После взаимных приветствий, расспросов о здоровье, о том, о сем, после неизменной шутки: кого мне еще удалось нокаутировать? — далась же полковнику моя злополучная схватка с Грачевым на перроне дачного полустанка! — после всех этих лирических отступлений полковник неожиданно спросил:

— Анатолий Васильевич, вы разбираетесь в иконах?

Вопрос с подковыркой. Гончаров наверняка знал, что недавно в издательстве «Искусство» вышло мое небольшое исследование по древнеславянской живописи. Кстати говоря, мне немало пришлось потрудиться над ним.

— С каких пор вас заинтересовали иконы?

— Э, дорогой, — рассмеялся полковник. — Приходите завтра утром. Я вам такое расскажу… Ну как, придете?

Я с радостью согласился.

Уже после разговора я вспомнил, что завтра должен был ехать в Лузу. Как это не пришло мне в голову двумя минутами раньше!

…Между ними были трудные отношения. Пожалуй, Настя точно отразила суть дела. Супруги могли месяцами не разговаривать. Каждый жил своей, далекой от другого жизнью. Вместе их видели редко.

Настя призналась, что Ангелина Ивановна была против того, чтобы, учась в Москве, девушка жила в их доме. Настоял Павел Афанасьевич.

Между Бухарцевыми произошел крупный разговор, который надолго сохранится в памяти Насти.

«Она останется у нас хотя бы для того, чтобы я имел возможность иногда разговаривать с близким мне человеком».

«Ты сам во всем виноват».

«Оставь, пожалуйста! Конечно, если бы в прошлом я поощрял твоих кликуш и юродивых, мы бы очень быстро нашли общий язык».

«Не смей так говорить! Ты всю жизнь был мне чужим».

…Я смотрел на Гончарова. Он сидел, подавшись вперед, и, казалось, боялся пропустить хотя бы слово из того, что говорила Настя. Заметив, что я наблюдаю за ним, Гончаров откинулся на спинку стула и сделал безразличное лицо. Это было настолько смешно и неожиданно, что я не сдержался и фыркнул. Федор Георгиевич сердито поглядел в мою сторону, но промолчал…

Настя осталась в доме Бухарцевых, а когда умер Павел Афанасьевич, Ангелина Ивановна уже не поднимала вопроса об уходе девушки. Видимо, хозяйку устраивала непритязательная родственница, взвалившая на свои плечи все заботы по дому.

Единственное, что Ангелина Ивановна настоятельно требовала от девушки, — это иногда в свободные от учебы дни ездить на дачу Бухарцевой на пятьдесят третьем километре и изредка там ночевать.

«Надо создать видимость, что на даче кое-кто есть, что она обжита. Не ровен час углядит ворье, что дача пустует, все вытащит, да еще спалит», — так объяснила свое требование старая хозяйка.

— А раньше, при жизни Павла Афанасьевича, вы тоже ездили? — поинтересовался Федор Георгиевич.

— Чаще дядя ездил, иногда я. Ангелина Ивановна который год из дома не выходит. Болеет, ноги пухнут. На даче у нас хорошо. Сад большой — правда, запущенный. Я с собой книги беру, вслух читаю, декламирую, к занятиям готовлюсь, репетирую будущие роли. — Настя улыбнулась.

До чего же хороша у нее улыбка! Трудно не улыбнуться в ответ. А вот Федор Георгиевич, по-моему, даже не заметил, до того был занят собственными мыслями. Только и сказал:

— А что! Правильно! Учеба у вас трудная.

Наступило долгое молчание, никак не меньше двух-трех минут. Настя чуть заметно отогнула рукав блузки и посмотрела на часы… торопилась.

Наконец последовал очередной вопрос: не слышала ли Настя ночных шагов, о которых мне говорила Ангелина Ивановна.

— Мне она тоже говорила, — подтвердила девушка. — И даже рассердилась, когда я сказала, что ничего не слышала. Но я действительно не слышала. Правда, мой закуток удален от комнат. Но все равно, я сплю чутко.

— Может, кто из ваших подруг допоздна задержался и вы провожали их до парадного?

— Подруги у меня в гостях не бывают. — Настя сердито посмотрела на Гончарова, потом внезапно покраснела, да так, что румянец густым слоем покрыл щеки и шею. — А если вы думаете…

— Помилуйте, я ничего не думаю. Откуда вы взяли? — Словно защищаясь, Федор Георгиевич выставил вперед руки и поднял плечи. — Надо же мне до конца разобраться, бывает кто ночью у вас в квартире или Бухарцевой только почудилось. Это же самое главное.

— Никто у нас не мог быть. Если только Ангелина Ивановна сама не лунатик… Ходит, картины пересчитывает.

— Вряд ли, — словно принимая всерьез сказанное девушкой, возразил Гончаров. — Это что же получается! Сама ходит, сама считает, сама пугается… Нет, на лунатика не похоже. Хотя был подобный случай. Ночью проснулся гражданин, увидел, из-под одеяла виднеется белая нога. Схватил револьвер, выстрелил и попал в собственную ногу. — Переждав, когда мы кончим смеяться, Федор Георгиевич поинтересовался — Ну, а что вы скажете о своем симпатичном родственнике, Викторе Орлове?

— Симпатичном? — хохотнула Настя. — Вы все шутите. Я его терпеть не могу.

Настя была устойчива в своих оценках. В характеристике Орлова она повторила слово в слово то, что рассказывала мне несколько дней назад. Нового ничего не довелось услышать.

— И все-таки я не понимаю, почему вы его так не любите, — недоуменно протянул Федор Георгиевич. — Разве среди ваших, ну, скажем, соучеников, не встречаются такие же парни? Любят легко пожить, пошалопайничать, пофлиртовать, модно одеться. Да таких — пруд пруди! Что же, вы их всех ненавидите?

И тут Настя чистосердечно призналась, что неприязнь к Виктору Орлову у нее совсем другого рода. Оказывается, одна мысль о том, что этот стиляга может стать и наверняка станет наследником всех сокровищ, собранных в квартире Бухарцевой, приводит Настю в бешенство.

— У него же нет ничего святого! — запальчиво говорила она.

— Вот и появится святое… иконы, — улыбнулся Гончаров.

— Витька — владелец «Святого Георгия», богородицы в темном плаще! Есть от чего с ума сойти. Он же все эти сокровища растранжирит, пропьет, прогуляет. Неужели закон о наследовании так не совершенен?!

«Вот оно что! — почти с испугом подумал я. — Неужели эта девочка готова ринуться в борьбу за бухарцевское наследство?!»

— А что бы вы сделали, если бы оказались наследницей?

В заданном в шутливой форме вопросе приметно проскользнула настороженность.

— Я бы… да вы не поверите!

— И все-таки?

— Я не согласна с тем, что лучшие, бессмертные произведения живописи, скульптуры, любого видаискусства обычно сосредоточиваются в музеях Москвы, в крупнейших городах. Это неверно. Возьмите наш Крутоярск, замечательное помещение музея, а по содержанию — бедненький. Что в нем? Раз, два — и обчелся. Я бы всю бухарцевскую коллекцию подарила Крутоярску. Тот, кто любит древнюю славянскую живопись, любит и разбирается в иконах, пусть к нам едет. Чем мы хуже?!

— А у входа в зал, где будет размещена бухарцевская коллекция, отцы города повесят ваш портрет и мемориальную доску — дар Анастасии Колтуновой.

Настя вздернула подбородок.

— И очень хорошо. Хотя, откровенно, я бы предпочла, чтобы мой портрет висел в фойе Крутоярского драматического театра.

Разговор подходил к концу. Я все ждал, что Федор Георгиевич что-нибудь поручит Насте. Скажем, не впускать в квартиру посторонних, проверить запоры, даст какие-нибудь задания по части Орлова. Ведь нам с Орловым так и не пришлось ни познакомиться, ни поговорить. К моему удивлению, Гончаров передумал встречаться с ним в Доме творчества. Посчитал эту встречу преждевременной. Ему, конечно, виднее. Федор Георгиевич тогда интересовался такими мелочами, как хранение ключей от Дома творчества, есть ли сторож, где он находится, кто дает Дому творчества фильмы и на какой срок. И даже состоянием огнетушителей в аппаратной.

По всем этим вопросам ответ держал заместитель директора, немного суетливый, но в общем славный малый.

Гончаров представил нас как общественную комиссию по пожарной безопасности. По-моему, таких комиссий вообще не существует, но заместитель директора Дома творчества поверил. Мне кажется, что, если бы Федор Георгиевич назвал нас инструкторами по обучению верховой езде, мы бы тоже получили нужную информацию. Удивительно добродушным и доверчивым товарищем оказался заместитель директора.

Итак, никаких поручений Федор Георгиевич Насте не дал. На прощание поблагодарил ее за гостеприимство и добрый разговор, пожелал успеха на театральном поприще и попросил никому и ни при каких обстоятельствах о сегодняшней встрече не рассказывать. Подписки не взял.

…Мы выбрались из театрального училища поздно вечером. Маленький, затихший переулок готовился ко сну. В освещенных, но еще не зашторенных окнах домов мелькали темные силуэты людей. Вокруг, рядом с нами, шла приглушенная приближающейся ночью чужая жизнь.

Федор Георгиевич взял меня под руку, некоторое время молчал, потом спросил:

— О чем думаете?

— Вы удивитесь, — признался я. — Я вспомнил превосходный роман Моэма «Луна и грош». Читали?

— Нет.

— Обязательно прочтите…

— О чем он?

— Об извечном конфликте таланта и денег, высокого искусства и низких страстей.

— Нечто похожее очень давно я читал у Лавренева в его «Гравюре на дереве».

— Да, темы в какой-то мере сходны…

— Но почему извечный конфликт? Не согласен. В буржуазном обществе — да. Там искусство продается и покупается, но у нас…

— А бухарцевская ситуация! Разве здесь не может быть попытки превратить шедевры искусства в товар?

— Может, если из-за некоторых несовершенств в нашем наследственном праве они попадут в руки рвача и дельца.

Я молча пожал плечами.

— «Души великие порывы…» — продекламировал Гончаров. — А вот я человек конкретных действий, и поэтому мысли у меня весьма конкретные. Знаете, о чем я сейчас подумал? О поездке на пятьдесят третий километр.

Рано утром на четвертый день Федор Георгиевич объявился собственной персоной. Он пришел в светлом чесучовом костюме, в сандалетах, в кремовом берете, лихо сдвинутом набок, с толстенной палкой — гроза собакам, всем своим видом напоминая бывалого преуспевающего пенсионера, энтузиаста плодоносящих деревьев, знатока по консервированию овощей и фруктов.

— Привет, друзья! — Постукивая палкой, Гончаров вошел в столовую, обратив в позорное бегство миролюбивого шпица Бульку. — Как вы меня находите, неотразим?

— Н-да!.. — только и смог выговорить я. Настолько неожиданным было и само посещение и сверхштатский вид гостя.

— А я с позавчерашнего дня на даче, утром в гамаке блаженствую, вечером в «подкидного» с соседями… Взял несколько дней отгула… Райская жизнь! Надо же когда-нибудь человеку по-настоящему отдохнуть.

— Вы в отпуске? Так сразу, нежданно-негаданно?

— Позднее в Подмосковье не отдохнешь. Дожди начнутся… — резонно возразил Федор Георгиевич, — Август — мой любимый месяц. На подходе золотая осень… До чего хорошо сосны пахнут! В лесу тишь, благодать…

— Не в этом дело, — досадливо возразил я. — И сосны, и воздух, и даже «подкидные дураки» — все это здорово! А Бухарцева, Орлов? Там тоже тишь и благодать?

— Отдыхаю я на пятьдесят третьем километре, — будто не слыша моих слов, продолжал Гончаров. — И явился к вам с приглашением от себя и от уважаемой Татьяны Ильиничны, приезжайте погостить. Дача у нас вместительная, матрацев, раскладушек полным-полно. Забирайте вашего тигренка, — Федор Георгиевич ткнул пальцем в сторону Бульки, чей любопытный нос выглядывал из-под дивана, — и айда! Машину подошлю. Ну как?

Пятьдесят третий километр! Черт возьми! Как раз на пятьдесят третьем находится дача Бухарцевой… Интересно получается.

…Нужно отдать должное Гончаровым, дачу они сняли отменную. Что может быть лучше: кирпичный домик на опушке соснового леса. Небольшой участок с разросшимися кустами малины, смородины. Несколько молодых яблонь. Просматривавшаяся сквозь деревья и невысокий забор серебряная лента реки. Идиллия! А главное — нет комаров, этих крохотных кровопийц, могущих отравить жизнь даже в райских кущах.

В первый же день приезда мы побродили по лесу. Я даже рискнул выкупаться в прохладных водах стремительной лесной речушки со странным названием Гусарка. Во время плотного обеда, предложенного гостеприимной Татьяной Ильиничной, поговорили о том, о сем, а затем, растянувшись в гамаках (хозяйки отправились отдыхать в комнаты), повели неторопливый разговор о делах и людях.

— Недавно я снова побывал в Третьяковке, — сказал Федор Георгиевич. — Осваивал только один зал старинных русских икон. Подолгу простаивал перед каждой иконой. И, удивительное дело, каждый раз уносил какую-то неудовлетворенность. Примитивные художественные произведения на изъеденных временем щербатых досках. Не похожие на обычные женские и мало что выражающие лица богоматерей, ничем не одухотворенные лики святых. Я понял, что не умею смотреть икону и вместе с тем ощутил, что внутренний мир создателей их убог, преисполнен суеверия, что человек нашего времени, изучая эти иконы, ничем не обогатит себя. Прав я или не прав?

— Абсолютно не правы, — возразил я. — И знаете почему? Потому что и вы и большинство современников рассматриваете икону как произведение чуждого нам религиозного культа, а не как творение искусства. Однобокий подход. Он не дает возможности раскрыть духовный мир человека того времени. А ведь в этом главное. Между тем стоит отрешить икону от церковного сюжета, как откроются удивительные вещи. К примеру, богородица в темном плаще из коллекции Бухарцевой… Женщина, склонившая голову набок, прижавшая к себе ребенка. Тривиальная русская богоматерь… Но вглядитесь внимательнее — и вы прочтете трагедию, понятную людям того времени. Что ждет ее сына? Пытки, казнь… И пусть лицо матери некрасиво, деревянно, пусть! Вглядитесь в глаза. В них такое отчаяние, такая обреченность, что мороз по коже пробирает…

Или еще икона. Она висит у Бухарцевой в столовой. «Фрол и Лавр». Не обращайте внимания на святых: стоят два мужичка по сторонам, и пусть стоят. Вы в коней вглядитесь! Не важно, что древний художник изобразил их розовыми, таких на свете не бывает. Возможно, он подсмотрел эти краски у ранней зари или у позднего заката в бескрайнем просторе степей; возможно, он просто радовался жизни и захотел свою радость выразить красками. Вглядитесь, как кони наклонили головы, какой изгиб приняли их шеи, и вы поймете, что они пасутся на изумрудной траве или пьют зеленую воду реки. Художник не изобразил ни того, ни другого. Но силой своего таланта он заставляет вас увидеть и траву и воду. Искусство! А вы говорите, что внутренний мир их создателей убог… Неверно!

— Да-а… — Федор Георгиевич с уважением покосился на меня. — Вдохновенная речь! Как вы считаете, Ангелина Ивановна понимает вот эту самую художественную ценность своих икон?

— Безусловно. Более того, я убежден, что материальная сторона для нее не имеет никакого значения. Бухарцева — фанатичка. Основной пунктик ее помешательства — боязнь, что десятилетиями собираемая коллекция попадет в руки недостойных, богохульников, антихристов.

Гамак Гончарова раскачивался все сильнее. Казалось, Федор Георгиевич резкими движениями, толчками подгоняет мысль, стремится быстрее и четче выкристаллизовать ее. Словно физические усилия, прилагаемые им для взлетов стонущего, поскрипывающего, старенького гамака, помогают быстрее решить нерешенное, разобрать неразобранное. Еще взлет, еще спуск, и внезапное… стоп! Приторможенный гамак по-человечески охнул и замер.

— Пошли, Анатолий Васильевич! — решительно сказал Гончаров и юношески легко спрыгнул на землю. — Пройдемся, поглядим на бухарцевские владения.

О визитах в Дом творчества, к Насте в театральное училище капитан милиции знал. Он внимательно прочел рапорты, докладные записки, протоколы свидетельских показаний в том числе все, что касалось семьи Стекловицких. Поэтому в поручении Гончарова найти время и встретиться с Юрием Стекловицким, осторожно поговорить с парнем о близких друзьях и дальних знакомых, о вечеринках на квартире, умеючи подобраться и получить характеристики на Виктора Орлова и Жоржа Риполла, во всем этом Володя Загоруйко ничего особенного не усмотрел. Нужно так нужно. Мало ли он проводит подобных встреч. Смущало предупреждение полковника:

— Ты это сделаешь, Володя, персонально для меня. Встречу с молодым Стекловицким организуй в свободные часы, не за счет срочных оперативных дел. Пока рассматривай мою просьбу как личное одолжение стареющему полковнику милиции. Уяснил?

Уяснить-то Загоруйко уяснил, но в личное одолжение не поверил.

Предварительные характеристики на Юрия Стекловицкого оказались на редкость однообразными, все как одна — положительные. Скромный, непьющий, работяга. В университете все годы ходит в отличниках. Пользуется авторитетом. Увлекается театром, кино. Загоруйко даже стало не по себе. Ему предстояло встретиться с ангелом во плоти, а он для подобных встреч имел мало опыта.

Ангел оказался невысоким, худощавым пареньком в очках. Встретились в районном отделении милиции, в комнате паспортистов, куда Стекловицкого вызвали повесткой. Загоруйко назвал себя и принес обычное в этих случаях извинение за то, что побеспокоил, оторвал от учебы и т. д. и т. п.

Юрий внимательно выслушал, потом степенно ответил:

— Пожалуй, извиняться вам следует только за одно: зачем меня под вымышленным предлогом вызвали в паспортный стол? Ведь проще позвонить или прийти ко мне на квартиру, побеседовать в куда более удобной обстановке. Не понимаю, нонсенс какой-то!

Загоруйко объяснил, что совершенно незачем, чтобы кто-то из квартиры или из дома знал об их встрече.

— Неубедительно, — отрезал Стекловицкий. — У меня бывают друзья. Но я никогда не рапортую о них домуправу или пенсионерам, режущимся в домино у нас во дворе.

«Гусь», — беззлобно констатировал Загоруйко.

— Вот вы говорите, что у вас бывают друзья, — зацепился он. — Пожалуй, с этого и начнем.

— По принципу: скажи мне, кто твой друг, — и я скажу, кто ты, — усмехнулся Юрий.

Теперь атаковывал Загоруйко.

— Надо быть последовательным, Юрий. Если бы я захотел узнать что-то о вас, я бы сейчас вел куда более легкий разговор с одним из ваших друзей, но не с вами…

— Один — ноль!

— Давайте бросим игру в остроумие, — предложил Загоруйко. — Лучше подумайте и скажите, кто из ваших частых и редких гостей не внушает особого доверия.

— А если наоборот, вы мне назовете тех, кто вас интересует и спросите мое мнение? Обещаю быть искренним. Забуду о нашем разговоре сразу же после того, как перешагну порог этой комнаты в обратном направлении.

— Ну и вредный же вы! Ладно! Значит так, номер первый: Жорж Риполл.

— Я так и думал. Учится плохо, говорит по-русски хорошо. Отец белоэмигрант. Но ведь дети не отвечают за отцов. Не правда ли?

— Правильно!

— Риполл прост в обращении. Имеет машину. Если кто попросит, безотказен. Иногда любит потрепаться о свободе там и свободе здесь. Но это так, от мальчишества. А вообще от разговоров о политике уходит, зато здорово танцует. Король! У меня бывает не так уж часто, но раз в неделю заглядывает. Любит компании, щедр. Меня вроде «Скорой помощи» при нем определили. Всё! Характеристика исчерпана. Выдумывать не буду.

— Выдумывать незачем. Но, прямо скажу, характеристика куцая. Мы и то больше знаем.

— Тогда зачем меня спрашивать?

— Ты не считаешь, — Загоруйко перешел на «ты», — что разговоры о «там и здесь» не пахнут мальчишеством?

— Не считаю. Никогда не страдал манией подозрительности.

— Элементарная бдительность.

— У нас часто путают одно с другим. Ну, если не мальчишество, то типичная трепотня. Я этому даже значения не придаю. И вообще, подумаешь, съездил на машине иностранца, выпил его вино…

— Вопрос не в том, что пьешь и на чем ездишь, а с кем пьешь и с кем ездишь.

— Это звучит цитатой, а нам они надоели…

— Кому это — нам?

— Молодежи.

— Я тоже не старик, правда, не такой шибко грамотный, как ты, но я-то лучше тебя понимаю, что спаивание, провокационные разговорчики, восхваление тамошней свободы крепко попахивают не мальчишеством, а чем-то похуже.

— Никак не уразумею. Вы же уголовный розыск!

— Я советский гражданин, коммунист. Плохо, что ты по полочкам раскладываешь, кому и чем заниматься. Есть дела, которые всех касаются.

— Осторожность, подозрительность, боязнь критики. Вы послушали бы, как американские газеты своего президента раскладывают.

— Грош цена этой критике, — перебил Загоруйко. — В ней только видимость. Ну, сменят президента, ну, поставят другого, настоящие хозяева-то остаются те же. Если хочешь знать, вся их газетная трепотня — липа. Она отвлекает внимание от настоящих борцов за свободу. А у нас кое-кто наслушается, извини, разного дерьма по ихнему радио, зажмурит глаза, как сытый кот, государство-то его кормит, поит, бесплатно обучает, бесплатно лечит, времени для критиканства порядком остается, ну и начнет ворчать, охаивать все свое…

— Пуританство!

— Между прочим изрек, а ни к селу, ни к городу. Ладно, хватит! Будем считать политическую дискуссию законченной. Высокие стороны не пришли к согласию.

— Почему не пришли?

— Что ты знаешь о Викторе Орлове? Ведь этот тип тоже у тебя бывает.

Капитан милиции был несказанно удивлен, когда Юрий категорически заявил:

— Вы что-то путаете, чиф ¹, Орлов? В списке моих знакомых эта птица не значится.

— Виктор Орлов, киномеханик…

— Постойте, если вы имеете в виду парня, которого дважды приводил Жорж, то зовут его Виталий, а не Виктор. Фамилия не Орлов, а не то Зеленский, не то Зеленин. Когда ребята знакомятся, фамилии обычно не спрашивают. Виталий — классный кинолюбитель, наснимал много копий с заграничных фильмов и показывает отснятое друзьям. Разве это криминал?

— И деньги берет со зрителей.

— Какие деньги?! — взорвался Юрий. — Да если бы он заикнулся насчет денег, я бы его с лестницы спустил, и ребята вдобавок наподдали. Тоже мне Большой театр!

Юрий не лгал. В этом Загоруйко был уверен. В голосе юноши звучало такое искреннее негодование, что капитану милиции ничего другого не оставалось, как пожать плечами и солгать.

— Ладно! Значит, информация, которую мы получили, была неточной.

— Не неточной, а неверной, — кипятился Стекловицкий.

— Пусть будет по-твоему, но ты хорошо помнишь, что этого кинолюбителя привозил и знакомил со всеми вами Жорж Риполл?

— Еще бы! Более того, они показались мне, ну, если не друзьями, то хорошими приятелями.

— О чем разговор вели?

— А какой, собственно, разговор… Приехали, Виталий установил киноаппарат, начал крутить. Кончил, собрался — и будьте здоровы!

— Что показывал?

— В первый приезд «Молчание», во второй — «Корабль дураков»…

— Значит, Виталий проекционный аппарат привозил и все принадлежности к нему? Громоздкая штука.

— Нет, только киноленту. Все остальное хозяйство у Жоржа в багажнике. Заграничная машина, маде ин USA. Мечта!

Следовало закругляться. Стекловицкий выложил все, что знает. Дальнейшие расспросы и уточнения ни к чему. Но Орлов-то каков! Знал, что идет на преступление, поэтому имя и фамилию изменил. Ничего, сколько бы веревочке ни виться… Загоруйко понимал, что допрос Орлова не представит трудности. Все его комбинации как на ладони. Он приперт к стене собранными материалами, свидетельскими показаниями, а понадобится — и очными ставками. В общем доигрался парень…

Отобрав у Стекловицкого подписку о неразглашении, Загоруйко попрощался и отпустил посетителя. Почти следом и сам вышел из отделения. Возвращаясь пешком к себе на Петровку, 38, Загоруйко думал о Викторе Орлове. Ведь с парнем вскоре придется вести нерадостный разговор. Почему же все-таки Орлов, молодой советский человек, стал рвачом, обманщиком, преступником? Почему?..

Установка и дополнительные характеристики на Орлова уже были в распоряжении капитана милиции. Мальчишкой лишившись родителей, Виктор кончил ремесленное училище, некоторое время работал электромонтером при ЖЭКе. Пошел учиться на курсы киномехаников. Закончил, поступил в кинотеатр, потом перешел в Дом творчества. Незамысловатая биография рабочего паренька… Так все-таки на чем споткнулся, где и кто привил юноше алчность, жадность к деньгам, к левому заработку, ко всему тому, что в скором времени сделает Орлова подследственным, а потом и подсудимым? Что случилось? И неожиданно пришел ответ.

Загоруйко вспомнил вчерашний день. В доме испортился телевизор. Жена вызвала мастера из телевизионной мастерской. Пришел разбитной, вихлястый паренек. Что-то подкрутил, подчистил, сменил лампу, в магазине ей цена рубль пятьдесят. Вся работа по ремонту продолжалась около получаса. Закончив, мастер предложил:

— По квитанции вы заплатите деньги за вызов и замену лампы, а за остальное… если не возражаете?

Жена не возражала, а Володя, хоть и глядел волком на ловчилу, тоже промолчал. Так и получалось, что дополнительная трешка перекочевала из кармана хозяина в карман паренька.

Орлов работал электромонтером при ЖЭКе. Это значит мелкий ремонт по квартирам, полтинник, рублевка с добросердечного жильца. Отсюда и появилась тяга к легкому приработку. Конечно, тот, кто покрепче, почестнее, тот устоит, тому честь и совесть дороже холуйского гроша. Орлов оказался не из таких…

Первое, что собирался сделать капитан милиции, — это связаться с Гончаровым, доложить, что задание выполнено и получены интересные данные. Для этого следовало или позвонить в райотделение на пятьдесят третий километр, или, что пожалуй, куда лучше, вечерком съездить за город, повидаться с Федором Георгиевичем. Последний вариант Загоруйко больше устраивал. Он любил встречи с полковником.

Однако необходимость в телефонном разговоре и в поездке отпала. Гончаров сам объявился в кабинете Загоруйко.

— Здравствуй, Володя, как дела?

— Почему вы не на даче, Федор Георгиевич?

— Хватит, отдохнул. — И, не ожидая дальнейших расспросов, добавил: — По-моему, я просчитался, капитан. Бухарцевское дело — дело стоящее. Рассказывай о своей встрече со Стекловицким.

Загоруйко пожал плечами.

— Встреча была коротка, разговор недолог, товарищ полковник. Все, что Стекловицкий знал о Риполле и об Орлове, он выложил, как говорится, на одном дыхании. — Загоруйко подробно, не упуская ни одной мелочи, передал полученные им данные.

— Превосходно, — потер руки Федор Георгиевич. Внимательно посмотрел на капитана и спросил: — А почему у тебя унылый вид?

— Схватились мы со Стекловицким по разным вопросам, и хотя знаю, правда на моей стороне, а не потянул… Культуры не хватило.

— А ну, выкладывай, о чем разговор шел… — Федор Георгиевич поплотнее уселся на диване.

Казалось, это сообщение капитана милиции его заинтересовало куда больше, чем информация о взаимоотношениях Риполла и Орлова.

Загоруйко, ничего не скрывая, поведал об идеологической схватке в паспортном столе отделения милиции.

— Не пойму, что за тип. Вроде свой, советский парень, грамотный, начитанный, на подлость не способный, а в разговоре и это ему не нравится и то никуда не годится. За границей хорошо, у нас плохо… Выложил мне такое ассорти!

— Ну, а ты?

— Что я! Доказывал, убеждал, да, видно, не особенно получилось. Он, знай, свое гнет.

— А следовало бы убедить, — после короткого молчания сказал Гончаров. В голосе его прозвучали не то осуждение, не то обида. — Следовало бы… — повторил он и обеими руками взлохматил голову. — Ты, конечно, не виноват. Как говорится, в спешке буден мы многое не успеваем сделать. И видишь, какие неожиданные формы принимает борьба идеологий. По всем статьям Стекловицкий наш парень, а вывихи у него есть. Почему? Да потому, что страдает политической незрелостью; сейчас ее по-модному называют политической инфантильностью. И конечно, рядом с незрелым появляются чужаки. Они прикидываются респектабельными, надевают на себя маску мнимой объективности, этакой снисходительности к извечным человеческим слабостям, а мальчики и девочки, раскрыв рты, слушают и раскисают. «Ах, демократия, ах, комфорт, ах, свобода зрелищ, свобода сборищ!..» И забывают, чертяки, что здесь, у нас им обеспечена работа по любой специальности, что никогда они не попадут в ряды безработных, что заботиться о старости им не надо, не говоря уже о том, что к их услугам врачи, бесплатное лечение… Все, черти, забывают! И клюют на дешевую приманку вроде размалеванной картинки в заграничном журнале или на развесистую клюкву в «Голосе Америки».

Таким взволнованным и многословным Загоруйко давно не видел своего начальника. Видимо, поднятая тема крепко тревожила Федора Георгиевича. После короткой паузы он продолжал:

— Злость не всегда плохая штука, старик. А здесь надо быть злым, как тысяча чертей. Подумать только, Орлов наверняка заарканен Риполлом. И кто знает, может, не один Орлов… Враг змеей вполз, этаким простачком прикинулся. Ты видел когда-нибудь глаз отдыхающей змеи? — неожиданно спросил Гончаров и, услышав в ответ растерянное «нет», удовлетворенно кивнул головой. — Твое счастье. Уж лучше смотреть в глаза разъяренной змеи…

Виктор молча крутил в вспотевших руках пустой стакан. А тем временем Жорж не спеша допил вино, вытащил из кармана белоснежный платок и вытер влажные губы.

— Я студент советского вуза и вступать в конфликт, обманывать советские власти не собираюсь, — нравоучительно сказал он. — Более того, мой долг перед гостеприимными хозяевами — сообщить куда следует о том, что я втянут в уголовную историю и, как на исповеди, рассказать все, что мне известно. Мне поверят, мне должны поверить! Я могу не знать и действительно не знаю, что хорошо и что плохо в вашей стране.

И все это корректно, добродушно, незлобно, как будто речь шла о простых, обыденных вещах.

— Вот оно что! — зло усмехнулся Виктор. — Значит, политический капиталец на мне заработать хочешь. Давай, давай!

— Дурак! — равнодушно оборвал его Риполл. — Ну скажи, на кой черт мне нужен этот политический капитал? Советского гражданства я принимать не собираюсь. — Неожиданно он широко, по-приятельски улыбнулся. — А вот главного ты не уяснил. Не уяснил, какие возможности имеются в наших руках.

— У тебя — да. Отличная возможность засадить меня за решетку.

— А что я буду от этого иметь? Кажется, так говорят у вас в Одессе? — улыбка не сходила с лица Жоржа. — Передачи по утрам, я же твой друг? И угрызения совести ночью? Нет, это не бизнес. Я хочу предложить тебе куда более перспективное дело. Согласишься — и вся история с фильмами отцветет, не успевши расцвести. Ладно, возьму на себя грех… скрою. Заработаем так, что на всю жизнь хватит. Согласен?

— Что ты еще затеял? — хмуро протянул Виктор.

— Выпьем… — Риполл, не ожидая согласия, направился к прилавку.

На этот раз разговор пошел напрямик. Жорж напомнил Виктору все рассказанное им о баснословной стоимости бухарцевских икон, о том, что по закону он, Виктор, — единственный прямой наследник Бухарцевой, но что в доме у тетки он не бывает и на ее капиталы ему начхать.

— А зря! — осуждающе покачал головой Жорж. — Такими кусками не раскидываются. Кто ты сейчас? Ноль целых и ноль десятых, восьмидесятирублевый киномеханик, если, конечно, не считать левых доходов, но ведь это же дело такое… — Жорж брезгливо оттопырил губы. — А кем можешь стать? Королем! Главное, все легально, законно, все твое… Ты король, а я при твоем величестве вроде казначея.

Виктор хмурился, посапывал, медленно пил вино, не возражал. Да, собственно, и возражать нечего. Он еще не понимал, куда гнет приятель.

Воодушевленный молчанием Орлова, Риполл продолжал развивать перспективы. Здесь было все — и шикарная, беззаботная жизнь, и мировые девчата, и модные костюмы, и отдельная квартира, и машина, и даже заграничные поездки.

Виктор не проронил ни слова, не перебил ни одной репликой, ни разу не выразил несогласия, все шло так, как хотелось Жоржу. Наблюдательный и бывалый, он понимал, что согласие Орлова покупает не столько соблазнительными обещаниями, сколько боязнью оказаться за решеткой, но в конечном счете Риполлу было в высшей степени безразлично, что сработает, главное, чтобы сработало. Орлов, неустойчивый, корыстолюбивый парень, должен был подчиниться его воле, выполнить его замыслы, помочь получить то, на что он нацелился, а потом… потом черт с ним! Дальнейшая судьба приятеля Риполла мало интересовала.

— Путь к сокровищам старухи не так легок и не так короток, как тебе может показаться, хоть ты и единственный наследник, — поучал Жорж. — Не сбрасывай со счетов хитрой девчонки, которая вертится у Бухарцевой в доме. Ты мне о ней рассказывал. Начни посещать старуху, наладь с ней отношения. Вспомни в разговорах с ней свое безрадостное детство, назови тетечкой, вызови слезу… Это помогает. И потом имей в виду, — голос Риполла сник до шепота, — девчонка и ее дружок, у вас кажется таких дружков называют хахалями, что-то затеяли. Мне удалось побывать на пятьдесят третьем километре, на даче. Там целая художественная мастерская. Парень здорово рисует, и знаешь что?

— Ну?

— Иконы, дружище. Копии с тех икон, о которых ты мне рассказывал.

— Что за дьявол! С какой стати? Я спрошу у тетки. Без ее разрешения они не могут снимать копии. Сволочи! — Чуть захмелевший Виктор в сердцах стукнул пустым стаканом.

— Не дури! — оборвал его Жорж. — Мы всю эту затею на себя обернем. Пошли… Тебе нужен свежий воздух.

Действительно нужно было уходить. В магазине вин собралось много посетителей. Непрерывный говор, шум, звон посуды мешали спокойному деловому разговору. Приятели стали пробираться к выходу. Они уходили в том же порядке, в каком пришли. Впереди — Жорж Риполл, чуточку порозовевший, улыбающийся. Сзади — сутулясь и опустив голову, Виктор Орлов.

Город зажег огни. Было прохладно и ветрено. Уехал Жорж. Стоя на тротуаре, Виктор взглядом проводил машину, пока та не скрылась за поворотом.

Медленно и лениво копошились мысли: «Кто знает, может, и нет ничего страшного в предложении Риполла. Все законно, все легально. Если удастся, если старуха не будет злобствовать, он действительно наследует многое. А потом…»

Он не хотел думать, что будет потом. Он знал, что сейчас крепко заарканен из-за чертовой кинонелегальщины. Жорж мягко стелит, да жестко спать… жестко спать. Виктор зябко поежился: тюрьма, камера… Он резко повернулся, глубже засунул руки в карманы брюк и зашагал, не думая куда.

Чуть слышно скрипнула дверь, и на пороге комнаты появилась Настя. Не говоря ни слова, она заговорщицки подмигнула и показала рукой: дескать, идите, вас ждут.

Кутаясь в большую черную шаль, Ангелина Ивановна с трудом поднялась навстречу. Отекшие ноги, втиснутые в широкие войлочные туфли, желтый цвет лица, мешки под глазами, бескровные, тонкие губы — все говорило о тяжелом заболевании Бухарцевой, о том, что дни ее сочтены. Дышала она неровно, прерывисто.

Гончаров находился в столовой, где почти к самому потолку вздымался старинный буфет. Сквозь его граненые стекла просвечивал обеденный сервиз, сверкали хрустальные фужеры, стопкой возвышался расписной «гарднер». В стены прочно вросли картины эпигонов фламандской живописи, большей частью натюрморты с дичью, что соответствовало назначению комнаты. Здесь было множество разных вещей, от вычурной мебели в стиле Беклина до развешанных по стенам и стоящих на специальных полочках ритуальных масок африканских колдунов и японских будд.

На стене, над креслом, с которого поднялась хозяйка, висел портрет молодой женщины. Он был похож на тот, на даче. Но здесь Бухарцева была изображена в белом, чуть ли не подвенечном платье. Высокая, статная, совсем еще юная, она тем не менее поражала своим надменным, неулыбчивым лицом, холодными, прищуренными глазами.

«Да, видать, не сладкую жизнь уготовила молодая своему нареченному…» — подумал полковник, идя навстречу хозяйке и искоса взглянув на портрет. Однако зоркие глаза старой женщины подметили этот взгляд.

— Не похожа? Старость не красит. И все-таки это я, собственной персоной, за вычетом шестидесяти лет. Садитесь.

Гончаров сел.

— Я где-то читала — кажется, у Мопассана, — продолжала хозяйка, усаживаясь в кресло, — что самое грустное для старого человека перечитывать свои дневники. Поверьте, куда тяжелее видеть самою себя на расстоянии полувека.

— Так уберите этот портрет, — улыбнулся Федор Георгиевич.

— Нет! — покачала головой Ангелина Ивановна. — Наоборот я подолгу смотрю на него, особенно перед сном. Вспоминаю молодость, и, знаете, мне часто снится то, что я не могу вспомнить днем, при полном сознании.

— Бывает, — согласился полковник, помолчал и добавил: — Но при том обилии святых, что развешаны у вас в квартире, как вам удается не представить себя одним из библейских персонажей? Скажите, Ангелина Ивановна, почему вы ни разу не задумались над бессмысленным существованием вашей сокровищницы за семью замками? Кому это нужно? Подумайте, какое доброе дело вы могли бы совершить, если бы все ваши сокровища стали достоянием народа. С ними знакомились бы молодые художники, учащиеся. По ним бы читалась далекая история нашей Родины, искусства… Вы родились и всю жизнь прожили в России, и, насколько я знаю, Россия никогда, ни в чем не обижала ни вас, ни вашего мужа. Так почему же вы не можете этого оценить?

…Еще раньше, готовясь к визиту в дом Бухарцевой, Гончаров решил говорить и действовать напрямик. Ему нужно было твердо знать, кто в сущности Ангелина Ивановна. Что движет ее поступками? Фанатизм и надломленная психика, как утверждает Анатолий Васильевич, патологическая скупость, о которой говорила Настя, или еще что-то, доселе невыявленное и не установленное? И потом Орлов! Неприязнь Насти к нему известна, а каково отношение старухи к своему племяннику? Пока что в распоряжении полковника милиции — слухи, разговоры, рассуждения… Маловато!

Бухарцева ответила не сразу. Она еще глубже уселась, нет, втиснулась в кресло, плотно сжала губы и синеватыми, чуть ли не прозрачными веками прикрыла глаза. Сейчас она напоминала старую, уставшую птицу.

Никакой бурной реакции, никакой вспышки гнева. Тишина, долгая, томительная, и первые слова, произнесенные старой женщиной, не разорвали этой тишины, а, наоборот, усугубили и подчеркнули ее.

— Вы не знаете, что такое одиночество, а я всю жизнь была одинокой. Всю жизнь! Я росла в патриархальной семье. Деспотизм отца я принимала как должное. Молитвы, посты, темная одежда, воздержание всегда и во всем. Девочкой я стала послушницей в монастыре. Я постриглась бы и в монахини, но семнадцатый год поломал размеренный образ жизни. Пришла революция. Я не знала, радоваться мне или нет… Мать умерла. Отец вначале злобствовал против новых порядков, грозил, клял, ночами отбивал поклоны, а потом как-то сразу сломался, притих, ушел в себя и неприметно умер, маленький, желтый, злой… Я осталась одна, — Ангелина Ивановна кончиком языка провела по сухим губам. — Кругом происходило что-то непонятное, какая-то сумбурная суматошность…

«Как все просто получается у этой женщины, — подумал Гончаров. — Революция, гражданская война, борьба народа и… всего-навсего сумбурная суматошность…»

— …Я жила в прошлом, — продолжала Бухарцева, — в окружении старых, верующих людей. Они собирались у меня и молились о скором изгнании сатаны… Я тоже молилась. Павел мало что изменил в моей жизни. Мы редко виделись. Павел был настолько непохож на людей, к которым я привыкла, которым верила, что сразу стал для меня чужим.

Старуха замолчала и долго не мигая смотрела поверх Гончарова, словно вспоминая минувшее.

— Я не виню Павла, — продолжала она, — но он ничего не сделал, чтобы приблизиться ко мне, чтобы понять, убедить. Мы жили, как два малознакомых жильца в одной квартире, и так до конца… до самой его смерти. Умер не только Павел, умерли и те, кто был близок ко мне, кто здесь бывал, кто молился рядом. Остались только они, молчаливые, бессмертные, неподкупные друзья. — Бухарцева подняла руку и показала на иконы. — Они милосердные, всепрощающие, но они не простят, если я отдам их на поругание безбожникам, отрекусь от них… Вчера мне приснился сон, — голос Ангелины Ивановны сник до шепота, — Святой Георгий приказывал мне перед кончиной уничтожить, сжечь его. Я не знаю, решусь ли, но ведь я вправе сделать такое? Это же все мое!

Федор Георгиевич слушал не перебивая. Он растерялся. Впервые ему пришлось встретиться со столь разительно чуждой психологией.

Он знал и понимал преступников. Иногда в течение короткого допроса ему удавалось определить не только степень вины, но и степень безнадежности подследственного, а сейчас, здесь… Удивительное сочетание религиозного помешательства и эгоизма собственницы! Говорить было не о чем. Всякие доводы и уговоры безнадежны.

Не ответив на вопрос Бухарцевой, Гончаров спросил:

— У вас есть племянник. Как вы к нему относитесь?

— Вас занимают родственные отношения в нашей семье? — усмехнулась Ангелина Ивановна.

— В некоторой степени.

— Я понимаю. Виктор — единственный наследник всего, что у меня есть. Отсюда и ваш интерес к нему. Но я отвечу, вы же представитель власти. Виктор — заблудившийся, испорченный мальчик, со многими пороками, свойственными его поколению. Согласитесь, что в наше время не так трудно заблудиться. Вы отобрали бога, а что дали взамен?.. Сейчас мальчик стал чаще приходить ко мне, раньше, бывало, годами не появлялся. Я рада его посещениям. Мы подолгу разговариваем. Он предупредителен, внимателен. Я почему-то верю ему… Хочу верить, хотя он сын нелюбимой сестры…

Ангелина Ивановна резко оборвала разговор о племяннике. Молчал и Федор Георгиевич. Он обратил внимание на то, что у стены, на маленьком столике, покрытом старой, выцветшей клеенкой, стоят две недопитые чашки кофе и плетеная корзинка с печеньем и бутербродами. Со слов Насти, она питается в своей комнате, значит, к Бухарцевой приходил, а вероятно, и сейчас кто-то находится в доме — возможно, Виктор…

Вопрос об этом задан не был.

Посидев еще несколько минут, Федор Георгиевич мимоходом спросил хозяйку о даче на пятьдесят третьем километре. Выяснив, что Бухарцева ничего не знает об иконописце, полковник довольно улыбнулся. Незнание хозяйки укладывалось в схему, вычерченную им.

Простившись с Ангелиной Ивановной, Гончаров тихонько прикрыл за собой дверь. Тут же требовательно зазвонил колокольчик хозяйки. Ангелина Ивановна звала Настю.

Девушка столкнулась с Федором Георгиевичем уже в самом конце коридора. Открывая парадное, она шепнула ему на ходу:

— Витька только что был здесь. Как услышал, кто-то позвонил, сорвался и махнул через черный ход. Оглашенный какой-то!

— Спасибо, Настя. Я так и понял, — кивнул, прощаясь, полковник.

Растила в привычном для дома укладе, водила в церковь на все престольные праздники, поучала с глазу на глаз и в присутствии уважительных соседей беречь доброе имя Локтевых, быть честным, не марать совести никогда и ни в чем.

Да, такова была форма взаимоотношений старой, всеми почитаемой женщины с пятнадцатилетним, длинноруким, узкоплечим подростком — Валеркой Орешкиным, учеником одной из московских школ.

Форма, а содержание?

Над этим вопросом Гончаров и его товарищи по работе впервые задумались только тогда, когда произошло ЧП.

В рождественскую ночь тысяча девятьсот тридцать девятого года Валерий Орешкин, он же Локтев, чем-то тяжелым до полусмерти избил свою тетку и, расколотив две иконы, висевшие в красном углу, скрылся из дому.

Расколол иконы… К чему бы такая блажь!

Всесоюзный розыск принял задание, и парня начали искать по всей стране. Но к тому времени произошли два события, заставившие капитана милиции Гончарова вытащить из шкафа хранившееся там до нахождения преступника оперативное дело и внимательно перечитать материалы о покушении на убийство С. У. Локтевой.

А новые события выглядели так: пришедшая в себя Серафима Устиновна в присутствии медперсонала больницы имени Склифосовского, куда ее привезли из дому, прокляла неблагодарного племянника, польстившегося на жалкие старушечьи гроши.

— …И денег-то всего было пятьдесят целковых. Откуда у меня больше! Все ему, гадине, отдавала, себе отказывала, лучший кусок племяше, и вот она, благодарность! — всхлипывала Серафима Устиновна. — Нечестивец, безбожник, а иконы по злобе расколотил. На, мол, тебе, старая, за все, что ты для меня сделала. На тебе! Ничего, господь бог ему за все воздаст. Господь это дело так не оставит. Господь все видит, все слышит…

Локтева бормотала проклятия, крестилась, а капитан милиции, находившийся в палате, смирнехонько сидел в углу и терпеливо ждал, когда, наконец, можно будет расспросить пострадавшую о сбежавшем племяннике, добыть его фотографию, поинтересоваться, куда тот мог податься, а главное, что еще, кроме пятидесяти рублей, украл преступник.

И тут Федора Георгиевича ждал сюрприз. Серафима Устиновна наотрез отказалась давать какие-либо показания.

— Валерка бога обидел. На Иисуса Христа и святую богоматерь руку поднял. От них и расплату понесет. Мирским властям не для чего в это дело встревать. Не их забота. Верую, всевышний поможет. На него уповаю…

Это было последнее, что услышал капитан милиции. На все дальнейшие вопросы Серафима Устиновна отвечала стенаниями, охами, и вскоре врач попросил Гончарова оставить больную в покое. Уже уходя, Федор Георгиевич задал последний, обязательный вопрос:

— Значит, вы никаких претензий к племяннику не предъявляете, и хотите, чтобы мы дело о нем прекратили?

— Хочу, голубчик, хочу. Не держу я злобы. Душа у меня ангельская. Старая я, немощная. Скоро преставляться буду, там и прощение мое зачтут. А ему чтобы всю жизнь с каиновым клеймом ходить… — Серафима Устиновна повернулась к стенке и закрыла глаза: разговор, дескать, окончен.

Начальник отдела уголовного розыска, которому капитан Гончаров доложил о несостоявшемся «интервью», принял информацию более чем спокойно.

— Вы думаете, что эта незлобивая старушка из-за глубокой веры и предстоящего свидания с господом богом отказывается от нашей помощи? — полюбопытствовал начальник.

— Не знаю, — чистосердечно признался Гончаров. — С одной стороны, Локтева лютует, шлет проклятия, с другой — прощает парня, противится его розыску. Странно получается. Не разберешь этих фанатиков.

— Странно… — согласился начальник отдела. — Но я почему-то уверен, что буйство Локтева и непонятное надругательство над иконами имеет конкретный смысл и цель. Оно продиктовано не злобой и ненавистью, а чем-то совершенно иным.

Утро следующего дня подтвердило правильность прогноза начальника. В бюро пропусков управления был принесен объемистый пакет. Неровным мальчишеским почерком на пакете был нацарапан адрес: «Петровка, 38. Дежурному для гражданина начальника, у которого дело Валерия Орешкина (Локтева)». Обратный адрес не был указан.

Федор Георгиевич, получивший пакет, узнал от дежурного по бюро пропусков, что приходил вихрастый паренек лет пятнадцати-шестнадцати. Вел себя странно. Вроде чего-то трусил, поминутно озирался и торопился поскорее уйти.

Яснее ясного. Значит, Валерка в городе, никуда не уехал. Прячется где-нибудь в подвалах или подъездах домов. Ведет жизнь бездомного пса.

Поднявшись к себе в кабинет, Гончаров не сразу распечатал пакет. Повертел, прикинул на вес. Тяжелый… Только потом открыл. На стол вывалилась заклеенная коробка от папирос «Казбек». Распечатал. Ух, черт! Небольшие столбики золотых монет, десятирублевок царской чеканки, плотно подогнанные один к другому занимали все пространство коробки. В уголках между столбиками для прочности запихнуты кусочки ваты. Здесь же лежала записка, небольшой серый четырехугольник бумаги.

Федор Георгиевич на секунду оторвался от чтения. Первые строки письма тронули его своей бесхитростностью и откровенностью. Нет, так не напишет преступник. И вот это… «Валерий Степанович»… Видимо, понимая важность момента, парень называет себя полным именем-отчеством. И тут же не скрывает отчаяния и страха… «…вы, наверное, разыскиваете, чтобы предать смерти…»

Да, трудная житуха у малого!

Федор Георгиевич сделал еще несколько кругов по комнате, прошел и сел за стол.

Локтева и Бухарцева. Конечно, есть сходство и в делах и в характерах. Люди разных культур, разных интересов, а роднит обеих жадность, стяжательство, чудовищный эгоизм. Да, это люди из категории тех, кто пишет с большой буквы слово «мое», и ничто их не переделает, ничто! А Орешкин и Орлов? Ограничивается ли их сходство только тем, что оба доводятся племянниками старухам?

Федор Георгиевич вспомнил, до чего же он был рад, когда суд определил меру наказания для Валерки всего один год в трудколонии. А Виктор Орлов? По какому счету он ответит? Чем объяснит и оправдает свое падение и сможет ли вообще объяснить?

Гончаров задумался, опустив голову на сжатые кулаки. Мешки возле глаз, опущенные кончики губ. Спокойный и уравновешенный полковник милиции сейчас походил на пожилого, очень усталого отца, опечаленного тревожной вестью о сыне.

И главное так всегда. Долгие годы милицейской работы не отучили Федора Георгиевича от трудной привычки «болеть». Болеть за чужие судьбы, за людей, которых кое-кто из его коллег по работе с легким сердцем относил к разряду «безнадежных». В безнадежность полковник вообще не верил. Недаром в его служебном сейфе хранилось немало писем от заключенных. И удивительное дело, в большинстве этих писем меньше всего говорилось о содеянном преступлении, о тяжести наказания…

Нет! Люди писали о планах на жизнь, советовались с полковником милиции своими заветными думками на будущее, и не было письма, на которое Федор Георгиевич не ответил бы подробно, обстоятельно, без опоздания.

Орлов шел к даче Бухарцевой, сжимая в вспотевшей ладони ключ, который еще утром забрал у тетки. Шел, хмуря белесые брови, кусая губы, слегка сутулясь, словно волочил на себе тяжелую ношу. Настроение было поганое. События последних дней захлестнули, завертели, не дали возможности ни опомниться, ни разобраться толком, что к чему, как вести себя, против чего сопротивляться… Орлову казалось, что он брошен в стремительный поток, в водовороте которого или пойдет ко дну, или пристанет к берегу. Но и то и другое от него не зависит. Куда большие силы распоряжаются сейчас его судьбой…

Вот она, теткина дача. Когда-то он бывал здесь. Не часто, но бывал. Казалось, годы ничего не изменили: та же калитка с выломанной посередине дощечкой, поскрипывающая, как и прежде. Тропинка к террасе, узкая, неровная, с наспех расчищенными прошлогодними листьями, ступеньки, шершавые от времени, все как десять, пятнадцать лет назад… Дверь в комнату подалась не сразу. Орлов нервничал, и поначалу ключ никак не мог открыть нехитрый замок. Но вот, наконец, затвор повернулся, щелкнул, и дверь сама приоткрылась, без каких-либо усилий со стороны ночного гостя. Тишина! Вороватый лучик карманного фонарика пробежал по комнате. Здесь никаких перемен. Та же обстановка, та же картина на стене. Скорее, скорее! Некогда и незачем предаваться воспоминаниям. В этой первой комнате делать нечего… Вот только… Орлов подошел к кровати и рывком сорвал с нее пикейное одеяло. Пригодится! Он заранее все обдумал и обговорил со своим «шефом». Дверь в соседнюю комнату была не заперта. В ней даже запора не оказалось. Что же, тем лучше! Орлов открыл дверь, вошел и встал у порога. «Шеф» не обманул: точно передал все, что видел в обители новоявленного художника. Правда, сейчас обитель была прибрана. Ни красок, ни кистей, ни даже портрета Насти. Видимо, все это художник, уезжая, забирает с собой, но из противоположного угла на Орлова смотрел мастерски списанный с подлинника Святой Георгий… Скорбные глаза богородицы в темном плаще, только что законченной и еще не снятой с мольберта копии, с укором и состраданием разглядывали ночного пришельца. Виктору стало не по себе… Он торопливо разостлал на полу одеяло, положил в него две иконы, собрал и водрузил туда же все незавершенные эскизы и наброски, которых немало было в комнате, связал концы одеяла и направился к выходу. Дело сделано, следовало поскорее уносить ноги… Не дай бог встретит какой загулявший прохожий или милицейский чин, все прахом пойдет! Когда сюда шел, подобная встреча сулила еще полбеды: задержался, мол, решил заночевать на даче у родственников… Смог бы как-нибудь выкрутиться, а сейчас, с узлом в руке, никакое объяснение не поможет.

Орлов не стал запирать наружной двери, боялся шума, чуть прикрыл ее. Уже спускаясь с террасы, слышал, как позади натужно заскрипели ржавые петли. Дверь, видимо, приоткрылась, но возвращаться побоялся. В последние минуты ночного визита он был охвачен каким-то паническим страхом… Скорее!.. Скорее!.. Задел ногой клубок старого тряпья и с перепугу, как змею, отшвырнул его на середину садовой дорожки. Нет того чтобы осторожно отодвинуть в сторону. Облегчение пришло в ту самую секунду, когда вышел из калитки, да и то не совсем. А если кто встретится? А если Риполл, вспугнутый кем-то, не дождавшись, уехал?..

«Черт слабонервный! — выругался про себя Орлов, вжимаясь в забор и, крадучись пробираясь вперед. — Нет того чтобы испугаться, когда в грязь влезал. Так мне и надо, слизняку треклятому!..» Привыкнувшие к темноте глаза вскоре заприметили чуть видный силуэт машины. И сразу исчезла робость, наоборот, сознание от только что удачно выполненного рискованного дела наполнило голову хмельной, безудержной радостью. Ловко справился, значит, тоже не лыком шит! Орлов выпрямился во весь рост и, уже не тревожась, ничего не боясь, широким шагом пошел к машине.

— Принимай гостя с подарками, — самодовольно сказал он, открывая дверцу машины.

— Тише, дьявол, чего орешь? — прошипел Риполл.

— А что? — опешил Орлов.

— А то, что здесь недавно милиционер протопал. Хорошо, не заметил.

— Боишься? — гоготнул Орлов. Он по-хозяйски уселся, положил возле себя узел с похищенными иконами и скомандовал: — Трогай!

Долгое время ехали молча. Проплыли и остались позади тусклые огоньки железнодорожной станции. Машину перестало качать, она легко взяла последний невысокий подъем и выехала на широкое бетонированное шоссе.

— Ну как? — не поворачивая головы, спросил Риполл.

— Порядок!

— Теперь осталось главное — заменить. Когда, думаешь?

— Послезавтра. Заночую у тетки, сама просила. Настька куда-то к подруге собралась.

— Смотри не сорвись. А то вся сегодняшняя операция прахом пойдет. На, возьми… — Риполл сунул руку в карман, вытащил маленький желтый пакетик и протянул Орлову. — Люминал, — пояснил он. — Положи тетке в чай или в кофе. Уснет как убитая. Выноси, что хочешь.

— Добре! — Орлов мотнул головой и спрятал пакетик.

Почти весь остальной путь до города ехали молча. Каждый думал о своем. Риполл довольно улыбался… Еще бы, ближайшее будущее сулит ему немалые барыши, а кроме того… Риполл искоса глянул на Орлова, сидящего сбоку. Парень у него в руках, это тоже многого стоит.

— До дому везти? — не оборачиваясь, спросил Риполл.

— Нет, сам понимаешь… — в тон ему ответил Орлов.

— А почему захандрил? Ты же без пяти минут богат и знатен.

— Именно без пяти. А черт его знает, во что еще эта пятиминутка обернется.

Риполл промолчал. Ему не хотелось спорить, в чем-то убеждать, уговаривать оробевшего приятеля. Риполл понимал, что для большой игры, которую он затеял, парень еще не созрел. Это вселяло в него не только сознание собственного превосходства, но и уверенность в том — и это, пожалуй главное, — что аркан, накинутый им, крепко затянут.

Дьявол побери, он оказался искусным охотником! Он приобретает не только изрядный куш, но и признание удачливо проведенной охоты со стороны шефа. Сомнений нет, шеф будет доволен. Задуманный им университетский вояж уже начал приносить результаты. Это немало!

Договорившись о встрече, друзья расстались за квартал от дома, где жил Орлов. Проводив глазами машину, Виктор закурил, покрепче затянул узел и пошел к стоянке такси.

Уж если говорить по совести, участковому куда более странным показалось распоряжение начальника райотделения ни при каких обстоятельствах не обращать внимания на дачу номер семь, внутрь не заходить, с проживающими там не разговаривать, ничем не интересоваться.

Но приказ был получен, оставалось немногое: выполнять.

Вернувшись в отделение, лейтенант милиции записал в книге дежурств о том, что в вверенном ему районе никаких происшествий не произошло.

А рано утром спешившие на электричку жители Садовой улицы обнаружили, что калитка дачи семь и дверь, ведущая с террасы в комнаты, распахнуты настежь, а на земле, на всем пути следования до выхода на улицу, валяется тряпье, словно кто-то торопился побыстрее уйти и в спешке ронял вещи.

Попросив начальника райотделения выставить возле дачи Бухарцевой наружный пост и никого внутрь не пускать, Федор Георгиевич позвонил Насте и коротко рассказал о случившемся.

— Ангелине Ивановне пока ничего не говорите, не расстраивайте. Поедем посмотрим, что там произошло.

К удивлению полковника, девушка неохотно согласилась на поездку. Ссылаясь на домашние дела, говорила, что ей необходимо быть в театральном училище, где ее будут ждать. Однако полковник был непреклонен.

' — Крадут не каждый день. Вы знаете, что находится или находилось в доме, поэтому ваше присутствие необходимо. Одевайтесь, я за вами заеду.

В девять часов утра оперативная «Волга», набирая скорость, уже мчалась по Калужскому шоссе. От других сопровождающих Федор Георгиевич отказался. Не было ни фотографа, ни сотрудников НТО, ни даже проводника с собакой.

— Не потребуется, — лаконично ответил он дежурному.

И когда тот недоуменно развел руками:

— Не по форме получается, товарищ полковник.

Гончаров рассмеялся и предложил:

— Слушай, капитан, считай, что на этот раз я соединил в себе все виды милицейского представительства — от НТО до розыскного пса включительно. Добро?!

Да, все было так, как сообщил по телефону начальник райотделения. Распахнутая калитка, настежь открытая дверь, тряпье на садовой дорожке. Возле дома толпились несколько зевак. На них сердито поглядывал дюжий старшина милиции, охраняющий подходы.

О своем первом визите на дачу Бухарцевой Федор Георгиевич Насте не сказал. Вообще на пути следования от Москвы до пятьдесят третьего километра они почти не разговаривали. Всего три вопроса задал Гончаров:

— Что имелось на даче? Хранились ли там какие-нибудь ценные вещи? Может, висели какие картины или иконы, которым не нашлось места в городской квартире?

Услыхав односложное «Нет, нет, нет…», Федор Георгиевич прекратил расспросы и уставился в окно. Так молча и доехали до места назначения.

Настя была неузнаваема. Куда девались ее жизнерадостность, говорливость. Испуг и растерянность читались на ее лице. Отвечала Настя с неохотой, прятала глаза и вообще вела себя так, словно кража на даче в первую очередь коснулась ее. Будто девушка смертельно боится, что украли самое дорогое, самое потаенное, что она берегла пуще жизни.

С этим явно не вязалось нежелание поехать на место происшествия, но Федор Георгиевич не стал вдаваться в подробности.

«Волга» остановилась возле самой дачи Бухарцевой. И тут произошло неожиданное. Не дожидаясь полковника, Настя молниеносно выпрыгнула из машины и стремглав кинулась в сад, мимо опешившего старшины милиции. Федор Георгиевич не остановил девушку, не окликнул ее. Но если бы Настя увидела его настороженный, недобрый взгляд, она бы наверняка умерила свою поспешность и нетерпение.

…Человек, ночью побывавший на даче, поначалу явно спешил. Наметанный взгляд оперативника сразу заметил это. Ничем другим нельзя было объяснить, что в первой комнате вор хватал только то, что лежало наверху. Ни буфет, ни шкафы даже не были обследованы ночным посетителем. В ящиках аккуратно лежало белье. Ножи, вилки, серебряные ложки, безделушки из хрусталя — все пребывало в полном порядке. Не было только старенького пикейного одеяла, которым застилалась кровать. Странный вор предпочел одеяло более дорогим вещам.

Зато во второй комнате вор действовал куда более обстоятельно и хладнокровно.

Федор Георгиевич даже присвистнул от удовольствия, когда увидел, до чего тщательно грабитель «обработал» ее. Было взято все, что можно было унести. «Вот для чего понадобилось одеяло…» — подумал полковник. Исчезли как завершенные, так и незаконченные работы художника-иконописца. Иконы, эскизы, наброски. Опустошенная комната выглядела обиженной и сиротливой.

Осмотревшись, Гончаров задержал взгляд на Насте. Она сидела на табурете в углу. Бледное, трагическое лицо девушки, закушенные губы выражали такую степень отчаяния, что полковнику милиции стало не по себе. Возникло чувство собственной виновности. Но это чувство быстро прошло. Задача, которую почти решил Федор Георгиевич, носила другую эмоциональную окраску.

— Что было похищено? — спросил Гончаров, не глядя на Настю.

— Пустяки какие-то… — Девушка хотела говорить легко, непринужденно, но это у нее плохо получалось. — Вы же видели… Там! — Настя кивнула головой в сторону соседней комнаты. — Украли одеяло, кажется, какие-то тряпки. Вот, пожалуй, и все.

— А здесь?

Настя смешалась на мгновение.

— А здесь вообще ничего не было.

— Значит, в этой комнате все цело?

— По-моему, да. Сразу не разберешься.

— А ну, подумайте. Может, что и вспомните.

Полковник долго ждал ответа, но так и не дождался.

— Занятный вор, — подытожил он и вышел из комнаты.

Как-то сразу происшествие на даче Федора Георгиевича перестало интересовать. Он молча прошел за калитку, приблизился к старшине и вполголоса, поблагодарив за дежурство, сказал, что пост можно снимать.

Как бы совершая прогулку, вместе с ожидавшими его начальником райотделения и участковым надзирателем Гончаров направился к даче, где вчера ночью стояла машина с погашенными фарами.

Гостей встретила худенькая, седая старушка, очень юркая. Она не выразила ни удивления, ни беспокойства при их появлении.

— Наша активистка, — шепнул Гончарову начальник райотделения. — Золотая бабуся, Антонина Петровна Глумова. Ее сын — профессор, доктор наук.

— С чем пожаловали, гости дорогие? — Энергично размахивая руками, старушка шла навстречу. — Если какое новое задание на сегодня, увольте, товарищ майор. Жду сына с невесткой. Видите, порядок навожу.

Небольшая дачка и сад Глумовых дышали чистотой и уютом, Любовно разделанные дорожки, аккуратные деревья, белоснежные, накрахмаленные занавески на окнах… Всюду идеальный порядок. «Не то что у Бухарцевой…» — подумал Федор Георгиевич.

Он представился хозяйке, сказал, откуда они, и попросил разрешения, не проходя на дачу, задать несколько вопросов.

— Пожалуйста. Только одну минутку… — Семеня ногами Глумова торопливо отправилась на дачу и скоро вернулась, неся поднос с тремя бокалами и ковш с квасом. — Без этого не отпущу. Собственного изготовления, — с гордостью добавила она.

Угощение оказалось чудесным. С наслаждением выпив холодный шипучий квас и сердечно поблагодарив хозяйку, Федор Георгиевич спросил:

— У вас, случайно, вчера кто-нибудь из приезжих не ночевал?

— И не был и не ночевал, — ответила Антонина Петровна. — Сережа сегодня приезжает. Может, кого и привезет. А все эти дни я с внучонком. Нам с Вовкой и без гостей весело. А почему вы решили, что у меня кто-то ночует?

— Видите ли, возле вашей дачи прошлой ночью стояла машина, вод я и подумал: не к вам ли гости?

— Машина? Понятия не имею. Кто же это мог быть? У соседей тоже гостей не было. Вы меня растревожили, товарищ полковник, мы же вдвоем с Вовкой, даже собаки нет.

— Не беспокойтесь, Антонина Петровна. Этот гость вам не опасен, — улыбнулся Гончаров.

Задав еще несколько второстепенных вопросов, Федор Георгиевич распрощался с Антониной Петровной.

— Визит вроде ни к чему? — спросил на обратном пути начальник отделения.

— Не скажите. Все идет как по расписанию, — возразил полковник.

Однако на даче его ждал сюрприз. Настя, не дождавшись возвращения полковника, электричкой уехала в Москву. Об этом доложил еще не покинувший пост старшина милиции.

«Совсем ошалела девчонка… — пожал плечами Федор Георгиевич. — Ладно, чем хуже, тем лучше…»

И все же настроение его испортилось, даже не понятно почему… Бестактность, допущенная Настей, ее отъезд, похожий на бегство. Да нет, не похожий, а самое настоящее бегство… Такого Федор Георгиевич не ожидал. Он понимал причинность событий, понимал, хотя не мог оправдать происходящего. Но сейчас, сегодня, здесь, на даче, он надеялся на искренность и не добился ее. Он привез на пятьдесят третий километр Анастасию Колтунову для очной ставки. Ведь очная ставка не обязательно встреча двух людей. Здесь должна была состояться очная ставка с тем, что было и чего уже нет, должна была проявиться тревога за дальнейшую судьбу украденных икон. Сорвалось. Боязнь, недоверие к нему, как представителю власти, оказались сильнее.

— Поехали… — сердито скомандовал полковник и уселся сзади. Это было первым признаком того, что Гончаров недоволен. В хорошем настроении он обычно садился рядом с шофером.

Направляясь в сторону шоссе, машина не спеша шла по Садовой улице. Гончаров закурил и открыл боковые окна. В кабину ворвались запахи лип, сосен, запахи подмосковных лесов. Полковник задумался. Он хотел сегодня, сейчас, решить, не пора ли кончать затянувшееся бухарцевское дело. Уже все действующие лица вышли на авансцену!

Как правило, иностранная молодежь дисциплинированна, исправно учится, дружит с советскими студентами, помогающими приезжим осваивать отдельные наиболее трудные дисциплины.

Жорж Риполл принадлежит к числу отстающих студентов, поэтому пользуется академической поддержкой и персонально прикреплен к отличнику факультета Юрию Стекловицкому.

Успешной учебе Риполла, безусловно, мешает неорганизованный быт, любовь к развлечениям, частые посещения ресторанов. Он систематически получает посылки из-за границы и располагает немалыми средствами, которые тратит безудержу. Видимо, в связи с этим Риполл популярен среди определенной части студенчества, отнюдь не лучшей и не передовой в МГУ».

Я дочитал справку и вернул ее Гончарову.

— «…неорганизованный быт… любовь к развлечениям…» — иронически процитировал он слова из справки. — Какие, мягко выражаясь, интеллигентные формулировки. А если заглянуть поглубже. Если бытовые шалости Риполла не следствие его разболтанности, а метод работы? Любопытная деталь, — продолжал полковник. — Оказывается, семья господина Риполова не так уж богата, он владеет маленькой булочной, которая дает возможность кое-как сводить концы с концами. Обычное эмигрантское житье. Возникает вопрос: откуда такой размах у потомка благородного рода? Откуда машина, деньги на кутежи? — Федор Георгиевич потер виски. — Черт знает! Вообще-то это уже не сфера моей деятельности. Но надо докопаться до конца. Что скажете вы, инженер человеческих душ? Вы же первая ласточка, залетевшая к Бухарцевой. Так сказать, в курсе всех событий…

Мы находились вдвоем в служебном кабинете Гончарова. Я позвонил ему утром, спросил, есть ли новости, и Федор Георгиевич предложил заглянуть к нему на Петровку. Вначале он подробно рассказал о происшествии на даче Бухарцевой, потом дал прочесть справку из МГУ.

— Что скажу? — переспросил я. — Скажу затасканную истину о бдительности и подозрительности. Что касается ласточки — это верно: прилетел и улетел. Летающий статист.

— Незачем прибедняться, — усмехнулся Федор Георгиевич. — По делу вам многое хорошо известно, хотя это и незаконно. Ведь вы не штатный оперативный работник, а любитель от розыска.

— Ладно, спасибо и на этом, — согласился я. — А теперь послушайте мою концепцию. Она не сложна, но реальна. Заграничный пижон, владелец собственной машины и незадачливый студент уводит с праведного пути охочего до длинного рубля киномеханика Виктора Орлова. Тот незаконно крутит фильмы, которые утаскивает из Дома творчества. Трехкопеечный криминал.

— Энергично. Продолжайте, Анатолий Васильевич, — Федор Георгиевич плотнее уселся в кресло.

— Пожалуйста. Деляга киномеханик состоит в прямом родстве с выжившей из ума фанатично настроенной Бухарцевой. Старуха трясется над своими сокровищами. Племянник является ее единственным законным наследником, на что ему в высшей степени начхать.

— Так… так…

— Могучая фантазия или, если угодно, оперативное мышление некоего полковника милиции, условно назовем его товарищем Икс, усматривает в поведении коварного иностранца хитрую затею при помощи малоустойчивого гражданина подобраться к сокровищам мадам Бухарцевой.

— Н-да-а… Значит, могучая фантазия?.. Дальше, валяйте дальше.

— А что еще? Все!

— Позвольте, а пленившая вас Настенька, а иконописец на пятьдесят третьем километре? Это же все компоненты одного дела, как вы любите иногда выражаться.

Федор Георгиевич явно пытался заставить меня выговориться, хотел до конца услышать мою точку зрения на происходящее. Я охотно принял его вызов.

— Зачем обиняки? Пожалуйста! Я не конспиратор, как некоторые другие. Охотно введу вас в храм моих логических построений. Вход свободный. Предупреждаю, что буду пользоваться и тем, что только услышал от вас.

— Не возражаю.

— Значит, так. Риполл — Орлов. Киномеханик греет руки на нелегальных показах непрокатных фильмов. Это первое. Второе: возможно, поначалу Риполл предполагал использовать Орлова в качестве наследника имущества Бухарцевой, в том числе и ее икон. Но это была политика дальнего прицела. Тут пришлось бы ждать, и, возможно, долго ждать… К тому же Риполл узнал, что Орлов не ладит с теткой. Виктор трепач. По пьяной лавочке он рассказал своему другу и покровителю и о Насте. Вот эта линия Рипол-ла более устраивала. Зачем ждать, пока Орлов станет наследником всех икон, да и станет ли вообще, когда уже сейчас можно использовать для этой цели Настю? Так Жорж Риполл вышел на бухарцевскую дачу и на иконописца.

Появление машины Риполла на Садовой улице, та же машина с погашенными фарами, обнаруженная участковым возле дачи Глумовых — вы же мне об этом только что рассказали, — подтверждают мою мысль. Что касается иконописца, убежден, что во всей этой истории он человек случайный. У него свое хобби — древнеславянская живопись и иконы. Тут уж ничего не поделаешь. Одни портреты или ландшафты рисуют, другие спичечные коробки коллекционируют, каждому по своим извилинам. Тем более мы об этом тоже слышали, хобби иконописца — прибыльное занятие. Духовные семинарии, епархии — выгодные заказчики.

Художник дружит с Настей, и, конечно же, она дает ему возможность иногда погулять по квартире Ангелины Ивановны, взглянуть на развешанных по стенам святых угодников. Отсюда шаги, всполошившие старуху.

Федор Георгиевич в знак согласия кивнул головой, и я, ободренный, продолжал:

— Теперь о дачной краже. Есть два варианта. Первый нехитрый и, конечно, будет вами забракован. Случайный, неопытный вор, пробравшийся на дачу, хватает все, что ему попадается под руку. Кто-то его напугал, и, струхнув, он драпанул, даже не попытавшись открыть ящики буфета и шкафа. Но это малоубедительно. Слишком много обстоятельств против. Второй — кража с умыслом. Инициатор ее — Настя!

— Ого! Какие основания?

— Вполне убедительные. Вы сами сказали, что поведение девушки, когда она вместе с вами приехала на дачу, было очень странным, будем считать подозрительным.

— Точно.

— Не дождавшись вас, не получив разрешения, она бегом бросилась на дачу. С какой целью? Яснее ясного. Боялась, что оставила какие-то улики, могущие ее разоблачить.

— Железно!

— Об украденных иконах, о том, что на даче работает иконописец, Настя скрыла. Разве одного этого недостаточно?

Федор Георгиевич не сразу ответил. Он как бы вновь взвешивал все, что было и «за» и «против», сопоставляя сказанное мною со своей, безусловно уже определившейся схемой.

— Вы считаете, Анатолий Васильевич, — медленно заговорил он, — что Настя связана с иностранцем и вся затея с кражей на даче подсказана Риполлом и выполнена ею?

— Да, грустный, но, пожалуй, единственно правильный вывод. Крутоярская девица оказалась хитрым лисенком. Актерка! Она ловко сыграла свою роль и ввела в заблуждение не только меня, но и полковника Икс. Мне начинает казаться, что, помимо всего прочего, Настя получила от своей игры чисто творческое удовлетворение.

— Зачем ей понадобился этот аттракцион?

— Федор Георгиевич, я вас не узнаю. Это же проще пареной репы. Подменить иконы — вот цель. Сама старуха Бухарцева, безусловно, ничего не заметит, в гости к ней никто не ходит, кто смог бы заметить подделку. Фальшивые иконы заменяют оригиналы, а последние попадают к Жоржу Риполлу. Настя получает оговоренную сумму, подлинники уплывают за рубеж и обосновываются где-нибудь в коллекции заокеанского миллионера. Риполл немало заработает на этой махинации. Согласны?

Низко опустив голову, переплетя пальцы рук, Федор Георгиевич долго молчал. Потом посмотрел на меня и осуждающе покачал головой.

— От инженера человеческих душ, а ведь вы являетесь не только по профессии, но и по призванию, можно и нужно требовать более глубокого проникновения в психологию человека. Вы понимаете?

— Не понимаю, — растерянно пробормотал я.

— Вы чересчур легко подошли к решению задачи. Но ведь легкость не всегда определяет правильность, чаще наоборот. Знаете, чего вам не хватило, чтобы отыскать правильное решение?

— Чего?

— Умения связать события, а не рассматривать каждое из них порознь, вне времени и пространства.

Федор Георгиевич умолк. Я тоже молчал, но продолжения разговора не последовало. Я встал, собрался уходить. Полковник не задерживал меня.

Возле самой двери он сказал:

— Через несколько дней у меня соберутся некоторые из наших общих знакомых. Я дам вам знать. Приходите. К этому времени все станет на свои места. Мне хочется, чтобы вы послушали мою заключительную арию. — Он по-мальчишески озорно улыбнулся. Наверное, ему самому понравилось это неожиданное сравнение.

К тому же в уличной полутьме, за сумеречной сеткой дождя контуры проезжающих машин принимают причудливые формы. А надо вовремя увидеть, не задерживаясь, подойти, сесть и уехать. Надо побыстрее сдать с рук на руки ношу, которая жгла, была опасной.

Жорж Риполл приехал ровно в двадцать ноль-ноль. Надо отдать должное — аккуратен! Хотя будешь аккуратным, когда дело касается таких денег… Тысячи долларов!

Орлов подошел к знакомой машине, нажал влажную ручку дверцы, слегка согнулся и плюхнулся на сиденье. В ту же секунду машина рванулась вперед.

В теплой кабине пахло недорогими сигаретами и стойкими, пряными духами.

— Ну и запахи… — пробормотал Виктор.

— Что ты говоришь? — не поворачивая головы, напряженно всматриваясь в даль, переспросил Риполл.

— Что у тебя за духи? Час подышишь, жить не захочется.

— Я не виноват. Женщины в России необузданно душатся.

— Крути с иностранками, — зло посоветовал Виктор.

Риполл не ответил. Машина шла на большой скорости, и он не отрывал глаз от дороги.

— У тебя все в порядке?

— Если бы непорядок, я не сидел бы здесь.

— Молодец! С тобой можно дела делать. Как прошел подмен, без инцидентов?

— Ажур! Самое трудное было на даче… с непривычки, а в квартире у тетки… — Виктор небрежно махнул рукой.

— Они здесь? — не оборачиваясь, Риполл показал на сверток, лежавший на коленях Орлова.

— Да, можешь посмотреть, — Виктор стал разворачивать пикейное одеяло.

— Не надо. Не сейчас. Подъедем к стоянке возле универмага «Москва». Остановимся и посмотрим.

— Хоть одним глазом взгляни. Откровенно говоря, я до сих пор не обращал на них никакого внимания. В музеях года три не был. А сейчас… — Виктор не договорил и завозился со свертком.

В бледном свете автомобильного щитка мелькнули темные краски старинной иконы.

Риполл на мгновение задержал взгляд на некрасивом деревянном лице богоматери в темном плаще и удовлетворенно хмыкнул.

— Закрой. Здесь ни к чему. Успеем насмотреться. Главное — позади. Иконы в нашем распоряжении.

— Не забудь, я многим рисковал и рискую. Эта настырная провинциальная девчонка меня терпеть не может. Глаз с меня не спускала.

— Как же тебе удалось?

— После кражи на даче Настя стала не в себе… как чокнутая. Надолго исчезает из дому. О своих уходах тетку не предупреждает. Та лютует.

— Это тебе на руку.

— Пожалуй. Старуха меня тоже не особенно жалует. Она вообще никого не любит, кроме своих икон. Но ведь у нее, кроме меня и Насти, нет близких. Вот я и вожусь. Кормлю ее, горшки ношу. Веселенькое занятие…

— Чего не сделаешь ради денег. Старуха не интересуется, почему ты зачастил к ней в последнее время?

— Молчит. Правда, один раз сказала. «Никак, — говорит, — не пойму, Витюша, то ли ты мою старость пожалел, то ли дальний прицел имеешь?»

— Витюша?

— Ага!

— Это хорошо!

Машина прошла мимо ярко освещенного кинотеатра «Ударник», погруженного в темноту здания французского посольства и вырвалась на Октябрьскую площадь. Вспыхнули электрические фонари, стало светлее. Теперь машина мчалась по Ленинскому проспекту. На несколько секунд их задержал светофор у Калужской заставы, но вот и застава осталась позади.

Вскоре показалось ярко освещенное здание универмага «Москва». Универмаг закрывался. Звонок на закрытие слышался даже на улице. Внутрь уже никто не входил. Из широких стеклянных дверей потоком выплескивалась толпа посетителей. Отходили переполненные троллейбусы и автобусы.

Риполл подрулил к стоянке автомобилей. Сбоку на широкой площадке скопилось немало частных машин и такси. Риполл выбрал место подальше от освещенных витрин универмага и после небольшого разворота пристроил свой «форд» в последнем ряду.

Не включая света, он обернулся к Орлову.

— Твой риск будет хорошо оплачен. Не забудь, что мы сделали только первый заход. Укрепи свое положение в доме старухи, окончательно завоюй ее доверие. После моего возвращения все пойдет как по маслу. Если даже у кого и возникнет подозрение по поводу той или иной иконы, ты в стороне. Зачем тебе, единственному и прямому наследнику Бухарцевой, заниматься подменой?! Настя — это другое дело. А это же все твое… не сегодня, так завтра…

— Для подмены нужны хорошие копии, — задумчиво протянул Виктор.

— Не тревожься, — рассмеялся Риполл, — были бы деньги, а художники найдутся. Их немало пасется на подножном корму.

— И потом ты что-то очень быстро расправился с теткой, а она может прожить еще добрый пяток, а то и десяток лет.

Жорж как-то странно, по-новому оглядел приятеля. Ответил не спеша, цедя слова:

— А это уже наша с тобой забота: год, пять, десять… Чего в жизни не бывает… Человек старый, всякое может случиться. — Не ожидая ответа, резко переменил тему: — Сейчас главное — определить стоимость этого товара на заграничном рынке. Думаю, что десяток тысяч долларов, не меньше. Это за границей в моде.

— Товар — деньги — товар… — невесело улыбнулся Виктор.

Риполл пренебрежительно махнул рукой.

— Это в политэкономии, а у нас товар — деньги, и точка! Нам деньги нужны. Если не возражаешь, часть выручки я оставлю на твое имя в валюте в банке. Когда-нибудь сам туристом за границу махнешь, а не то через Инюрколлегию… в любое время.

— Возражаю, все привози.

— Как хочешь.

— В Москве есть валютный магазин. Все, что нужно, я могу достать там.

— И это верно, — согласился Риполл. — Ты сможешь купить себе уйму вещей, приобрести кооперативную квартиру. Ведь если тетка умрет, тебя все равно в ее доме не оставят.

— Как знать. Может, к тому времени мне удастся прописаться у старухи. Надоела своя конура. Как-никак я самый близкий родственник, единственный, а ей каждую минуту помощь нужна.

— Это было бы здорово! — потер руки Риполл. — Тогда ты все сразу приберешь к рукам. Красота!

— Чего делить шкуру неубитого медведя.

— Оптимизм всегда полезен. Представь себе, ты владелец бухарцевского имущества. — Риполл наклонил голову в шутовском поклоне. — Надеюсь, товарищ миллионер, вы не откажетесь во имя нашей дружбы некоторую сумму в советской валюте уступить мне?

— В советской? — удивился Орлов.

— Мальчик, есть немало случаев, когда советская валюта вот так нужна людям, приезжающим из-за границы. Иметь здесь небольшой фонд — мечта!

— Хватит мечтать, — оборвал Орлов. — Какие планы на ближайшее время?

— Достопочтенный друг, завтра утром я уезжаю. Ректорат удовлетворил мою просьбу об академическом отпуске в связи с болезнью отца. Я человек предусмотрительный и телеграмму из дому получил. Болезнь папаши, ничего не поделаешь. Святое сыновье чувство! — Жорж продолжал паясничать.

— Понимаю. А иконы? — Виктор хлопнул рукой по свертку, который все еще держал у себя.

— Не беспокойся. Все предусмотрено до мелочей. Переезжать границу я буду на машине. Я ведь сюда на ней приехал. А как и где я спрячу наше сокровище, тебя не должно беспокоить.

— Что ж, тогда, пожалуй, все. Когда собираешься вернуться?

— Через месяц. Вполне достаточный срок для реализации. Сразу же встретимся.

— Надеюсь.

Приятели обменялись рукопожатиями. Риполл вытащил из-под сиденья бутылку и протянул Орлову.

— Презентую на прощание. Отличный коньяк, французский «Камю». Выпей за успешный финал. Он нужен тебе и мне.

— Спасибо. Как говорят у нас: коньяк — это вещь!

Последние слова Орлов произнес, уже стоя на тротуаре. Захлопнулась дверь кабины. Искусно лавируя, Риполл вывел машину на широкую мостовую Ленинского проспекта. Продолжал идти дождь.

Вот, оказывается, что почитывает в часы досуга Федор Георгиевич. Любопытно, делает ли он это для души или по долгу службы. Некоторые афоризмы были подчеркнуты. К примеру:

Этот афоризм был подчеркнут дважды синим и красным карандашом.

И наконец, обведенный кружком афоризм Сенеки: «Первое условие исправления — сознание своей вины».

Может, я ошибаюсь, но мне почему-то показалось, что подчеркнутые афоризмы имеют прямое отношение к делу, которым сейчас занимался полковник милиции, — к бухарцевскому делу, и книга дана мне с расчетом, чтобы я тоже кое-что понял, о чем-то догадался. Легко сказать! О чем? Спрашивать не хотелось. Задумавшись, я смотрел в окно. Время клонилось к вечеру. По противоположной стороне улицы неторопливо вышагивали многочисленные прохожие, наверное, в сад «Эрмитаж». Сегодня там польская эстрада, а в кино — новый чехословацкий детектив. А я стал думать о Гончарове, о беспокойной работе советского детектива. Между нами говоря, я так до конца и не мог понять, на чем все-таки зиждется способность полковника милиции проникать в глубинную суть дела, видеть то, что не видят другие. Что это, дар от бога или результат огромного оперативного опыта?

За свою жизнь я прочитал немало приключенческих повестей и романов, от подлинных шедевров вроде Эдгара По, Сименона, Конан-Дойля, Агаты Кристи до однодневок, щедро выпускаемых нашими и особенно зарубежными издательствами. И ни в одном из героев прочитанных книг, будь то Дюпен, Холмс, Пуаре, Мегрэ, я не обнаружил черт, хотя бы отдаленно сходных с чертами характера Гончарова. Сдержанный, подтянутый службист, не ахти как шибко эрудированный в вопросах, не имеющих прямого отношения к работе, ни чем не примечательный внешне, малоразговорчивый, он не нес в себе ничего исключительного. Скажем, у Холмса — скрипка, у Мегрэ — знаменитая трубка, Пуаре отличает ребячья чванливость, Дюпен у Эдгара По мечтательно влюблен в ночь. У каждого своя особенность, своя привязанность, а вот у Гончарова такой отличительной черты нет. Вроде все в норме.

Я знал, что Федор Георгиевич много читает, имеет дома приличную библиотеку, но назвать его заядлым книжником я бы не решился. Он посещает кино, бывает в театрах, на концертах, но все это в нормах, отведенных среднему интеллигентному человеку. Никак не больше. Он не филателист, более чем хладнокровен к фотографированию и решению кроссвордов. В общем так, как большинство.

Так, как большинство… Я почти вслух произнес эти слова и сразу же не согласился с ними. Нет, неверно, Гончаров — аналитик, это во-первых, во-вторых, и это, второе, пожалуй, наиболее отличает его от памятных мне книжных героев, он ищет не только и не главным образом преступника, а причинность преступления. Гончаров — государственный человек, поэтому его волнует не только кто, но и почему? Да, пожалуй, именно здесь, в этих истоках, следует начинать психологический поиск.

Биография полковника милиции мне хорошо известна. Отец — крестьянин-землепашец. В первые годы революции служил бойцом в ЧОНе, где погиб, насмерть забитый восставшими кулаками. Избу спалили. Семилетний хлопец перебрался на жительство в Калугу в семью дяди — сторожа продовольственного склада.

Федор Георгиевич скуп на рассказы, особенно о себе, но я так понял, что однажды ночью в тихой Калуге, принеся дяде на ужин котелок с кашей, мальчонка столкнулся с бандитами, грабившими склад. Паренек уцелел — то ли пожалели его, то ли не заметили.

Вот так, в самом начале жизни, произошли две трагедии, запомнившиеся на долгие годы… Отец и дядя! Горькая молодость!

Но и она дала свои всходы. По земле шагал не по летам сумрачный, волевой человек, хлебнувший горя, рано познавший беду, сызмальства научившийся различать, кто друг, кто враг.

Девятнадцати лет по путевке комсомола Федор Георгиевич стал слушателем милицейской школы, позже — высших курсов милиции, а с начала Великой Отечественной войны, одолев сопротивление кадровиков, поехал не на восток вместе с эвакуировавшимся управлением, а на запад, к Коневу, командиром полковой разведки.

Кажется, о своих фронтовых делах Федор Георгиевич пишет книгу. Как-то он мне обмолвился, что сочинительство чертовски трудное дело, но помощи не просил — не в его характере просить помощь. Я же могу судить о его боевой деятельности только по набору орденов и медалей в его домашнем сейфе.

Я думал о Гончарове и начинал понимать, что железная логика мышления, розыскные способности — все это в значительной мере результат житейского опыта. Нет, это не дар свыше, а трудолюбие, помноженное на призвание, врожденная наблюдательность в сочетании с большим знанием людей. Умение проникнуть в их психологию, определить причинность их поступков.

Я мог бы еще долго размышлять по этому поводу, но в дверь кабинета кто-то робко, чуть слышно постучал, и на приглашение Гончарова «войдите» на пороге показалась Настя. Бог мой! Как же она изменилась… Круги под глазами, похудевшая, какая-то потерянная, встрепанная, даже чуточку постаревшая. Я вспомнил этого чертенка в первую встречу у Бухарцевой, вспомнил театральное училище и ее прелестное «притомилась ожидаючи…», вспомнил и был поражен происшедшей переменой.

Настя поздоровалась со мной, подошла к столу, где сидел Гончаров, и услышала от него то же, что и я:

— Посидите, скоро начнем.