успела ее подхватить. Фотография упала на плиты возле скамейки, и Мадлен, вздохнув, наклонилась и подняла ее.

На нее смотрел высокий костистый старик с округлой толстовской бородой. Поношенный костюм висел на нем как на вешалке, густые седые волосы были зачесаны назад. На лице жили только глаза, умные, проницательные, и по ним женщина узнала бывшего любовника.

– О боже! – Она приложила руку к сильно бившемуся сердцу и повторила: – О боже! Николя!

Сунув фотографию в лиф, женщина вытащила из конверта записку, написанную тем же небрежным почерком, и письмо.

Письмо. О, этот почерк она узнала бы из тысячи… Снова он, корнет Савин…

Она не слышала о нем много лет, но всегда помнила и молилась за него. Где ее бывший возлюбленный, что с ним?

Сначала Мадлен поднесла к подслеповатым глазам записку. Какой-то случайный знакомый корнета сообщал ей, что Николай Савин умер: «Он упал на улице и был доставлен в госпиталь для бедняков при французской католической миссии. Здесь его принимали за француза, пока один русский монах не исповедовал его и не узнал настоящую фамилию. К сожалению, умирающий не сказал своего христианского имени, и поэтому помянуть его по-христиански не представилось возможным».

Далее незнакомец писал, что Савина похоронили на кладбище Харбина, постарались достойно провести церемонию прощания. Из русского цветочного магазина прислали небольшой венок, перевязанный трехцветным флагом. Тот же русский монах прочитал молитву, а потом высыпал в могилу русскую землю из мешочка.

«Упокой его душу, а я исполняю его последнее желание – пересылаю вам письмо», – такими словами заканчивалась записка.

– Умер! – Женщина снова приложила руку к сердцу. – А перед смертью страдал, бедствовал. О, Николя!

Ее глаза увлажнились, к лицу прилила кровь. На дряблой шее пульсировала жилка.

– О, Николя! – Мадлен бережно развернула письмо, написанное на дешевой желтой бумаге, и принялась жадно читать.

«Дорогая Мадлен! – при этих словах сжалось сердце. – Недалек тот день, когда Всевышний призовет меня к себе и потребует ответа за всю грешную жизнь. Впрочем, я ни о чем не жалею. Вероятно, я такой родился – с талантом проворачивать аферы и с любовью к путешествиям. Китай стал конечным пунктом моего вояжа. Здесь я оказался после революции и окончательно осел, сам того не желая».

Прочитав эти строки, Мадлен улыбнулась. Со дня их последней встречи прошло двадцать шесть лет. Она не верила, что корнет все это время спокойно доживал свой век сначала где-нибудь в Европе, а потом в Харбине. Наверняка он попытался обмануть не одного человека…

Женщина снова поднесла письмо к глазам.

«…Здесь мне пришлось несладко, – продолжал Савин. – Наверное, жизнь заставила меня расплатиться за все грехи. И вот я умираю, больной, одинокий и никому не нужный. Похоронят ли меня достойно или зароют, как бездомную собаку, – не знаю. Может быть, и зароют: собаке – собачья смерть. Но ты знаешь, моя маленькая Мад, что я не был таким уж скверным мальчиком. А еще я любил тебя – ты тоже это знаешь». – Мадлен глухо зарыдала, несколько слезинок упало на бумагу, и синие чернила расплылись в большие кляксы.

Женщина тут же торопливо промокнула глаза платком. Она хотела сохранить письмо Николя, человека, которого любила больше всех на свете.

Вздохнув, Мадлен продолжала читать:

«…Обещай, моя Мад, хотя бы изредка вспоминать обо мне. И помни о том, что бриллианты ждут тебя. Прости меня за все. И, как говорят в России, не поминай лихом. Твой Николя».

Женщина бережно, как драгоценность, положила письмо на скамейку и заплакала, уже не сдерживая слезы.

– Бриллианты, – повторяла она, – это все бриллианты. Они принесли тебе несчастье, они не остановили тебя вовремя… А ты так и не понял этого. А я скорее умру от голода, чем возьму их. Бедный, бедный мой Николя!

Она встала, пошатываясь, и медленно пошла к дому, сетуя, что никогда не сможет приехать на могилу к человеку, которого любила долгие годы, положить цветы и поплакать, облегчить душу. Это письмо – все, что от него осталось. И она будет хранить его до самой своей смерти.

– Ты идешь домой? – Громов шутливо постучал по двери кабинета Горбатова. – Звонила Акулова. Она почему-то не могла до тебя дозвониться.

Сергей лениво достал мобильный.

– Точно, разрядился, – ответил он. – Может, оно и к лучшему. Что она хотела?

– Хвалила за хорошую работу. – Дима сиял, как начищенный медный пятак. – Сережа, у меня потрясающая новость. Вернее, для меня потрясающая. Представляешь, Кира согласилась прогуляться со мной.

– Тоже мне новость, – усмехнулся Сергей. – А почему она должна была тебе отказать?

Громов потрогал свой кривоватый нос.

– Ты же знаешь, что я комплексую насчет своей внешности, – проговорил он. – Никогда не отдавай детей в бокс. Вот чем это может кончиться.

– Да брось ты, – отмахнулся следователь. – Не скромничай. Значит, Киру выписали.

– Сегодня выписывают, и я провожу ее до дома, – похвастался Дмитрий. – Так что убегаю. А ты – как хочешь.

– Я тоже хочу. – Майор стал собирать со стола бумаги. – Счастливо тебе!

– Пока. – Громов махнул и исчез.

Сергей с трудом поднялся, зачем-то отряхнул брюки и направился к двери. На душе по-прежнему скребли кошки.

– Прав Бублик, – сказал он сам себе, чтобы успокоиться, – сколько здесь еще побывает таких Марин? Хотя чем меньше, тем лучше. Хватит об этом думать.

Горбатов представил, как обрадуется жена, когда он сегодня придет пораньше, и решил по дороге купить ей что-нибудь вкусное. Самое главное, что у него все хорошо в семье. Это тоже многого стоит.