На королевском замке Офен развевался флаг Людовика II. Ветер трепал клочья этого флага и отламывал щепы от гнилого древка. Он картинно изображал собою состояние королевства. В то время как в Германии властвовала сильная рука Карла V, в железные ворота Венгрии постучал кулак султана, а дворянские партии грозили разрушить трон Ягеллонов. В сейме велись ожесточённые диспуты относительно мельчайших колёс государственного механизма, тогда как он сам мог остановиться каждую минуту. Границы Венгрии разрушились так же, как и крепости. Заполия, воевода Трансильвании, уже направил свой взор на корону святого Стефана, в то время как Людовик II расчёсывал локоны своей возлюбленной, а несколько старых, хромых солдат охраняли границу с Турцией.

На потолках и стенах замка ещё виднелись следы прежнего величия и роскоши. Из громадной тёмной рамы великий король смотрел на юношу, который теперь носил его корону. Старые, выцветшие обои отделяли спальню короля от зала совета.

Когда король сидел в этом зале за длинным резным столом, то смотрел только на эту стену, желая определить, не двигаются ли обои, слушает ли и видит ли его возлюбленная, так как он любил её больше, чем свою страну, чем свою власть и свою жизнь.

У этой королевской возлюбленной не было имени; народ называл её просто «наложницей». Она родилась в степи и выросла на лошади. Она, дочь свободы, сделала владыку страны своим рабом, его скипетр обратила в своё веретено, а его королевскую мантию — в ковёр под своими смуглыми ногами.

Король Людовик был красив и строен. Его бледное одухотворённое лицо было обрамлено длинными тёмными локонами; небольшая курчавая бородка окружала красивые, полные губы; нос с небольшой горбинкой указывал на энергию, а большие тёмные глаза придавали ему мечтательное выражение. Его походка и движения были легки, благородны и полны достоинства. Король был самым бедным человеком в Венгрии: он носил жёлтые кожаные башмаки, заплатанные брюки и широкий бархатный потёртый кафтан, отороченный старым мехом.

Зато наряд королевской возлюбленной являлся полной противоположностью его костюму. Тонкая белая одежда, обшитая воздушными нидерландскими кружевами, облегала её стройный стан, пышную грудь и тонкую талию. Её густые тёмные волосы, перевитые жемчугом, пышными волнами падали на спину. Черты её лица не имели строгой правильности, но были восхитительны. Его нежный овал, вздёрнутый носик и пухлые губки были полны прелести и задора.

На мраморном столе лежала дорогая рукопись из библиотеки Корвина; это были восточные сказки; наложница вложила в неё свою подвязку. Сама она сидела против своего возлюбленного за шахматной доской и за каждую взятую фигуру награждала его горячим поцелуем. Их жизнь была тоже сказкой; они спали и видели золотые сны, пока жизненная проза не будила их.

Вдруг по пустым залам замка раздался громкий звон колокола. Людовик знал значение этого звона. Он раздавался только в минуту грозящей беды и опасности. Поэтому Людовик быстро вскочил, бросился к нише, где висело его оружие, и старался вытащить саблю из ножен, но она заржавела и долго не поддавалась его усилиям. Наконец сабля очутилась у него в руках, и он, обняв любимую женщину, был готов к защите.

Но его возлюбленная не нуждалась в рыцаре, она освободилась от руки, которая хотела оградить её, и вынула из-за пояса арабский кинжал. В коридоре раздались голоса и звон сабель.

Дверь с шумом распахнулась, и в королевские покои вбежал архиепископ Чалкан. Это был высокий худой человек в лиловой одежде. Его гладко выбритое лицо выказывало ум, а хитрые серые продолговатые глаза проницательно смотрели из-под нависших седых бровей. Он задыхался и не мог говорить. За ним следовал Цетрик, шталмейстер короля. В руке он держал сломанный клинок, а из головы сочилась кровь. Он сделал королю знак, чтобы тот бежал.

В эту минуту в пылу рукопашной схватки целая толпа телохранителей, магнатов и вельмож ввалилась в зал. При виде короля они опустили сабли и сняли шапки. Только один направился к королю с покрытой головой. Это был палатин[1] Баторий, сильный человек среднего роста, прекрасно сложенный, с выразительным лицом, жёлтый цвет которого резко контрастировал с седыми волосами. Нависшие брови придавали его красивым голубым глазам строгое выражение, а длинные седые усы оттеняли красиво очерченный рот. На нём был совсем простой костюм: узкие венгерские брюки, высокие сапоги, куртка из чёрного бархата и широкий чёрный бархатный кафтан, опушённый соболем и расшитый шнурами.

Когда он подошёл к Людовику, в комнате воцарилась тожественная тишина. В эту же минуту Цетрик заслонил собой короля и воскликнул:

— Только через мой труп!

— Кто осмеливается преграждать мне дорогу к моему королю? — с жаром ответил Баторий, выхватив саблю.

Людовик сделал ему знак остановиться.

Тогда Баторий опустился на одно колено, остриём своей сабли коснулся пола и воскликнул:

— О, мой король, ты должен выслушать меня.

— Как мятежника! — заметил Чалкан.

Наместник поднялся с колен, смерил его долгим взглядом и спокойно проговорил:

— Мятежником является тот, кто нарушает порядки страны. У нас существует порядок, что палатин во всякое время имеет доступ к королю и может говорить о делах страны. Мне же пришлось стоять у дверей, как нищему, и стучаться в неё саблей.

Палатин гордо поднял голову. Во всей его фигуре выражалась энергия и железная воля; его широкая грудь высоко вздымалась.

Людовик смущённо посмотрел на говорившего, потом на дворян, которые его окружали. Затем его взгляд остановился на канцлере Чалкане, архиепископе Гранском. Тот отошёл к вооружённой группе людей, и его бритое лицо оставалось совершенно спокойным.

— Почему палатин не был допущен ко мне? — спросил его король.

— Потому, что я хотел открыть тебе глаза на них, — Баторий указал на архиепископа и наложницу короля, — и сказать то, о чём они молчат.

— Почему он не был допущен? — нетерпеливо повторил Людовик.

Архиепископ молчал.

— Почему? — крикнул король. — Оправдывайся!

— Спроси их, — с жаром воскликнул палатин, — почему они гонят меня, палатина твоей страны, как чужую собаку?

Лицо Людовика покрылось яркой краской, жилы на висках вздулись.

— Кто это сделал? Кто? — гневно крикнул он.

Все молчали, архиепископ скромно потупил взор.

— Кто? — ещё раз крикнул король.

Тогда возлюбленная короля выступила вперёд и сказала:

— Я!

— Вы? Почему же?

— Потому, что он ненавидит меня.

— Да, я ненавижу вас, потому что вы ведёте Венгрию к погибели, — смело сказал Баторий.

— Это обвинение ужасно... Подумай о том, что ты говоришь, палатин, — с жаром воскликнул Людовик.

— Докажи! — проговорила наложница.

— Я готов, — ответил Баторий, — отечество в опасности.

— В опасности? — повторил король.

— Не слушай его! — умоляла его возлюбленная.

— Теперь более, чем когда-либо, — ответил король, освобождаясь от её объятий.

— Страна находится в опасности! — взволнованно проговорил наместник.

— Потому что ты плохо управляешь ею! — бросила ему наложница.

— Нет, — со смехом возразил Баторий, — потому, что ты управляешь ею. Слушай, король, в то время как эта женщина держит тебя здесь в своих сетях, Сулейман берёт в плен твоих подданных, а пока она выигрывает у тебя шахматные фигуры, полководцы султана разоряют твои крепости.

— Не может быть! — воскликнул король. Он окинул взором всех присутствующих и, выронив из рук саблю, простёр их к архиепископу. — Этого не может быть! Архиепископ, докажи, что он лжёт...

Чалкан молчал.

— Чокол, Чреберник, Тесна уже взяты султаном, — продолжал Баторий, — он подошёл к Белграду.

— Откуда ты знаешь это, палатин? — воскликнул король. — Кто принёс тебе эти удивительные известия? Где этот вестник?

— Здесь, — с достоинством ответил Баторий.

По его знаку из группы придворных отделился монах в тёмной рясе, опоясанной верёвкой. Из-под капюшона виднелось загорелое лицо, покрытое рубцами.

— Кто ты? — спросил Людовик.

— Я — Томарри, — ответил монах, после чего окинул взором всё собрание и, заметив движение, поднял руку, как бы для того, чтобы успокоить его.

— Ты — Томарри? — с удивлением воскликнул король. — Павел Томарри? Что привело тебя сюда?

— Мой обет, — ответил Томарри. — Я был солдатом, ты это знаешь, король, и участвовал во многих сражениях. Твой отец сделал меня своим телохранителем и управляющим замка Офен. Я любил горячо и искренне, как любят венгерцы; моя возлюбленная была цветком моей жизни и увяла, как цветок. Тогда я решил посвятить свою жизнь Богу, королю и отечеству и поступил в орден Святого Франциска. Молитва стала моим оружием, Евангелие — моим щитом, пока турки не объявили нам войну.

— Султан? Мне? — воскликнул Людовик.

Наместник рассмеялся. Его насмешка задела архиепископа; он поправил крест на своей груди и безучастным тоном проговорил:

— Да, это так; твоё величество, вероятно, ещё помнит, что наши посланники просили помощи против султана у святого отца в Риме. Они получили удовлетворительный ответ, но султан прислал своего агу, чтобы требовать от нас дань.

— Дань? — перебил его Людовик. — Томарри говорил об объявлении войны?

— Почему тебя так поражает это слово? — сказала наложница.

Людовик смотрел в землю, и на его бледных щеках выступил лихорадочный румянец.

— Дань, — глухо повторил он, — вот до чего дошло!.. — Затем он бросил взгляд на свою возлюбленную и продолжал: — Ты спрашиваешь, почему меня поражает это слово? Потому, что в этом одном слове заключается вся история моего правления. Дань! Что же дальше?

— Мы заключили посланных Сулеймана в темницу, — ответил архиепископ.

— Неуместное сопротивление и глупость, — пробормотал Баторий.

— А каким образом мои крепости попали в руки турок? — спросил Людовик. — Говори ты, Томарри!

— Подобное обращение с посланными, — начал монах, — возмутило падишаха; его полководцы тотчас же начали войну. Крепости Чреберник, Тесна и Чокол находились под начальством Фомы Матушная, любимца архиепископа, пьяницы и волокиты. Гарнизон был слаб, не имел провианта и сдался при первом штурме. Турки всех их перебили. Крепость Яица оказала, напротив, долгое и упорное сопротивление, находясь под начальством умного и храброго Петра Кеглевича. Он при помощи разведчиков узнал, что турки готовятся к нападению и находятся недалеко от крепости. Тогда Кеглевич послал на луг, находящийся недалеко от крепости, женщин и девушек в роскошных нарядах, чтобы они своими плясками и пением привлекли турок. Но, как только последние вышли из засады, Кеглевич бросился на них из ворот крепости, а его помощник напал на них с тыла. Турки потерпели полное поражение.

— Слава Богу! — серьёзно проговорил король. — Но Кеглевич... это — тот самый...

— Тот самый, — сказал Баторий, — которого твои мудрые советники так усердно советовали тебе отставить от командования крепостью.

— Но что дальше? — нетерпеливо проговорил Людовик.

— Султан с большим войском следует за своим пашой, — продолжал Баторий, — всему государству, столице и тебе самому грозит серьёзная опасность. Это известие не должно было дольше оставаться тайной для тебя, а потому прости, что я вынужден доставить его тебе с оружием в руках.

— Благодарю, — сказал король, — вы хоть и очень воинственные друзья, но всё же друзья. Чалкан, что ты сделал из меня? Куклу, которую раздевают и одевают, ребёнка, которого успокаивают игрушкой. Мои воины проливают кровь, умирают, а я в это время играю в шахматы и целую свою любовницу!.. Подайте мне оружие и лошадь!.. Я иду в поход!

Никто не ответил на этот воинственный призыв короля. Дворяне стояли молча, потупив взор. Наконец Баторий проговорил:

— Король, ты хочешь командовать армией, которой не существует. Страна беззащитна!

Людовик с ужасом взглянул на говорившего, потом на архиепископа и воскликнул:

— Невозможно!.. Не может быть! Меня обманывали самым подлым образом! Что ты скажешь на это, Чалкан?

Высокая, худая фигура архиепископа кротко и покорно согнулась. Он смущённо гладил свою рясу.

— Мой король... — пробормотал он.

Людовик приказал ему замолчать, топнул ногой и оттолкнул свою возлюбленную, которая старалась успокоить его. Архиепископ отошёл и прошипел над её ухом:

— Оставь его! Ты видишь, он вне себя. Когда эта вспышка пройдёт, он снова будет в наших руках, и ты можешь оттрепать его за уши за его поведение.

Король между тем быстро ходил взад и вперёд по комнате. Затем он остановился перед наместником и дрожащим голосом сказал:

— Говори дальше, Баторий!

Тот поклонился и произнёс:

— Государство беззащитно; его сердцевина прогнила, и оно разлагается. Ты стоишь над бездной, и мы вместе с тобой. Ты бессилен, беден и в опасности; твой народ разорён и в отчаянии проклинает управление твоих помощников. Уважение к королевской власти подорвано, никто не повелевает, никто не повинуется. Магнаты жиреют на твой счёт и на средства народа, мелкое дворянство прозябает и гибнет, а у тебя самого еле хватает средств на покрытие твоих личных расходов. Мы беззащитны и разорены!

Людовик закрыл лицо руками.

— Не сплю ли я? — тихо проговорил он. — Неужели мой народ несчастлив? Неужели мои советники лгут? О нет, я вижу всё это во сне! Я хочу проснуться от этого тяжёлого, отвратительного сна! — Он ощупал наместника. — Нет, это — не сон! Боже мой!.. Боже мой!

Среди дворян произошло сильное движение. Раздались голоса:

— Король обманут! Долой советников!

Баторий знаком успокоил их и серьёзно обратился к архиепископу:

— Канцлер, отвечай и оправдывайся!

— Только королю, — ответил Чалкан с льстивой улыбкой, смиренно кланяясь.

Дворяне, выхватив сабли, бросились к нему, однако наместник заслонил собой канцлера.

— Оправдывайся, — приказал король, — не пред ними, не предо мной, а перед Всевышним.

Чалкан тихими шагами подошёл к королю и чуть слышно проговорил:

— Всё так, как сказал Баторий: государство расшатано и находится в опасности; но разве мы не принимали всевозможных мер, чтобы отвратить её? К сожалению, мы — только люди и не можем изменить предопределения Всемогущего!

— Не греши! — перебил его Баторий. — Потребуй от него ответа, король! Народ виноват во многом, но и у короля Венгрии должна быть твёрдая рука!

— Вы обвиняете меня? — взволнованно спросил Людовик.

— Да, — воскликнул палатин, — я обвиняю тебя! Упрямый, гордый и своевольный народ требует бдительного глаза и деятельных рук. Ты сам нарушил власть законов, сам возбудил честолюбие Заполии и воинственность султана, твоё бессилие придаёт им силу. Две сильные руки протянуты к твоей короне, а ты забавляешься со своей любовницей. Полумесяц угрожающе восходит над горизонтом Венгрии, турки берут наши крепости, разоряют нашу страну, а у нас есть оружие только для турниров, а деньги только для забавы. Сулейман могуч, под его шагами стонет земля. Перед королём Людовиком не дрожит даже повар, когда пересолит суп, или портной, когда испортит его кафтан. Сулейман играет коронами, а Людовик — локонами своей любовницы. Ты — ребёнок. Горе тем, кто довёл тебя до этого.

Король молча слушал Батория, но затем быстро подошёл к нему. Однако наместник сделал знак, что ещё не кончил.

— Ещё не всё? — воскликнул Людовик, дрожа всем телом.

— Ещё не всё! — холодно ответил Баторий. — Государству нужен мужчина; если же ты называешь управлением охоты, удовольствия и женские ласки, то сойди с трона своих предков и уступи своё место более достойному.

Послышался глухой шум. Людовик не сводил с Батория лихорадочного взора и полузаикаясь-полурыдая воскликнул:

— Пока я — ещё король! Арестуйте этого преступника! Казните его!

Мёртвое молчание было ответом на эти слова, никто не двигался.

— Ты не имеешь власти надо мной, — с достоинством проговорил Баторий, — ты в моих руках, но я оставлю тебя спать, бедное дитя, пока пушки Сулеймана не разбудят тебя. Тогда ты призовёшь свой народ, и дай Бог, чтобы это не было слишком поздно... Прощай!

Король принуждённо рассмеялся.

— Останься, Баторий! — сказал он. — Ты убедил меня, что моё могущество не более могущества карточных королей. Где мои советники, мои слуги? Никто не смеет коснуться тебя! Да, это вполне убедило меня! — И мягкосердечный, увлекающийся Людовик бросился на кресло и зарыдал.

Монах тихо подошёл к нему и произнёс:

— Ты ещё будешь могущественным, если только захочешь.

Людовик опустил голову на грудь; было видно, что в его душе происходит сильная борьба.

— Да, — начал он, — я должен отвернуться от тех, кого люблю. Я должен поверить вам! Разве те, кто мне милее и ближе других, не должны стоять ближе всего к моему трону?

— Народ ненавидит тех, кого ты любишь, — ответил монах, — и проклинает тех, кого ты благословляешь. Если ты не хочешь, чтобы он проклинал тебя, то овладей собою и поступай, как мужчина! Если ты хочешь довести страну до погибели, то мы этого не допустим. Мы требуем действий, а не пустых слов.

Людовик вскочил. Его красивое лицо осветилось выражением энергии.

— Я тоже не хочу больше слов, — воскликнул он, — я хочу видеть дело. Я хочу быть королём, хочу быть мужественным. Чего хочет от меня народ?

Среди дворян стало заметно движение.

— Мы одни слишком бессильны, — сказал Баторий, — нам нужны поддержка и помощь. Ты помолвлен с сестрой императора Карла V; женись скорей на ней — и мы будем спасены!

Людовик опустил голову, на его глазах показались слёзы.

— Они предают тебя Австрии, — сказал архиепископ Чалкан.

Наложница со слезами прошептала:

— Мы должны расстаться с тобой, Людовик. Прощай! Я отдала тебе всё, всё. Женщина всегда отдаётся всей душой, а вы, мужчины, отдаёте нам только свою худшую часть — сердце! Забудь меня и будь счастлив!.. Я тебя не забуду! Прощай! — И она повернулась, чтобы уйти.

— Нет! Нет! — воскликнул король. — Этого не может быть! Посмотри на неё, Баторий! Когда эти губы говорят человеку, что любят его, тогда он переселяется в другой мир, мир грёз и чудес, а всё остальное исчезает как дым.

— Есть и другие средства, — сказал Чалкан.

— Других нет! — возразил палатин.

— Женись на Марии! — проговорил монах.

— Других средств нет, — повторил Баторий, — народ хочет видеть в своём короле совершенство, хочет видеть около него благородную женщину. А что ты предлагаешь ему? Распутницу?

— Баторий! — крикнул король.

— Вспомни о Боге! — сказал монах.

Людовик закрыл лицо руками, а потом решительно проговорил:

— Хорошо, пусть будет так! Сегодня я пошлю посольство в Брюссель. Архиепископ и палатин встретят эрцгерцогиню на границе. Одновременно с этим я призову свой народ к оружию. Сборное место будет в Баце. Сегодня же я выеду туда. Прощайте!

Слова короля были покрыты радостными кликами дворян. Все устремились к двери.

— Можешь идти, — сказал король архиепископу.

Когда все вышли, Людовик, рыдая, бросился к ногам своей возлюбленной и воскликнул:

— Тебя одну я люблю! Одну тебя!

— И всё же изменил мне, — ответила она с жестоким смехом.

— Нет, я не изменю тебе! — страстно проговорил Людовик. — Не бойся ничего! Другой такой женщины, как ты, для меня нет на свете!

Недалеко от ворот города Офена, в небольшой пустынной долине находилась уединённая корчма, приют разбойников, бродяг и падших женщин. Её хозяин, маленький, толстый еврей с заплывшими глазами, стоял на пороге в грязном халате и время от времени подавал какие-то знаки всаднику, который с трудом направлял свою лошадь по тропинке, круто спускавшейся к корчме. Наконец он благополучно добрался до неё. Еврей подскочил к нему, взял у него лошадь и шепнул ему на ухо:

— Он ждёт уже давно и совсем потерял терпение.

Неизвестный всадник ещё плотнее закутался в белый плащ и направился в низкую, закопчённую комнату.

У большого дубового стола сидел просто одетый человек, по виду похожий на солдата. При появлении всадника он встал, и свет из маленького оконца упал на крупные, довольно красивые, но неприятные черты его лица.

— Что скажешь? — спросил он сиплым голосом.

Всадник сбросил с головы капюшон, и из-под него появилось прелестное личико наложницы Людовика.

— Я заставила тебя ждать, Заполия, — сказала она, — но так надо было. Баторий одним ударом порвал все узы, которыми я опутала короля, и мне пришлось плести новые сети.

— Я это знаю, — ответил Заполия, — я знаю всё. Баторий прав; государству нужен мужчина, и я буду им. От меня требуют решительного ответа! — С этими словами честолюбивый воевода вынул из-за пазухи бумагу и прочёл её. — Ты хорошо служишь мне, — сказал он потом, — ты сделала для меня больше, чем султан. Король отправился в Бац. Мои посланцы уже отправились туда; ты тоже поедешь с Людовиком?

— Нет.

— Палатин не разрешил этого королю? — с усмешкой произнёс Заполия. — Ну, хорошо! Тогда ты последуешь за ним. Я придумал тебе хорошую роль. Ты отправишься в поход, но только не против турок, а против короля и палатина. Ты поведёшь с ними любовную войну.

С этими словами воевода встал и надел плащ.

— Ещё одно, Заполия, — сказала наложница, — только не смейся надо мной, а то я убью тебя. — И красавица схватилась за кинжал, бывший у неё за поясом.

— Ну-с? — с изумлением спросил воевода.

— Я люблю короля, — тихо проговорила наложница.

Заполия снисходительно посмотрел на неё.

— Ты знаешь, — продолжала она, — я всегда верно служила тебе и твоей партии, но короля я вам не отдам. Я не хочу терять его даже ради вас. Если он женится на эрцгерцогине Марии, то горе мне и тебе, если он мне изменит.

С этими словами она быстро вышла из корчмы, вскочила на лошадь и помчалась из долины. Заполия вышел вслед за ней, покачал головой и также сел на свою лошадь и ускакал.

В Офене между тем царило большое оживление. Цетрик, шталмейстер короля, приготовлял всё к отъезду. Баторий и его приверженцы быстро собирали своих людей, набирали солдат и отправили гонцов в Бац. Людовик находился в лихорадочном волнении; он думал только о войне и победе и всё время упражнялся с мечом. Когда его возлюбленная возвратилась, он крикнул ей:

— Посмотри, как я могу сражаться!

В ту же ночь он выступил в Бац. За ним следовали телохранители, Баторий с дворянами из Офена и их воинами; всего было около шести тысяч человек. С этой армией Людовик хотел выступить против султана.

Уже в самом начале похода поднялся ветер и пошёл дождь, что сильно охладило воинственный пыл молодого короля; он опустил голову, им овладели желание вернуться в Офен и тоска по возлюбленной.

Когда маленькая армия прибыла в Бац, то там ничего не было приготовлено. Полководцы, которых король послал вперёд, кутили и веселились, и прибывшие не нашли ни помещения, ни провианта, ни фуража для лошадей. Часть дворян кое-как разместилась в городке, другие же расположились лагерем вместе с солдатами. Королю по его приказанию была разбита палатка среди армии.

Он мрачно сидел на своей походной кровати. Палатин стоял около него и докладывал о расположении армии в лагере и на форпостах. Глаза короля лихорадочно горели. Баторий тотчас же позвал доктора; тот пощупал голову и пульс Людовика и объявил, что он болен.

В следующие дни Людовик был совсем апатичен и равнодушен, не слышал, когда к нему обращались, и отвечал невпопад. Все попытки вывести его из этого состояния не имели успеха, ничто не возбуждало в нём интереса. Томарри привёл перебежчика из лагеря султана, регента, который хотел снова обратиться в христианство. Он сказал, что Сулейман идёт с полумиллионной армией, что тридцать тысяч верблюдов нагружены мукой и ячменём, три тысячи верблюдов — порохом и свинцом и что в его артиллерии насчитывается до трёхсот пушек. Король кивнул и потребовал свою шахматную доску. На следующее утро палатин сообщил Людовику, что один из полководцев султана с тысячью всадников перешёл Драву и грабит её левый берег.

Он потребовал от короля отдать приказ напасть на пашу. Король кивнул головой и молчал. Баторий с состраданием взглянул на него и вышел; четверть часа спустя он выступил из лагеря с пятьюстами гусар.

Людовик позвал своего шталмейстера и тихо сказал:

— Выведи меня из палатки! Есть ли тут какой-нибудь холм?

— Там, на севере, — ответил Цетрик.

Опираясь на его плечо, король дошёл до холма и спросил:

— Где Офен?

— Там, — ответил шталмейстер, указывая на север.

— Там, там она! — повторил король, а затем сел на камень, обхватил колени руками и целый день просидел, глядя на север.

Вечером Цетрик насильно увёл его в палатку.

Час спустя в лагере произошло волнение, раздалась музыка и послышались радостные клики. Палатин вернулся с победой и привёл около двухсот пленных. Покрытый пылью и кровью, он вошёл в палатку короля, положил к его ногам конский хвост[2] и рассказал, как он напал на пашу, убил его и рассеял его войска. Людовик выслушал, улыбнулся, бросился на грудь Батория и разрыдался. Его уложили в постель; ночью у него сделался сильный жар.

Ранним утром с форпостов донесли о приближении с севера сильного отряда; ожидали подкрепления и не ошиблись. Впереди ехал эскадрон гусар, прекрасно вооружённых и одетых; за ними следовал отряд пеших солдат. Впереди этого отряда ехал стройный всадник в чёрном бархатном кафтане, опушённом соболем. На его голове была высокая соболья шапка, на лице — чёрная маска; его окружали двадцать также замаскированных всадников. При приближении этого отряда солдаты выскочили из палаток, радостно приветствовали вновь прибывших и сопровождали до палатки короля.

Перед палаткой таинственный всадник соскочил с лошади и потребовал, чтобы его ввели к королю. Ему отказали, говоря, что король болен.

— Болен? — воскликнул он. — Тем более никто не посмеет удерживать меня!

При звуке этого голоса король приподнялся и прислушался.

— Цетрик, мне, вероятно, приснилось? Это её голос, — сказал он шталмейстеру.

В эту минуту полы палатки распахнулись, в неё ворвался незнакомец и бросился к постели короля. Он быстро сорвал с себя шапку и маску — это была наложница. Людовик вскрикнул и со слезами прижал её к своей груди.

— Ты болен, мой король, мой возлюбленный, и меня не было около тебя?! — с беспокойством проговорила она.

Людовик улыбнулся.

— Я был болен от тоски по тебе, — прошептал он, гладя её волосы, — но теперь я поправлюсь; ты вылечишь меня своими поцелуями. Целуй меня!

Цетрик вышел из палатки и весь день и всю ночь пролежал у входа в неё, не впуская никого. Наложница была теперь врачом больного короля. Наутро он был здоров. Бодрый и свежий он пошёл по лагерю, зашёл к палатину, осмотрел весь лагерь и форпосты и осведомился о силе и передвижениях врага. Затем он осмотрел отряд, прибывший с наложницей, сам указал ему место в лагере и присутствовал при том, как разбивали палатку для его возлюбленной.

Палатин мрачно смотрел на это и сказал Томарри:

— Эта женщина опаснее Заполии и султана. Мы должны быть очень осторожны. Тут может помочь только Мария.

Король прождал ещё несколько дней, но подкрепления больше не появлялось. Дворянство, на которое сильно надеялись, не явилось; приходили печальные вести. Маленькая крепость Чаба была взята турками, её гарнизон умер геройской смертью; головы венгерцев были посажены на косы вдоль дороги, по которой шёл Сулейман, осаждавший Белград. В армии Людовика насчитывалось всего около десяти тысяч человек; было бы безумием идти вперёд. Белград пал. Король, получив это известие, бросился на постель и разрыдался.

Однако разведчики донесли, что султан, довольный результатом похода, решил вернуться в Константинополь. Тогда король отправил хорошо вооружённый отряд в Петервардейн, а сам решил вернуться в Офен. Перед тем как пуститься в обратный путь, он собрал всех дворян и сказал им:

— Мы исполнили свой долг, но народ покинул нас. Не забудь этого, мой верный Баторий!

В старом стольном Белграде, на площади перед собором собралась огромная пёстрая толпа народа, состоявшая из людей различных наций, населяющих Венгрию. Известие, что король женится на эрцгерцогине Марии и коронует её, привлекло тысячи любопытных. На ступеньках собора сидели жители окрестностей. У стены расположились словаки, продавали глиняную посуду. Там виднелась группа горбоносых, смуглых валахов, далее бродили, в лаптях и широкополых войлочных шляпах, несколько русских, населяющих Карпаты. Евреи, в длинных кафтанах и бархатных ермолках, кричали и торговали. Мелкие дворяне в тёмных городских костюмах и с оружием на боку с шумом и гамом разгуливали по улицам; толстые магнаты, сияя дорогими тканями и щеголяя ценными мехами, камнями и жемчугами, медленно разъезжали в толпе в сопровождении вооружённых слуг.

В ста шагах от собора находился скромный постоялый двор; это был высокий дом в готическом стиле, построенный каким-то заезжим немцем. В окне первого этажа на дорогом ковре, подперев голову руками, лежала наложница короля и равнодушно смотрела на пёструю толпу. Её густые волосы были схвачены жемчужными нитями; на ней была чёрная бархатная одежда с крупными пёстрыми цветами. Вдруг она стала внимательно всматриваться в узкий переулок, где появились тёмные фигуры двух мужчин. Один из них был одет пышно и нарядно; она узнала Заполию. Он играл рукояткой сабли, украшенной драгоценными камнями, и внимательно слушал речь своего спутника. Это был Вербочи, толстый, краснощёкий человек, совершенно лысый и только над лбом у него виднелся пучок рыжих волос. Всю нижнюю половину его лица покрывала густая рыжая борода. На нём были узкие красные панталоны и кафтан, плотно обтягивающий его жирное тело. Он сдвинул свою шапку на затылок и шёл, оживлённо разговаривая и жестикулируя, причём привешенные к его поясу чернильница, перо, бумага, нож и очки прыгали во все стороны.

Королевская фаворитка завернулась в широкий плащ, надела бархатную шапочку и быстро спустилась вниз по лестнице. На площади она поспешно пошла по направлению переулка, без церемоний расталкивая толпу рукояткой своего арабского кинжала.

— Заполия! — крикнула она.

Тот остановился.

— Это ты? — сказал он. — Пойдём, пойдём!

Он подхватил её под руку, потащил назад к постоялому двору и вошёл в сени.

— Надо действовать, — взволнованно продолжал он, — женитьба на эрцгерцогине поведёт к союзу с Австрией и направлена против меня. Я не хочу больше делать кляксы и слизывать их языком, как Вербочи, когда пишет свои прошения. Пусть меч решит всё.

— О, что вы говорите! — воскликнул Вербочи. — Чернила лучше крови, а сейм — лучше сражения. О, мой господин!.. Пейте побольше воды, ваша желчь разлилась! Не надо насилий; будем действовать мирным путём.

— Ты прав, мудрый Вербочи, — подхватила наложница, — ещё рано браться за меч. Неужели, Заполия, ты хочешь поставить на карту своё могущество, жизнь и судьбу всех нас? Власть в наших руках. Людовик всё ещё у моих ног.

— Господин, — проговорил Вербочи, — поцелуи лучше сабельных ударов.

Заполия покачал головой.

— Вы сами себя обманываете. Настало время точить сабли! Женившись на Марии, Людовик обойдётся и без тебя, моя прелестная союзница. Я развёртываю своё знамя и взываю: «Кто идёт со мной?»

— Ты рассчитываешь на народ? — спросила наложница.

— Что такое народ? — со смехом воскликнул Заполия. — Это — безвольная толпа! Я рассчитываю на своих друзей!

— И ты хочешь свергнуть Людовика? — резко спросила фаворитка.

— Я свергну его! — спокойно ответил воевода.

— Пока я жива, тебе это не удастся, — тихо, но решительно проговорила красавица.

Заполия изумлённо взглянул на неё.

— Что же, прикажешь ждать, пока он нападёт на меня? — сказал он. — А ты хочешь, чтобы он сам прогнал тебя?

— Этого не может быть! Он любит меня! А если разлюбит, то горе ему!

— Ты не боишься Марии? — спросил воевода, испытующе глядя на неё.

— Нет, — гордо проговорила красавица.

— Напрасно, — ответил воевода, — она опаснее, чем султан. Она прекрасна, как языческая богиня, добродетельна, как святая, умна, смела и неустрашима! Она очень опасна, поверь мне!

Наложница прижалась лбом к стене и, дрожа всем телом, проговорила:

— Он не может бросить меня.

— Он сделает это, — сказал воевода. — Утешься и полюби меня!

— Я никогда не продавалась, — гордо ответила наложница, — всё, что я делала, я делала для партии и ради народа!

— Ты так любишь его? — мрачно спросил воевода.

— Да, — кивнула фаворитка. — Если он изменит мне, то я отомщу ему!

Воевода ответил на это демоническим смехом.

— Ну, ладно! Смотри только, чтобы не было слишком поздно!

— Подожди, — сказала красавица, — обсудим хорошенько это дело! Ты хочешь действовать мечом, но ведь Австрия окажет помощь королю.

— Против Австрии у меня есть Франция, — ответил Заполия.

— Не доверяй Франции! — сладко произнёс Вербочи.

Заполия усмехнулся, вынул из кармана бумагу и подал её Вербочи. Тот медленно надел очки на свой красный нос и с достоинством принялся за чтение. Наложница смотрела ему через плечо.

— Хорошо, — сказал Вербочи, окончив чтение и отдавая бумагу воеводе.

— Предстоит мировая борьба, — объяснил Заполия своим друзьям, — Франциск I хочет уничтожить Карла V, а я стремлюсь завладеть венгерской короной. Франция нуждается во мне, а я — во Франции. Теперь, когда я так близок к цели своих стремлений, я не отступлю и прибегну к оружию!

Воевода с жаром выхватил из ножен свою кривую саблю, но в это время с площади донеслись громкие, восторженные крики.

— Король идёт! — воскликнула наложница.

Воевода поспешил спрятать саблю в ножны.

— Не выдавай меня, — шепнул он и, гордо подняв голову, вышел на площадь в сопровождении Вербочи.

Его свита уже собралась у собора и приветствовала его звоном сабель.

Людовик в это время тоже появился на площади, в своём потёртом костюме, обшитом мехом, местами совершенно изъеденном молью. Его окружали магнаты в пышных, роскошных одеждах; рукоятки их сабель были украшены драгоценными камнями.

Заполия пошёл навстречу королю, медленно снял шапку и насмешливо проговорил:

— Поздравляю ваше величество с отступлением султана.

— Благодарю, — тихо ответил Людовик.

В эту минуту раздались пушечные выстрелы, звон колоколов, музыка и восторженные крики тысячи голосов, возвещавшие прибытие эрцгерцогини.

Людовик подозвал Цетрика и шёпотом спросил его:

— Ты ничего не знаешь о ней, о наложнице?

— Ничего, — был ответ.

Людовик мрачно пошёл вперёд.

— О, если бы я мог повести её к алтарю! — прошептал он.

Между тем шествие с невестой короля подходило всё ближе и ближе. Народ кричал и бросал шапки вверх. Уже вдали была видна эрцгерцогиня; высокая, стройная, в роскошном белом платье, она гордо выступала вперёд; по сторонам её шли Чалкан и Турцо; два пажа несли её шлейф. Лицо Марии было покрыто густой вуалью. Только тогда, когда Людовик холодно поклонился ей и приветствовал от лица страны и народа, она нетерпеливым жестом откинула вуаль. Тут народ и её будущий супруг в первый раз увидели её. Дворяне замахали саблями, а народ бросился на колени. Людовик молча отступил назад, не в состоянии отвести взор от прелестного лица эрцгерцогини.

— Боже мой! Мне кажется, что Господь послал мне с неба Своего ангела, — воскликнул он, после чего, словно очарованный, опустился на колено и прикоснулся лбом к подолу её платья.

Мария сердечно протянула к нему руки и подняла его.

— О, как вы добры! — воскликнула она приятным голосом. — Дайте мне свою руку! Мне всё чуждо здесь, и я нуждаюсь в друзьях. Я твёрдо решила любить своего будущего мужа и свой народ. Прошу вас, полюбите и меня; я буду вам так благодарна!

Король наклонился к ней и поцеловал её руку, а народ ответил на её слова восторженными криками.

Наложница видела всё это; она закусила губы и, сжав кулак, с угрозой подняла его к небу.

Недалеко от неё стоял Заполия, который тоже был сильно взволнован и еле держался на ногах. Его глаза горели лихорадочным огнём, он не сводил их с эрцгерцогини. Его лицо было бледно как полотно, а губы бормотали какие-то несвязные слова. Он сам не мог понять, что с ним творится. Разве он — не Заполия, участвовавший в стольких сражениях, неустрашимый Заполия, которому предстоит носить корону Венгрии? Он хотел бежать, но не мог сдвинуться с места; Мария совсем очаровала его. Он видел, как она протянула королю губы для первого поцелуя и слушала его речи.

— Ты пришла к нам из другого мира, — сказал ей король, — ты осветила нас, как луч солнца, который рассеивает туман!

Да здравствует король! — воскликнул палатин. — Эльен!

— Эльен! Эльен! — подхватила тысячная толпа.

Наложница упала на каменные ступени собора и в отчаянии рвала на себе волосы. Мария быстро взошла на ступени собора и обернулась к народу.

— Благодарю вас, — сказала она, смело и радостно обводя взором толпу, — я полюблю вас, я уже люблю вас. Я пришла из другой страны, где плавают могучие корабли, жужжат ткацкие станки, работают кузнецы; познакомьте меня с собой, с вашей страной! Я оставила на родине всё, что любила, и теперь пришла к вам, чтобы полюбить вас, разделить с вами горе и радости!

Радостные клики покрыли её слова.

— Ты не лишилась родины, — ответил ей старик Турцо. — Когда ты подашь у алтаря руку нашему королю, Австрия и Венгрия протянут друг другу руку дружбы; два свободных народа соединятся, чтобы вместе бороться с врагами.

Снова загремели пушечные выстрелы, зазвонили колокола и заиграла музыка. Король торжественно повёл Марию в церковь; магнаты и дворяне последовали за ними.

В дверях собора палатин обернулся к своим друзьям и громко проговорил:

— Мы победили. Король и Венгрия спасены!

Его взгляд тщетно искал воеводу. Заполия стоял как в воду опущенный. Когда толпа исчезла в соборе, он остановился на верхней ступени и опустился на колени.

— Здесь стояла она, — шептал он, — я поцелую это место! Звоните, колокола! Гремите, пушки, и возвестите всему миру, что Заполия полюбил!

Воевода стоял ещё на ступенях собора, когда чья-то холодная рука схватила его за руку. Он поднял голову, как бы очнувшись, и увидел искажённое от злобы и горя лицо наложницы.

— Заполия! Ты видел? — прошептала она задыхаясь.

Воевода поднялся, посмотрел на неё, а затем произнёс:

— Она завладела им и будет властвовать над Венгрией и над нами.

Наложница вся задрожала; закутавшись плотнее в плащ, она прошептала:

— Я испытаю ещё одно средство; если это не поможет, то поведу борьбу не на жизнь, а на смерть!

Она потащила воеводу со ступеней собора, по её щекам катились крупные слёзы. Воевода остановился и прижал её голову к своей груди.

— Теперь я понимаю тебя, — прошептал он, — теперь я знаю, что такое жизнь и любовь. Одно мгновение совершенно переродило меня. Я знаю теперь, какое блаженство быть рабом женщины!

фаворитка с изумлением и замешательством посмотрела на него.

— Заполия! Ты ли это? Неужели это говоришь ты, человек с каменным сердцем, который никогда не любил?

— Теперь я понимаю тебя.

— Нет, нет, — простонала наложница, — ты не можешь меня понять!

Заполия разразился диким смехом и потащил её вверх по ступеням, к дверям собора.

— Посмотри, — сказал он, — человек, которого ты любишь, стоит с ней перед алтарём. Посмотри, эта женщина принадлежит теперь ему перед Богом и людьми. Я люблю эту женщину! Теперь я твёрдо решил или погибнуть, или завладеть короной этой страны и Марией!

— Я попытаюсь поговорить с ним, — прошептала наложница. — Если это не удастся, то горе мне и ему!

С этими словами она проскользнула в собор. Закутавшись в плащ и надвинув на голову капюшон, она пробралась вперёд, опустилась на колени рядом с Цетриком и тихо позвала его по имени.

Тот сейчас же узнал её и тихо прошептал:

— Король спрашивал о тебе.

— Я должна поговорить с королём, — ответила она.

Цетрик покачал головой, но наложница настаивала на своём и просила до тех пор, пока Цетрик не согласился передать королю, что она будет на маскараде, который должен был состояться в тот же вечер. Она подробно описала ему свой костюм и обещала наградить по-царски.

Затем она поднялась и снова пробралась к выходу. У своего дома она встретила Заполию и заклинала его подождать до следующего дня. Воевода со странной улыбкой спросил её, в каком костюме она будет на маскараде.

— Я тоже испытаю ещё одно средство, — добавил он, — если это не удастся, то я возьмусь за оружие.

Снова раздались пушечные выстрелы, зазвонили колокола и заиграла музыка. Мария и Людовик вышли из собора. Женщины и девушки бросали им под ноги цветы. Теперь Мария была уже королевой Венгрии. Вдруг к ногам короля упала большая, пышная красная роза; он нагнулся, чтобы поднять её, и посмотрел, кто её бросил. Это была его наложница; она стояла у окна, взволнованная и более красивая, привлекательная и опасная, чем когда-либо. Король вздрогнул, он не мог оторвать от неё свой взор. Несколько часов тому назад он клялся любить только её; теперь он забыл её, но всё же чувствовал, что продолжает любить эту женщину, и это пугало его. Жгучее пламя срасти снова загорелось в его сердце.

Тут Цетрик нагнулся к его уху и что-то прошептал. Наложница с напряжённым вниманием следила за выражением лица Людовика; он поднял к ней свой взор и прижал розу к губам.

Наложница бросила насмешливый взгляд на молодую королеву и исчезла из окна.

Некоторое время спустя Цетрик пришёл к ней и многозначительно произнёс:

— Король ждёт тебя.

За венчанием и коронацией в старом соборе последовал блестящий банкет в зале королевского замка. Ещё за несколько дней до свадьбы королевская казна была пуста, однако Людовик II строго-настрого приказал своему министру финансов, крещёному еврею Эмериху Черенцесу, достать суммы, нужные для свадебных и коронационных торжеств. Еврей жаловался, проливал слёзы, но всё же собрал деньги, нужные для соответствующего приёма молодой и прекрасной эрцгерцогини Марии Австрийской.

В замке были накрыты роскошные столы, дворянство, которое обыкновенно учитывало все мельчайшие расходы короля, было сегодня в восторге, что удалось скрыть бедность венгерского короля от немецких гостей.

Банкет продолжался уже несколько часов и, казалось, не собирался окончиться. Молодая королева, утомлённая волнением и жарой, встала из-за стола и направилась в свои покои, в сопровождении графини Лаленг, которая следовала за ней из Бельгии. В комнаты Марии вёл широкий коридор, куда выходила дверь, через которую можно было по узкой винтовой лестнице подняться на башню в правом углу замка, выходившую на соборную площадь.

Мария сняла с себя корону и тяжёлую мантию и, сделав графине знак не сопровождать её, быстро поднялась на башню. Добравшись до верхнего этажа, она открыла окно и высунулась в него. С одной стороны виднелся лес, освещённый последними лучами заходящего солнца, с другой — тёмная масса собора, крыши домов и их серые, закопчённые стены. Снизу глухо доносились музыка, возгласы и смех пирующих. Молодая королева долго смотрела в окно, ветер играл её локонами и освежал лицо.

Вдруг в дверь комнаты постучали. Мария с досадой повернулась. Это была графиня Лаленг; она сказала королеве, что её желает видеть по очень важному делу Заполия, воевода Трансильвании, о котором Мария уже слышала как о враге государства и престола. Она бросила ещё один взгляд в окно и в раздумье пошла вниз. Поправив причёску, она вышла в небольшую приёмную, куда графиня ввела Заполию. Графиня вышла, а королева, скрестив руки на груди, гордо подошла к воеводе и испытующе взглянула на него. Заполия спокойно выдержал её взгляд, низко поклонился и подошёл ближе.

— Что привело тебя к нам? — холодно спросила Мария. — Что нужно Заполии, врагу престола, от королевы?

— Я хочу объявить королю войну, — ответил воевода, — и хочу сделать тебя своей союзницей.

— Против короля? Моего мужа? — спросила Мария и рассмеялась.

Этот смех смутил Заполию; он неуверенно продолжал:

— Я знаю тебя лишь несколько часов, но знаю тебя лучше тех, кто воспитал тебя и выдал замуж за короля Венгрии. Ты — женщина, стоящая выше многих мужчин. Твоя душа жаждет великих дел, ты не можешь найти удовлетворение в рукоделиях и танцах. Ты должна исправлять законы, приговаривать к смерти и миловать, объявлять войны и заключать мир: это — твоя сфера. Ты можешь жить только так, но не иначе. Тебе же дали корону, которая никуда не годна. Я пришёл, чтобы вывести тебя из подобного недостойного положения!

Мария с изумлением смотрела на воеводу, слушая его речи, но тот говорил так спокойно и решительно, что нельзя было сомневаться в справедливости его слов.

— Говори яснее! — нетерпеливо прервала его королева.

— Хорошо, — ответил Заполия. — Те, кто возвёл тебя на этот престол, обманули тебя. Ты найдёшь страну, которая сгнила и разлагается, народ, который видит свою свободу в анархии, короля без власти и уважения, действиями которого руководят минутные капризы.

Мария в волнении отступила.

— Докажи! — запальчиво воскликнула она.

— Вот я стою перед тобой, — сказал Заполия, ударяя себя в грудь. — С тех пор как Людовик II носит корону, я — его враг; но разве он смеет поднять на меня руку? Разве этого недостаточно?

— Что сделало тебя его врагом? — спросила Мария.

— Я ненавижу его, — ответил воевода, — потому что люблю Венгрию, а он ведёт её к погибели.

Мария отвернулась; её гордость была оскорблена тем, что Заполия осмеливается так говорить о её супруге. Однако она не решалась назвать его лгуном, а потому медленно подошла к окну и подставила свои пылавшие щёки вечерней прохладе. Затем она снова обернулась к воеводе.

— Если королю нужна голова, которая думала бы за него, то почему ты не предложил ему свою? Почему ты не направил его на верный путь?

— Потому что я сам хочу управлять этой страной, а если я захочу чего-нибудь, то сумею настоять на своём.

— Почему же ты до сих пор не сделал этого? — с презрительной улыбкой заметила Мария. — Ты молчишь? Ну, так я скажу тебе: просто ты прекрасно знаешь, что Европа не допустит этого, потому что у тебя нет никакого права на корону.

— Вот моё право! — воскликнул Заполия, выхватывая саблю. — Клянусь Богом, что если я прибегну к нему, то Людовик будет свергнут с престола.

Мария взволнованно ходила по залу.

После некоторого молчания воевода продолжал:

— Таково твоё положение как королевы; но положение жены тоже не лучше!

Мария побледнела и ухватилась за спинку кресла.

— Замолчи! — чуть слышно прошептала она. — Ты демон искуситель, бросающий семена сомнения в мою душу. Замолчи!

— Твоё мужество уже покидает тебя? — язвительно заметил Заполия.

— Говори, говори! — воскликнула Мария.

— Ты обманута и тут. Людовик любит другую... да, другую... свою любовницу!

Мария вскрикнула и схватила воеводу за руку.

— Каждый ребёнок, каждая торговка на базаре знает, что король всецело в руках своей любовницы и духовника, — холодно продолжал Заполия.

Королева выпустила его руку и спокойно продолжала:

— Что побудило тебя сказать мне всё это? Ненависть?

— Ненависть и любовь! — проговорил воевода и схватил руку королевы. — Да, ненависть к королю и любовь к моей родине и к тебе, Мария. Я люблю тебя... Будь моей! Я знаю, моя внешность не может внушать любовь... но полюби мои замыслы, мои поступки и решительность. Они вполне достойны того. Заполия сделает то, что обещал тебе Людовик. Ты будешь управлять могущественным государством! Я свергну Людовика, сделаю Венгрию славной и великой и возведу тебя, Мария, на её престол!

Королева стояла, ошеломлённая, произнося непонятные слова.

Однако Заполия не давал ей времени опомниться.

— Ты любишь Австрию и привязана к своему дому. Я протяну Австрии руку, и мы соединёнными силами будем бороться с Францией и исламом. Ты молчишь? У тебя нет мужества решиться? Я кладу судьбу Венгрии и Австрии в твою белую ручку. — Заполия вынул из кармана документ и поднёс его к свету, так что на нём стали видны водяные знаки лилий Франции, а затем подал его Марии.

Она взглянула на бумагу и промолвила:

— Письмо французского короля.

— Прочти его, — сказал Заполия, гордо улыбаясь, — это письмо Франциска I, покажет тебе, какая опасность грозит твоему августейшему брату. Возьми эту сильную руку, которую я предлагаю тебе; я примкну к Австрии, и твой царствующий дом покорит весь мир.

Мария, сделав отрицательное движение, сказала:

— Нельзя ставить Австрию на одну доску с Францией. Австрия борется за идею, Франция из жажды наживы. Европа возьмётся за меч и свергнет короля Франции без тебя, Заполия.

Воевода с улыбкой слушал воодушевлённую речь прекрасной королевы.

— А что будет, если я и султан появимся под Веной, в то время как Франция отправит свои войска в Италию, и если Австрия потерпит поражение, потому что ты была слишком нерешительной в великий час? — спросил он.

— Лучше проиграть с честью, — твёрдо проговорила Мария, — чем победить коварством.

— У тебя прекрасные убеждения, — сказал Заполия, — но почему ты решила принести себя и свою страну в жертву человеку, совсем недостойному этого? Твоя страна имеет на тебя такие же права, как и твой муж.

Снизу донеслись звуки весёлой музыки.

— Ты возводишь на моего супруга тяжёлое обвинение, — взволнованно воскликнула Мария, — поклянись мне, что Людовик не достоин этой жертвы.

Заполия торжественно поднял руку к небу и твёрдо проговорил: — Клянусь тебе, что его женитьба на тебе была лишь комедией. — Дай мне доказательства, — простонала Мария, чувствуя, что ноги подкашиваются, и падая на колени.

Заполия подхватил её и с лицом, сиявшим радостью, сказал:

— Хорошо!.. Позови свою статс-даму, если ты доверяешь ей, бал уже начался. Я дам тебе костюм и маску, и ты всё узнаешь. Ты требуешь доказательств и получишь их.

Людовик в лихорадочном волнении стоял перед зеркалом в своей спальне и нетерпеливо топал ногой, в то время как слуга обвёртывал его голову дорогой восточной шалью в виде тюрбана. Король избрал для маскарада, которым должен был закончиться ряд празднеств, костюм турецкого султана. Он уже давно не мог позволить себе дорогие платья и теперь, как ребёнок, радовался своему роскошному наряду. Красота Людовика ещё более выигрывала от этого фантастического пёстрого костюма; тюрбан прекрасно шёл к его бледному лицу, его маленькие ноги выглядели очень изящно в мягких туфлях.

Наконец его туалет был окончен.

В это время вошёл Цетрик. Король отослал слугу и нетерпеливо спросил своего шталмейстера, исполнил ли он его поручения. Цетрик ответил утвердительно. Король надел на лицо чёрную бархатную маску, а Цетрик облёкся в жёлтое домино и прикрепил к своей груди чёрный бант.

Людовик в сопровождении шталмейстера быстро направился в бальный зал, уже переполненный всевозможными масками. У одной из дверей зала, ведущих в смежную гостиную, стояли два янычара, вооружённых с головы до ног, оберегая вход.

Король направился к ним, но они скрестили свои кривые сабли и потребовали пароль. Людовик прошептал его одному из янычар на ухо; тогда они, почтительно поклонившись, пропустили короля и его спутника. Занавес за ними снова опустился.

Комната, куда вошёл король, была роскошно обставлена и казалась взятой из «Тысячи и одной ночи». Пол был устлан мягким, пушистым ковром, стены скрыты пальмами и тропическими растениями, доходившими до потолка и образовавшими красивую зелёную беседку. В одном углу была устроена скала, покрытая зелёным плюшем; из неё бил ключ. Между двумя пальмовыми стволами находилась скамья, обвитая вьющимися растениями.

Король, осмотрев этот поэтический уголок, остался очень доволен им и, взяв Цетрика за руку, снова повлёк его в зал.

Громкая музыка возвестила прибытие новых гостей. Приближалось оригинальное шествие, возбуждавшее всеобщее внимание и удивление. Король остановился около колонны, чтобы пропустить процессию.

Впереди шёл глашатай, а за ним следовали музыканты, «игравшие» на всевозможных медицинских и хирургических инструментах; потом шла целая толпа врачей различных национальностей. Позади них ехала повозка, запряжённая шестью ослами; на ней в глубоком кресле сидела женщина с громадным животом. У неё было очень красивое, но болезненное лицо. Над повозкой возвышался балдахин, на котором виднелась крупная латинская надпись: «Страждущая Венгрия». За повозкой ехал всадник в костюме турка; из-под его чёрного тюрбана виднелся оскаливший зубы череп; на плече у него была коса. По обеим сторонам всадника шли гайдуки в красных кафтанах и всё время взывали:

— Вот едет великий доктор, знаменитый чудотворец.

За ними три белых и три чёрных невольника несли роскошный раззолоченный паланкин, в котором сидел великий чародей в пышном наряде, спокойно куривший трубку и не обращавший ни на кого внимания. За паланкином шли сорок прекрасно вооружённых янычар.

Дойдя до средины зала, шествие остановилось; его окружила толпа любопытных. Глашатай, указывая на «страждущую Венгрию», проговорил:

— Взгляните на эту больную. Некоторые находят, что она безнадёжна, другие думают, что её ещё можно спасти соответственным лечением. Мы собрали всех самых знаменитых врачей со всего света, чтобы они определили состояние больной.

Глашатай стал по очереди вызывать «врачей»; они высказывали различные предположения и наконец единогласно решили, что спасти больную нельзя.

Тогда к больной подошли невольники с паланкином. Чародей торжественно вышел из него, пощупал больную, а затем подал знак невольникам; они схватили его пациентку за ноги, и за руки, чтобы она не могла двигаться. Чародей засучил рукава, быстро разрезал живот страждущей Венгрии своим кинжалом и вынул большую толстую куклу в роскошном костюме венгерского магната. Он поднял её и сказал:

— Так это причиняло тебе самую сильную боль? Это чудовище называется «высшая знать». Оно высосало из тебя все соки, не оставив ничего своему брату, — при этом он вынул вторую куклу с всклокоченными волосами и полуголую, — которого зовут «народ».

Громкий смех покрыл слова чародея. Он бросил этих двух кукол и затем по очереди достал из живота Венгрии «высшее духовенство», «мелких дворян», «министра финансов» и «архиепископа Чалкана», сопровождая их соответственными остроумными замечаниями и эпитетами. Затем, порывшись во внутренностях Венгрии, чародей показал толпе нарядно одетую женщину, сидевшую верхом на мужчине, одетом в костюм, который обычно носил король, и с короной на голове. Он был взнуздан подвязками, а у неё в руках вместо хлыста была туфля.

Толпа зашепталась и захохотала. Чародей бросил «короля» к другим куклам, а больная Венгрия с облегчение поднялась и проговорила:

— Как мне теперь легко и хорошо!..

Чародей достал огромную иглу и торжественно зашил живот больной; после операции последняя встала и сошла с повозки; шествие снова двинулось и покинуло зал, сопровождаемое любопытной толпой.

В это время из группы масок выделилась одна, представлявшая собой тёмное пятно на фоне ярких костюмов. На ней была широкая, тяжёлая чёрная одежда с длинным шлейфом, на голове чёрный капюшон, закрывавший всё лицо и имевший только прорези для глаз. Руки были закрыты чёрными перчатками. Она быстро поднималась по лестнице, ведущей на галерею, внимательно всматриваясь в толпу.

Два венецианца в зелёных костюмах следили за ней.

— Походка выдаёт её, — прошептал один из них. — Это наложница; она ищет короля; мы не должны выпускать её из вида.

Другой молча кивнул головой.

Это были Баторий и Турцо. Они взялись под руки и пошли за чёрной маской. Последняя тем временем подошла к жёлтому домино и, взяв его за руку, назвала по имени.

— О, Цетрик, — сказала она, — я готова расцеловать тебя. Ты говорил, что король хочет видеть меня? Повтори ещё раз свои слова!..

— Ну да, — тихо ответил шталмейстер, — он вздыхает по вас. Он сказал тогда: «Ах, если бы я мог короновать её!» Он говорил о вас.

— Где король? — взволнованно спросила наложница.

— Я отыщу его. Подождите здесь, — ответил Цетрик и исчез в толпе.

Как только он ушёл, к ней подбежал Заполии, без маски и в своей обычной одежде, и взволнованно спросил, виделась ли она уже с королём?

— Нет ещё, — ответила наложница, срывая пышную красную розу и прикалывая её на груди.

— Скорей! — воскликнул воевода. — Он там. Пойдём!

Он предложил ей руку и, расталкивая толпу, быстро увёл её.

В эту минуту на хоры взошёл король в сопровождении Цетрика.

— Она ожидает нас здесь, — сказал шталмейстер.

— Нет, она ушла туда, я видел её, — ответил Людовик, указывая в направлении, куда ушли Заполия с чёрной маской.

Однако в этот момент маленькая ручка хлопнула его по плечу, и, обернувшись, он увидел перед собой чёрную маску с красной розой на груди. Король обхватил её за талию, повёл к беседке, охраняемой янычарами, и усадил там на скамью. Здесь он горячо обнял её и попробовал снять капюшон, но маска с досадой оттолкнула его. Людовик опустил руки и с замешательством посмотрел на маску; та отклонилась назад и, блеснув из-под чёрного бархата тёмными глазами, рассмеялась коротким, хриплым смехом. Её грудь вздымалась, а руки были сжаты в кулак.

Король опустился на колени к ногам маски и прошептал:

— Ты сердишься? Неужели ты не можешь простить меня? Я буду принадлежать тебе, только тебе одной!.. Ты молчишь?.. Скажи хоть слово... умоляю тебя!

Чёрная маска поднялась, скрестила руки на груди и снова рассмеялась. От этого смеха у Людовика побежал по спине мороз. Не поднимаясь с колен, он протянул к ней руки и страстно продолжал:

— Чего ты хочешь ещё? Подумай, ведь моя любовь к тебе — преступление по отношению к Венгрии и Марии. Я имел намерение спасти свой народ и своё государство, но бросил всё, как только ты позвала меня, потому что твой голос делает меня безвольным и слабым. Мария, как ангел, сошла с небес, чтобы спасти меня и мой народ, но ты напомнила мне клятву, которую я закрепил пламенными поцелуями. Возьми меня! Делай со мной что хочешь, только не молчи и люби меня!..

Чёрная маска ответила язвительным смехом и быстрым движением сорвала маску с лица короля и капюшон со своей головы. Король вскрикнул и вскочил на ноги; перед ним стояла Мария, его супруга, и с презрением смотрела на него. Он прислонился к пальме, ухватился за скалу, чтобы не упасть, и, опустив голову на грудь, разрыдался, как ребёнок.

Молодая королева, прижимая руку к груди, медленно подошла к своему супругу и с насмешкой произнесла:

— Ты, вероятно, ожидаешь трогательной сцены... Не беспокойся! Поговорим спокойно, ведь мы — разумные люди. Отвечай мне: я, чужая, пришла к тебе, преисполненная искренним желанием полюбить тебя и твой народ. А что сделал ты?.. Теперь между нами не будет произнесено больше ни слова о любви, мы будем говорить о Венгрии, о государстве. Любовь может быть возмещена лишь властью, могуществом, славой. Что ты даёшь мне? Позор, стыд и горе.

Людовик сжал голову руками и тихо, как бы говоря с самим собою, произнёс:

— Я стремился к высоким идеалам, но в действительности превратил их в отвратительные карикатуры. Я не смею поднять свой взор, и, как преступник, не могу надеяться на прощение. Позор и стыд!

Королева презрительно засмеялась.

— Встань, — сказала она. Но так как Людовик не двигался, то она ещё раз повелительно повторила: — Встань, я так хочу.

Король медленно поднялся.

— Да, позор и стыд! — снова повторила Мария. — Ты, вероятно, можешь сносить презрение, но я не намерена делать это. Неужели я должна расплачиваться за то, что ты погубил страну в объятиях своей любовницы? Нельзя терять время! Надо действовать. Султан и воевода Заполия угрожают престолу.

Людовик смущённо ответил:

— В Венгрии ещё существует партия, которая поддерживает престол. Решительный и энергичный правитель может оказать сопротивление...

Королева с отчаянием взглянула на этого мечтателя.

— Да, — сказала она, — это может сделать энергичный правитель, но не ты. Ты не создан для борьбы и сопротивления, ты воспитан только для наслаждения и удовольствий. Думал ли ты когда-нибудь о том, что ты — садовник, который должен обрабатывать свой сад, а не бабочка, порхающая с одного цветка на другой? В Германии, Англии и Франции явились великие люди, проповедующие новую веру, новые идеи! Король должен так же работать на пользу своей страны, как и последний подёнщик.

Людовик, воодушевлённый горячей речью своей супруги, взял её за руку, но она оттолкнула его. Тогда он, дрожа как в лихорадке, отступил назад, прислонился к стене и нажал на скрытую пружину. Стена расступилась, как в сказке, и открыла выход на террасу. С болезненным воодушевлением, которое нередко вспыхивает у слабовольных людей, Людовик схватил Марию за руку и вывел её на террасу. Луна слабо освещала расстилавшуюся перед ними картину. Крыши домов и горы вдалеке поднимались к небу тёмными силуэтами. Король облокотился на перила. Долго они стояли молча друг возле друга. Наконец Людовик обернулся к супруге и, указывая на ландшафт, проговорил:

— Посмотри, какая торжественная картина!.. Вот где царят вечные, непоколебимые законы; мы же, бедные люди, в смятении хватаемся за нити жизни, путаем и рвём их!

— Борьба — закон природы! — ответила королева, энергично закидывая голову. — И смерть одного нередко даёт жизнь другому. Пойдём отсюда, здесь нас могут услышать! — повелительно добавила она.

Людовик беспрекословно пошёл за ней и запер потайную дверь.

— Послушай, — решительно проговорила Мария. — Ты неспособен к борьбе и потеряешь престол. Я имею на него такое же право, как и ты. Ты — король только по имени, на что тебе власть? Откажись от престола и предоставь его мне. Если не сделаешь этого добровольно, то я применю силу и свергну тебя.

Людовик с изумлением и замешательством смотрел на свою супругу.

— Передай мне скипетр! — продолжала она. — Решайся, ты не выйдешь отсюда. Ты — мой пленник!

Полуиспуганный, полувосхищённый, Людовик отступил назад и живо проговорил:

— Право на престол я уступлю тебе, но право на тебя оставляю за собой. Между нами не может быть речи о любви; ты не можешь любить человека, которого презираешь, но я преклоняюсь перед тобой. Спаси меня! Управляй, заключай мир, объявляй войну, издавай законы! Я хочу только твоей любви. Спаси меня!.. Я не могу жить без любви! Я болен — исцели меня!

Взволнованная Мария прижала руку к своему бьющемуся сердцу и, потупившись, молчала, но затем, гордо выпрямившись, решительно проговорила:

— Хорошо, я буду твоей! Выслушай меня до конца. Ты будешь носить корону, а я — управлять. Я хочу восстановить славу этой страны. Ты сегодня же уволишь своего канцлера. Я буду твоим первым министром.

— Благодарю тебя! — воскликнул король, опускаясь на колени.

— Встань, — сказала Мария, целуя его в лоб и надевая свой капюшон, — сюда идут.

В эту минуту палатин сорвал занавес с двери и с гневом воскликнул:

— Смотрите, венгерцы, ваш король стоит на коленях перед своей любовницей! Вот женщина, которая влечёт Венгрию к погибели, — продолжал Баторий, бросаясь к Марии и выхватывая кинжал. Умри, змея!

Однако король успел схватить его за руку и сорвал капюшон с головы Марии.

— Королева! — пронеслось по залу.

Палатин в смущении упал на колени.

— Прости, — прошептал он, поднося подол её одежды к губам. Королева положила руку ему на плечо и воскликнула:

— Благодарю тебя, верный палатин. Встань!

В зале раздался отчаянный крик. Чёрная маска в таком же костюме, как Мария, быстро пробиралась к ней сквозь толпу.

— Ты победила! — крикнула она с насмешливым хохотом.

— Кто эта дама? — спросила королева, величественно подходя к ней.

— Спроси его! — ответила наложница, срывая капюшон и бросаясь на шею Людовику.

Тот быстро освободился от её объятий и оттолкнул её.

Однако фаворитка не смутилась и вызывающе проговорила, обращаясь к королеве:

— Он мой... потому что я люблю его!

— Долой! Вон! — закричала толпа. — Молчать!

Турцо схватил её за руку.

— Уведите её, — приказала Мария, — но никто не смеет оскорблять её.

— Мы ещё увидимся, — крикнула фаворитка, когда её обступили магнаты. — Будь ты проклят! Я проклинаю твой престол!

— В башню её! — закричала толпа.

Королева быстро подошла к Цетрику, сбросившему маску, и приказала ему:

— Цетрик, охраняй её! Ты отвечаешь мне за неё. Если понадобится, защити её оружием.

Цетрик молча повиновался.

Мария, оборачиваясь к магнатам, увидела Заполию, который, казалось, равнодушно стоял в толпе. Королева медленно направилась к воеводе и, сняв перчатку, бросила её к его ногам. Тот наклонился и с улыбкой поднял её.

— Я принимаю вызов, — спокойно ответил он, — и буду бороться до тех пор, пока рука, носившая эту перчатку, не будет принадлежать мне.

Эти слова вызвали сильное волнение в зале. Однако королева успокоила толпу одним взглядом и сделала Заполии знак удалиться. Тот низко поклонился и вышел.

В воротах замка его остановила тёмная фигура.

— Это ты? — спросил воевода.

Бывшая королевская наложница бросилась к нему на шею и, глядя на тёмное небо, усеянное звёздами, сказала:

— Мне кажется, что я теперь — упавшая звезда. Я должна ухватиться за тебя, чтобы не скатиться в пропасть. Отомсти за меня, Заполия!

До них донеслись звуки весёлой музыки.

— Музыка! — со смехом воскликнул воевода. — Веселитесь и радуйтесь! Скоро раздадутся трубный глас и барабанный бой, и ваш престол будет разрушен; тогда вся Европа узнает, кто такой Заполия!

Сейчас же после коронации в стольном Белграде король Людовик II со своей молодой супругой отправился в Офен, куда вступил очень торжественно, и поселился в замке.

Зима вступила в свои права и покрыла всю местность толстым снежным ковром. Горы, окружающие Офен, как белые великаны, смотрели в окна замка, а городские валы опоясали город как лебяжьей опушкой.

На другое утро после своего прибытия молодая королева, полуодетая, стояла у окна своей спальни и любовалась прекрасным зимним пейзажем, напоминавшим ей родину. На её красивом лице лежал отпечаток грусти, сосредоточенности и мрачной решимости.

Шуршание платья за спиной вывело её из мечтательности. Вошла графиня Лаленг и доложила о приходе шталмейстера короля, который непременно хотел видеть Марию по важному делу.

Молодая королева накрыла голову фламандской сеткой, накинула короткий плащ и приказала ввести Цетрика.

— Что привело вас ко мне, друг мой? — приветливо проговорила она, опускаясь на мягкую скамью.

Цетрик молча подошёл к ней и, упав на колени, взволнованно проговорил:

— Я пришёл просить у вас прощения.

— В чём же?

— В том, что я помогал королю в ту роковую ночь на маскараде. Простите меня! Я всегда служил королю верой и правдой, а потому простите мне, что я служил той женщине, которую мы все проклинаем. Я вижу и понимаю теперь, что исполнять волю короля значит погубить его. Вы явились, чтобы спасти его, и отныне я не буду исполнять ничьих приказаний, кроме ваших.

Королева протянула ему руку и, подняв его, с радостью проговорила:

— Благодарю тебя, Цетрик!.. Ты можешь много сделать для короля, потому что ты целый день с ним. Если ещё возможно спасти твоего господина, то это можем сделать только я и ты.

Цетрик снова опустился на колени перед Марией и поцеловал край её одежды.

— Я не могу больше оставаться, — сказал он, — потому что иначе моё отсутствие заметят. Если король узнает, что я здесь, то не будет больше так доверять мне, как до сих пор. Позвольте дать вам ещё один совет. У короля доброе сердце, но слишком пылкая фантазия, здесь-то и таится корень его болезни, а потому старайтесь действовать на его фантазию, окружайте всё дымкой поэзии. Наряжайтесь сами; красивым нарядом вы достигнете больше, чем просьбами и мольбами. Завладейте его воображением — и вы будете его повелительницей и владычицей.

Мария улыбнулась, кивнула своей красивой головкой и отпустила Цетрика. Затем, одевшись, она приказала позвать министра финансов, крещёного еврея Черенцеса.

Это был один из самых оригинальных людей при дворе Людовика II. Многие ещё помнили маленького Черенцеса, когда он с котомкой на спине и аршином в руках ходил с товаром из одной деревни в другую и писал свои счета мелом на дверях домов. Теперь он был великим человеком: заседал в совете короля, имел высокий чин и орден; его дочь была важной дамой, и он решил выдать её замуж только за магната или палатина. Однако, несмотря на всю свою важность, он не мог отделаться от своих еврейских манер. Он вошёл к королеве, делая множество поклонов, потирая руки и скромно улыбаясь. Королева предложила ему сесть; министр поместился на самом кончике стула и тихо спросил, что угодно её величеству.

— Мне нужны деньги, — непринуждённо начала Мария.

— Деньги? — дрожащим голосом повторил Черенцес. — Деньги? Но где же мне взять их, когда во всей стране нет ни одной монетки?

— Где взять денег? — ответила королева. — Из ваших железных сундуков и больших мешков.

— Каких мешков? — спросил еврей, бледнея как полотно.

— Из мешков, которые спрятаны в подвалах вашего дворца, — сказала Мария.

— Да покарает меня Господь! — воскликнул он, размахивая руками.

Королева с улыбкой посмотрела на еврея, а потом весело проговорила:

— Замок Офен — не разбойничий притон; я не хочу от вас подарков, и ваши сундуки останутся в целости!

С этими словами она поднялась, достала большую шкатулку и вынула из неё чудное бриллиантовое ожерелье.

Глаза министра заблестели; он надел большие круглые очки и стал рассматривать бриллианты.

— Хотите это в залог?

— За сколько? — спросил еврей, продолжая любоваться драгоценностями.

— За двадцать тысяч талеров, — ответила королева.

— Много денег! — воскликнул еврей. — Но бриллианты — хороший залог, и я хочу услужить вам. Сейчас принесу деньги, — сказал он, забирая ожерелье.

— Это дело должно остаться между нами. Понимаете? — добавила королева.

Час спустя в комнате её величества стояло сто мешков, по двести талеров в каждом.

Молодая, энергичная королева немедленно начертала план своего обращения с супругом. Хотя её правдивой и открытой натуре и претила неискренность, но она была настолько умна, что понимала необходимость предпринимаемых ею мер.

Когда Людовик приходил утром к супруге, чтобы поцеловать её, она спокойно выпроваживала его, говоря, что по горло занята делами и не может прервать свои занятия и что ему не интересно всё, что касается управления. Она советовала ему покататься верхом, пострелять из лука или погулять. Людовик возвращался в свои покои, ходил из угла в угол и не знал, чем заняться. Через некоторое время он посылал Цетрика к королеве узнать, не может ли он видеть её, но Мария отвечала, что не хочет утомлять его налогами, назначениями и тому подобными скучными вещами, и просила подождать до обеда.

Тогда король звал своих собак и отправлялся гулять на вал; однако им овладевало непреодолимое желание увидеть Марию, и он шёл к ней, стучался в дверь и восклицал:

— Я непременно должен видеть тебя, Мария, я не буду мешать тебе, даю слово. Я буду твоим писарем, только впусти меня!

Королева впускала его и снова возвращалась к своему письменному столу, где сидел её личный секретарь. Король с изумлением смотрел на свою супругу и с восхищением замечал на ней новое платье, которого ещё никогда не видел. Скрестив руки на груди, Мария ходила по комнате, заставляла своего секретаря читать ей различные бумаги, диктовала решения, давала приказания. Сначала Людовик следил за её движениями, прислушивался к звуку её голоса и наконец начал проявлять интерес к делу и задавать вопросы. Мария с улыбкой отвечала ему; король с каждым разом все с большим интересом относился к делам, высказывал свои мнения и записывал то, что ему говорила Мария.

— Вот прошение представителей сословий о назначении опытного коменданта над пограничными крепостями, — сказал однажды Людовик, просматривая длинную бумагу. — Кого же мы назначим?

— Насколько я помню, — ответила Мария, — государственный совет предполагал ещё назначить епископа Калочского.

Секретарь подтвердил.

— В таком случае я знаю подходящего человека, достойного пастыря и храброго героя...

— Мне известно, о ком ты говоришь, — перебил Людовик, — это — Павел Томарри, монах.

— Как ты хорошо знаешь своих подданных! — проговорила Мария, целуя супруга в лоб. — Да, я говорю о Томарри. Мы назначим его архиепископом Калочским и начальником крепостей по ту сторону Дуная, Дравы и Савы.

Король поспешно написал указ.

Когда он окончил, Мария положила перед ним новый лист бумаги:

— Напиши подорожную для графини Лаленг. Пётр Чаранос будет сопровождать её.

Людовик с изумлением взглянул на супругу.

— Ты хочешь отправить свою подругу, свою поверенную?

Королева спокойно ответила:

— Венгерцам не нравится, когда их правители окружают себя иностранцами. Я постараюсь найти венгерку, которой могу довериться.

Наконец дела были окончены. Секретарь собрал все бумаги и был отпущен. Когда он вышел, Людовик обнял Марию и запечатлел горячий поцелуй на её губах.

— Довольна ли ты мной? — спросил он.

— Конечно.

— А ты любишь меня?

— Больше жизни, — искренне ответила Мария, а затем подошла к столу и, рассматривая бумаги, написанные королём, громко рассмеялась, причём воскликнула: — Боже, как ты пишешь по-латыни! Кажется, мне придётся начать серьёзно учить тебя.

— Мне надо заниматься латынью? — печально проговорил король.

— Нет, нет, — быстро ответила молодая женщина, — тебе это скучно. Может, ты теперь проедешься верхом, а я поищу старых классиков в библиотеке Корвина и проведу часок с Геродотом или Горацием.

Король быстро схватил шапку и побежал за ключами от библиотеки. Когда он вернулся, Мария была уже в другом платье. Тяжёлое чёрное бархатное она заменила теперь светло-серым из мягкого сукна, прекрасно оттенявшим свежий цвет её лица. Король в восторге расцеловал её и повёл в верхний этаж, где хранились остатки богатой библиотеки, собранной королём Матвеем Корвином. Мария долго рассматривала кожаные корешки богатых бархатных переплётов и наконец достала толстый фолиант; это была прекрасная рукопись поэмы «Тристан и Изольда» Готфрида Страсбургского. Потом она выбрала по каталогу ещё несколько книг; Людовик быстро принёс лестницу и достал их. Взяв некоторые книги под мышку и нагрузив остальными своего супруга, Мария вернулась в свои комнаты.

Королева посмотрела на часы и предложила своему супругу прогуляться по парку. Она каждый день, по нидерландскому обычаю, каталась на коньках перед обедом. Переодевшись, она отправилась в парк в сопровождении короля, графини Лаленг и Цетрика.

Небольшой пруд был покрыт блестящим, гладким льдом. Король надел супруге коньки, и она уверенно спустилась на лёд. Она каталась одна и вместе с графиней; они танцевали на льду и выписывали коньками замысловатые фигуры, вензеля и имена. Людовик стоял на берегу и любовался ею.

Затем они отправились обедать, а после обеда катались верхом. Для этого королева снова переоделась, и в амазонке, плотно облегающей её красивую фигуру, казалась Людовику ещё великолепнее.

После возвращения с прогулки Мария обычно запиралась в своей комнате, читала и писала письма и занималась изучением известных авторов. Она переписывалась с множеством великих людей своего времени и живо интересовалась всем, что происходило на свете.

Людовик тем временем стрелял в цель, фехтовал с Цетриком и усердно посматривал на часы. Наконец наступал вечер, и король с радостью шёл к Марии, которая сидела перед камином, закутавшись в меховую накидку. Людовик садился у её ног, и она читала ему Горация или Геродота или объясняла прекрасные рисунки в книге «Тристан и Изольда».

Наконец она откладывала фолианты в сторону, обнимала своего молодого супруга, безгранично любившего её, и разрешала ему отнести себя в спальню.

Во дворе замка Офен радостно звучали охотничьи рога. В лесу на горах появились волки. Во внучке Марии Бургундской сейчас же проснулось желание поохотиться на этих животных. Король также вполне разделял это желание. За ночь были сделаны все необходимые приготовления, и ранним утром Людовик и Мария выехали на охоту. Их сопровождали только Цетрик, около двенадцати охотников и псарей с собаками.

Они проехали рысью через город и ещё до восхода солнца достигли лесной опушки, окружённой со всех сторон крестьянами с шестами и кольями. Вдоль опушки были сложены громадные костры, которые теперь поджигали для того, чтобы преградить дорогу волкам. Только в одном месте между кострами было оставлено широкое пространство; здесь стали король, королева и охотники с собаками.

Загонщики обошли лес с другой стороны и спустили гончих. Людовик отправился с ними. В его отсутствие королева подозвала Цетрика и тихо сказала ему:

— Цетрик, во мне произошла большая перемена: я люблю короля. Он слабоволен, нерешителен и неустойчив, но в этом виновато его воспитание. Я не в силах относиться к нему так же равнодушно, как прежде; но могу ли я постоянно иметь на него влияние? Будет ли он всё так же любить меня?

— Кто сможет ответить на этот вопрос? Теперь он любит вас страстно. Пользуйтесь этим. Подрежьте ему крылья, чтобы он никогда не научился летать! — ответил Цетрик.

В это время к ним подъехал король, из леса донеслись громкие крики загонщиков и звонкий лай собак, доказывавший, что они напали на след волков. Псари, стоявшие позади короля и королевы, спустили собак. Волки, стеснённые с двух сторон, стали искать выхода и выскакивали на палки и колья охотников. Два матёрых волка выбежали из леса и бросились прямо на королеву, щёлкая зубами. Её лошадь испугалась и встала на дыбы; один из волков вцепился ей в шею. Тут раздался выстрел, и второй волк, собиравшийся броситься на королеву, упал, сражённый пулей Людовика. Мария между тем всадила кинжал в глотку первого зверя, и поток крови залил её и лошадь. Волк привскочил, завыл, но выпустил шею лошади и упал навзничь. Подоспевшие охотники и Цетрик прикончили зверя.

Людовик, вне себя от страха, расспрашивал Марию, не ранена ли она, она же со смехом счищала кровь и потребовала помочь израненной лошади. Цетрик, осмотрев её шею, заявил, что рана не опасна, и охота продолжалась.

С западной стороны леса тянулась равнина, поросшая низким кустарником; сюда загонщики должны были выгнать остальных волков. Снова запылали костры; в лесу всё было тихо. Королева, её супруг и охотники остановились у края равнины.

Но вот раздались крики загонщиков; они медленно приближались, и наконец на равнину выскочила целая стая волков. Королева, король и Цетрик, пришпорив лошадей, пустились за ними. Людовик первый настиг волка и, бросив копье, убил его. Волки в бешеной скачке мчались вперёд, за ними стремглав летели всадники. Наконец одно из животных начало отставать, и королева, настигнув его, уложила на месте. Вдали показалась тёмная масса — они приближались к лесу. Волки, завидев его, ускорили свой бег. Собаки были утомлены, и лошади вспотели; лес был уже совсем близко, волки издали радостный вой и скоро исчезли в чаще. Охотники с досадой остановились на опушке и созвали собак.

Однако королева не хотела прерывать охоту. Дав немного отдохнуть лошадям и собакам, она снова затрубила в свой рожок. Собаки пустились по следу волков, а охотники стали объезжать лес, чтобы перерезать им дорогу. Утомлённые лошади шли шагом, а лес тянулся без конца. Вдруг перед ними открылась просека, пересекающая, казалось, лес с запада на восток. Королева направилась туда и сделала своим спутникам знак следовать за ней. Издали доносился лай собак. Но просека неожиданно кончилась, дальше шла густая чаща, и лошадям пришлось повернуть обратно. Снова поехала вдоль опушки леса, лошади уже еле передвигали ноги. Лай собак доносился то с одной, то с другой стороны, то ближе, то дальше. Небо начало принимать красноватый оттенок, верхушки деревьев осветились последними лучами заходящего солнца. Подул ветер, со свистом несясь над равниной. Королева плотнее закуталась в меха и, остановив лошадь, пожелала повернуть домой. Цетрик посмотрел на небо и заявил, что охота завлекла их слишком далеко и им не добраться до Офена до наступления ночи. Ветер всё крепчал, и крупными хлопьями повалил снег. Возвращаться по равнине было рискованно, тем более что ни охотников, ни псарей нигде не было видно, лай гончих замолк.

Было решено ехать вперёд и искать ночлега.

Людовик и Мария поехали шагом, а Цетрик, пришпорив лошадь, помчался вперёд на разведку. Вскоре он увидел в стороне высокую тёмную крышу какого-то здания и направился прямо к нему. Наступили сумерки; снег шёл всё сильнее. Вдруг перед Цетриком выступила из темноты какая-то фигура, шталмейстер пришпорил лошадь и окликнул её; фигура остановилась, и Цетрик, к своему великому изумлению, увидел перед собой высокую, стройную женщину. Она схватила его лошадь за поводья и крикнула:

— Кто вы? Что вам здесь надо?

При этом в руке незнакомки блеснуло оружие.

— Я — Цетрик, шталмейстер короля, — ответил он, — и ищу ночлега для короля и королевы, которые заблудились на охоте.

— А я — Эрзабет, дочь Петра Перена; недалеко отсюда его дом. Вернитесь и проводите их величества, а я поспешу домой предупредить об их приезде.

Молодая девушка отпустила поводья и, ещё раз внимательно взглянув на Цетрика, исчезла в темноте. Цетрик поспешил вернуться к королю и доложить обо всём. Все трое помчались к дому Перена.

Хозяин встретил их у ворот, приветствовал и ввёл в свой дом.

Это было обширное каменное строение, с защитными башнями по углам, окружённое валом и глубоким рвом. Ворота за высокими гостями тотчас же были заперты.

У дверей дома их встретила хозяйка и по широкой каменной лестнице ввела в первый этаж. В большом зале, украшенном гербами, щитами, оружием и знамёнами, топился камин. Пётр Перен подвинул королеве и королю два громадных дубовых кресла.

Королева сняла шапку и удобно поместилась в кресле, а король стал быстро ходить взад и вперёд по комнате, чтобы согреть свои иззябшие ноги, и пожелал познакомиться со всей семьёй Перена. Хозяйка вышла и вернулась с двумя сыновьями и дочерью. Сам хозяин был высокий, сильный человек лет пятидесяти, с правильными чертами лица и выразительными голубыми глазами. От лба до верхней губы тянулся широкий шрам, который он получил, сражаясь с турками. В последнее время он принимал живое участие в политической жизни страны и принадлежал к партии Батория. Ирма, его жена, была очень хорошо сохранившаяся женщина тридцати семи лет; крупные черты её красивого лица выражали энергию и страсть; густые тёмные волосы падали толстыми косами на белоснежную шею и пышную грудь. На ней были тёмно-зелёное платье с венгерским корсажем и небольшой вышитый чепчик. Хозяйка вовсе не старалась скрыть своё недовольство: будучи родственницей Заполии, она ненавидела короля и всех, кто его окружал.

В семье господствовала сильная рознь: старший из сыновей, Матвей, поддерживал, как и мать, Заполию. Ему было всего двадцать лет, но он был силён и мускулист. Густые, тёмные локоны обрамляли его некрасивое, но выразительное лицо. Он с улыбкой подошёл к Марии и чуть поклонился; она подняла свой взор, и Матвей, густо покраснев, опустился на колено. Королева засмеялась.

— Встаньте, Матвей Перен! — сказала она. — Мы уверены в ваших верноподданнических чувствах.

Гавриилу Перену исполнилось восемнадцать лет; он был небольшого роста и нежного сложения с бледным красивым лицом, красивыми чёрными глазами и мягкими, тёмными волосами. Он слушал лекции в Виттенберге, и его голова была полна новых политических и религиозных идей. Он стоял за низшее дворянство и народ.

Только дочь Перена, Эрзабет, не принадлежала ни к какой партии. Ей было лишь шестнадцать лет; она неожиданно подошла к королеве и поцеловала её руку. Мария с удивлением посмотрела на высокую, стройную девушку с тонкими чертами лица, тёмно-синими глазами и густыми светлыми косами, взяла её голову и, поцеловав, спросила:

— Как тебя зовут?

— Эрзабет, — спокойно ответила девушка.

Цетрик не сводил восхищенного взгляда с прелестной Эрзабет.

Та заметила это и повелительно сказала ему:

— Можете идти!

Король, услыхав это, воскликнул:

— Разрешите ему остаться! Он — такой же дворянин, как и мы.

Эрзабет покраснела и замечательно мелодичным голосом проговорила:

— Милости просим, сударь, сядьте пожалуйста.

В это время вошёл дворецкий и доложил, что ужин подан. Хозяин повёл королеву, за ними следовали король с Ирмой, а Цетрик с Эрзабет и сыновья замыкали шествие.

Стол сиял серебром и золотом. Все сели. Мария начала разговаривать с Гавриилом и высказала большую симпатию реформации, причём расспрашивала его о Виттенберге и Лютере. Вдруг она со смехом проговорила:

— Вы, господин Перен, — такой горячий патриот, а сидите дома, в то время как турки разоряют ваши крепости и опустошают ваши границы?

Гавриил смущённо опустил голову, на его глазах заблестели слёзы.

— Я обидела вас? — сказала королева. — Позвольте мне исправить это; дайте мне перо, чернила и лист бумаги.

Гавриил поспешил исполнить приказание королевы. Написав бумагу, она подала её молодому человеку: он назначался капитаном и помощником Томарри. Гавриил поцеловал руку Марии и горячо поблагодарил её. Ирма же сумрачно сдвинула брови.

Вскоре все поднялись из-за стола. Хозяйка взяла подсвечник, чтобы посветить королю, и по пути шепнула старшему сыну:

— Подожди меня!

Король поцеловал Марию, и они разошлись по предназначенным им комнатам. Марию сопровождала Эрзабет, тогда как хозяйка дома повела короля.

Эрзабет помогала королеве раздеваться, причём Мария непринуждённо болтала с ней и расспрашивала её о родителях.

— О, если бы я могла всегда оставаться при вас, — воскликнула Эрзабет, — покинуть этот дом, где отец и мать ненавидят друг Друга и брат восстаёт на брата! Я хотела бы служить вам как служанка, как рабыня!

— Иди спать, дитя моё, — сказала королева, — спокойной ночи.

Хозяйка дома провожала в это время короля.

Ирма Перен была очень умной женщиной; она только несколько часов видела короля, но уже прекрасно изучила его. Когда она ставила подсвечник на стол его спальни, на её лице появилась злая улыбка, и она наблюдала за королём со спокойствием птицелова, расставляющего свои сети.

Спокойно и медленно взяла она с ночного столика кубок и, пригубив, подала его королю. Затем она пожелала ему спокойной ночи и, по венгерскому обычаю, протянула губы для поцелуя; по виду она была совершенно спокойна, но её поцелуй был так горяч, что король потерял голову. Он схватил её за руку и затем, не владея больше собой, запер дверь и, обхватив Ирму, увлёк её к постели.

Этой минуты только и ждала Ирма; она схватила короля за шею, а другой рукой вынула из-за пояса кинжал.

— Ещё одно движение, один звук, и вы погибли, — прошептала она.

Людовик должен был сдаться.

— Если я теперь позову на помощь, то как вы думаете, что будет? — продолжала она.

Людовик вздрогнул.

— Впрочем, я сама справлюсь с вами. Чем вы искупите то, что вы сделали? — прошептала она, нагибаясь к Людовику.

Король ответил, что она сама может назначить цену, хотя он находит, что достаточно наказан тем, что не обладал ею, тем более что она очаровала его одним поцелуем.

— Вы любите меня? — спросила Ирма.

— Моя жизнь принадлежит вам, — ответил Людовик.

— Да, вы правы, — сказала Ирма, слегка вонзая остриё кинжала в его грудь, не сильно, но всё же до крови. — Если вы любите меня, то ваше наказание будет заключаться в том, что я стану целовать вас и ласкать, но не буду принадлежать вам. Ни слова о событии этой ночи!

С этими словами Ирма быстро выскочила из комнаты.

В конце коридора её ждал Матвей.

— Как ты долго! — недовольно проговорил он. Мать хлопнула его по щеке.

— Говори, что у тебя с королевой, я хочу знать это.

Матвей побледнел, потом покраснел.

— Я ненавижу её, — проговорил он.

— Дурак! — перебила его мать. — Ты любишь её, и тебя душит злоба за то, что она назначила Гавриила капитаном, а на тебя даже не взглянула.

Матвей топнул ногой и сжал кулаки.

— Вот таким я люблю тебя, сын мой, — проговорила, Ирма. — Знаешь, у меня есть план относительно короля и Марии. Эта гордячка будет принадлежать тебе, но ты должен во всём подчиняться мне. Если ослушаешься, то я отколочу тебя, глупый мальчишка!

Тут она нежно поцеловала его в лоб и отправила спать.

На следующее утро семейство Перен встретилось со своими высочайшими гостями за завтраком. Король был страшно бледен, его глаза лихорадочно горели. Мария с беспокойством осведомилась о его здоровье; он молча пожал её руку, избегая взгляда.

— Тут что-то произошло, — тихо сказала королева Цетрику. — У меня скверное предчувствие.

Она стала внимательно наблюдать за Людовиком и заметила взгляд, брошенный на Ирму. И Мария всё поняла. Однако она быстро овладела собой, шутила и смеялась.

— Я очень неблагодарная, — сказала она Перену, — вы так гостеприимно приняли меня, а я похищаю у вас ваших детей. Сначала отняла у вас сына, а теперь мне очень хочется взять с собой вашу дочь. Я отпустила свою компаньонку, потому что она — иностранка, а народ хочет видеть около меня венгерку. Отпустите со мной Эрзабет, она заменит мне графиню Лаленг.

Молодая девушка вскочила, радостно бросилась к королеве и стала покрывать её руки поцелуями.

Сам Перен без конца кланялся и благодарил; его лицо светилось гордостью и радостью, и, не обращая внимания на вызывающие взгляды жены, он изъявил своё полное согласие и почтительно поблагодарил за честь, оказанную его семье.

— Собирайся, дитя моё, — сказала Мария девушке, — мы скоро отправимся в путь.

Эрзабет встала и поспешно принялась укладывать свои вещи.

Между тем охотники и псари, идя по следам королевских лошадей, прибыли к утру в дом Перена. Несколько лошадей из его конюшни было навьючено вещами Эрзабет. Для сопровождения Гавриила отправились десять вооружённых слуг.

На прощание Людовик поцеловал Ирму в лоб и дрожащим голосом проговорил:

— Я надеюсь в скором времени видеть вас при дворе, благородная женщина; и вы также не забывайте нас! — обратился он к Перену.

Матвей с гневом посмотрел на короля, забывшего упомянуть о нём.

Когда королева была уже на лошади, Цетрик подставил руку Эрзабет, чтобы подсадить её на лошадь, затем подал ей перчатки и хлыст и пожал её ручку; при этом он, к великому своему удовольствию, заметил, что она ответила на его пожатие.

По прибытии в Офен, Гавриил Перен хотел тотчас же распрощаться, но королева не отпустила его так скоро.

— Мы были вашими гостями, — сказала она, — а теперь вы будете моим гостем. Я не отпущу вас раньше, как через неделю; авось вы не соскучитесь у нас.

Это была мучительная неделя для короля. Уже по пути от Перенов в Офен он пришёл в себя, и им овладело раскаяние. Он с досадой заметил, что Мария почти не обращает внимания на него, а всё время занимается молодым Переном. Он испытывал муки ревности, но не смел сказать ни слова. Когда королева занималась делами в своём кабинете, Гавриил служил ей секретарём, а Эрзабет прикладывала печати к указам. Когда входил Людовик, она протягивала ему руку для поцелуя, но сейчас же отворачивалась и продолжала свои занятия.

За столом Перен сидел рядом с королевой, и она всё время ухаживала за ним. Гавриил и Эрзабет сопровождали её на пруд. Когда к ним присоединялся король, то ему оставалось только смотреть, как молодой человек привязывал Марии коньки. Когда король и королева ехали кататься верхом, Мария приказывала Эрзабет и Гавриилу сопровождать их, причём мчалась впереди с молодым человеком. Вечером она сидела у камина с Гавриилом и Эрзабет, а Людовику приходилось оставаться в одиночестве. Королева поднимала разные спорные вопросы, которыми молодой человек горячо увлекался, заставляла его читать вслух или играла с ним в шахматы.

— Вы ужасно наказали короля, — сказал Цетрик Марии в день отъезда Гавриила, — он болен, уничтожен и в отчаянии, но всё ещё молчит о событии в доме Перена. Вероятно, он попал в сети Ирмы, но вы порвали их и снова сделали его своим рабом. Смилуйтесь над ним!

Гавриил Перен собрался в путь. Сначала он простился с Людовиком, потом отправился к королеве. Он в первый раз видел её без свидетелей, она казалась серьёзной и даже взволнованной.

Гавриил опустился на одно колено и с жаром проговорил:

— Разрешите мне, ваше величество, в минуту прощанья сказать вам, что после Господа на небе и Его святых я почитаю вас выше всего на свете, преклоняюсь перед вами не как перед красивой женщиной, а как перед своим идеалом. Я весь преисполнен вами. Я иду на войну и буду бороться до последней капли крови, чтобы победить или умереть за вас!

Мария подошла к нему и, положив руку на его плечо, проговорила:

— Вы любите меня, Перен?

— Не знаю, — ответил он, краснея до корней волос, — но я потерял здесь свою голову. Однако выкуплю её другой головой, даю вам слово.

Гавриил поцеловал край одежды Марии и руку, которую она протянула ему, а затем быстро вышел из комнаты.

На дороге он встретил Цетрика, который хотел немного проводить его. Королева и Эрзабет стояли у окна и махали платками, когда они выезжали за ворота замка. Прежде чем Цетрик повернул обратно, Гавриил обнял его и проговорил:

— Ты любишь мою сестру, Цетрик, я знаю это; я передаю тебе свои права и обязанности по отношению к ней. Охраняй её и защищай, когда меня не будет больше в живых!

Цетрик поклялся охранять и беречь Эрзабет как зеницу ока; затем они расстались.

Гавриил после продолжительного и утомительного путешествия прибыл в Эссег, где представился архиепископу и командиру и передал указ о своём назначении.

Томарри принял его в маленькой монастырской келье, вся обстановка которой состояла из деревянного стола, простой кровати с соломенным тюфяком и двух стульев. На стене же висело железное Распятие, а на столе стояли письменные принадлежности и лежал молитвенник. Томарри в грубой монашеской рясе сидел у стола и изучал географическую карту. Он внимательно прочёл указ, привезённый Гавриилом, а потом, посмотрев на него, произнёс:

— Молодой человек, если вы приехали сюда, чтобы веселиться и развлекаться, то поворачивайте обратно. Вы кажетесь мне богатым, изнеженным дворянчиком; такие растения не растут под открытым небом. Возвращайтесь домой и носите шлейф нашей королевы, дай ей Бог здоровья; должность пажа больше подходит вам, чем обязанности солдата. Отправляйтесь с Богом!

Перен улыбнулся и скромно ответил:

— Её величество назначила меня сюда, и я надеюсь, что вы позволите мне остаться. Я пришёл, чтобы учиться у вас, и постараюсь быть внимательным учеником; не осуждайте меня слишком рано!

Томарри, покачав головой, сказал:

— Хорошо... тут найдётся немало случаев поучиться. Из Сирмии доносят, что Фергад-паша подошёл с пятнадцатью тысячами человек и опустошает страну. Посмотрите на карту, вот где он. Я хочу напасть на него как можно скорее. Разрешаю вам отдохнуть два часа, а затем вы со своими людьми отправитесь в Темесвар и приведёте мне сюда его гарнизон; там должны остаться только двести человек для караульной службы в крепости. — Архиепископ нацарапал приказ, приложил печать и добавил: — С Богом!

Перен поклонился и вышел от этого оригинального полководца. Он отправился на отведённую ему квартиру, велел накормить лошадей и два часа спустя был уже на дороге в Темесвар. Наступили сумерки, пошёл снег. Гавриил отдохнул немного в крестьянской избе и отправился дальше, подгоняя своих людей. Поздно вечером они добрались до Темесвара, где Перен передал коменданту приказ Томарри. На другое утро весь гарнизон крепости и все окрестные крестьяне, которые только могли носить оружие, выступили в путь. Отряд благополучно прибыл в Эссег, на сутки раньше, чем его ожидал Томарри. В то время прибывали всё новые известия, одно другого ужаснее. Несмотря на то что у Томарри было только восемь тысяч человек, он решил выступить в поход на другой же день и дать Фергад-паше решительное сражение.

Гавриил Перен возбудил его внимание. Он поручил ему отряд в две тысячи человек и карту, на которой был обозначен план действий. Перен был в восторге и, почтительно поцеловав руку архиепископа, снова сел на лошадь. Он повёл свой отряд на восток, к Дунаю, а потом повернул на юг, по левому его берегу Перен шёл не останавливаясь и только близ Кисдивазара решил остановиться на ночлег. Уже на другое утро он двинулся дальше. Так как в распоряжении его отряда не было никаких средств для переправы, то он первым бросился на своём коне в Дунай со словами: «Вперёд за короля и отечество!» — и вплавь добрался до другого берега.

Томарри в тот же день выступил с отрядом, состоявшим из шести тысяч человек пехоты и конницы, из Эссега. После четырёхчасового перехода он встретил турок, о близости которых ему возвестили семь пылающих деревень.

Фергад-паша развернул свою конницу широкой линией, а сам остался в резерве с лучшей частью кавалерии. Томарри выстроил свою пехоту небольшими группами; каждая из них представляла собой четырёхугольник. За пехотой стояла кавалерия; пушки были размещены на холме, отсюда же Томарри распоряжался сражением.

Турки двинулись вперёд всей линией. Томарри спокойно позволил им подойти на двести шагов и затем дал залп из всех своих орудий. Первые ряды турок упали на землю, убитые и раненые, остальные же повернули назад и собрались перед фронтом венгерских войск, готовясь к новому нападению. Томарри снова зарядил пушки. Фергад-паша решил изменить тактику, и его стрелки небольшими отрядами повели нападение на пехоту мадьяров; вскоре все четырёхугольники были прорваны и началась рукопашная схватка. На этот раз Томарри подпустил турок на двадцать шагов и тогда только дал залп. Фергад-паша упал с лошади, турки пришли в замешательство. Томарри выдвинул конный резерв; турки стали отступать. Венгерская пехота тем временем снова собралась и начала теснить отступавшего неприятеля. Однако Фергад-паша успел пробраться к своему резерву и бросился вперёд с громким кличем: «Аллах! Аллах!».

Томарри уже считал сражение проигранным, но в эту минуту появился со своим отрядом молодой Перен и бросился на неприятеля с тыла. Неожиданное нападение привело турок в полный беспорядок. Увидев это, Томарри снова начал теснить их. Фергад-паша, быстро собрав знамёна, хотел двинуться к Дунаю, но Перен, предугадав его намерение, преградил ему путь. Паша и его кавалерия рубили направо и налево; Гавриил был ранен, но, собравшись с последними силами, одним ударом снёс паше голову. Турецкая конница обратилась в бегство, бросив знамёна и бунчуки. Венгерцы одержали блестящую победу и получили громадную добычу.

Томарри обнял молодого героя перед всей армией, приказал перевязать его раны и в тот же вечер отправил его в Офен с известием о победе.

Перен пустился в путь в лёгкой венгерской тележке, за ним следовало двести всадников с турецкими трофеями. Во всех попутных деревнях и городах Гавриил возвещал о победе, и население радостно приветствовало его.

Прибыв в Офен, Перен поспешил известить жителей о победе, и вокруг него собралась тысячная толпа, с восторгом приветствовавшая его.

Королева, услыхав радостные крики толпы, поспешила на террасу, выходившую на двор. Народ приветствовал её радостными возгласами, а затем толпа расступилась, и из неё выделился весь перевязанный Перен. Взойдя на террасу, он преклонил колено и доложил Марии о блестящей победе Томарри, тогда как солдаты положили к её ногам отбитые знамёна, бунчуки и турецкое оружие. Королева опустилась на колени, чтобы поблагодарить Бога за дарованную победу, и весь народ последовал её примеру. Поднявшись, она взяла у Перена донесение Томарри о ходе сражения и приказала ему следовать за ней.

Королева быстро пошла по лестнице, ведущей в её кабинет; заметив, что Гавриил не может поспеть за ней, она остановилась и проговорила:

— Простите, радость лишила меня памяти; я забыла, что вы ранены, друг мой. Давайте я вам помогу!

С этими словами она взяла молодого героя под руку и повела по лестнице. В кабинете она усадила его в кресло и нетерпеливо сломала печать с донесения.

— Вы решили исход сражения, мой юный герой; как я отблагодарю вас? — с волнением проговорила она, протянув Гавриилу руку.

Тот встал на колено и покрыл её руку поцелуями.

— Вот что, — продолжала она, — сейм утвердил расходы на экипировку отряда охранной дружины, недостаёт только смелого, отважного командира; вы будете им, Перен, если захотите.

Гавриил был в восторге.

— Боже мой! — воскликнул он. — Я буду командовать вашей охранной стражей, смогу ежедневно видеть вас? Какая щедрая награда!

Мария, улыбнувшись, промолвила:

— Вы должны повиноваться только мне и никому больше. Теперь встаньте; вам надо отдохнуть. Встаньте!..

Гавриил встал, вышел в другую комнату и отдал находившемуся там пажу какое-то приказание; королева писала тем временем депешу Томарри, в которой благодарила его и солдат за славную победу и назначила щедрые награды солдатам.

Перен вернулся с небольшим шёлковым мешком в руках.

Королева запечатывала пакет и, не оборачиваясь, проговорила: — Теперь можете просить для себя ещё какой-нибудь милости. — Прошу вас, отдайте мне мою голову, — ответил молодой человек, — я сдержал своё слово и выкупаю её.

С этими словами он развязал мешок, и к ногам королевы упала окровавленная бритая голова.

Мария в ужасе отступила.

Это была голова Фергад-паши[3].

Мария, в роскошном капоте из турецкой материи, сидела перед зеркалом. Эрзабет расчёсывала её густые волосы и напевала песенку, а королева, подперев голову рукой, о чём-то раздумывала.

— Так не может продолжаться! — вдруг проговорила она.

Эрзабет, оставив гребёнку, спросила:

— Что не может продолжаться, ваше величество?

— К чему много слов? Твой брат любит меня, или, вернее, его воображение занято мной, и эта болезнь может заразить его сердце.

— Да, он любит вас, — серьёзно сказала Эрзабет, — и эта любовь — его счастье. Разрешите ему любить вас; ведь Господь тоже разрешает всем любить Его!

— Ты слишком сентиментальна, Эрзабет, — с раздражением ответила королева, — у твоего брата горячая кровь и страстная натура. Ты ещё ребёнок и ничего не понимаешь. Я не хочу, чтобы он страдал; ведь он — человек, вполне заслуживающий любви. Какая странная судьба! Сколько достойных мужчин любит меня, а я сама люблю глупого влюблённого мальчишку, и как ещё люблю! — добавила она с горьким смехом. — Так не может продолжаться!.. Твой брат должен уехать на некоторое время, и, кроме того, ему надо встречаться с другими женщинами, — закончила Мария.

Королева, окончив туалет, перешла в свой кабинет, заметила из окна большое оживление и движение во дворе замка, и вскоре Гавриил ввёл к ней капитана, за которым следовали солдаты с захваченными у турок знамёнами. В коротких словах капитан рассказал, что двадцать тысяч турок осадили крепость Яицу, гарнизон мужественно защищался, но не мог бы отразить неприятеля, если бы не подоспел граф Франджипани. Турки были разбиты наголову, и венгерцам досталось около шестидесяти знамён.

Королева с радостью выслушала донесение капитана и щедро наградила его и солдат.

— Пора и нам приняться за дело, — с улыбкой проговорила она, обращаясь к Гавриилу, — вы уже совершенно оправились, у нас есть необходимые деньги. Я предлагаю вам немедленно заняться набором людей в мою охранную стражу; вы сегодня же оставите Офен и отправитесь по округам, чтобы найти подходящих людей. Секретарь, напишите указ, а вы, мой супруг, составьте приказ министру финансов.

Вскоре нужные бумаги были изготовлены.

Вручая их побледневшему Перену, Мария сказала:

— Сегодня же вечером вы отправитесь в путь; перед отъездом зайдёте ко мне.

Когда Перен, уже совсем готовый к отъезду, пришёл к королеве и молча преклонил колено, она положила ему руку на плечо и ласково проговорила:

— Вы больны, Перен. Тайное горе гложет ваше сердце, вы должны рассеяться, увидеть других людей, а потому я и усылаю вас отсюда. Прощайте!

Прошло несколько недель, пока Перен набрал подходящих людей. Он ездил из города в город, из округа в округ. Он понял намерение королевы и не мог ему противиться. Его сильная воля сделала своё дело, и он чувствовал, что его страсть к Марии мало-помалу слабеет, в то время как уважение и благоговение к ней усиливаются.

Возвратившись в Офен, Перен был уже совершенно спокоен. Королева приветливо встретила его и ласково спросила:

— Скажите откровенно, Перен, увенчался ли мой замысел успехом? Надеюсь, что это так: у вас совсем другой вид.

Перен поклонился.

— Моё сердце страдало, вы верно определили его болезнь, и я преодолел её.

Следующие дни были употреблены на то, чтобы привести в порядок собранных людей, преимущественно мелких, бедных дворян. Отряд состоял из тысячи человек; когда он был вполне снаряжен, королева сделала ему смотр на площади перед замком. Её сопровождали король, Эрзабет и много магнатов. Мария сказала своей страже прочувствованное слово и передала знамя, вышитое ею с помощью Эрзабет; на нём была изображена Царица Небесная с короной Венгрии на голове.

После смотра Мария прижала к себе Перена и серьёзно сказала ему:

— Друг мой, теперь я имею в своём распоряжении вооружённую силу; это — наша армия, Перен. Она очень невелика, но боевой дух и отличное снаряжение возместят её малочисленность. Она будет размещена в замке; люди не должны иметь недостатка ни в чём; вы будете исполнять только мои приказания, и в новом полку должна господствовать строжайшая дисциплина. Я требую слепого повиновения. Сегодня же вы приступите к исполнению своих обязанностей. Дважды в день вы должны рапортовать мне обо всём.

Уже в тот же вечер Перен донёс королеве о том, что на улицах Офена появилось много незнакомых личностей довольно подозрительного вида и что всё мелкое дворянство почему-то устремилось в Пешт; на улицах часто слышалось имя Заполии.

Королева приказала снарядить патрули, которым вменялось обходить улицы Пешта и Офена и докладывать ей обо всём подозрительном. Перен поспешил исполнить приказание. С наступлением ночи он сел на лошадь и в сопровождении двадцати человек отправился по улицам города.

На самом берегу Дуная находился дом министра финансов, а недалеко от него помещался небольшой закоптелый трактирчик с белыми воротами и покосившейся деревянной крышей.

Приблизившись к дому, Перен услыхал сильный шум, громкое пение и музыку; в маленьких окнах горел яркий свет, из трубы шёл густой дым.

Оставив солдат за углом, Гавриил приблизился к трактиру и заглянул в окно. Это была кухня, в которой варили и стряпали как на свадьбу. У огня стояла красивая, статная хозяйка; около неё вертелся маленький, толстый человек; Перен сейчас же узнал его; это был Вербочи; он поцеловал хозяйку в шею, на что она ответила звонкой пощёчиной.

— Так-то вы обращаетесь с будущим палатином? — заметил Вербочи, вооружаясь большой поваренной ложкой.

— Вы — палатин?! — рассмеялась хозяйка.

В эту минуту в дверях показалась тёмная фигура, и Перен отошёл от окна.

Из корчмы вышла группа дворян.

— Наша свобода подвергается опасности, — воскликнул один из них.

— Какой же? — хором спросили остальные.

— Королева рассылает патрули по городу, — взволнованно крикнул первый. — Это — неслыханное дело!.. Патрули, чтобы поддерживать порядок!

Шатаясь и с трудом держась на ногах, они подошли к людям Перена.

— Собаки, — крикнул один из группы, — шпионы, убирайтесь вон!

Перен подскочил к ним, и они расступились.

— Как вы смеете оскорблять стражу её величества? — гневно спросил он.

— Мы — дворяне, — ответили подвыпившие, — нам всё позволено. Убирайтесь вон! Долой!

— Вы арестованы! — крикнул Гавриил. — Следуйте за мной!

Ему ответили громким смехом.

Тогда Перен схватил одного из крикунов за шиворот и позвал своих людей; те быстро окружили дворян. Один из них выстрелил и ранил Гавриила в плечо, так что он должен был выпустить его. Но люди Перена схватили остальных и связали их.

— Ведите их в замок, — крикнул Перен и без сознания упал на руки одного из своих солдат...

Когда Перен очнулся, то увидел себя в комнате, обставленной с восточной роскошью. Около него хлопотала девушка замечательной красоты.

— Где я? — с изумлением спросил молодой человек. — Кто вы? Не волшебницу ли я вижу перед собой? Не сон ли это?

— Успокойтесь, — ответила молодая девушка, — вы находитесь в доме Эмериха Черенцеса, а я — его дочь Иола. Я очень беспокоилась за вас.

Перен долго смотрел на девушку, а потом проговорил:

— Разве вы знаете меня?

— Да, я знаю вас, господин Гавриил Перен, — ответила молодая девушка.

— Где мои люди? — с волнением спросил Перен.

— Они повели арестованных. Двое находятся внизу. Не беспокойтесь!

Иола подошла к нему и положила свою руку на его пылающую голову. Гавриил с восхищением посмотрел на красивую еврейку. Её густые чёрные волосы крупными локонами ниспадали на спину; большие миндалевидные глаза оттеняли длинные ресницы. Изогнутый, с горбинкой, нос, небольшой рот со вздёрнутой верхней губой и смуглый цвет лица придавали ему неотразимую прелесть. Молодой человек не мог оторвать от неё взор, его губы уже тянулись к её губам, но тут зашуршал занавес у двери, и Иола испуганно вскочила, — оказалось, что пришёл доктор.

Он с деловым видом приблизился к постели больного, снял перевязку, наложенную молодой девушкой, и стал исследовать рану.

— Пуля прошла не глубоко, — заявил наконец он, — рана не опасна; немного поболит, вот и всё.

Он ещё раз осмотрел рану, достал свои инструменты и быстро вынул пулю.

Перен молча перенёс эту операцию, а у Иолы выступили на глазах крупные слёзы. Растроганный Гавриил с благодарностью поцеловал её руку. Доктор наложил новую перевязку и удалился, обещав прийти на другой день.

Не успел он уйти, как в коридоре раздались отдалённые шаркающие шаги.

— Это мой отец, — сказала Иола, — он только что вернулся из Пешта и будет очень удивлён, увидев вас здесь. Мне надо поговорить с ним.

Эмерих Черенцес вернулся из гостей и был в довольно весёлом настроении. Иола бросилась к нему на шею и рассказала о несчастном случае, который привёл молодого человека к ним в дом.

Перен поблагодарил за доброту и участие, попросил извинения за причинённое беспокойство и добавил, что ждёт своих людей, которые должны отнести его домой.

Однако Иола, нежно гладя своего отца по руке, с улыбкой проговорила:

— Господин Перен останется у нас, пока не поправится окончательно. Не правда ли, папочка? Теперь ты можешь идти спать, а я останусь с больным.

— Хорошо, — пробормотал Черенцес и не совсем твёрдыми шагами направился к выходу из комнаты, напевая какую-то латинскую застольную песню.

Ревность к Перену вернула Людовика к ногам его супруги. Несмотря на свою гордость и самолюбие, Мария выказывала непонятную слабость по отношению к своему супругу, и, чем больше он изменял ей, тем сильнее она любила его.

Она платила ему за его неверность насмешкой и холодностью, мучила его ревностью, но в конце концов страсть влекла её к нему.

Мария всё больше и больше уходила в заботы об управлении государством и целыми днями работала в своём кабинете, совещаясь с министром финансов и другими советниками.

Восстание в Египте отвлекло султана Сулеймана от Венгрии, но его паши продолжали опустошать её границы. Томарри прислал известие, что турки угрожают Севрину.

Королева настояла, чтобы Людовик немедленно созвал государственный совет; это было в марте 1524 года. Король потребовал, чтобы магнаты выступили на защиту страны и предоставили солдат и деньги.

Однако никто не хотел ничем жертвовать, и в то время как Томарри успешно боролся с турками на юге, дворяне на севере веселились, охотились и тратили деньги на кутежи, карты и женщин. Казалось, что страна неспособна больше к воодушевлению и подъёму духа.

В один пасмурный апрельский вечер Эрзабет сидела у окна и смотрела на Дунай, над которым клубился туман, на город, тонувший в сумраке, и на небо, покрытое тёмными тучами.

Вдруг вошёл Цетрик.

Они в первый раз со дня встречи виделись с глазу на глаз. До этого Цетрик довольствовался тем, что не упускал случая услужить молодой девушке; когда же она хотела поблагодарить его хотя бы ласковым взглядом, он отворачивался или потуплял свой взор. В этот день он, как обычно, отвесил глубокий поклон, спросил о королеве и, узнав, что она занята, хотел удалиться. Но Эрзабет встала, взяла его за руку и, заставив сесть напротив себя, промолвила:

— Останьтесь со мной, пока королева примет вас. Вы всегда так добры ко мне, что я не знаю, чем отблагодарить вас.

— Вы преувеличиваете мои заслуги, — ответил Цетрик, — и уже награждаете меня тем, что замечаете их.

Эрзабет замолчала и устремила взор в пол.

— Мне хотелось бы — как ни странно звучит подобное желание, — продолжал Цетрик, — чтобы вам грозила действительная опасность, чтобы вы могли убедиться, что я во всякую минуту готов защищать вас до последней капли крови и отдать за вас жизнь, так же как за короля и королеву.

— Боюсь, что такое время не заставит себя долго ждать, — ответила умная девушка, — то, что я видела в доме своих родителей, внушает мне серьёзные опасения; мне кажется, против нашего короля затевается заговор, и я каждый день жду, что эта гроза вот-вот разразится.

— Вы столь же проницательны, как и прекрасны! — воскликнул Цетрик. — То, о чём я пришёл доложить королеве, подтверждает ваши опасения.

В это время на пороге комнаты показалась королева и пристально посмотрела на беседовавшую пару.

— Я принёс важные известия, — сказал шталмейстер.

Мария подала обоим знак следовать за ней и направилась в свой кабинет.

— Говорите! — приказала Мария, опускаясь в кресло.

Король занимался собакой, недавно подаренной ему Чалканом.

— Воевода Заполия и его партия, без сомнения, затевают что-то важное, — начал Цетрик. — Один купец, живущий на границе Трансильвании и вполне заслуживающий доверия, рассказал мне, что близ Залатны собирается целая армия, которой командует Заполия. Другой верный человек, из Грана, говорил мне, что среди дворян царит сильное волнение, Вербочи ездит из одного округа в другой и возбуждает население. Множество мелких дворян прибыло в Офен и Пешт. Я сам ходил по разным корчмам и слышал, как они бранились и высказывали недовольство тем, что оскорбившие Перена и патруль до сих пор находятся в заключении.

Королева несколько раз быстро прошлась по комнате. Король немного послушал речь Цетрика, а потом снова занялся собакой. Тогда Мария, презрительно взглянув на него и решительно остановившись, проговорила:

— Пошлите мне палатина и моего секретаря!.. Заключённых пусть приведут в зал суда!.. Поскорей! — После этого, подойдя совсем близко к Цетрику, она шёпотом добавила: — В полночь, когда король уже будет в постели, я хочу поговорить с вами и Переном. Приходите сюда, не возбуждая ничьего внимания!

Цетрик вышил. Людовик хотел последовать за ним, но Мария удержала его.

— Останьтесь, — сказала она, — нам необходимо ваше присутствие. Государство находится в опасности.

Король пожал плечами, но снова сел и стал играть с собакой.

Баторий не заставил себя долго ждать. Его лицо выражало решимость и волю, что несколько приободрило королеву. Она просто и ясно изложила ему, в чём дело, и потребовала его совета.

Баторий объяснил, что дворянство недовольно главным образом тем, что давно не созывался сейм. Король должен был бы опередить воеводу Заполию и созвать сейм; народ всегда готов следовать по законному пути. На заседаниях сейма дворянство могло бы изложить свои жалобы, а король — высказать свои требования.

Королева немного подумала и одобрила совет Батория, но добавила, что сама будет наблюдать за этим сеймом.

Секретарь тотчас же написал указ о созыве сейма на восьмое сентября, и Людовик подписал его. Королева имела ещё долгое совещание с палатином, и тот удалился в полном восхищении умом молодой женщины, управлявшей Венгрией.

Несколько времени спустя, Мария появилась в зале заседания суда, находившемся в противоположной стороне замка и соединённом подземным ходом с башней.

Это было тёмное помещение без окон, освещённое лишь двумя факелами. У одной стены стояло пять стульев для судей, далее находились столик для писца и узкая скамья для подсудимых.

Из зала шла дверь в узкое помещение, где подсудимые ожидали судей. На противоположной стороне находились дверь в камеру пыток и вход в обитое красным сукном помещение, посреди которого возвышался красный же эшафот.

Зал суда соединялся с замком подъёмной дверью. Королева, в чёрном бархатном платье, вошла в это мрачное помещение в сопровождении одного только пажа; она постучала в дверь передней, и из неё вышли судьи в чёрных одеждах, сопровождаемые писцом. Затем Мария стукнула в дверь помещения, где находились обвиняемые. Оттуда появился Цетрик и доложил, что обвиняемые, закованные в цепи и охраняемые тюремщиками, ожидают приговора. Мария приказала ему удалиться и вышла в соседнюю комнату; обвиняемые один за другим представали перед судом. Они гордо и хвастливо рассказывали о столкновении с королевской стражей, вовсе не предполагая, что их может постигнуть наказание. Один из них, красивый молодой человек, Стефан Борнемиса, от имени всех потребовал освобождения и угрожающим тоном заявил, что доведёт это дело до сейма и пожалуется на короля и королеву.

Суд приказал увести обвиняемых и начал допрос свидетелей: Гавриила Перена и четырёх солдат. Их показания совершенно совпадали с показаниями подсудимых. Свидетели были удалены. Суд приступил к совещанию и, справившись в своде законов, висевших на стене, вынес приговор; королева ещё раньше положила на стол лист бумаги за подписью короля, заранее утверждавшей приговор.

Подсудимые были снова введены в зал, и писец монотонно прочёл им приговор: все обвиняемые присуждались к смертной казни мечом, которая должна была совершиться немедленно.

Впечатление, произведённое на подсудимых этим приговором, было ужасно. Все они побледнели как полотно, некоторые упали в обморок, другие проклинали суд, потрясая цепями.

Борнемиса приблизился к судьям и, сжав кулаки, воскликнул:

— Вы умеете только убивать, но не судить! Берегитесь и бойтесь мстителя! Заполия отплатит вам!..

В эту минуту в зал вошла королева, находившаяся во время суда в соседней комнате. Она величественно подошла к обвиняемым и повелительно спросила:

— Вы знаете меня?

Никто не ответил; обвиняемые с изумлением смотрели на неё.

Борнемиса отступил назад. Тогда она ещё раз спросила:

— Вы знаете меня?

Тут один из обвиняемых, старый дворянин, бросился перед ней на колени и воскликнул:

— Пощади, королева!..

Все осуждённые последовали его примеру. Только Борнемиса остался неподвижно стоять на своём месте.

— Пощадить? — резко и холодно проговорила королева. — За что? За оскорбление моей стражи? За ваше упрямство? Я прикажу отрубить вам головы, если захочу!

Гробовое молчание было ответом на её слова.

— Ваши мольбы и унижение после чрезмерного высокомерия, — продолжала она, — не склонят меня к милости. Для вас есть только одно средство к спасению. Вы должны под присягой открыть мне замыслы вашей партии и воеводы и ответить на все мои вопросы...

— Мы сознаемся во всём, ответим на все! — воскликнул старик.

— Мы скажем всё, что мы знаем, — подтвердили другие.

Борнемиса молчал.

Мария пристально взглянула на него и спокойно спросила:

— Ты предпочитаешь эшафот?

Борнемиса потупился и молчал.

Королева сделала судьям знак удалиться; осуждённые были также уведены. Она осталась наедине с Борнемисой. Молодой человек побледнел и вздрогнул. Королева прислонилась к стене и наблюдала за ним.

— Вы — единственный мужчина среди этих трусов, единственный умный среди глупцов, — произнесла она. — Будете ли вы говорить?

Борнемиса гордо поднял голову и ответил:

— Я ничего не скажу.

— Ты предпочитаешь эшафот?

— Да, — ответил он.

— Тогда, — сказала она, — есть ещё средство.

Борнемиса с ужасом взглянул на неё.

— Пытка! — воскликнула Мария и топнула ногой.

Дверь в камеру пыток отворилась, и вошёл палач, одетый в красный суконный костюм, с красной маской на лице.

Борнемиса дрожащим от волнения голосом проговорил:

— Я ничего не скажу.

Королева усмехнулась коротким, сухим смешком.

— После пытки заговоришь. Лучше признавайся добровольно! Ты меня не знаешь; я тверда как камень. Не жди пощады, предупреждаю тебя!

— Я ничего не скажу, — повторил Борнемиса.

— Слышишь! — холодно проговорила королева, обращаясь к палачу. — Научи его говорить!..

Она подвинула стул и села, не спуская взора с молодого человека.

— Он у меня заболтает как сорока, — воскликнул палач.

Его помощники расхохотались и бросились к Борнемисе, который, несмотря на сковывающие его цепи, пытался защищаться. Они бросили его на землю, сорвали с него одежду и втолкнули в камеру пыток.

Королева последовала за ними. У дам шестнадцатого столетия были крепкие нервы; они спокойно смотрели, как сжигали еретиков на костре и казнили мятежников.

— Скорей, — воскликнула Мария, — я начинаю терять терпение!

— Сейчас, «дева» всё устроит! — И с этими словами палач отдёрнул занавеску.

Борнемиса с ужасом увидел женскую фигуру из железа, всё тело которой было усеяно мелкими остриями и зубцами. Палачи уже подняли его, чтобы заключить в её ужасные объятия, но в этот момент Борнемиса воскликнул:

— Пощадите!.. Я всё скажу!

Королева презрительно усмехнулась.

— Все, как один, — пробормотала она, — хвастуны и трусы. Когда же наконец найдётся настоящий мужчина?

Не взглянув на Борнемису, она вышла, приказав дать ему другое платье и снова надеть на него цепи.

Её повеление было быстро исполнено. Королева села у стола. Палачи привели молодого человека и снова удалились. Борнемиса не решался поднять глаза.

— Отвечай подробно на все мои вопросы! — начала Мария, взяв в руки перо, чтобы записывать его показания. — Что известно тебе о планах Заполии?

— Насколько я знаю, он находится в союзе с Франциском I, королём Франции, — ответил Борнемиса. — В то время как король объявит войну императору Карлу V, Заполия нападёт на Венгрию. Они не сложат оружия до тех пор, пока император не будет разбит, король Людовик свергнут с престола и Заполия увенчан короной святого Стефана.

— Где воевода набирает армию и когда собирается начать борьбу?

— Сборный пункт в Залатне; в распоряжении Заполии находится около десяти тысяч человек.

— Что означает собрание дворян в Варсани?

— Вербочи объясняет дворянам, насколько они стеснены в своих правах, и уговаривает взяться за оружие. Дворянство потребует, чтобы все иностранцы были удалены от двора, папские и императорские посланники изгнаны из Венгрии, и вы сами были заключены в замок. Если эти требования будут удовлетворены, то воеводе Заполии без труда удастся свергнуть короля; в противном же случае дворянство возьмётся за оружие и силой заставит короля отречься от престола.

Губы королевы сложились в презрительную улыбку.

Вдруг Борнемиса бросился к её ногам и воскликнул:

— Вы презираете меня? Ради Бога, не презирайте меня, этого я не перенесу!

— Отвечайте, — резко проговорила королева, — где теперь Заполия?

— Здесь, — ответил Борнемиса, не вставая с колен.

— Не может быть! — воскликнула королева. — С каких пор?

— Уже два дня, как он в Офене; велите осмотреть подошву моего левого башмака.

Мария позвала палача; тот разрезал подошву башмака и вынул оттуда записку. Мария, взяв её, прочла следующее:

«Не падайте духом, друзья! Заполия в Офене, он освободит вас!»

— Как попала к тебе эта записка? — спросила королева. А затем мягче добавила: — Встань, Борнемиса.

Он поднялся.

— Эта записка была брошена вчера в нашу тюрьму.

— Хорошо, — закончила королева допрос, — я дарую тебе жизнь; только в назидание прочим ты и остальные осуждённые будете привязаны завтра к позорному столбу на базарной площади.

Борнемиса закрыл лицо руками, крупные слёзы струились по его щекам.

Королева велела отвести всех осуждённых снова в башню и удалилась из зала суда.

В ту же самую ночь, когда Мария судила заключённых дворян и решила объявить войну дворянству, Заполия собрал своих друзей и самых надёжных приверженцев в корчме у ворот Офена, в которой встречался с бывшей королевской наложницей.

Луна тускло освещала дорогу, по которой ехали два всадника. Одним из них был Матвей Перен, рядом с ним ехала его мать Ирма, закутанная в тёмный плащ.

Они переговаривались вполголоса.

— Ты любишь королеву, — говорила Ирма, — и тебе не остаётся ничего другого.

— Если бы она была мужчиной, то я бы убил её или захватил и сжарил заживо!

Ирма засмеялась.

— Да, но она — женщина, и тебе не остаётся ничего другого, как любить её.

— Ненавидеть! — воскликнул он. — Я отомщу ей!..

— Ты? Отомстишь ей? — ответила Ирма. — О, ты будешь отмщён, когда она будет в твоей власти!

Матвей стал насвистывать песенку и, надвинув шапку на затылок, развязно спросил:

— А что ты думаешь предпринять с королём?

Ирма вместо ответа дважды ударила его хлыстом и поскакала вперёд. Подъехав к корчме, они отдали хозяину лошадей и вошли в низкую комнату.

На столе была разложена большая карта; за ним сидел человек в панцире и шлеме; две большие железные перчатки лежали возле него на скамье.

Это был Заполия. Он мельком взглянул на вошедших, кивнул им и продолжал изучать карту.

Ирма сбросила плащ и села рядом с воеводой на скамью, между тем как Матвей позвал хозяина и потребовал вина.

— Что ты делаешь? — спросила Ирма Заполию.

Воевода посмотрел на вуаль, которой были покрыты её волосы, выдернул из неё две шпильки и, указывая точку на карте, сказал:

— Вот это — Офен, а это — Залатна, где стоят мои войска. Дай ещё шпильку!

Ирма сняла вуаль и подала воеводе шпильку.

— Мой план... — начал воевода, воткнув шпильку в карту. Но, взглянув на Матвея, остановился и продолжал: — Я поеду с тобой в твой дом и там расскажу всё.

Еврей-корчмарь ввёл в комнату ещё трёх посетителей; они сняли плащи и поклонились. Это были Лоссончи, богатый молодой дворянин, Мароти, старый солдат, третий — уже известный нам Вербочи.

— Вина! — закричали вновь прибывшие.

Хозяин принёс вина, Вербочи с достоинством налил себе стакан и, поклонившись Ирме, выпил.

— Угадайте, что у меня здесь? — спросил он, хвастливо хлопая себя по карману. — У меня здесь всё мелкое дворянство; оно избрало меня своим главой, я — его уполномоченный и прислан сюда, чтобы заключить с вами условие.

Он гордо взглянул на всех присутствующих.

— Ну-с, говори, каковы твои предложения? — произнёс Заполии.

— Прежде всего низшему дворянству должны быть возвращены его влияние и значение, магнаты должны лишиться своих преимуществ. Представители низшего дворянства должны войти в государственный совет и наблюдать за доходами государства. Война с турками будет продолжаться, иностранцев изгнать, немецкий и венецианский посланники должны оставить страну, Чалкан и Черенцес остаются... Всего этого требует дворянство!

Заполии улыбнулся.

— Этого требует дворянство; а чего хочешь ты?

Вербочи молчал, скромно потупив взор.

— Я знаю, чего ты хочешь, — продолжал воевода, — ты хотел бы, чтобы Баторий был также удалён, а ты назначен на его место.

— Ничего не имею против этого, и дворянство тоже.

— Я на всё согласен, — ответил воевода, — и требую очень немногого. Вооружённое дворянство соберётся в Варсании. Я присоединюсь к нему со своей армией. Дворянство провозгласит меня королём, мы отправимся в Офен, где захватим короля.

— И королеву, — добавил Вербочи.

Заполии бросил на него гневный взгляд и продолжал:

— В Офене мы решим, какими средствами спасти отечество, и отправимся против султана.

— Решено! — воскликнул Вербочи.

Заполии и Вербочи ударили по рукам. Присутствующие заявили, что они со всем согласны. Затем собрание разошлось. Матвей поехал с Вербочи, а Заполия с Ирмой.

Около полуночи они достигли Офена и остановились у красивого здания в верхнем городе. Воевода последовал за Ирмой в первый этаж, где она отперла дверь своей комнаты, обставленной со всей роскошью. Воевода снял своё вооружение; Ирма удалилась в другую комнату и скоро вышла в лёгком белом капоте с распущенными волосами.

Она опустилась на медвежью шкуру, лежавшую около кровати, и спросила воеводу:

— Скажи мне, друг мой, любишь ли ты меня ещё?

— Нет, — спокойно ответил Заполия.

Ирма расхохоталась, а затем промолвила:

— Я это знала... Может быть, ты думаешь, что я ещё люблю тебя?

— Нет, — ответил Заполия, не двигаясь.

— Да, страсть уже угасла в нас, но мы — слишком сходные натуры, и наши души ещё любят друг друга, — продолжала Ирма.

— Мы слишком хорошо понимаем друг друга, и ничто не в силах разлучить нас, — ответил Заполия.

— Поговорим о твоих планах!

— Ты знаешь, что моя цель — венгерский трон, — ответил воевода. — К этой цели ведут три пути. Мой первый план касается дворянства; оно недовольно и раздражено; может быть, удастся вызвать восстание и свергнуть короля; но дворянство быстро охладеет; если ему дадут вдоволь накричаться в сейме, то оно успокоится и удовлетворится всем, что ему будет предложено. Однако если дворянство покинет меня, то у меня ещё остаётся король Франции, Франциск. Пока я соберу свои войска, он вторгнется в Италию. Вследствие этого император не будет иметь возможности помогать Людовику; я отправлюсь в Офен и сам завладею короной. Тогда я отплачу этому малодушному дворянству и сделаю Венгрию великой и могущественной страной. Если же и это не получится, то у меня есть ещё средство; но о нём я не скажу даже тебе, Ирма.

Женщина бросила на него быстрый взгляд.

— Не говори ни слова! — продолжал Заполия. — Если ты даже поняла — молчи!

Ирма опустила голову и молчала.

Воевода нежно погладил её по голове и спросил:

— Что ты скажешь на это?

— Я одобряю твои планы и уверена, что они увенчаются успехом. Но ты не думаешь о том, как удержать престол; это труднее, чем достичь его.

— Что же, по-твоему, я должен сделать?

— Твой путь к трону лежит через смерть Людовика, — спокойно проговорила Ирма, — ты должен совсем устранить его и потом жениться на Марии; только таким способом ты можешь упрочить за собой престол. Тогда ты будешь иметь сильного союзника в лице Карла V, и вы соединёнными силами прогоните турок из Европы.

Заполия, с удивлением посмотрев на Ирму, произнёс:

— Ты — великая женщина, Ирма, и ради великой идеи, которой мы оба посвятили себя, сама отказываешься от короны, для которой ты рождена.

Было далеко за полночь, когда Заполия покинул дом Ирмы. Закутавшись в плащ для предосторожности и надев чёрную маску, он долго шёл по узким, кривым улицам и наконец постучал в ворота полуразвалившегося грязного домика.

— Кто там? — спросил сиплый голос.

— Друг!

— Пароль? — снова спросили изнутри.

— Не введи нас во искушение, — тихо произнёс Заполия.

— Но избави нас от лукавого, — ответили из-за ворот.

После этого калитка отворилась, и, едва Заполия переступил порог, кто-то схватил его и повёл по двору. Луч света озарил лицо странного провожатого: это была бывшая королевская наложница.

Она ввела Заполию в дом, стоявший в густом саду и обставленный со сказочной роскошью, села на край большой кадки с пальмой и, исподлобья посмотрев на воеводу, вызывающе проговорила:

— Тебя давно не было видно! Что тебе тут надо?

— Кто кого оставил? — ответил воевода. — Ты меня или я тебя? Куда ты скрылась после той ночи в стольном Белграде?

Наложница ничего не ответила. Прошло несколько секунд в молчании. Наконец она спросила:

— Кто выдал тебе моё местопребывание?

— Стефан Борнемиса; он бросил мне из тюрьмы записку, на которой стояли адрес и пароль. Ты не уйдёшь от меня и должна помогать нам в нашем великом деле! Я знаю всё. Зачем ты осталась здесь и под видом гадалки шпионишь и собираешь разные сведения? Потому что ты жаждешь мести! Ты будешь отомщена, ручаюсь тебе за это!

Глаза молодой женщины заблестели.

— Дай мне слово, что это так! — воскликнула она.

Заполия протянул ей руку.

— Королева — тебе, а король — мне, — продолжала фаворитка. — Ты отдашь его мне здравым и невредимым, это — моё первое условие!

— Согласен, — ответил воевода.

— Теперь слушай, — сказала фаворитка, удобно располагаясь на диване, и начала свой рассказ.

В ту самую ночь, когда король оттолкнул её от себя, она бежала из стольного Белграда. Сначала она направилась к турецкой границе, но близ Могача силы оставили её. Однако она не погибла: её приютил в своём доме молодой дворянин Стефан Борнемиса. Она целую ночь пролежала в жару и в бреду высказала свои планы мести.

Когда она очнулась, Борнемиса уговорил её присоединиться к партии Заполии и работать для её пользы. Когда дела партии вызвали его в Офен, она под видом слуги отправилась с Борнемисой. В Офене она должна была наблюдать за всем, что совершается при дворе и в городе, и решила выдавать себя за старую цыганку. Она выкрасила лицо и руки в тёмный цвет и спрятала волосы вод платком; согнувшись и опираясь на палку, ходила по улицам и гадала прохожим по руке и на картах. То, что она знала, давало ей возможность удивлять многих своими предсказаниями, и слава о старой гадалке быстро разносилась по городу. Она втайне надеялась, что слух о ней достигнет короля и он придёт к ней.

Заполия молча выслушал её рассказ и весело воскликнул:

— Теперь вместо одной союзницы у меня стало две: одна — молодая красавица, другая — старая гадалка. Почём знать, которая из них окажется более полезной? А теперь прощай!

В ту же ночь воевода написал два письма. Одно из них было на другое утро подано королеве, а второе нашла под подушкой, проснувшись, Ирма.

Мария бросила письмо в камин. Ирма же с улыбкой сожгла его на свечке. Обе поспешили одеваться.

Король был очень раздосадован, когда паж доложил, что королева ожидает его, чтобы вместе отправиться к обедне; однако ему не оставалось ничего больше, как молча подать ей руку. Во время богослужения он не подымался с колен и, казалось, усердно молился.

По окончании обедни Людовик попросил свою супругу идти домой, так как он желал ещё помолиться. Мария молча встала и, бросив презрительный взгляд на короля, ушла с хор. Однако, вместо того чтобы пройти сквозь маленькую дверь, ведущую на хоры, она направилась к главному входу церкви, внимательно всматриваясь в лица всех встречных. У дверей она остановилась и, подозвав к себе стражу, сорвала вуаль с лица богато одетой дамы, подымавшейся по ступеням собора.

Это была бывшая фаворитка Людовика.

В один момент она была окружена стражей и арестована.

— В башню! — приказала королева и села в свой паланкин.

Когда Людовик через некоторое время вышел из церкви, по ступеням собора подымалась другая так же нарядно одетая дама под густой вуалью. В нескольких шагах от короля она как бы случайно откинула вуаль, и Людовик увидел холодное и надменное лицо Ирмы Перен. Он смущённо поклонился, она же гордо ответила на поклон и прошла дальше. Король с изумлением посмотрел ей вслед; об Ирме он совсем забыл, он страстно желал встретить свою бывшую наложницу, но предсказание гадалки сбило его с толку и он решил, что оно относится к Ирме. Людовик хотел было последовать за ней, однако одумался и пошёл домой.

В ту же ночь наложница бежала из башни, где была заключена и закована в цепи; её освободил Заполия.

Людовик, сидя за столом, принимал разные решения и тотчас же менял их. Цетрик отсутствовал, и он, будучи предоставлен самому себе, не знал, что предпринять. Он не спал всю ночь и был в ужасном состоянии. В течение этой бессонной ночи король пришёл к убеждению, что Ирма Перен, гордая, холодная, угрожавшая ему кинжалом, любит его, и рано утром, чтобы избежать встречи с женой, он сел на лошадь и помчался к ней.

Ирма совершала свой туалет перед большим венецианским зеркалом, когда горничная доложила ей о приходе короля.

— Прекрасно! — сказала Ирма. — Скажи ему, чтобы он подождал, пока я встану с постели.

Она распустила свои прекрасные волосы, накинула белый шёлковый капот, красиво облегавший её стройную фигуру, и только тогда впустили короля.

Людовик бросился к её ногам и напомнил об обещании той пламенной ночи.

Она засмеялась и при этом заметила:

— Я сдержу своё слово: я буду вас любить, но никогда не буду принадлежать вам.

Король умолял, плакал и целовал её руки. Но Ирма спокойно сидела в кресле и играла кинжалом, лежавшим на столе.

— Любовь — это война, — наконец сказала она. — Пользуйтесь своими преимуществами, употребляйте в дело хитрость, ум, нежность и страсть. Постарайтесь завладеть моим разумом и воспламенить мою кровь. Я буду защищаться, но, может быть, вам и удастся победить меня. Сегодня я уезжаю отсюда; мой муж отправляется в Офен, и я буду одна в замке; поэтому вы можете посещать меня, когда угодно. Чего вы ещё хотите?

Король был в восторге и преисполнен самых радужных надежд.

— Теперь уходите, — сказала Ирма, — и будьте мне верны; я хотя мало даю, но многого требую.

Час спустя в её доме собрались все близкие помощники и приверженцы Заполии. Королевский декрет об открытии сейма восьмого сентября сильно изменил положение дел. Вербочи утверждал, что низшее дворянство предпочтёт этот законный путь для изъявления своих требований. Чтобы избежать раскола партии, мысль о собрании в Варсани была оставлена. Воевода сам предложил, чтобы все представители дворян появились на сейме, обвинили королевских советников и высказали свои требования. Если же король не согласится с ними, в чём Заполия не сомневался, то было решено устроить вооружённое собрание в Гатване.

В тот же день члены партии рассеялись по всем частям Венгрии. Воевода вернулся в Трансильванию, а Ирма, предоставив свой дом в Офене мужу, отправилась в замок.

Король внезапно проявил сильнейшую любовь к охоте и каждый день отправлялся в лес, лежащий между Офеном и Биске.

Королева заметила это и спросила супруга о причинах такого вдруг возникшего интереса.

— Твоё развлечение — управление, а моё — охота, — ответил Людовик.

Мария инстинктивно чувствовала какую-то опасность, и вдруг перед ней встал образ Ирмы.

Король целые дни проводил на охоте, возвращался только поздно вечером и снова уезжал на рассвете.

Мария была слишком горда, чтобы жаловаться и препятствовать своему супругу в его увлечениях, и, чтобы не предаваться горю, всецело ушла в заботы о стране и её управлении. Отказавшись от своих прав как жены, она решила до последней возможности защищать свою власть и значение как королевы.

Людовик между тем каждое утро отправлялся за ворота Офена; у границы своих владений его встречала Ирма в прекрасных охотничьих костюмах. Раздавались звуки охотничьих рожков, и начиналась охота — парфорсная охота[4] на короля венгров. Ирма, носясь на своём белом коне через рвы и изгороди, вонзала стрелу за стрелой в сердце короля.

После охоты Людовик отправлялся к ней в замок, где их ожидал самый изысканный стол, и Ирма была очаровательнейшей хозяйкой. После обеда слуги удалялись, и король оставался наедине с Ирмой. Она одевала удобное домашнее платье и распускала волосы. Иногда Людовик садился у её ног, и она рассказывала ему сказки; иногда же она брала его на колени, как ребёнка, и целовала до изнеможения. Она позволяла ему снимать и одевать ей башмаки, распускать волосы и целовать её лицо и шею, но строго держала его в определённых ею границах.

Наступило жаркое лето, и охота стала затруднительной. Король ограничивался тем, что в сопровождении конюха и собак гулял по лесу, Ирма же верхом следовала за ним.

В один жаркий июньский день солнце жгло немилосердно, собаки шли повесив головы и высунув языки, лошадь Ирмы была в поту. Людовик также изнемог от жары. Ирма сошла с лошади и, взяв её под уздцы, завернула на узенькую тропинку, пробиравшуюся среди густой чащи. Ирма шла вперёд, раздвигая ветви, и наконец вышла на лужайку, посреди которой рос громадный вековой дуб и журча протекал светлый ручеёк, сбегавший с высоких скал, поросших мхом и образовавших большую прохладную пещеру. Ирма опустилась на мягкий мох, которым был устлан пол пещеры. Король подошёл к ней и, покрывая её лицо страстными поцелуями, стал умолять её положить конец его мучениям.

— О, как я люблю тебя, мой дорогой! — воскликнула Ирма, тоже страстно целуя его. — Я безумно люблю тебя, но боюсь потерять тебя и твою любовь, потому и предпочитаю отказаться от счастья. Ты очень непостоянен, дорогой мой, и, если бы я отдалась тебе, ты скоро разлюбил бы меня.

— Никогда! — воскликнул король.

— Ты забыл бы меня точно так же, как свою некогда страстно любимую наложницу и Марию, как многих других...

Таким образом она всё крепче и крепче прибирала к рукам бесхарактерного короля, чтобы в конце концов он стал принадлежать ей на всю жизнь.

Так проходили недели и месяцы.

Цетрик и Гавриил Перен закончили тем временем набор и привели своих людей в Офен, где они вооружались и обучались.

Цетрик каждый день виделся с прелестной Эрзабет и беседовал с ней, причём самые простые слова приобретали в их глазах особую прелесть.

Гавриил Перен по-прежнему встречался с Иолой в церкви; он каждый день умолял её разрешить ему наконец просить её руки, но она постоянно отказывала и, казалось, не собиралась положить конец его страданиям.

Королева между тем продолжала управлять государством. Вся её жизнь, всё счастье сосредоточивались теперь в стране, которая принадлежала ей. Она ежедневно совещалась с советниками и с палатином. Все ясно предвидели опасность предстоящего сейма, и надо было подготовиться, чтобы вовремя предотвратить её. Королева имела теперь в своём распоряжении небольшую армию; солдаты жили в замке. Мария часто появлялась среди них, и они боготворили её.

Баторий и магнаты его партии также вооружались и подготавливались к предстоявшей борьбе.

В первых числах сентября дворянство начало собираться в Пешт-Офен. Честолюбивый воевода Заполия также прибыл в Офен, в сопровождении многочисленной свиты, и разместился в большом наёмном доме. Вербочи, задыхаясь, бегал по улицам, приветствуя своих многочисленных приятелей, и уговаривал всех действовать единодушно. Ирма остановилась в своём собственном доме. Она, казалось, держалась в стороне от политики и два раза в день принимала короля, который передал ведение дел всецело своей супруге.

Вечером накануне открытия сейма Мария отправилась в собор, чтобы помолиться. В храме никого не было; повсюду царила торжественная тишина, церковь совершенно утопала во мраке. Королева стояла на коленях и усердно молилась, как вдруг ей показалось, что дверь, ведущая на хоры, скрипнула. Она подняла голову и увидела Борнемису.

— Не сердитесь на меня, ваше величество, — тихо проговорил он, — умоляю вас, выслушайте меня.

— Говорите!

— Вы знаете, что я всей душой принадлежал к партии низшего дворянства и ненавидел вас и короля. После того как я был освобождён, я, возмущённый, доведённый до отчаяния позором своего наказания, исколесил чуть ли не всю Венгрию, полный жажды мести. Но в моей душе, помимо моей воли, всё время вставал ваш образ... Я хотел отогнать его, но тщетно, и вместо ненависти в моём сердце появились глубокое уважение и любовь к моей повелительнице; я не могу больше принадлежать своей прежней партии и служить дальше воеводе Заполию, честолюбие которого ведёт к гибели мой народ. Я принадлежу вам и отныне буду служить только вам.

Мария посмотрела на него, потом молча пошла к выходу. У двери она обернулась и промолвила:

— Я не хочу обижать вас, но вынуждена отказаться от вашей службы; если же вы хотите служить отечеству, то никто не может помешать вам в этом! — Затем, уже мягче, добавила: — Прощайте, и благодарю вас.

Борнемиса поднёс к губам край её одежды и воскликнул:

— Всё же я буду служить вам, Мария. Вы ещё вспомните меня!

С этими словами он исчез в темноте.

Зима прошла спокойно. Королева умело противодействовала опасностям, угрожавшим со всех сторон государству, и счастье благоприятствовало всем её начинаниям.

Так как дворянство не утвердило нового расхода и неаккуратно платило налоги, Мария ввела строжайшую экономию во всех расходах государства и двора. Защита границ оплачивалась частью из личных королевских доходов. Мария жертвовала всем, чем могла. Умелой дипломатией ей удалось склонить султана к миру, и турецкий посол был отправлен в Офен, чтобы выработать его условия.

В то время как Заполия усиленно подготавливал восстание, королева имела самые точные сведения о планах противников, причём получала их довольно странным образом. Время от времени она, просыпаясь, находила под подушкой письмо, в котором сообщались самые точные сведения о партии воеводы, но никто не знал, каким образом эти письма попадали в спальню. Благодаря им Мария узнавала о посещениях её супругом Ирмы. Старик Перен, по желанию палатина, жил в Офене. Его супруга находилась вместе с ним, а потом он просил позволения представить её ко двору. Королева выразила своё согласие и приняла Ирму так, что та не знала, как скрыть своё смущение.

Ирма блестяще привела в исполнение свой план, и легкомысленный король всецело подпал под её влияние. По совету Заполии она пользовалась своим влиянием, чтобы восстановить Людовика против дворянства. Она грозила ему, что разлюбит его, если он позволит ещё больше ограничить свои права, и всё время твердила ему, чтобы он решительно отклонил все требования дворянства. Она делала это с целью увеличить недовольство дворян и усилить оппозицию, так как при открытии нового сейма в Ракоше 23 апреля 1525 года настроение было гораздо спокойнее, чем того желали воевода и его партия.

Дворянство появилось в большом числе, и Вербочи надеялся, что ему удастся склонить собрание на свою сторону, однако первое заседание сейма в церкви Св. Петра в Пеште носило мирный и законный характер.

Подробные записки от таинственного друга ежедневно сообщали Марии о ходе переговоров. Вечером 9 мая она нашла прибитым над своей постелью запечатанное письмо, следующего содержания:

«Тебе и твоему государству грозит опасность. Я должен видеть тебя. Жди меня в полночь на валу замка, напротив моста. Я трижды хлопну в ладоши, ты спустишь мне верёвочную лестницу. Когда я поднимусь, ты спросишь: «Откуда ты?» Я отвечу: «С востока». Приходи одна, будь спокойна и доверься мне».

Королева решилась довериться.

Была бурная ночь, ветер гудел и свистел в башнях замка. За несколько минут до полуночи Мария, закутавшись в шубу и закрыв лицо густой вуалью, взошла на вал. За поясом у неё были турецкий кинжал и маленький серебряный свисток.

Пробило полночь, и с последним ударом часов снизу послышался троекратный удар в ладоши. Мария прикрепила верёвочную лестницу к столбу, решительно сбросила её вниз и стала ждать, положив руку на рукоятку кинжала. Над стеной показалась тёмная фигура, и через несколько секунд с неё соскочил мужчина.

— Откуда ты? — спросила, королева.

— С востока, — был ответ.

Королева внимательно посмотрела на своего таинственного друга. Он был закутан в широкий плащ, его голову и лицо скрывал капюшон.

— Что вы хотели сказать мне? — спросила королева.

— Прежде всего, что султан не заключит мира, — ответил незнакомец.

— Не заключит мира? — воскликнула Мария.

— Да, приготовьтесь к этому заблаговременно. Султан был склонен заключить мир, но воевода Трансильвании отговорил его уполномоченного. Мир с турками был бы гибелью для Заполии; он хорошо знает это и не остановится ни перед чем, чтобы воспрепятствовать ему.

— Дальше! — проговорила Мария.

— Дворянство поставит те же требования, что и на прошлом сейме, — продолжал таинственный друг, — но решило энергично настаивать на них. Не доверяйте спокойствию, которое царит теперь в сейме, оно непрочно; недаром дворяне приехали вооружёнными. Вооружите граждан Офена: они настроены против дворянства; увеличьте свою армию и будьте энергичны и тверды.

После этих слов незнакомец поклонился и хотел уходить.

Мария остановила его.

— Подождите!.. Вы уже в течение долгого времени охраняете меня таинственным образом, а я не знаю, кто вы и как мне отблагодарить вас?

— Я не хочу благодарности, — уклончиво ответил незнакомец.

После этого он скрестил руки и, поклонившись Марии до земли, быстро подошёл к стене и стал спускаться по лестнице.

Королева подняла лестницу и вернулась в замок.

На следующее утро она призвала Батория и Гавриила Перена. Было решено потребовать от дворян, чтобы они сложили оружие.

Перен получил от Марии тайный приказ, чтобы все королевские полки стояли наготове и чтобы число патрулей было удвоено.

Король поспешил известить Ирму о решении, принятом его супругой; Ирма же не замедлила сообщить об этом Заполии.

Как только среди дворян распространилось известие, что король потребует их разоружения, они пришли в негодование и громко выразили своё недовольство. Часть их немедленно собралась в церкви Св. Петра и решила энергично бороться.

Час спустя среди них появился Подманицкий, прелат Нейтры, и в качестве уполномоченного короля потребовал, чтобы дворянство сложило оружие.

Его слова были встречены страшным шумом. Подманицкий вернулся с ответом, что дворянство решительно отказалось исполнить требование короля.

Мария принимала в это время уполномоченного турецкого султана. Она заявила ему, что очень желает мира, но согласна заключить его лишь на подходящих условиях и ни в каком случае не станет платить дань и не уступит ни пяди земли. Турок с изумлением и восхищением смотрел на эту умную, энергичную женщину. Её твёрдость произвела на него впечатление, и он попросил дать ему время подумать.

На другое утро дворянство собралось для совещания в церкви Св. Иоанна. Королева приказала строго охранять замок, а также мосты и ворота города.

Дворяне наполнили всю церковь и площадь перед ней. Вербочи встал на ступени алтаря и начал речь. Он спросил дворян, кто виноват в том, что решения прошлогоднего сейма не были утверждены королём.

— Архиепископ Чалкан! — раздались голоса. — Он — враг дворян. Долой его!

— Я обвиняю Черемцеса! — закричал с хоров один старый дворянин в заплатанном кафтане.

— В башню его! — закричало собрание.

Через некоторое время Мария получила записку с изложением всего происшедшего в церкви, а тринадцатого мая шестьдесят депутатов от дворян представили королю на утверждение следующие пункты, выработанные на заседаниях сейма: 1) король и королева должны в течение пяти дней удалить от двора всех иностранцев, иначе дворянство само выгонит их; 2) имперский и венецианские послы должны быть отправлены на родину; 3) король должен отставить своих советников и избрать новых, которые будут заботиться об интересах страны, а не о своих собственных; 4) крещённый еврей Черенцес должен быть отставлен от должности министра финансов и дать полный отчёт о своих действиях.

В ответ на эти требования королева предложила гражданам Офена вооружиться. Ирма тотчас же уведомила об этом воеводу. Дворянство собралось в Пеште и Ракоше и отправило Вербочи и Мароти в королевский замок.

Король принял их холодно и решительно.

— До слуха дворян дошло, что граждане Пешта и Офена вооружаются, — сказал Вербочи, — и они решили запереть город и прекратить подвоз съестных припасов.

— Дворяне уклонились от законного пути. Граждане вооружаются по моему приказанию, — спокойно ответила королева, — чтобы усилить наши полки. Баторий явится на днях в Офен со своими гусарами. Если дворянам угодно осаждать нас, то пусть осаждают.

Вербочи хотел ещё что-то сказать, но Мария повелительным жестом указала ему на дверь.

Дворянство, получив ответ королевы, вовсе не стало осаждать Офен, а послало новых уполномоченных, которые снова начали переговоры в гораздо более мирном тоне. Король ответил, что согласен назначить проверку денежных средств и деятельности Черенцеса, но не может удалить иностранных послов.

В эту минуту в кабинет Людовика вошла Мария и резко, с насмешкой проговорила:

— Кто создал такое тяжёлое положение? Само дворянство! Оно не желает платить налоги и выступать на защиту отечества. Венгрия могла бы защищаться сама, а вы, дворяне, довели её до того, что мы не можем обойтись без посторонней помощи.

Депутация молчала, не зная, что ответить.

События следовали так быстро одно за другим, что король не мог оставить замок, и по его просьбе Ирма по потайному ходу, ведущему из церкви в его комнаты, стала приходить к нему.

Она была как раз у короля, когда явилась новая депутация от дворянства и в угрожающем тоне потребовала, чтобы король на следующий день появился без сопровождения магнатов в Ракоше.

Людовик сказал, что сейчас же даст ответ, а так как королева выехала в Пешт, то он пошёл советоваться к Ирме.

Через несколько минут Людовик вышел к депутации и изъявил своё согласие явиться в Ракош.

Когда Мария переезжала через мост, ведущий в Офен, к ней пробрался старый нищий, сунул ей в руку записку и исчез в толпе. В записке было сказано, что король находится всецело под влиянием Ирмы, которая действует заодно с Заполией и сообщает ему обо всём, что происходит в замке, что она склонила короля согласиться на требование депутации появиться завтра в Ракоше, где ему грозит большая опасность.

Мария прочла записку и поспешила в замок. Рассерженная, с пылающим лицом, она вошла к королю и воскликнула:

— Ты согласился на требование депутации появиться завтра в Ракоше и, конечно, должен сдержать своё слово. Но знаешь ли ты, что ты обещал?

Король молчал.

— Ты обещал отдаться дворянам со связанными руками; ты можешь спастись, только погубив отечество.

— Успокойся, — гордо проговорил король, — я знаю, что делаю. Кажется, я — пока ещё король!

Мария молча подала ему записку, полученную на мосту. Людовик прочёл её и побледнел.

— Я знаю демона, внушившего тебе подобное решение, — угрожающе проговорила Мария, — я не трогала эту женщину, пока она становилась между мужем и женой, но горе ей, если она встанет между королём и королевой! Ты погибнешь, и никто не спасёт тебя! Ты должен появиться завтра в Ракоше и оказать твёрдое противодействие дворянству, остальное — моё дело. Если же ты посрамишь завтра своё достоинство, тогда я откажусь от тебя и возьму скипетр в свои руки, а ты будешь только Людовиком Ягеллоном, пленником дворян!

Сцена в Ракоше произвела на Людовика сильное впечатление. Он решил было порвать с Ирмой, но в последний момент у него не хватило силы воли. Он знал, что она предаёт его, но её поцелуи каждый вечер горели на его губах, её ласки приводили его в какой-то жуткий восторг: его страсть к ней усиливалась от сознания опасности, которой он подвергается.

Заполия торжествовал: дворянство и король были озлоблены друг против друга, его усилия наконец были вознаграждены, и он рассчитывал, что после съезда в Гатване судьба государства перейдёт в его руки.

Воевода уже собирался вернуться в Трансильванию, но Ирма назначила ему свидание в корчме, где они всегда встречались в последнее время, так как пребывание самого Перена в Офене делало их встречи в доме Ирмы невозможными.

Заполия явился в назначенное время в корчму и нашёл там Ирму, Вербочи и Лоссончи.

— Что нового? — весело спросил он.

— Я могу доставить тебе нового союзника, — сказала Ирма.

— Кого же?

— Чалкана.

— Не может быть! — воскликнули все присутствующие.

Ирма подала знак хозяину, он выбежал и через несколько минут ввёл архиепископа, который прицепил фальшивую бороду и закутался в широкий плащ, чтобы не быть узнанным.

Воевода предложил ему сесть за большой дубовый стол. Начались переговоры.

Чалкан был согласен примкнуть к партии воеводы и поддерживать все его планы с условием, что ему будет обеспечено соответствующее его сану положение. Они скоро сговорились на этот счёт, однако при обсуждении способа исполнения планов партии между воеводой и Чалканом возникло разногласие. Архиепископ был решительно против насилия, Заполия же гордо указал на своего союзника, короля Франции.

— Напрасно вы рассчитываете на него, — ответил Чалкан, — король Франциск потерпел поражение при Павии[7] и разбит наголову. Десять тысяч французов пали в сражении, сам король находится в плену у Карла V. Мой план более мирный, но верный. По-моему, следует оградить короля от влияния супруги и Батория. Надо склонить его появиться на собрании в Гатване, и я беру это на себя. Я буду по-прежнему вашим противником на людях, — так выгоднее для интересов партии. В качестве духовника короля я имею на него большое влияние. Если вы, прелестная женщина, поможете мне, — добавил архиепископ, обращаясь к Ирме, — то мы, без сомнения, приведём короля в Гатван.

Ирма, улыбаясь, кивнула головой.

— Труднее всего, — продолжал Чалкан, — завлечь в наши сети королеву. Она умна, смела и решительна. Силой мы тут ничего не добьёмся, придётся употребить хитрость. Если дворянство сделает вид, что готово на уступки ради спасения государства, то Мария с радостью ухватится за протянутую ей руку. Если же станет доверять дворянской партии, то не только пошлёт короля в Гатван, но и сама явится вместе с ним. В Гатване мы захватим королеву и заставим короля принять все требования дворянства, отставить всех советников и сослать Марию в один из замков. Тогда Ирма Перен будет управлять королём, Заполия — государством, и ни одной капли крови не прольётся.

— Это прекрасный план! — воскликнула Ирма.

— Хорошо, — ответил Заполия, — я согласен. Мои люди вооружены, так что мы в любую минуту сможем прибегнуть к оружию.

Несколько дней спустя Заполия, Ирма и Вербочи сошлись в одном из замков Чалкана. План архиепископа был разработан во всех подробностях и каждому назначена своя задача и роль.

Королева Мария долгое время не получала никаких сведений от своего таинственного друга, но наконец пришло письмо, в котором ей снова назначалось свидание.

Королева опять отправилась в назначенное время на вал. Незнакомец не мог ей дать на этот раз никаких точных указаний; он только предостерёг её против Заполии и заметил, что воевода, очевидно, отказался от открытой борьбы и стал действовать подпольными путями. Таинственный друг заклинал королеву быть как можно осторожнее и не отклоняться от намеченного пути; он так волновался, что забыл изменить голос, что делал постоянно.

— Боже мой! — воскликнула королева. — Кто вы? Какой знакомый голос!

Незнакомец спохватился и поспешил к стене.

Мария схватила его за руку.

— Ради Бога, скажите, кто вы?

— Ни за что, — ответил он изменённым голосом и исчез за стеной.

Мария ещё долго стояла на валу, растерянно осматриваясь кругом, но наконец овладела собой и пошла назад в замок.

Так как дворянство не поступалось ни на йоту своими требованиями, то Мария решила выпустить Черенцеса и послала Гавриила Перена известить его об этом.

Перен поспешил с Иолой в башню. Старик Черенцес с восторгом принял известие о своём освобождении и решил задать по этому поводу грандиозное празднество. Гавриил также получил приглашение и, конечно, поспешил воспользоваться им.

Он нашёл дом Черенцеса окружённым густой толпой любопытных, которые глазели на иллюминацию и на приезжавших гостей.

Известие об освобождении министра финансов сильно взволновало магнатов и дворян из партии Заполии. Банкет, заданный Черенцесом, и громкие крики гостей ещё увеличили их досаду; гайдуки и гусары смешались с народом, столпившимся около дома Черенцеса, и стали возбуждать его.

Купец Стефан Лабат только что собирался произнести тост и поздравить хозяина с освобождением, как снаружи донеслись крики и в окна полетели камни. В эту минуту вбежал лакей с окровавленной головой.

— Осада, приступ! Спасайтесь! — раздался его вопль.

Произошло страшное смятение. Толпа, оттеснив слуг, ворвалась во дворец. Черенцес опустился на колени и начал молиться, а его гости разбежались кто куда. Иола в смертельном страхе прижалась к Гавриилу; он один сохранил присутствие духа.

— Нет ли тут ещё какого-нибудь выхода? — быстро спросил он.

— Есть потайной ход к валу, — прохрипел Черенцес.

— Давайте скорей ключ!

Черенцес вытащил связку ключей, но от испуга руки у него тряслись. Иола нашла ключ и поспешила вперёд. Гости вернулись в зал, так как все выходы были уже заняты толпой.

Перен отпер дверь; топот гайдуков и гусар уже раздавался в коридоре, они стучали в дверь и старались выломать её.

Все побежали через ряд комнат к потайному ходу. Иола бросилась к отцу, который в безумном страхе вернулся в спальню и собирал самые важные бумаги и драгоценности. Гавриил последовал за ней, запирая и заставляя насколько возможно за собой все двери.

Народ уже проник в один из залов, отовсюду неслись крики:

— Долой Черенцеса, на виселицу жида!

Иола потащила отца, и Гавриил поспешил за ними. Они добежали до потайного хода, но дверь оказалась запертой. Гости, думая, что все уже прошли, заперли её за собой. Гавриил попытался проломить её, но тщетно. Тогда он распахнул окно, посмотрел и воскликнул:

— Есть ещё выход! Двор свободен.

Он быстро нашёл верёвки и, привязав к переплету, спустился первым; Иола и её отец последовали за ним.

Толпа между тем ворвалась в спальню. Перен понёс Иолу на руках через сад, старик, задыхаясь, бежал за ними. Они благополучно достигли стены. Однако гусары заметили верёвку у окна и увидели беглецов. Перен привязал другую верёвку к выступу стены и торопил своих спутников спускаться. Старик поспешил исполнить это, а Иола ни за что не хотела расставаться с Гавриилом. Между тем гусары уже достигли вала. Перен, обнажив саблю, двинулся им навстречу. Убив одного и ранив другого, он произвёл среди них смятение, вернулся к Иоле, и они быстро спустились вниз. Черенцес дошёл до берега Дуная и сел там. Перен и Иола увидели его, и все трое побежали вдоль берега. Вдруг Перен остановился и воскликнул:

— Лодка, лодка!

Они подбежали к старой лодке, привязанной к берегу, и, отвязав, сели в неё. Гавриил оттолкнул лодку и взялся за вёсла. Беглецы благополучно достигли противоположного берега. Там стояла небольшая рыбачья хижина. Иола и Черенцес остались в ней, а Перен снова переправился на другой берег.

Он окольными путями поспешил в замок, рассказал обо всём случившемся и, захватив своих солдат, отправился к хижине. Гавриил считал за лучшее, чтобы Черенцес не возвращался в Офен, а потому старому еврею и его дочери пришлось скрепя сердце взобраться на лошадь. Щедро одарив рыбаков, они двинулись в путь.

Через час они достигли парома, перебрались на другую сторону и направились к Биске. В лесу, окружавшем замок Перенов, был небольшой охотничий замок, в котором жил только лесничий. Сюда Гавриил и привёз беглецов, а сам, распрощавшись с ними, отправился в Офен, оставив Черенцесу для безопасности несколько солдат.

Между тем чернь, ещё более раздражённая бегством ненавистного министра финансов, произвела в доме страшное опустошение; всё было поломано и попорчено, дорогие картины и обои изрезаны, драгоценная посуда побита, старое вино выпущено из бочек, так что оно ручьями текло по дому, кроме того, было награблено более шестидесяти тысяч дукатов.

При появлении королевской стражи толпа разбежалась, решив на следующий день произвести опустошение домов архиепископа и фуггеров.

Королева приняла меры, чтобы иметь возможность противодействовать беспорядкам.

В то же время и Заполия поспешил в Офен, чтобы разузнать о происшедшем и в случае необходимости защитить дворец архиепископа. День, против ожидания, прошёл спокойно. Гавриил Перен и Цетрик собрали своих людей, по городу разъезжали вооружённые патрули.

Только к вечеру в Офене стало заметно волнение. Прежде чем патрули успели принести это известие в замок, толпы народа направились ко дворцу архиепископа, а другие — к дому министра финансов, чтобы окончательно разнести его. Слуги архиепископа забаррикадировали ворота; толпа тщетно шумела около них и стала вооружаться камнями и кольями.

Вскоре показался значительный отряд дворян и гусар под начальством Мароти; он потребовал, чтобы чернь разошлась.

На это народ ответил шумом, свистом и криками и выказал намерение штурмовать дворец архиепископа. Мароти подал знак своим людям, те в одну минуту обнажили сабли и двинулись вперёд. Народ был смят, многие потоптаны лошадьми, многие ранены, и все обратились в бегство. Мароти преследовал бегущих. Толпа, собравшаяся у дома министра финансов, завидев бегущих, рассыпалась в разные стороны.

Когда Перен и Цетрик подошли со своими отрядами к дому архиепископа, то никого там не застали.

Мароти со своим отрядом тотчас же удалился, предоставив дальнейшее королевской страже.

На следующий день архиепископ явился к воеводе, со слезами на глазах благодарил его за энергичную защиту дома и торжественно поклялся всецело предаться его делу. Расчёт Заполии блестяще оправдался.

На долю Ирмы досталась трудная задача. Она должна была добиться того, чтобы король появился на собрании в Гатване, которое он запретил дворянству. Но, прежде чем начать свои интриги, она решила окончательно увериться в Людовике. От этой умной и проницательной женщины не укрылось, что со времени покушения в Ракоше король стал относиться к ней гораздо недоверчивее. Поэтому, посоветовавшись с воеводой, она составила дерзкий план, чтобы вернуть утраченное доверие короля.

Когда Людовик в назначенный час появился у ворот дома Ирмы, он нашёл их запертыми. Он снова приехал через некоторое время, но опять повторилось то же самое. Наконец старый слуга доложил королю, что его барыня покинула город.

Людовик тотчас же вернулся в замок, приказал Цетрику оседлать двух лошадей и быстро направился вместе с ним к дому Перенов. Приблизившись к воротам, он довольно неуверенно проговорил, обращаясь к Цетрику:

— Забудь всё, что ты здесь увидишь и услышишь. Я знаю, что ты умеешь молчать, и вполне полагаюсь на тебя.

Цетрик молча поклонился.

Король поднялся по лестнице; его встретила служанка, спросила, что ему угодно, и исчезла. Людовик стоял на лестнице, не зная, что делать и не решаясь войти.

Ирма тем временем лежала на кушетке своей роскошной спальни и заставила короля целый час ждать у двери. Наконец она сказала своей горничной:

— Пусть войдёт!

Когда Людовик появился на пороге, она устремила на него холодный взгляд.

— Что я сделал, — спросил он, — что ты уехала не простившись, не пускаешь меня к себе и заставляешь целыми часами ждать у дверей?

Он хотел взять её за руку, но Ирма отняла её и, встав, ответила пренебрежительным тоном:

— Я поступаю с тобою так, как ты того заслуживаешь, но я не собираюсь делать тебе упрёков; ты видишь, я легко могу обойтись без тебя.

— Как же мне оправдаться, если я не знаю, в чём состоит моя вина? — проговорил король.

Ирма покачала головой.

— Я чувствую, что ты стал, недоверчивым и сомневаешься во мне. Я не спрашиваю причины этого и не требую, чтобы ты верил мне. — И с этими словами она отвернулась от него.

Людовик стал клясться и божиться, что она ошибается, что он любит её больше всего на свете и вполне доверяет ей.

Однако Ирма пожала плечами, ничего не ответила и занялась чтением, не обращая внимания на его клятвы.

Король наконец рассказал ей всё — сцену с королевой, происшествие в Ракоше и поведение её сына.

Ирма посмотрела на него с презрительной улыбкой и спокойно промолвила:

— Легковерный мальчик! Я даже не считаю нужным защищаться, но хочу доказать тебе, что я — не предательница. — Она встала, величественно подошла к шкафу, вынула оттуда шкатулку чёрного дерева и, отперев её серебряным ключиком, достала пакет писем и подала королю.

— Читай! — повелительно проговорила она.

Король нерешительно развернул одно письмо и стал читать.

Это были письма Заполии к её сыну Матвею, из которых можно было заключить о полном согласии между обоими и о невиновности Ирмы, так как Заполия неоднократно предупреждал Матвея против его матери. Кроме того, в этих письмах заключались указания относительно планов и намерений воеводы.

Прочитав письма, король был не только убеждён, но посрамлён и уничтожен. Он упал к ногам Ирмы и умолял о прощении.

Ирма подняла его, после чего сказала:

— Послушай!.. Я давно хотела показать тебе эти письма, но твоё странное поведение побудило меня предоставить тебя твоей судьбе, то есть твоей жене. Ты думаешь, что я оставила без наказания предосудительное поведение сына? Я приказала связать его и посадить в башню и взяла все его бумаги. При помощи старого слуги ему удалось бежать к воеводе. Если тебе нужны ещё доказательства, то прочти это последнее письмо Заполии, которое мне удалось перехватить.

Ирма достала из-за корсажа письмо и подала его Людовику. Тот прочёл:

«Спешу сообщить тебе, дорогой Матвей, что всё идёт как по маслу. Двор так ослеплён магнатами, что никому не приходит в голову обратиться к дворянству и сделать ему некоторые уступки. Мы пропали бы, если бы королю вздумалось прибыть в Гатван, но, к счастью, он до этого не додумается. Твой Заполия».

Ирма собрала все письма, подала их Людовику и проговорила:

— Теперь становись на колени и проси прощения!

Король бросился к её ногам; она поцеловала его и потрепала в наказание за уши.

— Я прощаю тебя в последний раз, — добавила она, — запомни хорошенько — в последний раз!..

Вскоре они уже сидели рядом на диване, целовались и советовались о том, как противодействовать планам воеводы.

— Если бы я управляла государством, — сказала Ирма, — то никого не стала бы слушать, ни с кем не советовалась, но появилась бы среди своего народа. Я сказала бы ему: «Ты жалуешься на меня, а я недоволен тобой; придём к обоюдному соглашению. Отныне никто не будет больше стоять между нами!»

— Ты пошла бы в Гатван?

— Я? Да!..

— И согласилась бы на требования дворян?

— Не спрашивай меня, я — женщина; обратись к своим советникам. Спроси Чалкана.

— Врага воеводы и дворян? — с изумлением спросил король.

— Да, — ответила Ирма. — Теперь ты, я думаю, видишь, насколько я сочувствую воеводе, — добавила она, весело рассмеявшись.

После этого, под предлогом распоряжения об обеде, она оставила короля и пошла в комнату, где находился Цетрик. Шталмейстер при виде её встал и поклонился.

— Без церемоний, — сказала Ирма, — садитесь, мне надо поговорить с вами. Вы любите мою дочь? — начала она без всяких предисловий.

Цетрик смутился, покраснел и не знал, что ответить, так как не ожидал подобного вопроса.

— Я уверена, — продолжала Ирма, — вы любите её, и она отвечает на ваши чувства. Нам некогда терять время на разговоры. Согласны ли вы во всём без рассуждений подчиниться мне? Тогда Эрзабет будет вашей.

— Нет, — решительно ответил Цетрик.

Ирма встала, чтобы уйти.

— Ещё одно слово, — воскликнул Цетрик.

— К чему? — холодно проговорила она. — Мы сговорились. Вы очень смелы и ведёте смелую игру.

— Она ничтожна по сравнению с той, которую вы ведёте с королём, — ответил молодой человек. — Только вы играете фальшивыми картами, так что берегитесь, чтобы не попасться.

Ирма быстро подошла к Цетрику; она задыхалась от гнева, её глаза метали молнии. Бросив на него угрожающий взгляд, она быстро вышла из комнаты.

В тот же вечер Людовик приказал позвать к себе архиепископа.

Чалкан явился, скромно потупив взор.

— Садись! — сказал ему король. — Ты, вероятно, удивлён, — с деловым видом продолжал он, — что я позвал тебя так поздно вечером, но тебе известно, что я ставлю благо своей страны превыше всего.

Чалкан одобрительно улыбнулся.

— Мы издали постановление, запрещающее дворянству принимать участие в собрании в Гатване, но мне кажется, что это не удержит дворян. Что мы будем тогда делать?

— Не знаю, — ответил Чалкан.

— А я знаю, — с торжеством заявил Людовик, — я сам отправлюсь в Гатван.

— В Гатван? — с изумлением воскликнул Чалкан.

— Да, — сказал король, — я неожиданно появлюсь среди дворян и заключу с ними мир. Я сделаю некоторые уступки, они тоже. Рука об руку с дворянством я совершенно уничтожу Заполию, уверяю тебя.

— Если я должен высказать своё мнение относительно этого, то позволю себе сказать, что нахожу замысел рискованным.

— Рискованным? — со смехом воскликнул король. — А я тебе говорю, что для Заполии будет тогда рискованным появиться в Гатване и что он боится этого пуще всего.

С этими словами король вынул из кармана письма, переданные ему Ирмой, и протянул их Чалкану.

Тот надел очки, тщательно рассмотрел каждое из писем на свет, посмотрел на печать и почерк и глубокомысленно проговорил:

— Это — письма воеводы, это его почерк, печать и водяные знаки на бумаге.

— Читай!

Чалкан медленно и внимательно прочёл одно письмо за другим, затем сложил их и торжественно произнёс:

— Я не стану допытываться, каким образом эти письма попали в твои руки. Это чрезвычайно важные документы. Теперь я согласен с тем, что лучше всего тебе отправиться в Гатван. Да будет над тобой благословение Божие и да пошлёт Он Венгрии наконец лучшую судьбу!

— Я решил, — сказал король. — Но ты знаешь честолюбие моей супруги. Я не могу задевать его; если нам не удастся склонить её на нашу сторону, то мы будем в весьма скверном положении.

— Покажи ей эти письма, сын мой, — кротко произнёс архиепископ, — и она убедится. Если же эти важные документы паче чаяния не произведут на неё должного впечатления, то ты сможешь обойтись и без неё.

Король отпустил архиепископа, и тот, смиренно кланяясь, вышел из его комнаты.

Матвей Перен должен был подчиниться распоряжению матери и после покушения на короля оставить Офен. Распространился слух, что он бежал к Заполии, но на самом деле он скрывался недалеко от Биске в густом лесу. Старые деревья совершенно закрывали небольшой домик, в котором поместился Матвей; он очень хорошо устроился в нём и чувствовал себя прекрасно в этой глуши.

Верный и преданный крестьянин из ближайшей деревни приносил ему пищу и доставлял время от времени известия из замка.

Днём Матвей не решался выходить из дома, так как мать написала ему, что его разыскивают и что его жизни грозит опасность. Он проводил время в резьбе по дереву, починял свою хижину и расставлял сети для птиц. Ночью он бродил по лесу в сопровождении своих друзей: двух больших собак. Однако мало-помалу подобная жизнь начала надоедать ему.

Однажды Матвей, в светлую, лунную ночь бродя по опушке леса, заметил тёмную тень; присмотревшись, он увидел женскую фигуру, шедшую по лугу, примыкающему к лесу.

Матвей спрятался за дерево и, выждав, когда она подошла совсем близко, выскочил из леса. Она испугалась и побежала. Матвей взялся за ружьё и крикнул:

— Остановись или я выстрелю!

Женщина остановилась.

Матвей медленно приблизился к ней и увидел, что это — старая цыганка.

— Что тебе здесь надо, старая чертовка? — спросил он.

— Трав, корней и цветов для моих снадобий.

— Которыми ты отравляешь людей и животных, — перебил её Матвей с грубым смехом.

Цыганка также рассмеялась. Её смех и голос показались Перену слишком молодыми для её седых волос; быстрота, с которой она бежала, также показалась ему подозрительной.

— Это мне очень кстати, — продолжал Матвей, — я живу в лесу как отшельник и давно не видел людей. Ты должна пойти со мной, старуха, и разогнать мою скуку.

— Это невозможно! — со страхом ответила цыганка.

— Что невозможно? — закричал на неё Матвей. — Ты пойдёшь со мной без всяких разговоров! Ты должна сварить мне ужин, рассказать сказку и спеть песню. Я умираю от скуки. Шевелись! Живей. — Он толкнул цыганку в бок и заставил её идти вперёд. — Не пытайся убежать от меня, старая, — добавил он более добродушным тоном, — а то я подстрелю тебя, как галку.

Цыганка ничего не ответила и пошла, прихрамывая, вперёд.

— Скорей, старая чертовка! — сказал Матвей, — нечего хромать, я прекрасно знаю, что у тебя совсем здоровые ноги и ты можешь бегать, как олень.

Цыганка обернулась и, посмотрев на Матвея, быстро пошла вперёд.

— Ты нравишься мне, — проговорил Матвей, рассматривая цыганку и заметив её стройную фигуру и изящную ножку.

Подойдя к дверям хижины, она не решалась войти в неё. Тогда Матвей толкнул её в плечо и крикнул:

— Иди, иди!..

Она переступила порог. Матвей запер дверь, закрыл окна, загнал собак за очаг и сел рядом с цыганкой, поместившейся на скамейке.

— Ну-с, чего ты ищешь тут в лесу? — спросил он.

— Травы, — начала она.

— Полно врать, — перебил её Матвей, — откуда ты и как тебя зовут?

Цыганка бросила на него враждебный взгляд.

— Я — Ава, из Индии, прекрасный господин, — проговорила она в нос.

— Ты хочешь тут укрыться и ты вовсе не цыганка, — невозмутимо продолжал Матвей. — Ты так же молода, как и я, — добавил он, обнимая её за талию.

— Не смей меня трогать! — с угрозой воскликнула цыганка.

Он заметил движение её руки к поясу и быстро выхватил у неё кинжал, спрятанный за кушаком.

Цыганка закричала.

— Замолчи, — сказал Матвей, — я тебе ничего не сделаю.

Она закрыла лицо руками и заплакала злыми слезами.

— Пойди вымойся и причешись! — продолжал Перен и с этими словами сорвал платок с её головы.

Цыганка с ужасом вскрикнула и вскочила; в ту же минуту её тёмные волосы густой волной рассыпались по спине, и Матвей, увидев это, громко расхохотался.

— Кто ты? — спросила она, дрожа от страха.

Он, ни слова не говоря, подвёл её к кадке с водой и подал полотенце.

Цыганка ещё раз испытующе посмотрела на него, потом, как бы приняв какое-то решение, быстро смыла тёмную краску с лица и рук, завернула волосы большим узлом на затылке и, вернувшись к скамье, спокойно сказала:

— Вот я; делайте со мной, что хотите.

Она опустила голову, но исподлобья смотрела на Матвея, желая увидеть, какое впечатление производит на него её красота.

Матвей с изумлением и восхищением смотрел на неё.

— Я — ваша пленница, — продолжала женщина. — Говорите, что вы хотите со мной делать. Если вы разбойник, то я могу заплатить выкуп.

Матвей улыбнулся.

— Я — беглец, — ответил он, — такой же, как и вы. У вас, кажется, есть причина скрываться, как и у меня. Я могу дать вам приют в своей хижине, если же вы не хотите, то можете уходить. Вы свободны.

Незнакомка быстро взяла свой кинжал, положенный Матвеем на стол, и направилась к двери, но на пороге остановилась и проговорила:

— Я останусь; хотите?

— Я прошу вас остаться и простить мне мою грубость.

Незнакомка улыбнулась, подала ему свою маленькую руку и села напротив него за стол.

— Я дам вам поесть, — сказал Матвей, после чего, накрыв стол белой скатертью, принёс молоко, масло, сыр, мёд и хлеб и поставил всё это перед своей гостьей.

Она начала уплетать за обе щеки.

— Вы, вероятно, долго блуждали по лесу? — спросил Матвей.

— О да, очень долго, — ответила она. — Я питалась только ягодами и диким мёдом.

Наступила пауза. Матвей не прерывал её ни одним вопросом.

— Судьба свела нас, — продолжала затем цыганка, — так доверимся друг другу и поведаем свою историю.

— Кто же начнёт? — спросил Матвей.

— Вы, — ответила она, — потому что вы рискуете меньшим.

— Нет! — воскликнул он. — Потому что я защищу вас, если вам будет грозить опасность.

Незнакомка окончила свой ужин и, после некоторого молчания, тихо проговорила:

— Вы слыхали когда-нибудь о королевской наложнице?

— Это... вы? — воскликнул Матвей.

— Она самая.

— Я знаю вашу историю, потому что я — Матвей Перен, — ответил он.

— В таком случае мы — единомышленники, — радостно воскликнула бывшая фаворитка, подавая ему руку. — Я охотно отдаюсь под ваше покровительство и прошу разрешения остаться.

При этом она так обворожительно улыбнулась, что Матвей схватил её руку, прижал её к своему сердцу и поклялся охранять её от всех опасностей.

Затем он стал готовить ей постель, так как она много дней провела под открытым небом. Он уступил гостье свою кровать, а сам взял плащ и вышел в кухню, пожелав спокойной ночи.

Солнце уже высоко стояло на небе, а прекрасная гостья Матвея всё ещё спала; наконец лай собак и пение птиц разбудили её.

За завтраком Матвей поведал ей свою историю, умолчав только о страсти к королеве. Наложница рассказала о своём изгнании, пребывании в Офене в качестве гадалки, аресте и бегстве из тюрьмы. Заполия подкупил тюремщика, и с его помощью она выбралась из Офена и укрылась в окрестной деревне. Однако, как только её бегство обнаружилось, королевские патрули стали обыскивать соседние деревни, и ей пришлось бежать дальше. Избегая деревень и людей, она скрывалась в лесу, пока Матвей Перен не нашёл её.

От хитрой женщины не укрылось, что Матвей как-то странно улыбнулся, когда она рассказывала ему о происшествии около церкви. Она была слишком умна, чтобы расспрашивать его, но решила внимательно наблюдать за ним и постараться вскружить ему голову, чтобы узнать от него правду.

Их жизнь потекла тихо и мирно. Бывшая фаворитка взяла на себя хозяйственные заботы и помогала Матвею.

День ото дня Матвей становился всё мрачнее и задумчивее, в каждом его движении и взгляде была заметна страсть, которой он воспылал к своей неожиданной гостье, но у него не хватало смелости выказать её. Наложница, хотя и казалась совсем беспечной и весёлой, беспрестанно наблюдала за ним, он также начал нравиться ей.

Однажды, в тихий летний вечер, Матвей сидел у ручья, протекавшего недалеко от его хижины, и ловил рыбу. Он так погрузился в свои мечты, что не заметил рыбы, попавшей в сеть. В эту минуту подошла королевская фаворитка и, хлопнув его по плечу, весело воскликнула:

— Смотрите, рыба!

Матвей вздрогнул и чуть не уронил сеть в воду, так что наложница должна была подхватить её.

Они молча шли домой. Спускались сумерки, среди деревьев было уже совсем темно, из ближайшей деревни слабо долетал вечерний благовест.

Наложница, шедшая впереди, вдруг вскрикнула. Матвей подбежал к ней.

— Я сильно ушибла ногу о камень, — сказала она, — и не могу наступить на неё; возьми меня, пожалуйста, и отнеси домой!

Матвей наклонился, поднял её, посадил на плечо и опустил лишь около хижины. Женщина с трудом вошла в комнату и села на скамью. Матвей сказал ей, чтобы она показала ему ногу, так как он понимает кое-что в медицине и знает многие хорошие солдатские средства. Наложница велела ему уйти и, раздевшись и улёгшись в постель, позвала его.

Матвей взял её ногу, осмотрел со всех сторон и сказал, что снаружи ничего не видно; он не мог больше владеть собой и бросился на колени у её постели. Наложница начала целовать его страстно и горячо, как целовала короля. Матвей окончательно потерял голову.

С того вечера Матвей в объятиях бывшей фаворитки короля забыл весь мир; каждое её слово было для него законом, и он беспрекословно подчинялся ей.

Однажды, когда они сидели у опушки леса на мшистом стволе, Матвей положил голову на плечо своей новой подруги и проговорил:

— Я хочу открыть тебе одну тайну, которая гнетёт моё сердце.

Она поцеловала его в лоб, и он не заметил дьявольской улыбки, пробежавшей по её губам.

— Заполия обманул тебя, — продолжал Матвей.

— Заполия? — воскликнула фаворитка. — Когда?

— В первый раз в стольном Белграде, — тихо проговорил Матвей, — он послал королеву в комнату, предназначенную для тебя.

Наложница закусила губы и сжала кулаки.

— Во второй раз...

— Когда я должна была встретить короля у церкви, — перебила его молодая женщина. — Но кого он послал в этот раз вместо меня?

— Ирму Перен, мою мать.

— Твою мать? — воскликнула наложница. — Не требуй, Матвей, чтобы я любила её!

— Нет, я этого не потребую, потому что сам ненавижу её. Моя мать с самого моего детства не любила меня и всегда отталкивала, в то время как ласкала сестру и брата. Я чувствовал это, затаил против неё злобу в своём сердце и радовался, когда брат не отвечал на её ласки. Теперь она приблизилась ко мне, но я чувствую, что её влечёт не любовь, а желание сделать из меня пешку, слепо покорную её воле.

— Ты ненавидишь свою мать? — беззвучно повторила женщина. — И Людовик лежит теперь у её ног?

— Да.

— Мы должны заключить союз на жизнь и на смерть, — сказала она после паузы, — мы оба жаждем мести! Пойдём отсюда!.. Я чувствую, что мы одержим победу. Пойдём навстречу буре!

Королеве Марии надоела вечная борьба за мужа; поэтому она совсем отказалась от него, тем более что их брак оставался бездетным, и всецело предалась делам государства.

С некоторых пор снова стали приходить тревожные известия от Томарри, которые послужили Марии предлогом для свидания с братом, эрцгерцогом Фердинандом Австрийским. Сказав Людовику, что она хочет попытаться достать у него денег, Мария имела в виду ещё другую, более важную цель.

Это свидание хранилось в тайне; королева взяла с Людовика клятву, что он никому не проговорится.

Было сказано, что королева едет в Вышеград, чтобы отдохнуть от дел; на самом же деле она, под именем графини Франджипани, в сопровождении Цетрика и нескольких верных слуг отправилась в замок Тебен на австрийской границе.

Тут она встретилась с эрцгерцогом.

Брат и сестра долго не виделись. Они сели и с интересом смотрели друг на друга; оба очень изменились. Мария повзрослела и пополнела, но заботы провели глубокие линии на её лице. Фердинанд возмужал, приобрёл большой опыт и умело применял его в деле.

Прежде чем начать разговор о политических вопросах, Фердинанд погладил сестру по голове и стал упрекать её в том, что она сочувствует так называемому «улучшению» церкви, читает сочинения реформаторов и переписывается с такими вольнодумцами и еретиками, как Эразм Роттердамский и Мартин Лютер.

Мария засмеялась и ответила:

— Это очень почтенные и разумные люди, и многое, чему они учат, может быть доказано Евангелием и Священным Писанием.

Фердинанд всплеснул руками.

— Что ж, ты и меня отправишь на костёр? — весело спросила она.

— Нет, я попробую обратить тебя, — ответил эрцгерцог. — Итак, возьмём какой-нибудь догмат.

— Нет, нет, нет! — воскликнула королева. — Я приехала сюда вовсе не для богословских диспутов, а для обсуждения государственных дел, и ищу брата и эрцгерцога, а не капуцина Фердинанда.

Эрцгерцог улыбнулся.

— Я покоряюсь, — сказал он, — но во время обеда ты разрешишь мне небольшую диссертацию.

— Хорошо.

— Теперь перейдём к предмету наших переговоров. Тебе нечего называть его, я знаю: тебе нужны деньги и войска. Заранее предоставляю всё это, по мере сил и возможности.

— Благодарю, — ответила Мария, — но это не всё. Я хочу помощи для Венгрии, но хочу, чтобы ты помогал не ради нас, а ради самого себя.

Эрцгерцог с изумлением взглянул на неё, а затем, после некоторого молчания, проговорил:

— У тебя великие планы и замыслы, но я не решаюсь понимать их. Продолжай!

— Ты не знаешь моих планов, — сказала Мария, — но мне известны твои. Ты очень неохотно отказался от Испании и теперь твои взоры направлены на Германию; не забывай, что ты можешь приобрести её корону только благодаря своему могуществу. Ты можешь управлять Германией, лишь опираясь на свой народ и свои страны. Немецкие князья отделяются от империи под предлогом религиозных несогласий, и скоро она распадётся на кусочки. Я покажу тебе другую картину: по Дунаю и Эльбе живут народы, которые уже в течение многих столетий стремятся слиться в одно государство. Что не удалось Оттокару и Корвину, то может удаться тебе. Ты должен поставить цель основать великую и могущественную Австрию.

Фердинанд взял руку сестры и поднёс её к губам, потом сказал:

— Если бы у меня была твоя энергия, я привёл бы в исполнение твой план, но у меня не хватит сил преодолеть пропасть, лежащую между идеями и действительностью.

— Закликаю тебя, не смотри вдаль, обрати внимание на ближайшее. Мой брак бездетен, и Венгрия будет принадлежать тому, кто сможет защитить её против турок. Она беззащитна, и в ней происходит партийная борьба, ещё более ослабляющая её. Богемия и Венгрия будут принадлежать тебе, когда ты только захочешь. Помоги Венгрии, пошли ей войска и главным образом денег, и образуется могущественная партия за тебя, то есть за Австрию.

Фердинанд встал и начал ходить по комнате, погруженный в свои думы. По временам он останавливался, потом снова продолжал ходить. Наконец подошёл к королеве, и, нежно поцеловав её в лоб, произнёс:

— Ты воодушевила меня и рассеяла все сомнения. Я согласен.

— Да будет благословен этот час! — воскликнула Мария, бросаясь к нему на шею. — С этой минуты я больше не королева Венгрии, а твой дипломат и уполномоченный при дворе в Офене.

— Деньги и войска в твоём распоряжении, — подхватил Фердинанд.

— Я буду бороться против турок и за тебя, — ответила она. — Слава Богу, моя душа теперь свободна; я порвала узы, связывающие меня. И снова чувствую себя в состоянии выполнить эту великую задачу.

Брат и сестра ещё долго обсуждали подробности великого плана и трудной задачи, которая предстояла им.

Когда они шли обедать, Фердинанд предложил сестре руку и спросил:

— Теперь, вероятно, мне будет разрешено изложить свои воззрения на некоторые догматы.

— Конечно, — с улыбкой ответила Мария.

Фердинанд вооружился кипой папских декретов, а Мария взяла Евангелие.

На следующее утро королева вернулась в Офен, а эрцгерцог — в Вену.

Гатван представлял собой небольшой городок в шести милях от Офена, на берегу реки Цатвы. Здесь собралось к Иванову дню, согласно условию, около четырнадцати тысяч дворян.

Когда разведчики Заполии доложили ему о приближении королевской четы, дворяне сели на лошадей и с Заполией во главе отправились ей навстречу. Однако, несмотря на торжественный и почтительный приём, королева чувствовала себя очень скверно, так как заметила самоуверенное и торжествующее выражение лица воеводы.

Чалкан приехал ещё до появления королевской четы. Баторий и магнаты, узнав о её отъезде из Офена, прибыли в тот же вечер.

Король и королева расположились в замке Дорчи, находившемся в северной части города.

На следующее утро в замок явилась депутация, приглашавшая короля на заседание сейма.

— Идти ли мне? — тихо спросил король.

— Иди! — ответила Мария.

На западе от Гатвана, на большом лугу собралось дворянство; посреди луга возвышался помост, на котором сидели король и магнаты. Гусары воеводы окружили лужайку, чтобы сдерживать народ, привлечённый со всех сторон невиданным зрелищем.

Собрание открылось речью Вербочи. Он говорил от имени дворянства целых два часа, доказывая, что всё зло происходит от скверных советников, которыми окружён король, а потому дворянство решило отставить всех этих сановников от занимаемых ими должностей. В конце Вербочи обратился к дворянам с вопросом:

— Верно ли я передал ваши мысли и настроение?

Присутствующие единогласно ответили: «Да, да!» — и добавили, обращаясь к королю:

— Освободись от тиранства твоих советников!

Затем поднялся Чалкан, потребовал слова и заявил, что он уже несколько раз просил короля освободить его от должности канцлера и что он отказывается от неё, хотя уверен, что дворянство скоро убедится, как полезны были отечеству его услуги.

Дворяне молча выслушали его, так как заранее знали об этой комедии, подготовленной Заполией.

Затем встал Баторий и громко произнёс:

— Недостойно и невозможно, чтобы сановники были лишены своих должностей без следствия. Я готов лишиться не только своего поста, но и жизни, но требую законного и беспристрастного расследования.

«Допросить его!» — закричали одни, другие же требовали немедленной отставки, так что поднялся невыразимый шум и гам.

— Долой Турцо! Вон Батория! — кричало собрание. — К чёрту Саркани!

Король встал и объявив заседание закрытым. Сановники последовали за ним в город, тогда как дворяне громкими криками изъявляли своё торжество.

Как только королева узнала от супруга обо всём случившемся, она тотчас же послала Цетрика за Вербочи. Цетрик долго нигде не мог найти его, а когда наконец нашёл, то Вербочи под разными предлогами отказался пойти к королеве.

Марии стало всё ясно, и она немедленно уехала бы из Гатвана, но прекрасно сознавала, что они в плену. Воевода расставил вокруг замка стражу, которая никого не пропускала.

Однако Саркани удалось бежать в Офен.

Когда на другое утро его бегство обнаружилось, дворянство в волнении устремилось на поле. Лоссончи предложил осудить Саркани как государственного изменника и конфисковать его имущество, что было принято с восторгом.

Между тем появились Драгфи и архиепископ Весприна с постановлением короля: король находит несправедливым лишать кого-либо доверенного ему поста без надлежащего суда и следствия, но обещает назначить суд над всеми, кого сейм признает виновным.

Начались оживлённые споры. Только около трёхсот членов высказались за законное следствие, остальное же большинство перекричало их.

— Долой Батория! — раздавалось со всех сторон.

— Кого же мы назначим на его место? — спросил Заполия.

— Вербочи! Вербочи! — закричало собрание.

Вербочи взошёл на королевский помост и в трогательных выражениях поблагодарил за всеобщее доверие.

— Да здравствует Вербочи! — шумело дворянство. — Да здравствует наш новый палатин!

Сейчас же была избрана депутация к королю для утверждения нового палатина.

Король принял её, выслушал и отказался утвердить решение.

Депутация не желала уходить. Тогда вошла королева и сказала: — Пусть придёт ваш вождь Вербочи, король даст ему ответ.

Депутация удалилась и вскоре вернулась в сопровождении Вербочи, Заполии и более тысячи дворян. У ворот Вербочи сказал дворянину Цоби:

— Ты подойдёшь к окну, а вы, — обратился он к другим, — не зевайте! Если я прищурю глаз, ты махнёшь платком, а вы будете выражать своё одобрение; если я ухвачусь за саблю, ты махнёшь рукой, а вы будете громко выражать своё негодование.

Король принял депутацию в зале; рядом о ним стояла королева; Эрзабет, Цетрик и некоторые магнаты разместились позади них.

За депутацией шли Вербочи, Заполия и многие дворяне, все были вооружены. За ними проник в зал Баторий.

— Кто за короля, — воскликнул он, — собирайся вокруг него, здесь хотят совершить насилие!

— Вы называете насилием, когда королю хотят открыть глаза? — воскликнул Вербочи. — Выслушай меня, Людовик! Всё зло происходит от скверных советников, которые окружают тебя...

— Мы уже много раз слышали это, — с насмешкой заметила Мария.

— Дворянство решило отставить их и избрать новых, — невозмутимо продолжал Вербочи, причём прищурил глаз.

Цоби махнул платком, и со двора донеслись громкие крики одобрения.

— Вы видите, я высказываю только мнение дворянства, — торжественно продолжал Вербочи.

— Я ещё раз требую строгого следствия, — сказал Баторий, — я требую своего права.

— Мы требуем суда, — добавил Турцо, и другие сановники подтвердили его слова.

— Повторяю ещё раз, что сам буду судить тех, кого вы обвиняете, — проговорил король.

— Вы довольны? — спросила Мария.

— Нет, — ответил Вербочи, хватаясь за саблю.

Цоби махнул рукой, и снизу раздались дикие крики:

— Нет, нет!..

— Говори или лучше дай я скажу, — шепнула королева Людовику, и, когда тот кивнул головой, выступила вперёд и спокойно спросила: — Вы высказали все ваши желания?

Вербочи ответил утвердительно.

— Хорошо, — продолжала она, — мы готовы исполнить их: мы приносим большие жертвы, но требуем таковых же от вас. Государство находится на краю пропасти, его всех сторон окружают враги, но мы только тогда сможем бороться с ними, когда король и народ будут действовать согласно. Вы должны доставить нам средства для борьбы с турками и снарядить армию.

В зале начался шум, который тотчас же был подхвачен на дворе.

— Прежде всего нужно, чтобы наши желания были исполнены, — ответил Вербочи.

— Они будут исполнены, — сказала Мария. — Но что вы дадите нам взамен?

— Денег и армию для защиты границ.

— И это всё?

— Разве не довольно? — с насмешкой спросил Вербочи. — Что же, разве мы должны увеличить власть короля? Она и без того чересчур велика. Разве мы должны ковать ему оружие и наполнять его карманы? Конечно, нет. Достаточно того, что мы оставляем ему то, что он имеет...

— А где же ваши обещания? — с гневом перебила его Мария.

— Обещания? — со смехом повторил Вербочи.

— Обманщик! — воскликнула королева и, сорвав со стены плётку, хотела ударить Вербочи. Однако тот спрятался за депутацией и закричал изо всех сил:

— Ваш депутат подвергся оскорблению!

Дворяне окружили его, некоторые обнажили сабли, толпа на дворе грозила проникнуть в замок.

— Король не согласен исполнить ваше желание и распускает сейм! — властно проговорила королева.

— А мы не дадим ни гроша и ни одного человека, — ответил Вербочи, весь красный от гнева.

— Вы обвиняете короля, — продолжала Мария, — и называете его тираном. — Она язвительно рассмеялась. — Вот он, ваш тиран, у него нечего есть и нет крепких сапог. Я, его жена, плачу его долги и даю ему средства к жизни... И это называется быть королём венгров!.. Он может тиранить только своих собак и лошадей.

— Мы обвиняем не его, а советников, — ответил Вербочи.

— Так они тиранят вас? — со смехом продолжала она. — Чем же это? Не сваливайте вину на короля и его советников, а обвиняйте самих себя. Вы устанавливаете налоги, но не платите их, вы призываете Венгрию к оружию, но сами предпочитаете оставаться дома. Что вы сделали для государства? Вы называете себя патриотами! Не патриоты вы, а предатели!

Её слова вызвали страшный шум.

— Предатели? — закричал Вербочи, задыхаясь от гнева. — Мы докажем, что мы — патриоты, и спасём государство без короля.

— Мы смещаем сановников. Да здравствует Вербочи, наш палатин!

— Пойдём, Людовик, — гордо сказала Мария.

— Короля уводят, — закричал Вербочи, — освободите его!

Поднялся ужасный шум; дворяне устремились в замок и наполнили лестницы и коридоры; все обнажили оружие.

— Измена! — крикнула Мария, взяла Людовика под руку и взволнованно проговорила: — Это бунт! Будь твёрд, Людовик, подумай о своей чести!

— Будь проклят ты, король Людовик, — воскликнул Чалкан, — если позволяешь женщине властвовать над собой!

Дворянство с шумом подтвердило его слова.

Заполия, который молча наблюдал эту сцену, выступил вперёд и обратился к королю:

— Вы не должны позволять ей управлять страною, хотя во всей Венгрии и не найдётся второй подобной женщины и даже мужчины; вы не стоите того, чтобы она управляла вами. Это говорю вам я, Заполия!

— Благодарю тебя! — ответила Мария.

— Утвердишь ли ты постановления сейма или нет? — с угрозой спросил Вербочи, обращаясь к королю. — Согласен ли ты положить конец незаконному управлению королевы?

— Уступи, — тихо сказал королю Чалкан, — только таким образом ты можешь спастись. Если ты не согласишься, то твоей жизни грозит опасность. Разве ты не видишь этого?

— Не сдавайся, Людовик! — воскликнула Мария.

— Они убьют нас, — ответил Людовик, — выберем меньшее из двух зол.

— Ты хочешь кровопролития? — угрожающе продолжал Вербочи.

— Неужели же проливать кровь? — тихо проговорил король Марии. — Я не могу иначе... Я согласен на ваши требования, — громко сказал он.

Мария закрыла лицо руками. Дворяне торжествовали.

— В таком случае постыдно служить тебе! — воскликнул Баторий, срывая свою цепь и бросая её к ногам короля. Другие сановники последовали его примеру.

— Благодарю ваше величество, — совсем другим тоном произнёс Вербочи. — Пойдёмте, господа, сейм ждёт нас. — Затем он обратился к Чалкану: — Вы не будете отходить от короля. Лоссончи, Мароти и гусары находятся в вашем распоряжении.

Людовик не смел поднять взор на Марию.

— Дорогу королю, дорогу палатину! — воскликнул Вербочи, и все расступились. — Победа, Заполия, — сказал он воеводе, проходя мимо него.

Король последовал за ним, остальные пошли за королём.

Заполия медленно подошёл к Марии и произнёс:

— Пей чашу страданий, гордая душа!.. Ты в состоянии снести несчастие, но не позор. Ещё одна такая минута, как эта, — и ты будешь моей.

Королева промолчала. Воевода поклонился и вышел из зала.

Мария осталась с Цетриком и Эрзабет.

— Позови мне Батория! — мрачно сказала она Цетрику. Явился палатин.

— Я погубила вас, — воскликнула она, обращаясь к нему, — да, вас и себя!

— Я понял вас, — ответил Баторий, — то, что вы сделали, вы делали ради Венгрии. Я люблю своё отечество больше, чем себя самого. Не отказывайтесь от нас, — мягко добавил он, — в Венгрии ещё есть патриоты!

Мария, скрестив руки, молча ходила по комнате.

— Покиньте этот несчастный город, — сказала она наконец, — где во всех углах таится измена. Мы снова увидимся в Офене.

Баторий опустился на колени, Мария дала ему обе руки, он поцеловал их, при этом из его глаз струились крупные слёзы. Затем он встал и молча вышел из комнаты.

Депутация между тем появилась в собрании и объявила о согласии короля.

Дворянство торжествовало и громкими криками выражало свой восторг.

Затем сейм сместил остальных сановников и избрал Вардея архиепископом и канцлером, Драгфи — главным судьёй и Каничая казначеем; все они принадлежали к партии Заполии.

Король утвердил и эти постановления.

На другой день Вербочи присягал перед королём и сеймом в качестве нового палатина и прочёл постановления сейма в Ракоше, утверждения которых требовало дворянство.

Затем сейм постановил, чтобы государственный совет отныне состоял из палатина, канцлера, главного судьи и казначея, и, наконец, объявил государственными изменниками всех дворян и магнатов, которые не были в Гатване.

Тут король спохватился.

— Я утверждаю все постановления сейма, — сказал он, — но считаю издевательством над законами объявление изменниками тех дворян, которые, следуя моему запрещению, не явились в Гатван, точно так же я не могу согласиться, чтобы духовенство было лишено десятины.

Дворянство после некоторого совещания отказалось от этих требования.

По предложению нового палатина сейм утвердил новый налог для защиты страны и решил собраться снова в день Св. Георгия.

Никто не думал больше о королеве.

Гусары Заполии ушли, часть дворян также отправилась по домам.

В полночь небольшой отряд всадников покинул Гатван и направился в Офен; это была королева со своей свитой. Луна тускло освещала лес. Вдруг в ночной тишине послышался отдалённый стук копыт, который приближался к отряду. Королева обернулась — за ними следовал одинокий всадник. Свет луны упал на него, и Мария увидела стройную, высокую фигуру и лицо, закрытое маской.

Королева задержала свою лошадь, всадник нагнал её и снял шляпу.

— Это вы? — спросила она.

— Да, это я.

Некоторое время они молча ехали друг возле друга. Вдруг королева схватила его за руку, на мгновение прижала её к губам и быстро помчалась догонять своих спутников.

Для королевы наступило тяжёлое время; при дворе она как бы не существовала. Её свергли с престола, вытеснили из объятий мужа.

Никто не упоминал о ней. Ирма Перен с гордым видом хозяйки расхаживала по замку, и все склонялись перед ней.

Людовик был всецело в её власти, а Заполия управлял государством. Он властвовал над королём при помощи Ирмы и Чалкана и держал в руках государственный совет, благодаря восьми представителям дворянства. Король даже не чувствовал тех нитей, дёргая за которые, им управляли, как картонной куклой. Ирма имела на него такое влияние, что даже заставила его написать бумагу, в которой он прощал Матвея Перена и разрешал ему вернуться.

Когда Матвей получил эту бумагу, он разорвал её и бросил в лицо своей матери, заявив, что покинет лес тогда, когда ему заблагорассудится.

— Мы останемся здесь, пока зима нас не прогонит, — сказал он своей возлюбленной.

Она ответила ему страстными поцелуями.

Мария с достоинством переносила гонения судьбы.

Гавриил Перен, узнав о катастрофе, поспешил с Иолой в Офен. Королева предоставила молодым помещение в своём флигеле, и они с Цетриком и Эрзабет составляли теперь весь её двор. С этими преданными друзьями она строила планы возвращения себе власти. Нечего было думать о насильственном перевороте. Отряды, которые Мария образовала на свои деньги, находились теперь, по распоряжению короля, под начальством Мароти. Оставались лишь мирные пути: надо было образовать партию среди недовольного дворянства, чтобы нанести удар на следующем сейме.

Враги королевы сами во многом облегчали ей её задачу. Депутат Вербочи и палатин Вербочи были два совершенно различных человека. Депутат Вербочи дружил с мелкими дворянами, а палатин Вербочи проводил время с магнатами и прелатами во дворцах и аббатствах. Депутат Вербочи писал жалобы и просьбы любому, кто попросит; палатин сердито морщил брови, когда кто-нибудь осмеливался беспокоить его. Низшее дворянство стало мало-помалу разочаровываться в своём кумире.

Гавриил Перен и Цетрик ездили по поручению королевы в разные округа и сеяли недовольство новым правительством. Кроме того, в голове Марии зародился новый смелый план.

В Венгрии дворянство представляло собой нацию; народ же стоял вне законов и государственного строя. Однажды он под председательством Георгия Досцы попробовал подняться за свою свободу и независимость. Пожар восстания был потушен, но огонёк его всё ещё тлел под золой; если бы какая-нибудь смелая рука разгребла эту золу, то громадное пламя охватило бы всю страну. Мария решила сделать это, тем более что Баторий не подавал никаких признаков жизни.

Наступила зима; королева и её двор были, казалось, очень довольны своей судьбой и весело проводили время, но на самом деле они усиленно пряли нити политической пряжи.

Однажды, отправляясь на охоту со своими друзьями, она наткнулась на крестьянское свадебное шествие; люди, увидев королеву, пали ниц перед нею. Посажёный отец, по старинному обычаю, пробормотал приглашение на свадьбу.

Королева остановила лошадь, подала крестьянам знак встать и приветливо проговорила:

— Я принимаю ваше предложение, покажите мне дорогу.

Шествие двинулось в путь, мальчишки побежали вперёд в деревню. Когда королева прибыла туда, все крестьяне собрались у околицы и приветствовали её громкими кликами радости.

Мария остановилась у дома, где была свадьба, вошла в комнату, поздравила жениха и невесту и, сняв с руки два дорогих кольца, подарила их новобрачным; затем, вынув кошелёк, она дала невесте пятьдесят дукатов в виде приданого. Потом все отправились в церковь. Цетрик и Гавриил вели невесту, Иола и Эрзабет — жениха, а королева — посажёного отца. После венчания все вернулись в дом. Королева села со всеми за стол. Затем заиграла музыка, Иола и Эрзабет стали танцевать с парнями, а Цетрик и Гавриил с девушками. В это время посажёный отец ударил по плечу новобрачного и прошептал ему что-то на ухо; тот насупился и мрачно вышел из комнаты.

Королева быстро последовала за ним. Она видела, что парень вошёл в чулан, достал связку куньих мехов и взялся за шапку.

— Куда ты? — спросила она его.

— Откупить у помещика первую ночь.

— Возмутительное право! — воскликнула королева. — Зачем вы допускаете его?

Крестьянин с изумлением взглянул на королеву.

— С вами обращаются как со скотом, — продолжала Мария, — покажите же наконец свои зубы.

— Разве это поможет нам? — ответил крестьянин. — У нас нет ни оружия, ни вождей, и в конце концов нас изжарят так же, как Георгия Досцу.

— Да, если бы кто-нибудь взялся руководить нами и дал бы нам денег! — раздался вдруг позади королевы низкий мужской голос.

Она быстро обернулась и увидела, что в глубине сеней стояла страшная фигура, с решительным лицом, горящими глазами и всклоченными волосами, в одежде крестьянина, но вооружённая с головы до ног.

— Что тебе тут надо? — спросил новобрачный.

— Я пришёл на свадьбу, — ответил незнакомец, направляясь в горницу.

— Кто это? — спросила королева.

— Разбойник Мика.

— Поди сюда! — крикнула ему королева, бросая несколько золотых.

Мика, обернувшись, поймал их в свою шляпу и воскликнул:

— Да благословит вас Бог!.. Если вы хотите последовать примеру Досцы, то не теряйте времени. В Венгрии ещё есть смелые люди. Я хотел бы быть под вашим начальством.

Королева рассмеялась.

В это время вошёл посажёный отец, чтобы поторопить молодого. Мария приветливо кивнула разбойнику и вошла в комнату.

— Кто это? — спросил Мика.

— Королева, — ответил крестьянин.

— Королева?! — воскликнул разбойник. — Странно...

Он вошёл в комнату, прислонился к стене и не сводил взора с Марии, пока она не стала прощаться; тогда он выскочил и, подсаживая её на лошадь, шепнул:

— Не забывайте меня, и я тоже не забуду вас.

В тот же самый вечер, когда Мария, поменявшись с ролями с Иолой у часовни Св. Георгия, так удачно вернулась в замок, у небольшой корчмы близ Офена остановился отряд вооружённых всадников. Предводитель отряда вошёл в корчму и, сев за стол, закрыл лицо руками. Хозяин задал ему несколько вопросов, но он не ответил. Однако, когда хозяин заговорил с каким-то человеком, сидевшим у печки, вновь прибывший поднял голову.

— Кто это? — спросил хозяина человек у печки.

— Дворянин, — ответил хозяин, — его зовут Борнемисой.

— Тот самый, которого королева велела привязать к позорному столбу?

— Тот самый, — ответил хозяин, — он стал с тех пор задумчивым и помышляет о мести.

— Кто тебе сказал это? — воскликнул Борнемиса, причём загадочная улыбка пробежала по его красивому лицу.

— Я так думал, — смущённо пробормотал корчмарь.

— Кто этот человек? — спросил Борнемиса.

— Мика-разбойник, с вашего разрешения, — угрюмо пробормотал человек у печки и встал.

— Я знаю тебя, бедняга, — ответил Борнемиса, — поди сюда и выпей со мной стаканчик!

Мика подошёл к Борнемисе и выпил за его здоровье.

— Задай-ка корму лошадям, хозяин, — сказал дворянин и, обращаясь к Мике, продолжал: — Я знаю тебя и твои похождения.

— Мои похождения?

— Народ волнуется, — сказал Борнемиса, — повсюду происходят собрания. Времена Георгия Досцы возвращаются, и ты, кажется, собираешься быть вторым Досцей.

— Нет, — ответил Мика.

— Ты верно служишь королеве? — спросил Борнемиса.

— Кто сказал вам, что я служу королеве?

— Я это знаю, вопрос только в том, верно ли?

— Может ли дворянин знать, что такое верность? — вызывающе спросил Мика.

— Я думаю, что может, — с горькой улыбкой ответил Борнемиса. — Ты нравишься мне, Мика. Слушай: дворянству тоже надоел этот произвол, и оно решилось восстать. Поднимайтесь вместе с нами за право и королеву.

В эту минуту вернулся хозяин, и разговор прекратился.

Королева Мария сделалась деятельным членом общества «удальцов»; она сеяла недовольство среди дворян и имела тайные свидания с Баторием и Турцо.

На следующее утро после покушения на короля она встретилась с Турцо.

— Настало время, — сказал он, — привлечь короля на нашу сторону; теперь это не представит особых затруднений. Ирма Перен умерла, король потрясён и понял, что Заполия завлёк его в сеть обмана и лжи. Его спасли «удальцы» от твоего имени; ты должна избавить его от влияния Вербочи и Чалкана.

— Я постараюсь, чтобы он явился в Вышеград; там ты изложишь ему наши планы, и он вступит в общество «удальцов».

Турцо поцеловал её руку, и они расстались.

Когда королева возвратилась, в её приёмной стоял Людовик. Она свистнула свою собаку и прошла мимо него, как мимо неодушевлённого предмета. Он тщетно просил свидания, его письма возвращались ему нераспечатанными.

На третью ночь после покушения на Людовика в комнату королевы влетела записка, в которой её таинственный друг назначал ей свидание на валу.

С последним ударом полуночи королева была на валу и по знаку сбросила лестницу. Незнакомец поднимался этот раз очень медленно, его левая рука была на перевязи.

— Вы проливали свою кровь ради меня, — с чувством проговорила королева, — за него...

— За него, — печально ответил он, — которого вы любите и кому опять будете принадлежать.

— Никогда!

Наступило молчание. Она протянула руку, он горячо поцеловал её.

— Ты разбила моё сердце! — наконец воскликнул он. — Ты должна...

— Что должна?

— Принадлежать королю.

— Никогда!

Он грустно покачал головой.

— Я хочу не сердить, но убедить тебя. Ты должна властвовать в этом государстве, это — твоя обязанность, обязанность по отношению к народу, который ждёт от тебя лучшего будущего. А у женщины, носящей корону, должна быть другая любовь, чем у простых смертных; ты — как богиня; перед тобой надо преклоняться; но богиня не может грешить.

Королева молчала.

— Как же ты хочешь удержать скипетр в своих руках, — продолжал незнакомец, — если будешь обращаться с королём как с врагом?

— Король будет у моих ног и в моей власти! — воскликнула Мария.

— Если ты будешь принадлежать ему, — добавил незнакомец.

— Нет, — решительно ответила королева, — я возьму пример с женщины, которая подчинила его. Он никогда не назовёт меня своей, но будет в моей власти. Выслушай меня, мой друг, я хочу открыть тебе всю душу, как священнику на исповеди. В чём я обвиняю короля? В том, что он слишком слаб и каждую минуту изменяет самому себе. Но это — удел каждого. Я — такое же несовершенное и слабое создание. Сегодня я презираю, ненавижу своего супруга, а на другой день снова люблю его. Счастливы те люди, душа которых не раздваивается. Я люблю короля; но никогда не буду принадлежать ему, потому что люблю тебя, хотя боюсь, что мне будет трудно отказывать ему в ласках. Как тяжело, что я не могу отдаться тебе, — страстно добавила она и закрыла лицо руками, затем прошла несколько шагов и снова вернулась. — Я борюсь со своими страстями и надеюсь, что останусь победительницей. Как видишь, я вовсе не богиня, пред которой нужно преклоняться.

Незнакомец вместо ответа поклонился ей до земли.

Март стоял тёплый, снег растаял, и к Дунаю потекло множество ручейков. Был тёплый весенний день, когда королевская чета покинула Офен.

Королева путешествовала в лёгком венгерском экипаже, запряжённом маленькими степными лошадками, которые неслись как вихрь. Король ехал верхом; их охрану составляла сотня гусар; они не взяли с собой ни одного слуги и ни одной дамы. На ночь останавливались в придорожных постоялых дворах; лошади отдыхали, королева выходила из своего экипажа; подкрепившись и освежившись, они снова продолжали путь.

К вечеру тёмный силуэт вышеградского замка ясно вырисовался на небе, освещённом красноватым светом заходящего солнца. Была уже ночь, когда королевская чета достигла ворот Вышеграда; этот приветливый городок стоял на берегу Дуная и утопал в садах и виноградниках; замок высоко поднимался над городом.

Гайдуки с факелами ожидали короля и королеву и проводили их до роскошного, построенного Матвеем Корвином дворца, мраморные террасы которого спускались к самому Дунаю.

В большом зале, украшенном античными статуями и картинами итальянских художников, был накрыт ужин. Королева почти ни до чего не дотронулась и погрузилась в созерцание картины, изображавшей Юдифь, с восхитительной улыбкой и самым грациозным движением засовывавшую окровавленную голову Олоферна в мешок, который держала перед ней служанка. Затем Мария встала и, отворив дверь, вышла на террасу. Дунай величественно расстилался перед ней, сверкая и переливаясь оттенками различных цветов при ярком свете луны, заливавшем небо, белые облака и серебрившем верхушки деревьев. Огромный парк замка был погружен в полную тишину, нарушаемую только журчанием фонтанов.

Королева медленно сошла по ступеням террасы до самой реки и, сев на последнюю ступень, задумчиво погрузила руку в воду. Вдруг послышался плеск. Королева подняла голову и увидела, что мимо проплывала лёгкая лодка; в ней стоял мужчина, закутанный в тёмный плащ и с маской на лице; он положил вёсла, и лодка плавно неслась по течению. Заметив Марию, он помахал рукой, приветствуя её, и скрылся за поворотом реки.

Королева медленно вернулась обратно. Она окинула взором зал, посмотрела на реку и сказала Людовику:

— Я хочу разместиться здесь.

— Как прикажешь, — ответил король.

Немедленно был призван управляющий, а затем в зал принесли постель королевы. Она скинула плащ и подала руку королю, а когда он поцеловал её и вышел из комнаты, тотчас же заперла все двери и, накинув плащ, тихо вышла на террасу. Там, вынув маленький серебряный свисток, она тихо свистнула.

В ту же минуту лодка показалась из-за поворота реки и остановилась у подножия террасы.

Мария быстро спустилась с лестницы, незнакомец подал руку, она вошла в лодку, и та немедленно отчалила и быстро понеслась по течению.

Незнакомец сел около королевы и грустно спросил:

— Любишь ли ты меня ещё?

— Больше жизни! — страстно ответила Мария.

Они замолчали; лодка плавно неслась по реке, залитой мягким светом луны. Король стоял в своей спальне на коленях перед распятием и в молитвах искал успокоения и спасения от вспыхнувшей в нём страсти. Затем он бросился на постель и долго метался, мучимый ужасными сновидениями.

На другое утро королева распахнула дверь, ведущую на террасу; в зал ворвался яркий весенний луч солнца; маленькие зяблики добрались до самого порога, и королева со смехом бросала им хлебные крошки.

В это время по ступеням террасы поднялся король и попросил впустить его.

— Ты испугал моих маленьких гостей, — весело воскликнула Мария. — На этот раз входи, но на будущее знай, что на террасе и в саду я не хочу никого видеть.

— Ты ещё сердишься?

— Нет.

— Но и не прощаешь, — сказал король и взял её руку.

Мария нетерпеливо топнула ногой.

— Я тебе надоедаю?

— Да, это самое подходящее выражение, — ответила королева. — Поцелуй меня, если хочешь, и оставь в покое.

Король хотел поцеловать её в губы.

— Нет, нет, только в щёку, — воскликнула она.

— Почему же?

— Потому что мне это неприятно. Уходи! — воскликнула королева, топая ногой.

Людовик ушёл.

Когда Мария вернулась вечером с продолжительной прогулки верхом, то нашла короля у камина в очень мрачном настроении.

— Ты ездила очень долго, — робко заметил он.

— Я хочу быть одна в эту ночь, — сухо проговорила королева, снимая перчатки, — а ты отправишься спать наверх.

— Как прикажешь, — кротко ответил Людовик и тотчас ушёл из дворца.

Час спустя, к террасе дворца причалила лодка с находившимися в ней тремя мужчинами в масках; один из них остался в лодке, а двое других стали подниматься по лестнице.

Королева встретила их; они вошли в зал и сняли маски. Это были Баторий и Турцо.

— Как обстоят дела вашего величества с королём? — спросил первый.

— Прекрасно, — весело ответила королева, — я командую им, как солдатом.

— Когда же можно будет поговорить с ним? — спросил Турцо.

— Завтра, — ответила Мария.

Турцо подошёл к двери и сделал знак человеку, сидевшему в лодке; тот привязал её и стал подниматься.

— Кто это? — бледнея, спросила королева.

— Секретарь Фергад-паши, — ответил Турцо, — он хочет сделать вам важное сообщение.

— Пусть подойдёт, — сказала Мария, овладевая собой. — Садитесь, господа, мы выслушаем его.

На следующее утро король с несвойственной ему насмешкой проговорил:

— У тебя сегодня ночью были гости?

— Да, ты не ошибся, — ответила королева.

— Ты безжалостна, — сказал король, потупляя взор.

— Вовсе нет, — возразила Мария, — ты стараешься изо всех сил снова завладеть моим сердцем, так я сама укажу тебе способ: займись опять политикой.

— Когда только прикажешь! — воскликнул король.

— Я приказываю, — сказала она, откидывая голову и ласково глядя на Людовика.

— Что я должен сделать?

— Прежде всего выслушать тех преданных людей, которых ты прогнал от себя.

— Я готов.

Королева встала и отворила дверь, ведущую в соседнюю комнату.

Вошёл Турцо и преклонил колено перед королём. За ним следовал человек в турецкой одежде. Он скрестил руки на груди и бросился ниц перед королём, с любопытством смотревшим на него.

— Как тебя зовут? — спросил король.

— Павел Бакис.

— Он служил секретарём у Фергад-паши, — сказала королева, — а теперь пришёл предложить тебе свои услуги и сообщить важные известия.

— Ты хочешь поступить к нам на службу? — спросил Людовик. Да.

— И согласен креститься?

— Да.

— Что побуждает тебя к этому?

— Аллах велик, — ответил Бакис, — но Христос ещё больше; я хочу служить большому Богу.

— Хорошо, мы будем твоими восприемниками и примем тебя на нашу службу, — ответил Людовик, обменявшись взглядом с Марией. — Какие же известия ты принёс нам?

— Они очень кратки и определённы: султан через месяц выступает из Константинополя со ста пятьюдесятью тысячами солдат, чтобы покорить Венгрию.

Король вскочил, но спохватился и снова сел.

— Имеешь ли ты более подробные сведения о его намерениях и планах? — мрачно спросил король.

Турок засунул руку за пазуху и, вынув оттуда целую связку бумаг, передал её королю. Его лицо всё время оставалось бесстрастным; казалось, служба при турецком дворе сделала его совершенно неподвижным.

— Подтверждаются ли эти известия? — спросил Людовик.

— Да, — ответила королева, — вот письмо Томарри; он доносит, что белградский паша собирает корабли на Дунае.

Король встал и начал крупными шагами ходить по комнате. Мария сделала турку знак удалиться. Он вышел.

— Теперь я скажу тебе, — серьёзно начала Мария, обращаясь к супругу, — что сделали ты и твой государственный совет, чтобы иметь возможность бороться с этой ужасной опасностью?

— Ничего.

— Теперь выслушай, что сделали я и твои верные слуги.

— Ты? — с изумлением воскликнул Людовик.

— Да, я; так как открытое участие в судьбе государства грозило мне лишением свободы и даже жизни, то оставался только заговор.

— Ты — заговорщица? — со смехом воскликнул король.

— Да, против партии воеводы, Вербочи и твоего управления.

Король с изумлением посмотрел на свою супругу.

— Говори, Турцо! — сказала она.

— Должен ли я напомнить тебе о том, мой король, — дипломатично начал Турцо, — как поступили с тобой Заполия и его приверженцы? Ты сам не можешь больше сносить своё положение; твоё терпение истощилось. Ты не в состоянии больше видеть, как каждый день всё больше ограничивают твою власть. Мы, твои верные слуги, решили вывести тебя из этого недостойного положения, свергнуть Заполию и восстановить твоё могущество. Мы основали тайное общество «удальцов».

— Так, значит, вам я обязан спасением своей жизни? — радостно воскликнул король, заключая Турцо в свои объятия.

— Я тоже принадлежу к этому союзу, — сказала королева, — и мы готовы сделать ещё больше; всё зависит от тебя.

— Что же я должен сделать?

— Ты утвердишь наше общество, — ответил Турцо, — а остальное — уже наше дело. Мы достанем денег, выставим армию и на будущем сейме проведём наши требования.

— Достаточно ли сильна ваша партия, чтобы привести эти намерения в исполнение? — спросил король.

— Да.

— Покажи мне документы!

Турцо достал тетрадь, где были перечислены члены общества и средства, которыми они располагали. Король просмотрел их. После этого Турцо стал излагать свой план. Людовик молча выслушал его, затем встал и, положив руки ему на плечи, произнёс:

— Ты — преданный друг, так же как Баторий и другие, вы преданы мне больше, чем я того заслуживаю. Делайте всё, что в ваших силах, ради королевы и государства, я же буду вам безмерно благодарен. Я одобряю всё, что вы просите.

Турцо поцеловал руку короля и почтительно поблагодарил его от имени «удальцов».

Когда он ушёл, Мария и Людовик стали обсуждать положение государства. «Удальцы» обещали устроить на следующем сейме полный переворот внутреннего строя; теперь надо было склонить дворянство к энергичной борьбе с турками и добыть откуда-нибудь помощь.

Мария тут же продиктовала королю два письма: одно — папе, другое — французскому королю; в обоих обрисовывалась опасность, угрожавшая Венгрии со стороны турок, и выражалась просьба помочь деньгами и армией. Оба письма были немедленно отправлены с гонцами.

Отъезд из Вышеграда был назначен на следующий день; в Офене должно было начаться выполнение их плана. Прежде всего надо было удалить Вербочи; ввиду того, что в государственных рудниках вспыхнули беспорядки, было решено отправить его туда.

Во время совещания королевской четы вошёл гусар и ввёл крестьянина, который во что бы то ни стало желал видеть королеву. Мария тотчас же узнала в нём разбойника Мику. Тот подошёл к королеве и, став на одно колено, передал ей записку. Она была от её таинственного друга и содержала следующее:

«Чалкан с государственным советом и охранной стражей находятся по дороге в Вышеград».

Мария спрятала записку за корсаж.

— Что это? — спросил Людовик.

— Прошение, — ответила королева. — Подожди во дворце, — продолжала она, обращаясь к Мике, — я позову тебя.

Мика встал и, поцеловав край её одежды, вышел.

— Какой глупый мужик! — заметил король.

— Он совсем не так глуп, как кажется, — ответила Мария.

Как только Людовик вышел, королева велела позвать крестьянина; наедине с Марией он совсем изменил своё поведение. Он гордо стоял перед ней, смело глядя ей в глаза.

— Ты знаешь того, кто передал тебе эту записку?

— Да, — ответил разбойник.

Мария побледнела.

— Передай, что я буду ждать его на террасе, как только стемнеет, — сказала она, а затем отворила дверь на балкон и, выпустив Мику, приказала ему: — Поспеши!

После полудня прибыл Чалкан со всем советом. Король принял его очень немилостиво.

— Я же приказал, чтобы никто не следовал за мной сюда! — гневно крикнул он.

— Да, это так, — ответил Чалкан, — но мы обязаны быть со своим королём.

Архиепископ отправился в назначенные ему управляющим комнаты, и некоторое время спустя к нему явился палатин, который выехал из Офена вслед за ним.

Вербочи, задыхаясь, бросился в кресло и многозначительно кивнул головой.

— У тебя есть новые сведения? — спросил Чалкан.

— Да, — отдуваясь ответил Вербочи, — повсюду какие-то подозрительные сборища дворян; они направлены против нас и против вас, Чалкан, — это не подлежит сомнению; да, да, составлен заговор!

Архиепископ радостно потёр руки.

— Прекрасно, — сказал он, — это довершит наше торжество.

— Торжество? — воскликнул Вербочи. — А я, наоборот, вижу всех нас обезглавленными, четвертованными, повешенными, колесованными; каждую ночь я плаваю в потоках крови и просыпаюсь весь в холодном поту. Недовольство растёт; мы слишком много обещали и слишком мало дали. Королева опять забрала короля в руки; не хватает только, чтобы она соединилась с Баторием, тогда мы погибли. — Вербочи встал перед Чалканом и сложил руки на животе. — Посмотрите, — со вздохом продолжал он, — как я похудел с тех пор, как сделался палатином; мне повсюду мерещатся турки и заговорщики. Я с удовольствием снова сделался бы прежним Вербочи.

Архиепископ улыбнулся.

— Успокойтесь, Вербочи; увеличивающийся распад государства и новая опасность со стороны турок пугают короля; он видит в этом наказание за свои грехи. Я — его духовник, и он ищет у меня утешения и успокоения; ваши известия всецело отдают его в мои руки. Баторий на краю гибели; наконец-то настал день мести, и я увижу его голову у моих ног.

— Что может сделать король? Мы же сами совершенно лишили его власти, — сказал Вербочи.

— Он произнесёт свой приговор, — проговорил Чалкан, — а Заполия приведёт его в исполнение; я действую с его согласия. Тогда и влиянию королевы будет положен конец, ей придётся заниматься молитвами да нарядами. Охранная стража выступила.

— Я отдал Мароти приказ, чтобы он в полночь прибыл в Вышеград.

Чалкан хитро улыбнулся.

— Завтра мы навсегда сделаемся владетелями и господами страны; соберите совет и пусть он составит смертный приговор Баторию, Томарри, Турцо, Саркани, Петру и Гавриилу Перенам.

Вербочи с ужасом отступил.

— Я беру ответственность на себя, — сказал архиепископ. — Идите, добрейший Вербочи, завтра вы будете избавлены от своих страхов.

Вербочи тотчас же созвал государственный совет на тайное совещание, длившееся до вечера.

Вдруг Вербочи был позван к королю, он получил приказ немедленно отправиться в рудники, где вспыхнули беспорядки. Вербочи должен был повиноваться; он передал председательство в совете Драгфи и уехал.

Наступила ночь. Королева удалилась на свою половину; когда совершенно стемнело, к ступеням террасы причалила лодка, в которой было два человека. Один из них, сидевший на вёслах, был Мика, а другой, в маске, — таинственный друг королевы; Мария вышла на террасу. Незнакомец преклонил колено и тихо проговорил:

— Беги со мной, мы открыты.

— Я не могу, а ты уезжай!

— Чалкан имеет огромную власть над королём; он недаром приехал сюда. В данную минуту государственный совет обсуждает смертный приговор нашим вождям; бежим, умоляю тебя.

— Успокойся, друг мой, я не сдамся так легко. Когда прибудет стража?

— Не раньше полуночи.

Королева села в лодку и приказала Мике отчаливать.

Чалкан твёрдыми шагами направился к двери, ведущей в приёмную. Здесь ожидал его государственный совет с Драгфи во главе.

— Вы готовы?

— Да.

— Входите!

Когда король увидел входящих, им овладел смутный страх; он бросил умоляющий взгляд на Чалкана, но тот не обратил на это внимания.

— Вот приговор, — сказал Драгфи.

Архиепископ взял бумагу и, положив её перед королём, холодно проговорил:

— Подпиши!

Король дрожащими руками взял бумагу и прочёл:

«Повелеваю Батория, Турцо, Саркани, Петра и Гавриила Перенов, Стефана Борнемису, главарей тайного общества «удальцов», арестовать как мятежников и в течение суток казнить».

Однако, прочтя приговор, он отбросил его от себя, воскликнув:

— Это противно законам нашей страны и чести; сделать этого я не могу как король и дворянин...

— Только таким путём ты можешь спасти государство, — сказал Драгфи. — Когда всё будет исполнено, мы поспешим в Офен, соберём сейм и утвердим твоё постановление.

Людовик бросился на колени перед образом Спасителя и начал молиться:

— Просвети меня, Господи, я не могу взять на себя ответственность за это кровопролитие.

— Если ты боишься пролить эту кровь, то на твоей совести будут лежать потоки крови, которые польются в междоусобной войне; ты будешь отвечать за них перед Богом!

Король не двигался.

Архиепископ подошёл к нему и положил руку на плечо:

— Как священник говорю тебе — подпиши; я прощу тебе этот грех.

Людовик встал, он был бледен, его лицо исказилось. Чалкан подвёл его к столу и вложил перо в руку:

— Подписывай!

Король смотрел на приговор и не подписывал.

— Подписывай! — настаивал Драгфи.

— О, Боже, — пробормотал король, — о, Мария, спаси меня. Сюда, ко мне! — крикнул он.

— Подписывай! — угрожающе проговорил Чалкан.

— Не подписывай! — раздался звонкий голос.

Среди собрания стояла королева в чёрном бархатном платье, обшитом соболем; она обвела взглядом присутствующих, её рука невольно ухватилась за кинжал.

— Мне кажется, что ты хочешь продать свою душу сатане, — проговорила Мария, поспешно подходя к королю. — Дай сюда эту бумагу!..

— Мне! — воскликнул Чалкан, выхватывая бумагу.

— Давай сюда! — крикнула королева, вырывая у него из рук бумагу и пробегая её глазами. — Ах вот уж до чего дошло! Вот до чего довёл ты короля, служитель Бога! Это дело достойно Каина или Иуды!

Она изорвала приговор и бросила его к ногам Чалкана.

— Вот до чего дошло! — вне себя от гнева закричал архиепископ. — Решение государственного совета и воля короля безнаказанно нарушаются! Дела государства не касаются женщин, — добавил он, овладевая собой.

— Да, — ответила королева, — вы стремитесь сделать женщину своей рабыней, но я не позволю унижать себя. Я — ваша королева и хочу повелевать!

— Вы забываете об уважении к королю, вашему супругу, — ответил Чалкан.

— А вы — об уважении ко мне, — сказала королева. — Вы оттеснили меня от управления, стали сами вершить делами государства, и что же вышло? Ваше управление — преступление по отношению к Венгрии.

— Король не должен допускать, чтобы ты правила; сейм постановил отстранить тебя, — с улыбкой проговорил Чалкан.

— Произвол и насилие вырвали скипетр у меня из рук, — воскликнула королева, — но я силой верну его! Патриоты соединились, чтобы спасти Венгрию и восстановить её могущество!

— Заговор? — воскликнул архиепископ. — Против короля и народа?

— Да, и я — его глава! — гордо проговорила королева.

— Королева! — воскликнули присутствующие.

— Разве я — королева? Со времени гатванского собрания только патриотка.

— Знаем мы этих патриотов! — воскликнул Драгфи. — Честолюбивые эгоисты! Неужели ты хочешь быть игрушкой в их руках, король Людовик, и рабом своей жены?

— Не слушай её! — сказал Чалкан, становясь между Марий и королём.

— Ты должен выслушать меня, — с гневом проговорила королева.

Людовик закрыл лицо руками и молчал.

— Король не желает слушать вас! — закричал Чалкан.

— Выслушай меня! — умоляла Мария.

— Подумай о своей клятве! — воскликнул архиепископ.

— Хорошо же, — решительно проговорила Мария, — ты хочешь этого, архиепископ, так пусть решает сила!

Король сделал движение к супруге, однако Чалкан и Драгфи удержали его.

— Спаси меня! — воскликнул он.

— Я спасу тебя! — ответила она.

— Мятеж! Защищайте короля! — крикнул Чалкан.

Все обнажили сабли. Драгфи вышел и вернулся с несколькими солдатами.

— Арестуйте королеву! — приказал архиепископ.

— Остановись, Чалкан! — воскликнул король. — Она — моя жена.

Архиепископ оттолкнул его.

— Прочь! Я арестую тебя как государственную преступницу, — сказал он, обращаясь к Марии.

Королева отступила и презрительно засмеялась.

— Вы хотите кровопролития? Хорошо! — С этими словами она выхватила из-за пояса маленький пистолет и выстрелила в воздух.

Вдруг во все двери зала устремилась целая толпа «удальцов», в масках и с оружием в руках. В одну минуту они окружили короля, его советников и солдат.

— Вы в моих руках! — воскликнула королева, обращаясь к Чалкану.

— Сорвалось!.. — пробормотал тот.

— Сложите оружие, — приказала королева, — или же, клянусь, вы поплатитесь головой за каждую саблю.

Магнаты тотчас же сложили оружие к её ногам.

— Только одного палатина не хватает, — продолжала Мария, обводя взором арестованных.

— Стань на колени, король Людовик, — горько проговорил архиепископ, — проси пощады, может быть, она дарует жизнь заодно и нам.

— Пусть проклинают меня народ и потомки, — воскликнул Людовик, бросаясь на колени перед Марией, — я принадлежу тебе. Делай с ними что хочешь.

Королева подняла его и обратилась к «удальцам»:

— Отведите их в башню замка!

— Кто посмеет дотронуться до меня, — с достоинством проговорил Чалкан, угрожающе подымая руку, — того постигнет кара церкви.

Королева выхватила кинжал и направилась к Чалкану.

— Она убьёт меня! — закричал тот, в страхе отступая назад.

— Тогда сдавайся! — сказала Мария.

Архиепископ, сжав от гнева кулаки, преклонил колено. Часть «удальцов» окружила сановников и увела их.

Королева обратилась к другим, все они сняли маски; это были Баторий, Турцо, Саркани, Пётр и Гавриил Перены. Только один, стоявший у двери, не снял маски. Мария сделала ему знак, и он удалился.

— Привет вам, — сказал король, — клянусь Богом вы — настоящие удальцы.

— Король спасён, — сказала Мария. — Теперь отправимся в Офен спасать отечество, если ещё возможно.

Она взяла короля под руку и сошла в сад, где уже стояли лошади. Королева вспрыгнула в седло и в сопровождении «удальцов» двинулась по дороге в Офен; в это время на башне Вышеграда пробило полночь. Впереди ехал Цетрик с охранной стражей, затем король и королева, за которыми следовал Баторий и остальные магнаты.

Когда они выехали из ворот Вышеграда, вдали показался большой отряд. Королева приказала всем остановиться; «удальцы» выстроились по обеим сторонам дороги. Это была стража под предводительством Мароти, отправленная в Вышеград палатином.

— Кто здесь начальник? — спросила Мария при приближении отряда.

— Я, — ответил Мароти.

— Велите своим людям повернуть; мы отправляемся в Офен.

— Мне приказано прибыть в Вышеград, — упрямо ответил Мароти, — вперёд!

— Остановитесь! — сказала королева. — Кто отдал вам этот приказ?

— Палатин, от имени короля, — ответил Мароти.

— От имени короля приказываю вам вернуться в Офен!

— Я могу исполнять приказания лишь архиепископа Чалкана.

— Кто повинуется мятежнику, тот сам мятежник. Я арестую тебя, Мароти, как государственного изменника. Вы тоже мятежники? — спросила королева, обращаясь к солдатам.

— Да здравствует король, да здравствует Мария!.. — раздалось в ответ.

Мароти был связан, королева передала начальство полками Гавриилу Перену, и они с восторгом приветствовали своего прежнего командира. Затем Мария громким голосом отдала приказ:

— В Офен!

После неудавшегося покушения на короля Матвей Перен и бывшая королевская наложница бежали к Заполии. Перед началом сейма воевода Заполия отправил их обоих в Офен на разведку.

Они пробрались туда переодетыми: наложница — в длинном камзоле и ермолке, с приклеенной бородой, изображала собой еврея, Матвей её слугу. Они остановились в маленьком домике на берегу Дуная и ежедневно посылали воеводе гонца с известиями, которые были далеко не утешительны для Заполии. Вербочи всё ещё не вернулся из рудников, магнаты партии воеводы сидели в тюрьме, королева снова захватила власть в свои руки; могущество «удальцов» росло с каждым днём, в народе стало заметно движение.

Время открытия сейма приближалось. Сторонники Заполии, уверенные в успехе, собирались медленно, тогда как «удальцы» явились в полном составе, и Баторий усиленно привлекал в свою партию низших дворян.

Вечером 26 апреля 1526 года бывшая королевская фаворитка с нетерпением ожидала посла от воеводы. Она сидела одна в маленькой комнате с решетчатым окном. Наконец раздался знакомый стук. Фаворитка отперла дверь. Вошёл Матвей Перен с гусаром от воеводы.

— Заполия в Санкт-Дионисе, — сказал Матвей, — завтра он может быть здесь.

— Воевода непременно должен быть здесь! — воскликнула наложница. — Завтра дворянство соберётся в церкви Святого Иоанна, чтобы свергнуть Вербочи; если Заполия не приедет, всё погибнет. — Она вынула из-за пазухи письмо и, передав его гусару, сказала ему: — Скачи сейчас же к воеводе и передай ему это письмо; пусть он немедленно выезжает.

Старик взял письмо и золотой, который ему дала наложница, и поспешно вышел, чтобы исполнить её приказание.

— Наши люди в сборе? — спросила она.

— Да; войска Заполии также приближаются; мы рассеем королевскую стражу, как стадо баранов.

Двадцать седьмого апреля дворянство собралось в церкви Св. Иоанна в Офене. На ступенях алтаря, отделённого железной решёткой, сидел воин в кольчуге и широком плаще и внимательно изучал бумагу, исписанную какими-то странными знаками. Из ризницы послышалось шуршание женского платья; воин поспешил спрятать бумагу.

— Заполия, — раздался позади него знакомый женский голос.

Он поднял голову и увидел перед собою бывшую фаворитку короля. Она положила ему руку на плечо, он же со странной улыбкой взглянул на неё.

Фаворитка была в роскошном белом платье, украшенном драгоценными камнями. Позади неё стоял Матвей в богатом доломане; рукоятка его сабли так и сияла от золота и камней.

— Вы, кажется, пришли сюда венчаться? — с язвительной усмешкой заметил воевода. — Слышишь, как они шумят?

— Они хотят сместить Вербочи и избрать нового короля.

Заполия равнодушно взглянул на фаворитку и презрительно воскликнул:

— Эти-то? Они способны только шуметь, но не действовать. Вот взгляни на это! — И он подал ей бумагу, которую читал до её прихода.

Наложница посмотрела на неё.

— Что это?

— Изречения из Корана. Читай!..

Фаворитка стала читать, потом вопросительно посмотрела на воеводу.

— Сулейман предлагает тебе корону Венгрии за союз с ним, — прошептала она. — Что же ты ответил?

— Я не Иуда, — сердито пробормотал Заполия.

В эту минуту из ризницы вышли два человека: Торок, один из ораторов Гатвана, и почтенный старец Вилани; он шёл, опираясь на палку.

— Долой Вербочи! — донеслось из церкви.

— Странно, — покачал головой старик, — недавно они кричали: «Да здравствует Вербочи!», а теперь: «Долой!»

— Знаете, — ответил Торок, — я был его другом, мы вместе учились и всё делили пополам. Но вспомните, зачем мы избрали его палатином? Для того, чтобы в стране царило право, а не магнаты и двор, и что же? Разве с тех пор стало лучше? Разве хоть что-нибудь сделано для страны? Между нами говоря, — добавил Торок, — чтобы действительно помочь Венгрии, надо избрать нового короля.

Старик с ужасом перекрестился и воскликнул:

— Господи Боже!

Затем они открыли решётку и вошли в церковь.

От главного входа пробирались сквозь толпу два человека; это были Баторий и Турцо. Баторий быстро взошёл по лесенке, ведущей на кафедру, и приблизился к решётке.

— Сюда, друзья отечества! — воскликнул Турцо.

Люди устремились к кафедре.

— Все ли представители округов в сборе? — громко спросил Баторий. — Я хочу говорить с ними.

— Говори! — раздалось со всех сторон.

Наступила глубокая тишина.

В этот момент Заполия, оттолкнув королевскую фаворитку, взошёл на верхнюю ступеньку и властно произнёс:

— Не слушайте его!.. Кто за Заполию — ко мне!

Произошло большое смятение, со всех сторон стали тесниться дворяне, собираясь около воеводы.

Однако большинство осталось около кафедры.

— Говори, говори, Баторий! — раздались многочисленные голоса.

Баторий бросил на Заполию вызывающий, полный ненависти взгляд и произнёс:

— Государство на краю пропасти; оно разорено глупостью и произволом. Разве наш король — тиран? Вовсе нет. Почему же постановления сейма не исполняются? Властолюбивые партии, магнаты и прелаты стоят между королём и народом. Враги народа и свободы являются также врагами престола. Они хотят раздробить государство на мелкие княжества. Только одно может спасти теперь наше отечество: король должен управлять совместно со своим народом. Я и многие патриоты основали союз, чтобы возвратить свободу народу и восстановить могущество престола. Мы решили вернуть королю и дворянству их права и предлагаем вам присоединиться к нашему обществу, голосовать вместе с нами и в случае необходимости защищать священную свободу нашего сейма с оружием в руках.

Речь Батория вызвала сильное волнение.

— Мятеж! — раздавалось со стороны алтаря, где стояли приверженцы Заполии.

Толпа же около кафедры выражала своё одобрение Баторию и желание ознакомиться с уставом общества.

— Вот он, читайте! — сказал Баторий, бросая в толпу несколько листов бумаги.

Произошла свалка.

В эту минуту из дверей одного из боковых алтарей вышел Борнемиса и встал в тени колонны. Его лицо было бледно и задумчиво. Он окинул собрание испытующим взором. Старик Вилани тщетно старался начать речь. Наконец собрание немного успокоилось, так что можно было расслышать его слова.

— Вы хотите восстановить нашу свободу, — дрожащим голосом произнёс старик. — Но ведь восстание — неподходящее средство для этого.

Многие выразили своё согласие.

— Я ручаюсь за короля, — проговорил Баторий, — он утвердил общество «удальцов» и согласен на ваши требования. Он протягивает вам руку примирения.

Партия воеводы зашикала и затопала, но громкие крики одобрения заглушили её.

— Король не виноват, — продолжал Баторий, — я обвиняю палатина.

— Вербочи! Вербочи! — раздалось множество голосов.

— Он — предатель отечества! — воскликнул Баторий.

— Ты лжёшь! — гневно воскликнул Заполия.

— Я докажу это, — продолжал Баторий.

— Вербочи, Вербочи! — раздалось со всех сторон. — Пусть он оправдывается.

Тут выступил Борнемиса.

— Палатин предал нас! — крикнул он.

Его слова вызвали страшный шум.

— Пусть он говорит! — кричала толпа.

— Вербочи сегодня ночью бежал, — продолжал Борнемиса, — и перешёл на сторону турок.

Дворяне зашумели. Заполия пытался говорить, но его оттеснили и не хотели слушать.

— Долой Вербочи! Да погибнет Вербочи! — раздалось со всех сторон.

В эту минуту в церковь вошли король и королева.

— Дорогу королю! — крикнул Турцо и поспешил им навстречу.

Дворянство расступилось, образовался широкий проход. Баторий сошёл с кафедры; даже Заполия приказал своим приверженцам посторониться и почтительно поклонился королеве. Поднявшись на ступени алтаря, Людовик обернулся к собранию и с чувством проговорил:

— К вам пришёл не король, а патриот.

Дворяне ответили на эти слова громкими, восторженными кликами.

— Господь да благословит тебя, король, — сказал Вилани. — Я уже стар и много видел на своём веку, но мне не приходилось слышать, чтобы какой-нибудь монарх так говорил со своим народом. Господь да благословит тебя!..

— Я пришёл к вам, чтобы вместе обсудить, как спасти отечество, — продолжал Людовик. — Между вами и мной всё время становились посторонние; мы не знали друг друга. О ваших проблемах и нуждах я узнавал только через них. Однако им не удалось окончательно разъединить нас. Я протягиваю вам свою руку и хочу отныне управлять страной совместно с представителями моего народа.

Собрание стало громко выражать свою радость.

— Ваша свобода, — продолжал король, — значится только на бумаге, я хочу осуществить её на деле и охранять до самой своей смерти.

Он сошёл со ступеней алтаря и, подойдя к распятию, положил на него руку.

— Клянусь! — торжественно произнёс он.

— Аминь! — повторило собрание.

— Бог слышал тебя, король, — закончил Вилани.

— Если бы ты всегда говорил с нами так, — сердечно проговорил Торок, — то всё было бы иначе. Государство было бы могущественно и счастливо. Пусть же отныне никто не становится больше между тобой и нами, тогда мы будем бороться с нашими врагами и отстоим отечество и свободу!

— Радуйтесь, радуйтесь! — воскликнул Заполия. — Пока вы нужны ему, он вам всего наобещает... Я говорю это прямо, — обратился он к Людовику, — как подобает мужчине. Ты хочешь заключить союз с ними против нас.

— Против тебя — да, — гордо произнесла королева.

Поднялся страшный шум.

— Долой Заполию! — раздавалось со всех сторон. — Да здравствуют король и королева!

Воеводе и его приверженцам пришлось отойти к ризнице.

— Всё пропало, — прошипела над его ухом бывшая наложница.

Заполия снова выступил веред и, крикнув собранию: «Вы доводите меня до крайности, я вам припомню сегодняшний день», — с угрозой поднял руку и вышел.

Королева спустилась со ступеней алтаря, приветливо кивая друзьям. Вдруг она неожиданно очутилась перед Борнемисой; он молча опустился на колено. Мария побледнела и прислонилась к колонне. Быстро сняв с шеи образок Божией Матери, она надела его на шею Борнемисы и прошептала:

— Прощай!..

Дворяне между тем окружили короля.

— Мы просим тебя, — проговорил Торок, — убрать Вербочи, дай нам другого палатина!

— Хотите Батория? — громко спросил Людовик.

— Батория, Батория! — раздалось со всех сторон.

Король обратился к нему:

— Согласен ли ты теперь служить мне?

— О, мой король... — с чувством проговорил Баторий.

— Мы просим тебя назначить строгий суд над Вербочи и его сообщниками, — кричали дворяне.

— Теперь, когда народ и король примирились, никакие предатели и враги нам больше не страшны! — воскликнула Мария.

Двадцать седьмого апреля всё дворянство устремилось в Ракош; среди поля, под одиноким деревом был устроен деревянный помост.

Баторий взошёл на него и прочёл устав общества «удальцов», а затем сказал:

— Прежде всего мы хотим восстановить свободу совещаний на сейме, которая была ограничена магнатами. Мы достаточно сильны, чтобы оказать давление на собрание, но не желаем прибегать к подобным средствам. Мы предлагаем вам присоединиться к нашему союзу.

Затем дворяне приступили к обсуждению положения государства и предстоящей войны с турками.

Около полудня в экипаже, запряжённом четвёркой, прибыл Вербочи и остановился у дверей своего дома. Тут к нему подошёл какой-то оборванец и подал записку. Вербочи с изумлением взглянул на оборванца и не спеша развернул её.

«Всё пропало, — прочёл он, — ты смещён, твоя жизнь в опасности; беги в Трансильванию. Заполия».

Вербочи немедленно отправился в королевский замок; быстро вошёл в кабинет королевы. Людовик сидел в это время за столом и писал, а Мария, стоя у окна, диктовала ему. Оба с удивлением посмотрели на вошедшего.

— Беспорядки в рудниках, — довольно развязно проговорил Вербочи, — мною подавлены; но я убедился, что государство может обходиться и без меня, а потому отказываюсь от своей должности.

Мария громко рассмеялась, а затем сухо проговорила:

— Ожидайте дома моих дальнейших приказаний!

Вербочи поклонился и поспешил удалиться.

Королева приказала позвать Батория и сказала ему:

— Вербочи здесь; что нам делать с ним?

— Если мы отдадим его под суд, он будет осуждён, но я боюсь, что он убежит. Надо захватить его.

— Да, ты прав. Приказываю тебе сегодня же ночью окружить дом Вербочи и захватить его живым или мёртвым.

Около полуночи люди Батория тихо подошли к дому Вербочи, но обыск ни к чему не привёл — палатин успел бежать в Трансильванию, вместе с другими главарями гатванского собрания.

В ту же ночь к воротам Офена подошла толпа вооружённых крестьян и потребовала впустить их в город.

Баторий поспешил к королеве и, разбудив её, озабоченно проговорил:

— Кажется, возвращаются времена Досцы!

Королева успокоила его и приказала, чтобы ей сейчас же оседлали лошадь. Через несколько минут она была готова и в сопровождении Цетрика и Батория поехала к городским воротам.

Оставив там своих спутников, она отправилась к прибывшим. Крестьяне, вооружённые топорами, цепами и косами, с восторгом приветствовали её.

— Кто ваш начальник? — спросила она.

— Я, — ответил разбойник Мика, выступая вперёд.

— Что вам надо?

— Мы пришли к тебе на помощь, против дворян, — ответил он.

— Благодарю вас, — ответила королева, — располагайтесь тут на ночлег, я пришлю вам съестных припасов, а завтра утром отправляйтесь домой; как только вы мне понадобитесь, я вас позову.

С этими словами королева повернула свою лошадь и, приветливо кивая крестьянам, уехала, сопровождаемая их радостными кликами.

— Восстание окончилось, — весело сказала Мария палатину, после чего отправила крестьянам хлеба, сала и несколько бочек вина.

На другое утро Мария снова отправилась в лагерь крестьян и щедро одарила их, после чего они разошлись по домам, призывая на королеву благословение Божие.

Дворянство собралось у Ракоша возбуждённое предстоящей войной с Турцией и крестьянским движением. Прочитанный приказ короля о назначении палатином Батория был встречен одобрительно.

На следующий день дворяне появились перед королевским замком; Баторий выразил свою благодарность за назначение палатином и прочёл бумагу короля, в которой Вербочи приглашался в суд 3 мая; кроме того, король советовал не разорять его дома, так как в нём не было ничего, кроме вина и бумаг! Вино только разгорячит, а утрата бумаг могла иметь неприятные последствия.

Дворянство повиновалось.

После этого приступили к обсуждению стратегии защиты страны в случае войны с турками; ещё никогда дворянство не высказывало такой готовности выставить войска и ассигновать деньги, как на этот раз.

После бурных прений было решено, что прелаты сами должны вести в поход свои отряды, а также, что часть церковных богатств должна быть предоставлена на защиту отечества.

На следующем собрании, 30 апреля, настроение уже значительно понизилось и воодушевление уменьшилось. Дворяне выбрали из своей среды сто депутатов и просили короля обсуждать дальнейшее с ними, остальных же отпустить домой.

Король сам появился на следующем заседании и просил дворян остаться ещё на несколько дней; королева пожертвовала беднейшим из них значительные суммы.

Прелаты были приглашены в замок. Их приняли король и королева, возле них стоял папский уполномоченный Бурджио в парадной рясе кардинала. Он перечислил прелатам все благодеяния, которыми пользовалась в Венгрии церковь при короле Людовике и его отце, и сказал, что за это прелаты обязаны поддержать его интересы в сейме. Прелаты поблагодарили за доверие и высказали готовность служить их величествам по мере сил и возможности.

— Это красивые слова, — ответила королева, — надеюсь, дела ваши докажут, насколько они искренни. Я пожертвую всем, что составляет мою собственность, заложу свои драгоценности и даже готова лично вести вас в поход.

Прелаты ещё раз подтвердили, что готовы сделать всё, от них зависящее, после чего король милостиво отпустил их.

Между тем выборные дворянства совещались с магнатами о защите государства, и выработанные ими пункты были 2 мая представлены королю на утверждение. Король и королева приняли депутацию в замке. Предложения были прочитаны вслух. Последний пункт гласил:

«Королевская казна должна каждую четверть года проверяться комиссарами государственного совета».

Услыхав это, королева покраснела до корней волос, возмущённая подобным недоверием, она взяла бумагу из рук докладчика и, выхватив перо у писаря, смело зачеркнула этот пункт, после чего написала вместо него:

«Unus rex, unus princeps»[8].

— Это нарушение наших прав! — воскликнул вспыльчивый Торок.

— Это насилие, — сердито заметил другой.

— «Unus rex, unus princeps», — прочёл вслух епископ Гросвардейнский, — вернее было бы: «Одна королева — одна госпожа».

Королева залилась смехом, палатин, депутаты и магнаты присоединились к ней, и собрание, удовлетворённое, разошлось.

На следующее утро на заседании король объявил постановление суда, осудившее Вербочи как государственного изменника и конфисковавшее его имения. Дворяне одобрили приговор и повторили своё желание вернуться домой. Король предложил им выбрать уполномоченных и распустил сейм.

Настроение с каждым днём становилось всё подавленнее. Король заявил, что магнаты неоднократно просили его взять управление лично на себя, что он согласен, но правительству нужны прежде всего деньги, а потому он просит дворян передать военные налоги непосредственно его казначею, для того чтобы он мог защищать границы. Уполномоченные ответили жалобами на неудовлетворительное ведение денежных дел.

Был приглашён Черенцес, он должен быть представить свои счета и договор с немецкими торговыми фирмами относительно сдачи в аренду рудников немцам.

— Чёрт возьми! — воскликнули депутаты. — Они платят только пятнадцать тысяч дукатов.

Одни бранили короля, другие — магнатов, разгорелся спор.

— Вы не правы, господа, обвиняя нынешнее правительство в ошибках прежнего, — сказал умный еврей.

Когда выработанные пункты были представлены на утверждение короля, среди них снова стоял параграф:

«Палатин, канцлер, казначей и судья должны участвовать в управлении».

Королева опять вычеркнула этот пункт и со всем присущим ей красноречием обратилась к дворянству, в конце концов ей удалось убедить уполномоченных.

Девятого мая депутаты в третий раз появились в замке со своими законоположениями. Епископ Гросвардейнский прочёл их вслух:

«Король пользуется неограниченной властью во всех отраслях управления. Государственный казначей должен заботиться о доставлении сумм, нужных для защиты государства. Против тех, кто причиняет ущерб королевским доходам, назначается строжайшее расследование. Король является начальником армии; каждый военачальник должен выставить надлежащее количество солдат, — каждого пятого из мужчин своего округа. План военных действий вырабатывается королём совместно с опытными военачальниками. Главнокомандующий избирается. В случае необходимости конфискуется церковное имущество».

Когда чтение законоположений было окончено, выступил Вилами и сказал:

— Государство сделало всё, чтобы король мог достичь внутреннего мира и защитить страну. Если тем не менее произойдёт какое-нибудь несчастье, то нельзя будет обвинять в нём государство.

Король с жаром ответил:

— Я готов сделать всё, чтобы защитить страну и восстановить честь престола, но для этого нужны деньги, которых нет. Доходы, указанные сеймом, существуют большей частью только на бумаге. Мои руки связаны недостатком средств. Нельзя требовать от меня невозможного. Если с государством случится какая-нибудь беда, то это не моя вина.

После долгой и упорной борьбы королева победила; дворянство должно было смириться и сложить оружие. Внутренний мир был восстановлен, но 23 апреля султан Сулейман с армией в сто пятьдесят тысяч солдат и триста пушек выступил из Константинополя, чтобы покорить Венгрию. Королева неутомимо совещалась с магнатами и опытными в военном деле людьми и целыми днями работала, чтобы привлечь все силы страны для её защиты.

Прежде всего недоставало денег.

Мария жертвовала всем, чем могла, но венгры не хотели раскошеливаться. Она снова имела долгое совещание с Черенцесом, излагавшим ей безотрадное положение финансов. Он ушёл от Марии уже ночью.

Окно было открыто, в него врывался тёплый весенний воздух. Королева задумчиво сидела за столом, не сводя взора с лежавших перед ней бумаг, покрытых длинными рядами цифр.

Вдруг что-то влетело в окно и упало на пол.

Мария испугалась, но, оглянувшись, увидела знакомую стрелу и подняла её; на этот раз, против обыкновения, записки не было.

Королева поспешила к окну, однако всё было тихо. Она высунулась из окна и заметила, что кто-то шёл по валу, потом трижды хлопнул в ладоши.

Мария махнула платком, неизвестный ответил ей тем же. Тогда королева в недоумении прошлась несколько раз по комнате, а потом решительно заткнула за пояс кинжал, закуталась в плащ и пошла вниз.

Её встретил незнакомец, как всегда, в чёрном плаще и с бархатной маской на лице. Мария подала ему руку, он горячо поцеловал её и вдруг страстно и смело обнял и прижал к своей груди.

Королева сделала попытку освободиться, однако незнакомец пронзительно свистнул, и тотчас через стену перескочила толпа людей, тоже в масках.

В одну минуту Мария была окружена, связана и завёрнута в плащ; она пыталась кричать, но незнакомец засунул ей в рот платок и понёс, взяв на руки.

Он быстро спустился со стены, его люди следовали за ним. Внизу стояли лошади; королеву посадили на одну из них, её лицо было окутано густой вуалью. По обеим сторонам всадники держали поводья её лошади. Сквозь густую вуаль она не могла видеть, куда её везут, и заплакала от бессилия и гнева. Все ехали молча; вскоре Мария услышала плеск воды, очевидно, они подъехали к Дунаю; потом её стали задевать ветви, значит, ехали по лесу. Наконец донеслись звуки голосов; королева стала внимательно прислушиваться.

Её сняли с лошади, понесли и затем поставили на землю. Когда вуаль была снята с лица, Мария осмотрелась вокруг и увидела, что находилась в небольшой опрятной хижине. В комнате было только одно низенькое окно и одна узкая дверь; освещалась она лучиной. Двое в масках сняли с королевы верёвки и вынули платок изо рта.

— Кругом нет ни души, — сказал один из них, — так что не кричите зря — всё равно никто не услышит. Не пытайтесь также бежать; у двери и окна стоят часовые. Спокойной ночи! — И оба тотчас вышли.

Через несколько минут в комнату вошёл незнакомец. Он остановился у двери и почтительно поклонился королеве.

Она грустно посмотрела на него и дрожащим голосом проговорила:

— Я не ожидала этого от тебя.

Он молча бросился к её ногам.

— Что ж ты молчишь? — нетерпеливо спросила она. — Защищайся, если можешь!

Незнакомец продолжал молчать.

— Ты вздумал силой покорить моё сердце, которое я отдала тебе добровольно? Я безгранично доверяла тебе, и чем ты отплатил мне за это? Уходи!

Королева отвернулась и заплакала.

Тогда незнакомец вскочил и, подбежав к ней, страстно обнял её; она ударила его по лицу, но он схватил её и понёс к постели. Мария защищалась с силой, которую придавали ей гнев и ненависть. Смех незнакомца звучал чуждо и безумно, страх её возрастал, но она ничего не могла поделать, так как сильные руки сжимали её, как тисками. Незнакомец бросил её на постель и пошёл к двери, чтобы запереть её. Мария поднялась, но в тот же момент незнакомец подошёл к ней и начал покрывать её лицо безумными поцелуями. Она выхватила кинжал и хотела ударить мужчину в грудь, однако он заметил её движение и успел схватить за руку, так что кинжал лишь поранил его запястье. Он обезоружил её и, открыв дверь, позвал своих людей, после чего кратко приказал:

— Воды!

Королева, услышав его, поняла, что это вовсе не её таинственный друг, и с напряжённым вниманием стала рассматривать его фигуру. С каждым мгновением всё больше убеждаясь, что она во власти чужого человека, королева решила скорее умереть, чем сдаться.

Принесли воду.

— Перевяжи мне руку! — спокойно проговорил незнакомец.

— Чем? — спросила Мария, устремляя на него пристальный взгляд.

— Своим платком.

Мария смыла кровь и, перевязывая рану, быстрым движением сорвала маску с лица незнакомца. Это был Матвей Перен.

— Ты! — с ужасом воскликнула она, отталкивая его от себя.

Матвей схватил её дрожащую руку и умоляюще произнёс:

— Не отталкивай меня!.. Я люблю тебя с того вечера, когда в первый раз увидел. Я тщетно боролся с этой страстью. Будь моей!

Королева покачала головой.

— Я теряю терпение, — воскликнул Матвей, — не серди меня, а то тебе придётся раскаяться.

— Что ж, подойди и обними меня! — насмешливо проговорила королева.

Матвей с изумлением посмотрел на Марию и бросился к ней. Однако она в ту же минуту схватила с пола тяжёлую дубовую скамейку для ног и ударила его по голове. Матвей упал, но тотчас же поднялся; кровь струилась по его лицу.

— Назад, или я убью тебя! — крикнула королева.

Матвей выхватил саблю и замахнулся на неё.

— Негодяй! — крикнула она, запуская в него скамейкой.

Удар пришёлся по голове, и он как подкошенный упал на пол. Мария подошла к нему и увидела, что он ещё дышит.

«Убить ли мне его?» — подумала она, становясь коленом ему на грудь и взяв в руки его саблю.

Но тут послышался лошадиный топот, глухие голоса, бряцание оружия; затем раздался выстрел, за ним другой, третий.

Королева прислушалась. Матвей пошевельнулся и хотел подняться, но Мария ещё крепче прижала его коленом и холодно проговорила:

— Одно движение, и я убью тебя.

В эту минуту раздался стук в дверь.

— Кто там? — спросила королева.

— «Удальцы», — ответил приятный мужской голос — голос её верного друга!

— Ломайте дверь! — воскликнула Мария.

Дверь затрещала и разлетелась на куски. Королева была спасена.

— Слава Богу! — воскликнул её спаситель. — Ты невредима. Где Матвей Перен?

— Вот, — ответила королева вставая.

Тут Матвей поднялся и хотел ударить пришедшего кинжалом в спину. Однако Мария заметила это и, выхватив из ножен кинжал своего спасителя, всадила его в грудь Матвея.

— Господи Иисусе! — воскликнул он, снова падая на пол. — Заполия хотел похитить тебя, — с трудом прохрипел умирающий, — но я опередил его, потому что люблю тебя.

Матвей не договорил, смерть заставила его замолкнуть навеки.

Королева опустилась на колени и стала молиться, а затем, поднявшись, проговорила:

— Надо похоронить его.

Незнакомец позвал своих людей, они выкопали в лесу могилу и опустили в неё Матвея. Затем Мария вскочила на коня, на котором её увёз Матвей, и в сопровождении «удальцов» помчалась из леса.

Солнце пробивалось сквозь густую листву, освещало мшистую почву, лес благоухал. Выехав из леса, всадники направились по берегу Дуная; наконец вдалеке показались тёмные башни Офена.

Незнакомец остановился и сказал королеве:

— Теперь ты в безопасности; мои люди проводят тебя до городских ворот. Прощай!

— Прощай!

— Навсегда!

— Навсегда? — с испугом спросила королева. — Что ты хочешь сказать этим, мой друг?

— Кто-то открыл нашу тайну и воспользовался ею, — мягко проговорил он. — Теперь этот плащ и маска грозят тебе опасностью. Наша тайна должна погибнуть навеки... но и я погибну вместе с нею.

Королева сошла с лошади и, привязав её к дереву, пошла в глубь леса. Незнакомец последовал за ней.

— Вот тут, под этим старым дубом, будет погребена наша тайна, мой таинственный друг, охранявший меня, как ангел хранитель! — сказала Мария.

Он опустился на колени и молча склонил голову.

— Борнемиса! — воскликнула королева, снимая его маску, а затем обняла его и, целуя ещё раз, прошептала: — Борнемиса...

Была жаркая, душная ночь; на небе не сияло ни звёздочки, только изредка ярко вспыхивала зарница. Повсюду царила мёртвая тишина, и лишь волны Дуная шумели, разбиваясь о скалу, и качали челнок, в котором сидела тёмная фигура.

Вдруг издали донёсся лошадиный топот. Одинокий всадник, подъехав к скале, остановил лошадь и свистнул. Из лодки послышался ответный свист.

Всадник соскочил и подошёл к челноку.

— Это ты? — прошептал он.

— Привет тебе, король Заполия, — поднимаясь, ответила фигура в лодке.

Это была королевская фаворитка в костюме еврея, с двумя пистолетами за поясом.

Заполия привязал лошадь к старой иве и вошёл в лодку. Фаворитка оттолкнула её от берега, и они тихо поплыли к острову, лежавшему посредине Дуная.

— Он ждёт нас? — спросил Заполия.

Наложница кивнула головой.

— Какие известия он принёс?

— Королю — война, а тебе, если хочешь, — корона Венгрии.

— Я иду на всё, — мрачно ответил воевода.

Лодка остановилась. Фаворитка схватила спускавшуюся над водой ветку и притянула чёлн к берегу. Воевода привязал её и последовал за своей спутницей. Та привела его к холму, на котором рос вековой дуб; у его подножия виднелись поросшие мхом развалины древнего жертвенника. Воевода сел на камень, фаворитка опустилась у его ног.

— Здесь, — прошептала она.

Приближалась гроза. Молния сверкала всё чаще, и уже были слышны отдалённые раскаты грома. Вдруг в ночной тишине ясно послышался плеск весел, и вскоре к острову причалила лодка, из которой вышло два человека.

Королевская фаворитка пошла им навстречу.

— Кто идёт? — крикнул Заполия.

— Бедные евреи, — ответил знакомый голос, — мы хотим обделать маленькое дельце. Давайте торговаться, господин; у меня в мешке — венгерская корона.

— Вербочи! — с изумлением воскликнул воевода.

— Он самый!

Это был действительно Вербочи, сильно похудевший от поспешного бегства и волнений; в длинном еврейском кафтане и ермолке, из-под которой болтались длинные пейсы, он имел очень смешной вид. Его спутник был в дорожном кафтане, какие носят зажиточные евреи.

— Приветствую тебя от имени султана Сулеймана, который распределяет короны на земле, — проговорил спутник Вербочи. — Я — Абдаллах, его представитель.

— Что ты скажешь мне, Абдаллах? — спросил воевода, отвечая на поклон.

— Союз с владыкой мира, — гордо ответил Абдаллах, — и я уполномочен заключить его с тобой. Решайся; Вербочи передаст твой ответ султану.

— Что предлагает мне владыка мира? — спросил воевода.

— Венгрию, корону святого Стефана и своё покровительство на вечные времена, — ответил турок.

— А что он требует?

— Дани и поклонения.

— Никогда! — запальчиво воскликнул Заполия.

— Подумай!.. Ведь это — только форма, церемония, — сказал Вербочи.

— Нет, — твёрдо ответил воевода, — этого мало за унижение. Я никому не стану кланяться! Нет, я достаточно силён, чтобы своими руками завладеть Венгрией...

— Ты не сможешь, — спокойно перебил его Абдаллах, — иначе не послал бы её к султану.

— Я смогу защитить Венгрию от султана, — возразил Заполия, — если соединюсь с армией Людовика.

— Султану прекрасно известны твои силы, — сказал турок, — поэтому он и предлагает тебе Венгрию, хотя бы и без дани; но он требует подчинения и союза против императора.

— Заполия, — прошептала фаворитка, — соглашайся; корона, слава, месть...

Воевода отвернулся и уставился мрачным взором на развалины жертвенника.

— Хорошо, — сказал он после продолжительного размышления, — но кто поручится мне за султана?

— Я! — воскликнула наложница.

— А за тебя?

— Моя ненависть! Когда я отдалась королю, то думала сделаться его женой, а не наложницей. Я стремилась к короне так же, как и ты. Я пожертвовала всем и ничего не получила взамен. Я любила его и люблю до сих пор. Тебе — государство, а мне — король! Соглашайся на предложение султана, ему нужны не твои подчинение и зависимость, а союз с тобой. Прочти, что он пишет! — И она сделала знак Абдаллаху.

Тот подошёл и передал Заполии письмо султана, вложенное в шёлковый мешочек, сказав при этом:

— Мой повелитель задумал войну не ради твоего маленького государства; он хочет завладеть всем христианским миром. Король Франции из заключения[9] взывает к нам о помощи против императора Запада; он тоже надеется на тебя; решайся!

— Я решился, — ответил Заполия.

— Ты не должен открыто переходить на нашу сторону, — продолжал турок, — наоборот, ты должен обещать королю Людовику свою помощь....

— Ещё и это? Хорошо!

— Султан с двадцатью тысячами человек выступит против Венгрии, — продолжал Абдаллах, — ты отправишься с Людовиком в поход, но в решительный момент перейдёшь на нашу сторону. Венгрия будет наша.

— Хорошо! — воскликнул Заполия. — Иди к султану, Вербочи, и передай ему, что я согласен заключить с ним союз и открыто перейду на его сторону, когда он подойдёт к Офену.

Абдаллах поклонился ему и вместе с Вербочи отправился к своей лодке. Воевода посмотрел им вслед и пошёл отвязывать свой чёлн. Раздался сильный удар грома и начался проливной дождь.

В эту же ночь королева стояла у окна офенского замка, глядя на разразившуюся грозу. У её ног сидела Эрзабет и играла на лютне.

— Я увижу его сегодня! — вдруг проговорила Мария.

— Кого? — спросила молодая девушка.

— Борнемису. Я чувствую это.

В эту минуту вошёл Цетрик.

— Борнемиса в приёмной? — спокойно сказала королева.

— Да, — с изумлением проговорил Цетрик.

— Пусть войдёт!

Борнемиса вошёл и почтительно поклонился. Королева сделала знак, Эрзабет и Цетрик вышли. Мария спросила своего гостя:

— С какими вестями пришёл ты, мой друг?

— Война и измена, — мрачно ответил Борнемиса. — Войска Сулеймана быстро приближаются; Заполия — изменник. Он ведёт переговоры с турками и тянет руку к короне.

Королева встала и быстро заходила по комнате.

Борнемиса молча следил за ней взглядом, полным безнадёжной тоски, и затем продолжал:

— Не одно это привело меня к тебе. Вооружение войск отбирает твои последние средства; ты нуждаешься в необходимом.

— Кто тебе сказал это? — гордо воскликнула Мария.

— Еврей, которому король заложил своё серебро, чтобы заказать тебе новые сапоги[10], — ответил Борнемиса.

— Да, друг мой, — с улыбкой ответила Мария, — король и королева Венгрии беднее самого последнего нищего.

Борнемиса молча опустил голову.

— Что с тобой?

— Я хотел бы обратиться к тебе с просьбой, но у меня не хватает духа, — ответил Борнемиса.

— Говори!

Он бросился на колени и промолвил:

— Прими то, что я принёс!.. Это немного, но это всё, что есть у меня.

— Борнемиса! — воскликнула королева, отступая.

Тогда её прекрасный гость, не говоря ни слова, поднялся с колен, подошёл к двери и сделал знак. Вошли четверо слуг с тяжёлыми мешками за спиной. Мария молча смотрела на них. Они принесли шестнадцать мешков и удалились. Королева развязала один из них, он был полон золотых монет.

— Ты продал свои земли, Борнемиса? — мягко спросила Мария.

Он молчал. Королева быстро подошла к Борнемисе, бросилась к нему на грудь и разрыдалась.

В эту минуту послышались шаги. Борнемиса опустился на колени, чтобы попрощаться. Вошёл палатин Баторий и доложил королеве:

— Томарри прибыл!

— Иду, — ответила Мария и, обращаясь к Борнемисе, сказала: — Вы не должны покидать Офен без нашего разрешения. Прощайте!

Она протянула ему руку и, когда он горячо поцеловал её, отправилась в кабинет короля. Людовик в волнении ходил по комнате, перед ним стоял монах Томарри.

За королевой следовали палатин, Турцо, Пётр и Гавриил Перены.

— Что скажешь, Томарри? — спросила она.

— Мало и вместе с тем много, — ответил воинственный монах. — Султан подошёл к Саве.

— Значит, война?

— Война не на живот, а на смерть, — спокойно проговорил Томарри. — Уполномоченный султана прибыл в Офен требовать дани, так как Сулейман прекрасно знает, что мы её уплатить не можем.

— И не хотим, Томарри, — гордо проговорила Мария.

— Если мы откажемся заплатить дань, он объявит войну, — продолжал монах. — Кроме того, он прибыл с целью разузнать наши силы и ведёт переговоры с изменниками.

— Довольно! — воскликнула королева. — Как обстоят наши денежные дела, казначей? В каком виде крепости, капитан?

— Денег у нас масса, — с горечью ответил Турцо, — но только на бумаге, кассы же пусты. Налоги, утверждённые сеймом, не поступают.

— Крепости, — добавил Томарри, — не имеют ни орудий, ни гарнизона, ни съестных припасов. Солдаты бегут, потому что не получают жалованья. Султан направляется к Петервардейну; я не могу защищать его, если не получу пушек и прежде всего денег. Вот как обстоят дела.

— Разве я не отдала приказа отправить пушки к Петервардейну? — быстро спросила королева.

— У нас нет денег, чтобы нанять корабли[11], — ответил Турцо.

— Кто сказал вам это? — живо проговорила Мария. — Деньги есть. Наймите корабли и заплатите жалованье солдатам; я дам вам нужную сумму.

Все с изумлением взглянули на королеву, которая никогда не терялась и всегда находила выход из затруднительного положения.

Совещание окончилось поздно ночью. На другое утро уполномоченный султана потребовал аудиенции; явился к королю и папский уполномоченный и заявил, что папа выразил согласие дать Венгрии субсидию, если король сам отправится в поход и магнаты пожертвуют на защиту отечества треть своих доходов.

Людовик написал письмо императору Карлу V и эрцгерцогу Фердинанду и просил их помощи против врагов христианства.

Тут выступил Баторий и изложил положение вещей.

— Уполномоченный Сулеймана, — в заключение сказал он, — прибыл сюда для того, чтобы объявить нам войну и предложить венгерскую корону Заполии. В армии султана около трёхсот тысяч человек, без посторонней помощи мы не сможем оказать ему сопротивление. Заключи союз с Австрией, а Заполию вели повесить.

Магнаты согласились с ним.

— Нет, — воскликнула королева, — мы не станем карать измену произволом. Созовите суд, пусть он судит воеводу. Если его признают виновным, он будет казнён.

— Казни меня, — раздалось в ответ, и в комнату вошёл Заполии, а за ним Борнемиса, который остановился у двери и не спускал с него взора. — Но вы не осмелитесь на это, — со смехом продолжал воевода, — потому что в тот самый час, когда упадёт моя голова, против вас подымутся тысячи. Я пришёл, чтобы предложить вам союз. Султан идёт на нас, я соединю свою армию с вашей.

— Ты согласен во всём повиноваться нам? — спросила Мария.

— Тебе — да, — усмехнулся Заполия. — Лучше умереть, чем сдаться султану.

Цетрик доложил о прибытии турецкого уполномоченного.

— Мы готовы принять его, — проговорила Мария. — Останься, Заполии, чтобы слышать ответ, который мы дадим ему.

Через несколько минут уполномоченный был введён в тронный зал. Король в пурпуровой мантии стоял на троне, рядом с ним — Мария, магнаты в роскошных костюмах окружали их.

Турок вошёл, гордо подняв голову в чалме с высоким султаном; его сопровождали четыре невольника.

— Ты не слишком торопился! — с насмешкой сказала ему Мария. — Твой повелитель чуть не перегнал тебя. Мы уже знаем, что ты пришёл для того, чтобы объявить нам войну.

Уполномоченный с усмешкой взглянул на неё и спокойно ответил:

— Нет, Сулейман ведёт войну с императором, а не с тобой; он объявляет тебе только, что пройдёт через твою страну. Великий султан приказывает тебе принять его как подобает и снабдить войска всем необходимым. Если ты исполнишь его волю, он помилует тебя. Если же ослушаешься, то Сулейман сместит короля и поставит на его место другого, более покорного.

— Выслушай мой ответ! — величественно проговорила королева, а затем сделала знак.

Тотчас же в зал вошёл палач со своими помощниками.

— Этого уполномоченного султана Сулеймана, — громко сказала Мария, — зашейте в мешок и бросьте в Дунай.

Абдаллах выхватил саблю, но помощники палача схватили его за руки, а стража окружила его невольников.

— Вот ответ, который я даю твоему повелителю, — сказала Мария. — Как он тебе нравится?

— Никак, — мрачно ответил турок, — да будет воля Аллаха!

Помощники палача связали Абдаллаху руки и ноги и повалили на землю; палач принёс большой мешок, в который засунули турка.

— Ты ещё жив, Абдаллах? — с жестоким смехом спросила королева, толкая ногой мешок.

Турок не двигался и молчал.

— Тащите его к Дунаю! — приказала королева. — Кто хочет посмотреть, как я учу плавать турецкого посланника, пусть идёт за нами.

С этими словами она в сопровождении своих дам и магнатов оставила зал. Слух о необычайном происшествии быстро разнёсся по городу; толпы любопытных устремились к Дунаю, громкими криками встречая палачей, тащивших мешок. Там, где Дунай омывал вал королевского замка, королева ожидала свою жертву. Борнемиса стоял в стороне и с лёгким содроганием смотрел на любимую женщину.

— Идут, идут!.. — закричала Эрзабет, от души смеясь.

— Идут!.. — повторила толпа, собравшаяся на берегу.

Палачи притащили осуждённого и бросили его к ногам королевы.

— Ты жив? — спросила королева.

Ответа не было.

— Ты разучился говорить? — насмешливо воскликнула Иола.

— Постой, ещё заговоришь, — проговорила Мария, доставая длинную острую золотую шпильку и втыкая её в мешок.

На ткани выступила кровь, затем послышался стон.

— Вот видите, он уже начинает говорить! — воскликнула Мария.

Окружавшие её женщины пересмеивались.

Королева сделала знак палачам, те подняли мешок и, раскачав, бросили его в реку; он тяжело упал на воду, подняв целую массу брызг. Толпа радостно закричала. Мешок, продержавшись недолго на поверхности, погрузился в воду, а затем на ней появились большие пузыри.

Через несколько дней после того, как королева «учила плавать» турецкого уполномоченного, прискакал гонец от Томарри с отчаянными депешами.

Королева прочитала и молча передала их своему супругу, который стал внимательно изучать их, а сама встала и начала ходить по комнате, но вдруг позвонила и велела пажу пригласить папского уполномоченного. Когда вошёл барон Бурджио, она знаком удалила супруга.

Кардинал был воспитанный, образованный итальянец, весьма привлекательной наружности. Королева указала на стул, сама села напротив него и с достоинством произнесла:

— Наше положение ухудшается с каждым днём. Прочитайте эти письма, кардинал!

Бурджио прочёл и с улыбкой проговорил:

— Томарри отказывается от командования армией; это — счастье: он храбрый солдат, но плохой полководец.

— Укажите мне другого, кардинал, — ответила Мария.

Бурджио пожал плечами.

— Да, у Венгрии нет полководца, — продолжала она. — Томарри хоть храбрый солдат, у нас и их мало. Мы послали Томарри в Петервардейн, а палатина в Эссег. Я заложила драгоценности, чтобы уплатить жалованье солдатам, тогда как никто не платит установленных податей. Мы жертвуем последним, дворяне же пируют и тратят деньги на женщин. Это — пропащий народ, кардинал, наше государство осуждено на гибель.

— Если вы так мрачно смотрите на положение дел, — ответил легат, — то почему не предоставите Венгрию её судьбе?

— Потому что честь обязывает нас бороться до последней возможности! — воскликнула королева. — Потому что решается вопрос, кто одержит верх: султан или Австрия! Слушайте дальше! Королевский приказ призывает к оружию Богемию, однако её дворянство так же бездеятельно, как и венгерское, откликнулись только граф Шлик и некоторые другие. И в такую-то минуту Томарри и другие коменданты пограничных крепостей отказываются от своих должностей! Хоть я и женщина, но готова сесть на лошадь и сама вести армию против турок. Но где эта армия? Дело идёт не только о Венгрии, но обо всей христианской Европе, которой угрожает ислам. Если Венгрия падёт, то по всей Европе потекут потоки крови. Папа должен привлечь к нам на помощь монархов всех христианских государств, объявить новый крестовый поход и разрешить нам воспользоваться средствами церкви!

Кардинал поднялся.

— Я преклоняюсь перед вами, королева, и готов исполнить всё, что вы хотите. Я немедленно напишу святому отцу; он без сомнения разрешит воспользоваться церковным имуществом, так как эта война священна. Я сам отправлюсь к Томарри, отвезу ему денег и не вернусь до тех пор, пока не уговорю его снова взять на себя командование армией.

— Благодарю вас! — воскликнула Мария, взяв кардинала за руку. — Как мне отблагодарить вас за всё, что вы для меня сделали?

— Позвольте поцеловать вашу руку, — почтительно проговорил Бурджио, — и я буду вознаграждён.

Королева вспыхнула. Бурджио наклонился и горячо поцеловал её руку.

В тот же день он отправился к Томарри; благодаря привезённым мешкам с золотом, ему легко удалось убедить Томарри не отказываться от командования. Затем Бурджио поспешил на моравскую границу, где набрал солдат, и вернулся в Офен с папским разрешением воспользоваться церковным имуществом.

Король тотчас же назначил комиссаров, и те стали объезжать округа и забирать лишние церковные сосуды, которые были немедленно перечеканены в монеты.

Между тем передовые турецкие отряды подошли к небольшой крепости Св. Дмитрия. Двенадцатого июня 1526 года король Людовик издал постановление, чтобы все наличные войска государства 26 июля собрались в Тольне.

К эрцгерцогу Фердинанду был отправлен Надазди с просьбой о помощи. Борнемису Мария тайно отправила в Польшу, и там ему удалось склонить несколько влиятельных магнатов к выступлению в поход против турок. Он возвратился 19 июня и нашёл королеву в полном отчаянии. Борнемиса бросился к её ногам и умолял испробовать последнее средство: окровавленный меч.

В древние времена, когда стране угрожала какая-нибудь опасность, из двора во двор, из деревни в деревню носили окровавленный меч, призывающий к оружию весь народ.

— Обратись к народу! — с жаром воскликнул Борнемиса. — Он не оставит тебя!

Мария поспешила к государственному совету, и тот дал своё согласие.

— В путь, Борнемиса! — вскликнула Мария. — Ты поедешь с окровавленным мечом, и моя душа будет сопутствовать тебе.

Через некоторое время по улицам Офена проехал всадник в чёрной одежде, высоко над головой держа окровавленный меч. Он медленно выехал из ворот города, никто не провожал его.

Вскоре Борнемиса прибыл на обширное поле, покрытое снопами пшеницы, и высоко поднял окровавленный меч; работавшие в поле крестьяне оставили свои серпы, многие встали на колени и молились.

— Отечество в опасности! — воскликнул Борнемиса. — Беритесь за оружие; сборный пункт в Тольне.

Затем Борнемиса поехал дальше и повсюду поднимал свой меч и восклицал:

— Отечество в опасности! К оружию! Сборный пункт в Тольне.

— Когда появляется окровавленный меч, — говорили старики, — значит, отечеству в самом деле грозит опасность, это — старый обычай, а старые обычаи священны.

Из каждой сотни крестьян по одному с косами, пиками, старыми саблями отправлялись к Тольне.

Надвигалась ночь. Борнемиса ехал всё дальше. Наконец он достиг небольшой хижины, около которой паслось несколько лошадей.

— Вставайте! — крикнул он. — Отечество в опасности.

У дверей показалась растрёпанная фигура разбойника Мики.

— Где сборное место? — спросил он.

— В Тольне.

— Хорошо, я соберу своих людей и соединюсь с вами.

В то время как Борнемиса ехал всё дальше со своим окровавленным мечом, в Офене распространилось известие, что Сулейман перешёл Драву.

Баторий получил приказ собрать войска в нижних округах, чтобы защитить переход через Саву и Эссег, но дворяне не слушали его. «Моя армия состоит из меня и моего слуги, — написал палатин королю, — и мы вдвоём не можем защищать переправу через Драву»[12].

Томарри также получил от дворян ответ, что они не выступят, пока сам король не покажет им примера. Ему приходилось защищать Петервардейн с армией из пятисот всадников и тысячи человек пехоты.

Король послал приказ Заполии соединиться с Радулом, воеводой Валахии, и напасть на турок с тыла, тогда как он сам должен был идти навстречу Сулейману. Однако настало 2 июля, а в Тольне никого не было.

В Офен прибыли отдельные группы дворян в сопровождении вооружённых крестьян и богемские войска под начальством графа Шлика.

Палатин привёз известие, что турки перешли Саву и Дунай и осадили Петервардейн.

Положение Людовика было ужасно. Турецкий флот, состоявший из трёхсот корветов, поднялся вверх по Дунаю и начал обстреливать Петервардейн. Томарри после отчаянной борьбы должен был отступить к Бацу.

В королевском замке царило страшное смятение. Королева почти не спала; однажды она только прилегла на диван, как прибыл гонец из Петервардейна, пробравшийся сквозь линию турок. Эрзабет на цыпочках вошла в кабинет. Мария открыла глаза и спросила:

— Что тебе?

— Гонец из Петервардейна.

— Веди его сюда! — сказала королева, быстро поднимаясь.

Вошёл гонец, весь оборванный, забрызганный грязью.

— Что скажешь? — взволнованно спросила Мария.

— Петервардейн шлёт тебе привет, — сказал посланный, опускаясь на колени, — гарнизон ещё держится; если ты пришлёшь подкрепление, то туркам не удастся взять его.

Королева взяла лист бумаги и, написав на нём несколько строк, запечатала и отдала гонцу.

— Пусть тебя накормят и напоят; отдохнув, отправишься к Заполии. Расскажи ему о положении Петервардейна и передай это письмо!

Эрзабет с испугом подошла королеве и спросила:

— Господи Боже, что вы написали Заполии?

— Приказ повернуть и идти к Тольне.

Гонец ушёл, а Цетрик доложил, что в приёмной ожидает Борнемиса.

Королева поспешила ему навстречу и заперла за собой дверь. Борнемиса молча подал ей запечатанное письмо.

— Что это? — спросила Мария.

— От Томарри королю. Прочитай!

Королева сломала печать и пробежала письмо. Томарри писал об ужасном положении государства, нелепом равнодушии дворян и необычайном могуществе султана. Он заклинал короля отказаться от напрасного сопротивления, просить султана о мире и заплатить дань.

— Малодушно и нечестно! — воскликнула королева, топнув ногой, а затем, быстро подойдя к свечке, поднесла к ней письмо; пламя в несколько мгновений поглотило его. Тогда королева сказала: — Король не должен подозревать о случившемся.

Борнемиса молча поклонился.

— Я отвечу Томарри, — продолжала Мария, — мы сегодня же покинем Офен и выступим против врага.

— Нет, — воскликнул молодой человек, — мы будем бороться за тебя, но ты не должна подвергать себя опасностям похода и сомнительному исходу сражения!

— Я хочу умереть около тебя.

— Моя жизнь принадлежит тебе, — с жаром проговорил Борнемиса, — а твоя — великому народу.

— Не говори мне больше об этом народе! Существуют великие мысли, но великих народов, как и великих людей, нет...

— Есть, — перебил её Борнемиса, — я верю, что есть великие души, так как вижу перед собой одну из них.

Королева нежно положила ему руку на плечо.

— Ты не пойдёшь на поле битвы, Мария? — сказал он.

— Нет.

Борнемиса с чувством поцеловал её руку.

— А ты? — робко спросила она.

Он молчал.

— Ты хочешь умереть? — с ужасом проговорила Мария.

Он не ответил.

Тогда Мария молча подошла к столу и, взяв лежавший на нём шарф, мягко промолвила:

— Он был предназначен для короля в то время, когда я ещё любила его. Возьми его! — И, повязав Борнемису шарф через плечо, она поцеловала его в лоб; затем позвонила. — Я ожидаю короля, — сказала она вошедшему на звонок Цетрику, — пошли за палатином, кардиналом и другими членами совета. Я хочу сейчас же видеть Гавриила Перена, потом мне надо поговорить с тобой. Скорей!

Через несколько минут вошёл Перен.

— Как велика наша армия, находящаяся здесь? — спросила Мария.

— Кроме королевских полков, имеется около тысячи двухсот всадников, — ответил Перен.

— Считая богемцев?

— Да. Потом две тысячи пятьсот человек, которых набрал Бурджио на моравской границе.

— Какая громадная армия! — с насмешкой проговорила Мария. — Отдайте всем приказ готовиться к выступлению. Через час мы отправимся.

Перен молча поклонился.

— Борнемиса, — продолжала королева, — у ворот находится несколько сот крестьян, которых собрал кровавый меч; я передаю тебе начальство над ними. — Она села за стол и, написав приказ, передала его Борнемисе. — Веди их в Тольну и собирай по дороге всех, кого можно, хотя я уверена, что всё напрасно. Прощай!..

— Прощай!

Борнемиса быстро вышел, королева закрыла лицо руками и стояла так, пока не вошёл Цетрик.

— Прикажи седлать лошадей, через час мы выезжаем из Офена! — сказала ему Мария.

Тут вошёл король в сопровождении барона Бурджио, палатина Батория, Турцо, Петра Перена, графа Шлика и многих других магнатов.

— Что скажете? — спросил Людовик, целуя руку своей супруге.

— Очень немного, — ответила королева, — султан осадил Петервардейн. Без подкрепления крепость должна будет сдаться; нам нельзя терять время, если мы не хотим, чтобы неприятель подошёл к Офену. Я беру на себя начальство над армией, находящейся здесь, и выступаю против турок. Кто хочет отправиться со мной, должен скорей собираться, потому что я выезжаю через час.

— Это отчаянный шаг! — воскликнул Баторий.

— Что же нам остаётся делать? — ответила королева. — Народ покинул нас, дворяне желают выступить только тогда, когда двинется король. Кто дорожит жизнью, пусть остаётся дома. Мы развёртываем знамя государства: у кого ещё осталась хоть искра чести, последует за ним.

— Мы все! — воскликнул палатин, и магнаты присоединились к нему.

— Мы все, — повторил король, — кроме тебя.

— Кроме меня? Почему же это? — воскликнула Мария.

— Позор, если мы допустим, чтобы женщина шла на верную смерть.

— Ты не должна делать этого, — подхватил палатин, — мы будем думать только о твоей безопасности, вместо того, чтобы храбро бороться и умереть геройской смертью.

Королева закрыла лицо руками.

— Господь будет судить нас за наши грехи, — торжественно проговорил Людовик, — я провёл свою жизнь не как порядочный человек, зато хочу умереть им.

Людовик опустился на колени. Мария благословила его.

— Я должна остаться, — проговорила она, — да хранит тебя Бог!

— Вперёд! — воскликнул король, поднимаясь. — За Венгрию и за Христа!

Час спустя двор замка был полон магнатами, лошадьми, гусарами и гайдуками. Перед замком выстроились королевские полки и пехота.

Наступил вечер, взошла луна, ярко освещая панцири и пики солдат.

Король медленно спустился с лестницы, за ним следовали палатин и Бурджио. Цетрик подвёл лошадь, Людовик с тяжёлым вздохом вскочил в седло, бросив тоскливый взгляд на окна Марии.

В эту минуту она сама вышла на двор в блестящей кольчуге и с маленьким шлемом на голове; за поясом у неё был небольшой меч.

Увидев Марию, магнаты вынули сабли из ножен и приветствовали её громкими криками:

— Да здравствует королева!

Людовик соскочил с лошади и поспешил к ней.

— Ты всё-таки едешь? — с упрёком проговорил он.

— Только до Цепля, там я распрощаюсь с вами, — возразила королева.

— За это мы все благодарим тебя! — сказал Людовик.

Королева поехала рядом с супругом, за ней следовали Иола, Эрзабет, Цетрик и блестящая свита магнатов.

Король, обернувшись к старому замку, прошептал:

— Я больше никогда не увижу тебя!

Войска выстроились, раздался барабанный бой, колонны двинулись; по улицам стоял народ; развевались знамёна, весело звучала музыка, однако король ехал опустив голову и был страшно бледен. На острове Цепль королева попрощалась. Она нежно обняла супруга и поцеловала его. Людовик пришпорил лошадь и не оглядываясь помчался вперёд.

— Прощай, Цетрик, — сказала Эрзабет, — я люблю тебя; если ты вернёшься, то я буду твоей женой, если же не сулит этого Бог — пойду в монастырь.

Скоро облако пыли скрыло всадников из глаз. Королева в сопровождении своих дам, Турцо и епископа Весприна поехала обратно; никто не говорил ни слова. Иола молча плакала.

Король несколько дней ожидал подкрепления в Эрде, наконец к нему присоединился Андрей Баторий со своими людьми. Никто больше не явился.

В Пентеле Людовик нашёл вестника от Заполии, доложившего, что воевода не знает, что делать, получая приказы, противоречащие один другому, и просит определённых указаний. Король послал ему приказ идти день и ночь, чтобы нагнать его.

Не успел гонец уехать, как к королю подлетел венгерский дворянин, весь в пыли, и, запыхавшись, проговорил:

— Петервардейн взят турками. Гарнизон мужественно защищался в течение двенадцати дней.

Людовик тотчас же разослал вестников во все стороны: к венгерскому дворянству, богемским вспомогательным отрядам и эрцгерцогу Фердинанду.

Второй гонец к вечеру принёс известие, что султан двинулся к Эссегу.

Король направился в Тольну, где его ожидали папские солдаты и несколько тысяч венгерцев.

Графы Шлик прибыли с богемцами в Вену, где получили известие от Людовика, что он вынужден дать сражение и просит их прибыть как можно скорей «ради Бога и христианства». Они поспешили к нему, приказав своим войскам следовать за ними.

В Тольне к королю присоединились тысяча двести человек пехоты и триста всадников во главе с Заполией, Ганнибал привёл тысячу триста папских солдат, поляк Лев Гноенский — полторы тысячи всадников, набранных Бурджио.

Людовик решил подождать дальнейших подкреплений и приказал палатину двинуться к Эссегу и защищать переправу через Дунай. Магнаты заявили, что пойдут только под начальством короля, и не последовали за палатином.

— Я вижу, — гневно воскликнул Людовик, — что все сваливают на меня желание спасти свою шкуру. Чтобы никто больше не искал предлога для извинения своей трусости, я выступаю завтра сам[13].

На другой день король повёл свою армию в Бату, где к нему присоединился Томарри. Военный совет избрал Томарри и Заполию полководцами; Людовик утвердил этот выбор.

Четырнадцатого августа в венгерской армии насчитывалось до двадцати тысяч человек и восемь пушек.

Брадариц умолял короля остановиться и не идти дальше, но напрасно. К вечеру прибыл Борнемиса с несколькими тысячами вооружённых крестьян. Магнаты требовали, чтобы их вели против турок; Людовик дал знак трубить выступление и повёл венгерскую армию в Могач.

Воевода Трансильвании в тот же день направился к Сеидину и расположился лагерем на западе от города. Его армия состояла из сорока тысяч прекрасно вооружённых солдат; к нему присоединилась большая часть венгерского дворянства.

Ночью Заполия принимал в своей палатке бывшую фаворитку короля. Она явилась от Сулеймана.

— Султан приветствует тебя, — сказала она, — он двинулся к Дунаю и ждёт от тебя, что в решительный момент ты нападёшь на венгерскую армию с тыла. Сулейман сам может разбить Людовика наголову, но он хочет захватить его живым и сделать своим невольником.

Заполия дико расхохотался, а затем холодно проговорил:

— Это против уговора; не султан, а ты хочешь, чтобы я захватил Людовика живым и передал тебе. Ты хочешь, чтобы он стал твоим невольником.

— Он и так будет моим невольником, я сделаюсь фавориткой султана, — сухо ответила наложница. — Согласен ли ты исполнить требование Сулеймана?

Заполия подошёл к карте, разложенной на столе, и стал внимательно рассматривать её.

— Подумай, — продолжала фаворитка, — сегодня судьба Венгрии находится в твоих руках, а завтра всё может измениться.

Заполия большими шагами прошёлся по палатке, затем подошёл к выходу и, позвав одного из своих верных старых гусар, приказал ему:

— Отправляйся немедленно в Могач и передай королю, чтобы он не давал сражения без меня!.. Понял?

Гусар поклонился, покинул палатку и, отвязав свою лошадь, вскочил на неё и скрылся из вида.

Королевская фаворитка сделала движение по направлению к выходу, однако Заполия крикнул ей:

— Стой! Ты не двинешься с места; эту ночь ты проведёшь здесь, в этой палатке. А завтра вернёшься к султану и скажешь, что я советую ему напасть на короля, пока я ещё не соединился с ним. Поняла?

Сулейман между тем взял Эссег и зажёг его со всех сторон. Двадцать второго августа его громадная армия переправилась через Драву и, разрушая всё на своём пути, пошла к северу вдоль берегов Дуная.

Бывшая фаворитка Людовика встретила султана близ Дапота. Его палатка была раскинута на холме.

Дежурный ага отказался впустить фаворитку, однако она настаивала:

— Мне надо немедленно видеть султана.

— Он сердит и может убить тебя, — ответил ага.

В эту минуту «владыка мира» позвал агу, и тот, вернувшись, впустил фаворитку.

Султан лежал на красных шёлковых подушках, как герой из «Тысячи одной ночи».

— Приветствую тебя, — проговорил он, — моя душа томится без женщины. Я болен и дам сражение, чтобы видеть потоки крови... море крови. Нет, раньше я должен поправиться, потому что я болен. Сбрось с себя эти одежды и явись ко мне в платье женщины!

Фаворитка быстро вышла из палатки и через некоторое время вернулась в широком чёрном плаще. Она сбросила его, и султан вскрикнул от восторга.

Красивая женщина стояла перед ним в роскошном турецком костюме. Её волосы были перевиты нитями жемчуга, на них красовалась расшитая золотом шапочка.

— Как ты красива! — воскликнул султан. — Подойди ко мне, я хочу посмотреть, умеешь ли ты целовать.

Наложница опустилась на колени. Султан с жадностью прильнул к её губам.

— Завтра ты дашь сражение? — прошептала наложница.

Султан покачал головой.

— Ну, значит, послезавтра.

— Нет, — ответил Сулейман, — только тогда, когда я досыта нацелуюсь.

На землю снова спустилась ночь. Глубокая тишина царила в лагере турок. Голова Сулеймана покоилась на груди фаворитки Людовика.

— Не целуй меня больше! — проговорил он. — Довольно!..

— В таком случае завтра ты дашь решительное сражение венгерцам.

— А затем ты последуешь за мной в Стамбул?

— Я только тогда буду твоей возлюбленной, когда король Людовик станет твоим невольником, — проговорила наложница вскакивая.

— Он будет твоим невольником! — воскликнул Сулейман. — Клянусь, бородой пророка!..

— Тогда вставай и садись на лошадь! — с жаром проговорила фаворитка. — Надевай панцирь и веди своих солдат в бой! Скорей в Могач!

Венгерцы расположились под Могачем двумя большими группами; среди одной из них возвышалась палатка короля; центром другой являлась палатка Томарри.

Гонец Заполии принёс известие, что он идёт к королю, и просит его не предпринимать до его прибытия никаких решительных шагов. Франджипани также просил подождать его с пятнадцатью тысячами кроатов.

В ночь с 26-го на 27 августа Людовик послал канцлера Брадарица к магнатам с этими известиями. Однако они бурно требовали, чтобы их вели против турок.

— Победа за нами! — кричали одни.

— Самые храбрые турки уже пали! — кричали другие.

— Из нашего короля хотят сделать монаха, — заявил Торок.

Томарри, не желавший делить свою власть с Заполией, настаивал, чтобы не ждать его.

Ночью к палатке короля прискакал Подманицкий.

— Султан двинулся вперёд, — доложил он.

Зазвучали трубы, палатки были сняты, и король двинулся к Могачу, чтобы соединиться с Томарри. Утром состоялся военный совет. Это было блестящее собрание. По правую руку короля сидел Томарри, налево — бан Батани, Пётр Перен, Стефан Шлик, Тарчай, поляк Тренка и Драгфи. А напротив них — венгерские, польские и богемские магнаты. У входа в палатку стояли Борнемиса, Цетрик и Гавриил Перен.

Король открыл военный совет, повторив сообщение о приближении Заполии с сорока тысячами человек и Франджипани с пятнадцатью тысячами богемских и силезских войск. Он советовал медленно отступить к северу по берегу Дуная, избегая сражения и выжидая подкрепления.

Опытные богемцы и поляки, Пётр Перен и Тарчай, не раз воевавшие с турками, вполне согласились с Людовиком. Однако магнаты, до тех пор воевавшие только языком, бурно требовали сражения.

Поднялись ожесточённые споры и крики.

— Мадьяры ещё никогда не бежали от турок! — кричал Драгфи.

— Победа несомненна! — восклицал Батани.

— Нам не нужно иностранцев, — шумел третий, — мы победим и без них.

Людовик обратился к Томарри и спросил его мнения.

— Я стою за битву, — спокойно проговорил тот, — было бы опасно для нас разделять победу с богемцами и немцами и опасно для короля делить её с Заполией.

— Как велика наша армия? — спросил король.

— Около двадцати шести тысяч.

— А армия неприятеля?

— Триста тысяч человек и триста пушек, но из них способны вступить в бой с мадьярами лишь тысяч тридцать.

— Подумайте, господа, — сказал Тарчай, — насколько турецкая армия сильнее нашей, не говоря уже об артиллерии; она в одну минуту разнесёт нас в прах.

Томарри рассмеялся.

— Я же говорю вам, — высокомерно произнёс он, — что турецкие орудия не причинят нам никакого вреда, так как их обслуживают христиане, которые при атаке нашей кавалерии немедленно перейдут на нашу сторону.

— Откуда вы это знаете? — спросил граф Шлик.

— От перебежчиков, — ответил Томарри.

— Сражение, сражение! — закричали магнаты.

— Вы забываете, что короля нельзя подвергать случайностям битвы, — заметил палатин, молчавший до тех пор.

— На голоса! — воскликнул король.

В эту минуту вошли два епископа; один из них держал в руках окровавленную голову ребёнка, другой — женскую руку.

— Посмотрите, — сказал первый из них, — как турки зверствуют. Разбейте их!..

— Если вы не дадите им сражения, мы все должны будем погибнуть[14].

Король взял голову ребёнка и долго смотрел на неё.

— Я подаю голос за сражение! — воскликнул он. — Кто ещё?

Собрание почти единогласно закричало:

— Сражение, сражение!

Палатин грустно опустил голову.

— Когда же мы дадим его? — спросил Шлик. — Подождём хотя бы до прибытия моих людей.

— Не больше двух дней, — сказал король.

— Значит, двадцать девятого августа, в день усекновения главы Иоанна Крестителя, — проговорил Томарри.

Борнемиса бросил многозначительный взгляд на Цетрика.

Король объявил, что военный совет окончен, и собрание молча разошлось.

Король долго сидел понурившись, Цетрик с участием смотрел на него. Вдруг Людовик поднял голову:

— Через два дня в Венгрии, может быть, не будет больше короля.

Венгерские войска стояли в болотистой равнине близ Могача; здесь же Томарри предполагал дать султану сражение. Борнемиса тщетно предлагал ему занять соседние холмы. По Дунаю были привезены орудия, подходили небольшие подкрепления; накануне сражения в венгерской армии насчитывалось двадцать шесть тысяч человек при восьмидесяти пушках.

Пётр Перен предложил поставить короля с небольшим отрядом вне поля сражения, но его не стали слушать.

Палатин умолял магнатов послать на поле битвы кого-нибудь другого в костюме короля, но дворяне ограничились тем, что выбрали трёх храбрых человек для его защиты.

Наступила ночь. Всё небо было усеяно звёздами, на земле тоже виднелись повсюду яркие огоньки; то был турецкий лагерь, раскинутый султаном в двух милях от Могача.

Солнце ещё не взошло, когда в лагере венгерцев послышался первый звук трубы. Король первым был готов к битве и стоял у своей палатки. К нему подошёл старший повар с вопросом, где приготовить обед.

— Бог знает, где мы сегодня будем обедать, — с грустной улыбкой проговорил Людовик.

Лагерь шумел, как море; солдаты снимали палатки, седлали лошадей и готовились к выступлению.

Было чудное летнее утро; лошади стучали копытами о землю и весело ржали; высоко в воздухе носились жаворонки. Войска медленно выступили из лагеря и заняли позицию, выстроившись между Беркабахом и Могачем. Томарри стоял в центре первого отряда, — впереди расположились богемцы и монахи, также выступившие в поход. Правым крылом командовал бан Батани, левым, расположенным по Дунаю, — Перен. Позади первого отряда замерли, готовые к бою, восемьдесят пушек. За ними выстроился второй отряд, под начальством Шлика и Тренка. Их прикрывали гусары. Резерв состоял из тысячи прекрасно вооружённых всадников, среди которых находились король, палатин и многие магнаты.

Цетрик, Борнемиса и Гавриил Перен держались около короля, чтобы защитить его, в чём они поклялись друг другу. Мужественный старец Вилани находился в первых рядах, близ Томарри.

Восемь часов простояла венгерская армия в полном боевом порядке, без еды и отдыха.

Около полудня с правого фланга за холмами показались верхушки пик. Томарри прискакал к королю.

— Султан собирается обойти нас и напасть с тыла, — взволнованно проговорил он, — я прошу ваше величество подать сигнал к наступлению.

Турки выступили ранним утром, но, увидев холмы незанятыми, заподозрили ловушку и стали очень осторожно продвигаться вперёд. Вот их конница показалась на холмах, за ней следовала пехота, длинной колонной спускаясь в равнину. Султан ехал во главе батальона янычар. Рядом с ним на белоснежной лошади — бывшая фаворитка Людовика; у неё за поясом блестел ятаган, а к седлу была прикреплена короткая пика.

Достигнув вершины холмов, Сулейман сошёл с лошади; около него было поставлено знамя пророка; он стал молча рассматривать расположение неприятельской армии; его окружили аги и паши, ожидая приказаний.

— Балибег, — сказал султан, — ты под прикрытием этого холма подойдёшь к неприятелю с тыла.

— Там есть церковь, — прошептала фаворитка, — вели поставить рядом орудия и обстреливать долину. Я поведу Балибега.

— Хорошо, — мрачно ответил султан.

Фаворитка-изменница пришпорила лошадь и поскакала вперёд, за ней следовал Балибег с пятьюдесятью тысячами всадников.

— Аллах, Аллах! — раздалось со стороны турок. — Это султан приказал наступать!

Людовик, увидев тёмные массы турок, побледнел как полотно.

Впереди подвигалась румелийская армия, имея сто пятьдесят пушек, за нею следовала анатолийская и султан со своими янычарами. Румелийские всадники с громкими криками «Аллах!» бросились вперёд, держа в зубах свои кривые сабли.

Томарри отправил для прикрытия короля Раская Торока и Киллая и подал знак к наступлению.

С криками «Иисус! Иисус!» первые колонны венгерцев, под начальством Томарри и Петра Перена, бросились на турок. Тяжеловооружённые всадники смяли лёгкую турецкую кавалерию и бросились на пехоту. Румелийскай армия отступила и устремилась с холма вниз.

Однако Сулейман спокойно смотрел на это смятение.

— Дай знак Балибегу, повелитель! — просил Олим-паша.

Но султан даже бровью не повёл.

В это время Андрей Баторий поспешил к королю и, задыхаясь, сообщил:

— Победа за нами, враг бежит... Идите вперёд!..

Король повёл вторую колонну.

На холмах уже раздавались возгласы «Иисус!», первые взводы гусар уже достигли турецких пушек, как вдруг раздался оглушительный залп трёхсот турецких орудий, и густой дым окутал ряды венгров и турок. Венгерцы были смяты и отступили к долине Ниярад, продолжая, тем не менее, отвечать на турецкие выстрелы.

Стрельба из орудий продолжалась около часа, производя опустошения в рядах пехоты.

Фаворитка-изменница с Балибегом находилась в это время на высоком холме, спускавшемся в долину крутым обрывом. Раздвинув густые ветви деревьев, росших над обрывом, она могла ясно видеть всё, что совершается в ущелье. Она видела, как Гавриил Перен привёл королю подкрепление, как Людовик снял шлем и вытирал лицо, с которого градом струился пот, как он бросился вперёд, а за ним последовали богемские отряды.

— Теперь время, — воскликнула изменница, — нападём на них с тыла!

Балибег указал на орудия, стоявшие у церкви.

— Посмотри туда, — сказал он.

Фаворитка увидела дым и огонь сотни орудий; ядра с большой силой падали в расположения венгерцев, производя среди них страшное опустошение.

Между тем Людовик уже достиг линии орудий; к нему бросились турецкие стрелки. Однако он отчаянно защищался. Около него стоял Борнемиса, раздавая направо и налево сабельные удары. Наконец он схватил лошадь короля за повод и вывел её из толпы сражающихся.

— Вперёд, Балибег, — нетерпеливо проговорила фаворитка Людовика, — пока они не добрались до прикрытия!

— Ещё не время, — спокойно ответил турок.

Людовик, выйдя из сражения, вновь собирал своих людей в одном из ущелий; к нему подскакал Томарри.

— Король, — уже издали закричал он, — если бы даже ты стоял на высокой горе, то не мог бы обозреть всех врагов... Но не пугайся... Всё в руках Божьих. Позаботься о своей безопасности.

На лице короля показалась насмешливая улыбка.

— Вперёд, за мной! — воскликнул он, пришпорив лошадь.

— Иисус! Иисус! — снова раздалось в воздухе, и венгерская кавалерия помчалась вперёд на неприятельские батареи.

Турецкая пехота была смята, турки отступили под защиту орудий, около которых уже раздавался воинственный клич беглецов. Король в сопровождении Цетрика, Борнемисы и нескольких всадников мчался вперёд к знамени пророка. Битва переросла в рукопашную. Гавриил Перен был тяжело ранен и вынесен с поля сражения своими гусарами. Однако численный перевес турок начал сказываться, и турецкое «Аллах» уже заглушало «Иисус» венгров.

Король поскакал назад за последними резервами.

— Скорей, Балибег! — воскликнула фаворитка. — Скорей!

Балибег покачал головой.

— Чего ты ждёшь? — спросила она.

— Сигнала.

Венгерская армия медленно отступила, и орудия турок встретили приближающийся резерв оглушительным залпом. Томарри был убит, Борнемиса тяжело ранен. Венгерцы пришли в смятение и бросились бежать.

— Теперь пора, — сказал Балибег, — увидев в голубом небе взвившуюся ракету.

Высоко подняв свою кривую саблю, он бросился вперёд со своими всадниками и устремился на венгров. Фаворитка Людовика, размахивая ятаганом, неслась рядом с ним.

Венгерская армия была окружена со всех сторон, отовсюду слышался возглас «Аллах!». Балибег гнал венгров к Дунаю, и там тонули тысячи.

В пылу сражения Борнемиса потерял из виду короля, с несколькими гусарами бросился в Дунай и благополучно достиг противоположного берега. Пётр Перен и Баторий собрали оставшихся гусар, повели их в долину Наги-Ниярад и с величайшим трудом пробились сквозь линию неприятеля. Цетрик и поляк Тренка всеми силами старались спасти короля. Но в это время фаворитка-изменница, издали различившая Людовика своими зоркими глазами, помчалась за ним в сопровождении отряда спагов.

— Захватите его живым! — кричала она.

Король, услыхав эти слова, повернул голову.

Дунай был совсем близко, Цетрик бросился в воду, Людовик последовал за ним и уже почти достиг другого берега, круто спускавшегося к реке. Король с отчаянием вонзал шпоры в бока лошади, но животное выбилось из сил и тонуло, увлекая за собой короля, — тяжёлое вооружение стесняло его движения и неумолимо тащило ко дну...

Фаворитка бросилась за Людовиком в воду, но тут в её грудь вонзилась стрела, и она, обливаясь кровью, упала на руки спага.

Цетрик тщетно старался спасти короля. Турки приближались со всех сторон, и он был вынужден оставить труп Людовика.

Наступила темнота. Чёрные тучи заволокли небо, блеснула молния и загремел гром; пошёл крупный дождь. Поле битвы превратилось в озеро. Турки грабили убитых и собирали оставленные венграми повозки и орудия.

К ночи буря прошла, на небе засверкали звёзды, султан медленно направился к Дунаю. Его лошадь подошла к берегу и, испугавшись трупа, бросилась в сторону. Это была та, которую он искал.

Сулейман медленно сошёл с лошади и осторожно вынул стрелу из груди фаворитки Людовика. Затем приложил руку к её сердцу, оно уже не билось; он поцеловал её губы, холодные, как лёд. Позвав нескольких арнаутов, султан велел выкопать могилу и сам похоронил в ней бывшую королевскую наложницу.

Жалкие остатки венгерской армии, уцелевшие после битвы, переправились на другой берег Дуная и спешили к северу. Каждый думал о своём спасении; любовь к отечеству, чувство чести и человеколюбия были забыты. Беглецы стремились только добраться до леса или какого-нибудь защищённого места, чтобы скрыться от преследования турок.

Борнемиса поклялся первым достичь Офена и принести королеве известие о гибели короля. Не обращая внимания на свою рану, он мчался день и ночь, не останавливаясь и не отдыхая. Его сопровождало пятеро гусар. Они поехали окольными путями, чтобы избежать турок, которые следовали за бегущими, сжигая и уничтожая всё на своём пути.

Близ Офена Борнемиса встретил разбойника Мику; его сопровождали около пятидесяти крестьян на лошадях.

— Откуда у вас лошади? — спросил Борнемиса.

— Мы взяли их у магнатов.

Борнемиса молчал.

— Ты вёл нас в бой, — продолжал Мика, — мы снова отдаёмся в твоё распоряжение. Веди нас, куда хочешь!..

— Вы согласны беспрекословно повиноваться мне?

— До самой смерти! — ответили все.

— Хорошо! Тогда поспешим в Офен спасать королеву.

Маленький отряд снова отправился в путь. На рассвете вдали показались башни города.

Борнемиса медленно въехал во двор королевского замка. Мария только что задремала после целого ряда бессонных ночей. Вдруг ей показалось сквозь сон, что кто-то вошёл в комнату. Она вскочила и увидела Эрзабет.

— Прибыл гонец.

— Из Могача? — воскликнула королева и поспешила ему навстречу.

В эту минуту в дверях показался Борнемиса; он был бледен как полотно, голова и руки перевязаны; одежда покрыта пылью и кровью.

— Сражение проиграно! — воскликнула королева.

Борнемиса молча кивнул головой.

— А король, мой супруг?

Борнемиса молчал.

Мария вскрикнула, прижала руку к груди и упала навзничь. Эрзабет и Иола бросились к ней, другие побежали за врачом.

Королева лежала как мёртвая. Борнемиса опустился на колени и взял её руки; они были холодны как лёд. Подоспевшие врачи стали применять все известные им средства. Наконец из груди королевы вырвался глубокий вздох и она открыла глаза, но затем снова закрыла их. Её отнесли в постель. Когда Мария пришла в себя, её первым словом было:

— Борнемиса...

Его привели к постели королевы; она молча протянула ему руку.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Ничего, только тут болит, — сказала она, указывая на сердце. — Вы ранены? — озабоченно продолжала Мария. — Я сейчас посмотрю и перевяжу ваши раны.

С этими словами она поднялась с постели, приказала принести бинты и, обмыв раны Борнемисы, ловко перевязала их. Затем велела ему подробно рассказать ей ход битвы и спокойно выслушала всё.

Иола и Эрзабет не смели обратиться с вопросом к Борнемисе, да он ничего и не знал о Гаврииле Перене и Цетрике.

В эту минуту в комнату вошёл Мика.

— Что такое? — воскликнула Мария. — Новое несчастье? Говори, мы готовы ко всему.

— К городу приближаются гусары воеводы Заполии, — ответил Мика.

— А с юга надвигаются турки, — добавил Борнемиса. — Ваше величество, вы не должны дольше оставаться здесь.

— Лучше умереть, чем попасть в руки Заполии, — ответила Мария. — Собирайтесь скорее, мы отправимся в Прессбург.

Придворные слуги начали поспешно собирать всё, что можно было захватить с собой. Всё население Офена пришло в движение. К вечеру королева двинулась в путь в сопровождении своего двора, епископа Салага и Турцо; улицы города были запружены беглецами, их повозками и телегами.

Королеве и её свите с громадным усилием удалось пробраться сквозь толпу, и они рысью помчались вдоль берега Дуная по направлению к Прессбургу. Вещи были свалены на барки, которые медленно поплыли вверх по реке.

Однако быстрая езда вредно отразилась на королеве, она стала жаловаться на боли, и около полуночи её караван вынужден был остановится в какой-то заброшенной усадьбе. Но Марии не долго пришлось отдыхать. Около усадьбы появились какие-то подозрительные всадники.

— Воевода напал на наш след, — взволнованно воскликнул Борнемиса, — его гусары нагоняют нас! Двинемся скорей дальше!..

Королева села на лошадь, остальные последовали её примеру. Однако не успели они двинуться, как их нагнал отряд неизвестных всадников.

Турцо поехал им навстречу. Начальник отряда спросил, кого он сопровождает.

— Мою жену и дочерей, — ответил Турцо.

— Ты лжёшь! — воскликнул незнакомец. — Это королева и её дамы. Хорошая добыча для Заполии! — И с этими словами он столкнул Турцо с лошади, а его люди бросились на свиту королевы.

— Скорей, мчитесь во весь дух! — воскликнул Борнемиса, обнажая саблю. — Я попытаюсь задержать их. Спасайтесь!

Королева покачала головой и выхватила из-за пояса кинжал. Борнемиса умчался; после непродолжительной, но жестокой схватки гусары Заполии отступили. Королева поспешила вперёд, её лошадь перескочила через труп начальника неприятельского отряда, но около него на руках Мики лежал Борнемиса. Мария быстро соскочила с лошади и бросилась к нему.

Борнемиса протянул к ней руки; он уже не мог говорить, но его глаза ясно выражали: «Я люблю тебя и умираю за тебя».

Кровь струилась из глубокой раны на груди Борнемисы и окрасила горностай плаща королевы. Эрзабет и Иола опустились на колени, мужчины сняли шапки. Борнемиса испустил глубокий вздох и умер. Королева без сознания упала на него...

Турцо, которого Мика освободил, подал знак, королеву подняли и положили на носилки. Шествие медленно двинулось в путь.

Только один человек остался с покойным и похоронил его, и этот один был разбойник.

Вечером после сражения при Могаче Заполия в сопровождении нескольких всадников подъезжал к полю битвы. Он мрачно сидел в лёгком экипаже, закутавшись в плащ.

Топот приближавшейся лошади вывел его из раздумья. Он остановился и позвал всадника, собиравшегося промчаться мимо.

— Ты из Могача, друг? — спросил воевода.

— Мы потерпели полное поражение и потеряли пушки; король убит! — крикнул беглец и, пришпорив коня, поскакал дальше.

— Король убит... — вполголоса повторил Заполия. — Вперёд! — крикнул он своим людям.

Ему навстречу стали попадаться другие беглецы; все они единодушно подтверждали известие о смерти короля.

Тогда Заполия повернул и поспешил в Сегедин, где стоял его лагерь, и собрал своих приверженцев.

— Венгерская армия разбита наголову, король убит, — холодно проговорил он, — отечество беззащитно; враг сжигает наши города и забирает в плен население. Напоминаю вам о вашей обязанности; вы должны избрать нового короля. Остановите свой выбор на человеке, который может держать в руках не только скипетр, но и меч, и который сумеет спасти Венгрию и защитить вас.

— Да здравствует Заполия! Король Заполия! — раздалось в ответ.

Заполия в тот же вечер выступил со своей армией в Токай, где и укрепился. Со всех сторон к нему устремились дворяне, ища защиты от турок, грабивших и разорявших окрестности. Заполия щедро раздавал деньги своим приверженцам, число их ежедневно росло, и наконец на общем собрании они провозгласили его королём.

Магнаты избрали депутацию, которая поспешила навстречу султану, чтобы он утвердил этот выбор.

На следующий день после сражения султан поехал осматривать поле битвы. Венгры оставили здесь около двадцати тысяч убитых, среди которых было больше пятисот знатных магнатов. Победители захватили восемьдесят пушек и около четырёх тысяч пленных.

В то время как Сулейман совещался со своими начальниками, турецкая кавалерия отправилась грабить местность и в несколько дней совершенно разгромила берега Дуная и Рааба.

Третьего сентября султан издал приказ уничтожить всех пленных. Они были собраны на поле битвы и убиты. Головы семи епископов, двадцати восьми магнатов и сотни дворян насадили на колья вокруг палатки Сулеймана.

После этой резни турецкая армия медленно направилась к Офену, сжигая и уничтожая всё на своём пути.

В отчаянии женщины брались за оружие, следуя примеру своих мужей, и, собираясь в укреплённых местах и крепостях, защищались до последней возможности.

Близ Марота, среди холмов, укрепилось около двадцати тысяч венгров; их предводителем был разбойник Мика. Они долго геройски защищались от нападавших турок; когда же съестные припасы кончились и не было больше надежды на спасение, они решили сделать вылазку и умереть в бою. Произошла ужасная, кровопролитная схватка, окончившаяся только со смертью последнего венгра.

Десятого сентября 1526 года Сулейман разбил свой лагерь недалеко от венгерской столицы. Ему были торжественно поднесены ключи Офена; он милостиво принял их и приказал пощадить город.

На другой день Сулейман торжественно вступил в Офен во главе своей громадной армии и расположился в королевском замке.

Он занял флигель, в котором жил король Людовик, и с любопытством рассматривал незнакомую ему обстановку, статуи и роскошную библиотеку. Он приказал нагрузить всё это на корабли и отправить в Белград, откуда статуи и книги были перевезены впоследствии в Константинополь.

Однажды султану вздумалось осмотреть комнаты королевы; его сопровождали переводчик и старый управляющий замка. В тронном зале Сулейману бросился в глаза портрет красивого молодого человека в королевской мантии, и он спросил, кто это.

— Наш король Людовик II, — со слезами на глазах ответил старик-управляющий.

Сулейман долго рассматривал своего противника; затем, обернувшись, он увидел портрет величественной женщины, красота которой приковала его взоры.

— А это? — воскликнул он.

— Наша королева.

— Она ещё жива?

— Да, — ответил управляющий.

— Где она?

— В Прессбурге.

Султан облокотился на подоконник и не мог отвести взор от портрета. Затем он приказал отнести его к себе в спальню.

Там он лёг на диван и продолжал любоваться портретом. Вдруг лицо прекрасной королевы осветилось кроваво-красным заревом. Султан подбежал к окну. Весь город был в огне. Вне себя от гнева, он велел позвать своих аг.

— Ведь я приказал пощадить город.

— Это арнауты, повелитель, — ответили аги, — воры и разбойники, с которыми никто не может справиться.

— Посмотрим! — воскликнул султан. — Пусть подадут мне лошадь.

Несколько минут спустя Сулейман повёл своих янычар к пылающему городу, который, несмотря на строгое запрещение, был подожжён в двух местах.

Султан встретил своего великого визиря, который прилагал все усилия, чтобы потушить пламя.

— Где горит? — спросил Сулейман. — Кто поджёг?

— Вот они, — сказал визирь, указывая на семерых связанных арнаутов.

— Бросьте их в огонь! — спокойно приказал султан.

Его распоряжение немедленно было исполнено; затем султан велел своим солдатам тушить огонь, но все усилия оказались тщетными.

На следующее утро весь Офен, кроме замка и нескольких прилегающих к нему улиц, представлял собой груды обуглившихся развалин.

В Прессбурге, в королевском замке Мария, бледная и утомлённая, читала соболезнующее письмо, присланное ей великим реформатором Мартином Лютером. Эрзабет сидела около неё с работой; Иола листала книгу. Вошёл паж и доложил о прибытии посланного от султана. Мария приказала ввести его.

Посланный Сулеймана, хитрый армянин, осторожно вошёл в комнату и бросил недоверчивый взгляд на обеих женщин.

Королева удалила их.

— Венгерский сейм в Токае избрал королём Ивана Заполию, — начал армянин.

— Я знаю, — ответила Мария.

— Султан Сулейман... — продолжал он.

— Утвердил его, — перебила королева.

— Нет ещё, — ответил армянин, — повелитель правоверных видел тебя и...

— Это ложь! Где он мог меня видеть?

— На портрете, оставшемся в замке. Портрет висит теперь в спальне султана; ты понравилась ему, и он желает видеть тебя; ты можешь спокойно возвращаться в свою столицу. Султан не утвердил Заполию, а отдаст государство тебе и будет охранять тебя. Ты станешь жить в роскошном дворце. Он требует немедленного ответа.

— Скажи ему, — ответила Мария, — что Европа, несмотря на его победы, — не рынок рабов и что меня купить нельзя.

С этими словами Мария вышла из комнаты.

Сулейман молча принял ответ королевы и отправился в Пешт. Там он встретился с депутацией венгерских магнатов, скромно просивших его утвердить их выбор. Султан милостиво выслушал их и утвердил за Заполией престол Венгрии.

Через несколько дней он получил известие о восстании в азиатских провинциях и заговоре в Константинополе. Пробыв две недели в Офене, он отправился в обратный путь.

Турецкая армия, разрушая и уничтожая всё на своём пути, медленно двинулась к югу. Десятого октября 1526 года Сулейман покинул Венгрию, уводя с собой триста тысяч пленников.

Между тем в Прессбурге вокруг вдовствующей королевы собралась лучшая часть венгерской нации; все храбрецы, уцелевшие после битвы при Могаче, поспешили к её двору.

Гавриил Перен спасся чудом, пробравшись через горы, и так неожиданно прибыл в Прессбург, что Иола от радости упала в обморок.

Однажды вечером, когда Эрзабет отправлялась в церковь, из тёмного коридора замка выступила какая-то фигура и заслонила ей дорогу.

— Цетрик! — воскликнула молодая девушка, бросаясь ему на шею.

На её крик выбежали королева и Иола. Мария ввела его в свою комнату; он был первым, кто мог рассказать ей все подробности смерти короля.

Сильно подействовало на королеву свидание с палатином Баторием; оба залились слезами и долго были не в состоянии вымолвить ни слова.

— Венгрия погибла, — наконец произнёс палатин, — и мы одни виноваты в её гибели.

— Неправда, — с чувством возразила королева, — мы боролись, трудились и страдали за эту страну. Я не считаю её погибшей.

— Она сама погубила себя, — мрачно продолжал палатин, — и теперь в довершение своего позора выбрала королём предателя и изменника.

— Разве сейм в Токае — вся страна? Разве кучка магнатов — всё венгерское дворянство? — воскликнула Мария. — Нет!

Баторий покачал седой головой и грустно проговорил:

— Венгрия не может больше существовать, конец нашей свободе!

— Конечно, Баторий, — ответила Мария, — но зачем же предоставлять её туркам? Не лучше ли соединиться с другой могущественной страной, которая будет защищать её?

Палатин с изумлением взглянул на неё.

— Ты думаешь об Австрии? — тихо сказал он.

— Да.

— Ты теперь — правительница: созови сейм; мы постараемся сделать всё, что возможно!

Королева в тот же день написала приказ, созывающий сейм на 25 ноября в Коморне.

Мария управляла некоторое время вместо своего брата, а затем удалилась в Линц.

Для этой выдающейся женщины Эразм Роттердамский, имевший в то время большое влияние на Европу, написал свою книгу «О вдове».

Деятельная натура королевы искала теперь удовлетворения в науках, и она неутомимо пополняла свои знания. Она жила очень уединённо, но её дом был открыт для каждого; все выдающиеся люди того времени считали своим долгом посетить её.

У неё была небольшая, но прекрасно подобранная библиотека и собрание лучших картин.

Эрзабет сделалась женой Цетрика. Они, а также Иола со своим мужем не покидали королевы.

Мария вела переписку с множеством выдающихся людей своего времени и ежедневно получала массу писем со всех концов Европы; одни из них изобличали деловой почерк чиновника, другие были написаны мелкими буквами учёного, третьи — неумелой рукой военного.

Эта деятельность возвратила характеру Марии полное спокойствие, и она не выказывала ни малейшего желания изменить свою жизнь; на все просьбы братьев принять участие в управлении Венгрией она отвечала отказом.

Самые могущественные князья Европы просили её руки, и братья прилагали все усилия, чтобы склонить её принять предложение кого-либо из них. Одним из претендентов на руку Марии был граф Пфальцский, Фридрих.

Ещё будучи юношей, он влюбился в сестру Марии Элеонору, и та вполне разделяла его чувства. Карл V, узнав об их отношениях, поспешил прекратить их и выдал Элеонору замуж за Эммануила Португальского, а после его смерти — за французского короля Франциска I.

Прошло много лет; пылкий юноша превратился в мужчину, имя которого произносилось с уважением. Он случайно попал в Линц и, конечно, воспользовался случаем навестить сестру Элеоноры.

Мария приняла его очень приветливо и выказала ему большое участие. Её красота и блестящий ум поразили Фридриха и разбудили былые воспоминания. Прощаясь с Марией, он серьёзно спросил её, думает ли она выйти замуж.

— Никогда! — решительно ответила прекрасная вдова.

Через несколько дней Карл V получил письмо от Фридриха, в котором тот просил поддержать его предложение Марии. Оба брата очень сочувственно отнеслись к этому, но королева нашла в брачном договоре, составленном Фридрихом, предлог, чтобы отклонить его предложение.

Наступила зима; снег покрыл улицы и крыши Линца. Мария сидела у камина.

Вдруг со двора донеслись звуки мандолины и мягкого мужского голоса, певшего песнь: «Любовь живёт с любовью».

Она позвонила. Появились Эрзабет и Иола.

— Позовите певца, пусть он докончит свою песнь здесь.

Певец вошёл и остановился у двери.

— Вы сами сложили эту песнь? — спросила королева.

— Нет, ваше величество, это — народная песня о венгерском короле Людовике и его супруге Марии[15].

— Народ поёт о нас? — с волнением воскликнула королева.

— Эта песнь поётся во всей Германии. Я выучил её для вас и пришёл, чтобы спеть её вам.

Королева вынула кошелёк. Певец сделал отрицательное движение и схватил Марию за руку. Королева подавила крик и удалила своих дам. Певец быстро сбросил плащ и бросился к её ногам. Это был граф Фридрих Пфальцский.

— Ещё раз умоляю вас, — воскликнул он, — не отталкивайте меня!

Мария покачала головой, граф поднялся. Она взяла со стола несколько распечатанных писем и подала ему.

— Прочитайте!

— Сейчас?

— Да.

Фридрих прочёл письма братьев Марии, в которых они настаивали, чтобы она приняла его предложение, а затем молча сложил их.

— Вы довольны? — спросила Мария.

— Нет!.. Как можете вы находить затруднение в брачном договоре? Напишите его сами, я подпишу не читая.

— Мне очень жаль, но дело не в договоре.

— Теперь я понимаю вас, — ответил Фридрих после паузы.

— Ещё не совсем, — возразила Мария, открывая скрытую обоями дверь.

Фридрих последовал за ней. Они вошли в маленькую комнату, обитую чёрным сукном; окон в ней не было. Дверь закрылась, и они оказались как бы похороненными в большом гробу. Воздух был холодный и сырой, словно могильный, так что Фридрих содрогнулся. Королева зажгла факел, и он осветил красноватым светом чёрный занавес, ниспадавший до пола.

Королева отдёрнула его, и факел осветил портрет красивого молодого человека; Фридрих вопросительно взглянул на королеву. Она указала на раму, на ней стояло: «Ludovicus Rex»[16].

Тогда Фридрих ещё раз бросил грустный взгляд на прекрасную вдову и на портрет Людовика II, а затем, опустившись на одно колено, поцеловал руку Марии и быстро вышел из комнаты.

Мария потушила факел и вышла из этого мрачного зала, под окном прозвучали ещё раз последние прощальные звуки мандолины.

Мария открыла шкатулочку из чёрного дерева, в которой хранились небольшие полуразорванные лоскутки бумаги. Местами слёзы гордой женщины смыли буквы, но она знала их наизусть.

Это были письма Борнемисы. Она прижала их к губам, потом раскрыла Новый завет и прочла:

«Любовь переносит всё; она верит во всё, и терпит всё. Любовь никогда не кончается. Вера, надежда и любовь вечны, но любовь — самая великая из них».

У нас, Каскоденов, много родовой гордости. Конечно, многим людям это может показаться лишь пустым тщеславием, ну, да ведь так смотрят на вещи обыкновенно те, у кого нет в роду достойных гордости предков. Каскодены имеют право обладать родовой гордостью, потому что знают наверняка, кто и чем были их предки. Мы ведь ведём свой род по прямой мужской линии от времён самого Вильгельма Завоевателя[17]. В этом роду было четырнадцать баронов (этот титул отпал вместе со смертью Карла I), двенадцать рыцарей ордена Подвязки и сорок семь рыцарей ордена Бани и других. Один из Каскоденов отличился в боях при великом нормандце и получил в награду богатые английские поместья, а сверх того и красавицу-саксонку в жёны. Один из Каскоденов был сенешалом при Вильгельме Рыжем, другой принадлежал к числу тех храбрых баронов, которые вынудили у Иоанна Безземельного[18] великую хартию свободы, третий играл выдающуюся роль в совете Генриха V. Точно так же большую роль играл Аджолика Каскоден в качестве члена парламента слабоголовых.

В эпоху Эдуарда IV[19] один из Каскоденов опустился до ремесла, хотя это и было ремесло самого почтенного и почётного сорта. Он был ювелиром, а ведь этот цех, как известно, принадлежал к гильдии банкиров и давал возможность народу, королю и дворянству разделываться со своими деньжатами. Из заслуживающих доверия источников мы подчерпываем известие о скандале, разыгравшемся из-за интрижки короля Эдуарда с женой ювелира. Отсюда мы может усмотреть, что Каскодены в мещанстве остались верны дворянским традициям своей семьи неизменно греться в лучах благоволения государя.

Этот Каскоден-ремесленник был достаточно хитёр, чтобы превратить в источник дохода то, что другие сочли бы несчастьем. Он не мог помешать королю расточать улыбки его красавице-жене, зато мог перечеканить эти улыбки в звонкую монету. Так со здравым смыслом и поступил Каскоден, оставив зато своему наследнику блестящее состояние, которого хватило до четырнадцатого поколения. Как редко подобные состояния переживают даже второе поколение! События, о которых будет идти речь далее, разыгрались тогда, когда состояние было ещё во владении третьего поколения.

У Каскоденов уже давно утвердился обычай записывать все выдающиеся события своей личной жизни и окружавшего их общества. Конечно, эти воспоминания никогда не опубликовывались нами, потому что нельзя же отдавать свои семейные тайны в жертву общественному любопытству. Однако нет ни малейших оснований замалчивать такие эпизоды, которые отнюдь не заключали в себе семейных тайн Каскоденов и никоим образом не могли задеть нашу фамильную честь. Вот почему я решил опубликовать отрывки из этих воспоминаний. Из записок моего предка и тёзки, сэра Эдвина Каскодена, внука ювелира и танцмейстера при дворе Генриха VIII, я выбрал для начала историю Чарльза Брендона и Марии Тюдор.

Предоставим же теперь слово самому сэру Эдвину!

Это было весной 1509 года, когда Его Величество король Генрих VIII взошёл на трон Англии и предложил мне занять почётный пост руководителя королевскими развлечениями при своём пышном дворе.

С этой должностью почти или, вернее, вовсе, не было связано никакого вознаграждения, но благодаря дедушке-ювелиру я был обеспечен крупным состоянием и мог не заботиться об этой стороне вопроса: я с восторгом довольствовался почётностью своей должности. Это назначение давало мне возможность находиться в близком соприкосновении со всем королевским двором, не исключая и первых женщин страны, — самого лучшего общества для мужчины, так как женщины облагораживают его дух лучшими мыслями и пробуждают его сердце к чистейшим стремлениям. Это был пост, достойный любого дворянина в стране.

Я провёл четыре-пять лет на этом посту, когда пришло известие, что в Саффолке состоялась кровавая дуэль. Говорили, что в поединке уцелел только один из четырёх дуэлянтов. В сущности, уцелели двое, но состояние одного из них было ужаснее смерти.

Первым из уцелевших был сын сэра Уильяма Брендона, а вторым — некий сэр Адам Джадсон. Рассказывали, что юный Брендон и его старший брат, только что вернувшись с войны на материк, встретили в одном из ипсвичских кабачков сэра Джадсона, и тот выиграл у них значительную сумму денег. Несмотря на свою молодость — старшему брату было двадцать шесть лет, младшему, Чарльзу, двадцать четыре, — братья стяжали на войне большую славу и крупное состояние. Было слишком тяжело одним ударом проиграть в кости то, что досталось с таким трудом. Однако Брендоны были достаточно умны, чтобы с достоинством примириться с неудачей. Но вдруг однажды стало известно, что Джадсон попросту плутовал в игре. Брендоны подождали, пока им не удалось проверить это, а на следующее утро состоялась дуэль, следствием которой было столько несчастий.

Про этого Джадсона знали очень немного. Он был шотландским дворянином, слыл опаснейшим забиякой своего времени и любил хвастать, что, дравшись восемьдесят семь раз на дуэли, убил семьдесят пять противников. Сцепиться с ним — значило пойти на верную смерть.

Однако это не испугало Брендонов. Я передаю здесь историю дуэли в том виде, как узнал её впоследствии от Чарльза.

Джон, как старший брат, отстоял своё право драться первым. Братья отправились в назначенный час с отцом к месту поединка, где их уже ждал Джадсон с секундантами.

Было туманное мартовское утро. В самом начале боя стало ясно, что старший Брендон превосходит своего противника по силе и ловкости. Однако через несколько ударов клинок Джона согнулся и сломался по самую рукоятку. Джадсон со спокойной, злорадной, победоносной улыбкой нацелился прямо в сердце противника и пронзил его своей шпагой; не довольствуясь этим, в дикой кровожадности злодей ещё повертел клинком в ране!

Тогда сэр Уильям сейчас же обнажил оружие и стал на место павшего сына, чтобы отомстить за него. Но и его шпага сломалась при ударе, который должен был быть смертельным, и отец пал так же, как сын!

Теперь черёд пришёл юному Чарльзу. Бесстрашно глядя в глаза верной смерти, двинулся Чарльз на врага. Он отлично сознавал, что Джадсон слабее в бою, чем он, как был слабее его брата и отца, но рука этого человека несла смерть, несмотря ни на что!

Неудачный поворот Джадсона дал юному Брендону возможность нанести противнику смертельный удар, но и тут опять клинок согнулся, не проникнув вглубь. Только теперь оружие не сломалось, и Чарльз понял: у Джадсона под рубашкой была кольчуга!

Теперь Брендон был уверен в своей победе, он знал, что подлый убийца связан в своих движениях, и именно на этом построил свою дальнейшую тактику. Не нападая, ограничиваясь защитой, Чарльз стал ждать, когда противник устанет; тогда-то он сам отомстит за брата и отца и убьёт Джадсона, как ему заблагорассудится!

В самом деле, его противник начал дышать всё тяжелее и тяжелее, наносимые им удары слабели.

— Молодой человек! — воскликнул он. — Я хотел бы пощадить тебя! С меня уже довольно убитых членов твоей семьи! Вложи меч в ножны, мы помиримся!

Брендон ответил:

— Трус! Ты мёртв с той минуты, как твои силы ослабели! Если ты попытаешься бежать, я уложу тебя на месте, как собаку! Я не стану ломать оружие о твою кольчугу, а подожду, пока ты не упадёшь от истощения! Ну, нападай, собака!

Джадсон был бледен от усталости, и его хриплое дыхание прерывисто вырывалось из груди, когда он пытался увильнуть от ударов, немилосердно сыпавшихся на него. Наконец Брендону удалось ловко выбить у Джадсона оружие из рук. Джадсон сначала сделал попытку спастись бегством, затем снова повернулся к противнику и упал на колени, умоляя пощадить его жизнь.

Вместо ответа стальной клинок Брендона молнией прорезал воздух и рассёк остриём лицо Джадсона: глаза и нос. Этим шотландец был ослеплён и обезображен на всю жизнь; смерть в сравнении с такой местью была бы милосердием!

Эта дуэль наделала много шуму во всём королевстве, потому что слава Джадсона как дуэлянта была хорошо известна. Поэтому при дворе много говорили об этом происшествии, и таким образом Чарльз Брендон стал сразу предметом оживлённых толков. Интерес к нему возрос ещё более, когда лучшие рыцари, вернувшиеся с войны, стали превозносить его отвагу и искусство.

У Чарльза был при дворе дядя, сэр Томас Брендон, шталмейстер короля. Сэр Томас счёл момент удобным, чтобы представить племянника ко двору. Генрих дал своё согласие, и Чарльз Брендон, ведомый десницей судьбы, прибыл в Лондон.

Мы все были уверены, что юный Брендон скоро добьётся благоволения короля. Какие отличия и почести могли ожидать героя, нельзя было представить себе заранее, так как, широко пользуясь неограниченностью своей власти, король раздавал чины и должности, как ему заблагорассудится. Бывало, король, придя в восхищение от мускулатуры простого солдата, оказывал ему честь, избирая его своим товарищем по турнирному бою. Остроумие и находчивость Генрих VIII тоже чрезвычайно ценил, и счастливчик, одарённый этими качествами, получал выдающуюся придворную должность, удерживавшую его в непосредственной близости к королю. Я тоже был одарён природным остроумием и потому могу льстить себя надеждой, что в кругу королевских собутыльников был не последним.

Король благоволил ко мне по разным причинам. Во-первых, я не брал ни полушки из его кассы; во-вторых, отличался хорошими манерами, которые — смею утверждать это, не боясь показаться хвастуном, — были гораздо тоньше и приятнее, чем у большинства английского общества того времени.

Столица Франции была центром образованности и воспитанности, и я поставил себе за правило ежегодно проводить там несколько недель. Этому-то я и обязан своей придворной должности. Правда, король был очень привязан к моему брату, баронету, но последний никогда не мог простить мне, что отец обеспечил мне изрядный доход, а не завещал всего состояния целиком перворождённому. Я был мал ростом и не мог мериться с рослыми мужами в воинских игрищах. Зато — говорю об этом совершенно открыто, да и кто не стал бы хвалиться этим? — на мою долю доставалась не одна сладкая улыбка, не один пламенный взгляд красавицы, по которой тщетно страдал иной прославленный турнирный боец.

О прибытии Брендона в Лондон мне стало известно не сразу. В то время мы все находились в Гринвиче, тогда как король ссорился в Вестминстере с парламентом, заседавшим по вопросу об ассигнованиях на новые субсидии.

Принцесса Мэри, любимая сестра короля, гостила в Виндзоре у своей сестры Маргариты Шотландской. В то время ей было восемнадцать лет, и она как раз собиралась развернуться из очаровательнейшего бутона в дивный цветок.

В дни, когда Брендон был представлен королю, произошёл турнир, устроенный Генрихом в ознаменование одного из парламентских постановлений, благоприятных для его королевских финансов. Король приготовил для этого турнира специальный сюрприз.

На турнир была приглашена королева со своими дамами, да и принцесса Мэри должна была прибыть из Виндзора, чтобы затем отправиться с королём и всем двором в Гринвич.

Не могу не привести здесь описание этого турнира, запечатлённого всеми летописцами того времени.

В назначенный день королева со своими дамами отправилась на турнирный плац. Послышались звуки фанфар и появилось большое количество рыцарей и дворян, одетых в драгоценные парчовые и пурпурные одеяния, усеянные драгоценными камнями, и ведущих на поводу богато осёдланных коней. За ними следовали оруженосцы в кирпично-красном и жёлтом шёлке в ярко-красных чулках и жёлтых шапочках. Затем появился король под балдахином из золота и расшитого пурпуром бархата. За ним следовали три боевых сотоварища короля, каждый тоже под балдахином. За балдахинами ехали двенадцать пажей в разноцветных костюмах; чепраки их коней были богато расшиты шелками в цвет одеяния пажей.

Когда все они собрались на турнирном плацу, на арену выехал неизвестный рыцарь в развевающемся одеянии из пурпурного атласа. С глубоким поклоном рыцарь передал королеве прошение, в котором молил о милостивом разрешении принять участие в турнире в её честь. Его просьба была милостиво удовлетворена. Тогда рыцарь скинул свой плащ и оказался в полном боевом снаряжении. Раздались призывы герольдов, и вскоре земля задрожала под копытами лошадей. Было бы трудно перечислить все военные игрища, совершенные в этот день. Король был в великолепном расположении духа. Как он, так и неизвестный рыцарь стяжали первые призы этого дня.

Так повествует об этом турнире летописец.

Когда королева дала неизвестному разрешение биться в её честь и он дал шпоры своему коню, на дамских местах раздались громкие аплодисменты, так как даже блестящее появление на арене самого короля не могло затмить прекрасный вид и благородную осанку неизвестного. Волосы рыцаря ниспадали тёмными волнистыми прядями на плечи, как в то время было в моде во Франции. Его глаза были тёмно-синие, а лицо, хоть и обветренное и загорелое, могло вызвать зависть любой девушки своей нежностью. Он не носил бороды, и его благородный профиль с изящно очерченным носом свидетельствовал о кротости, доброте, храбрости и силе.

Я стоял около королевы, и она сказала мне:

— Кто этот прекрасный незнакомец, так изящно просивший наше разрешение на бой?

— Не могу сообщить Вашему Величеству никаких сведений. Я тоже вижу его в первый раз, и мне кажется, что это прекраснейший рыцарь, какого я когда-либо встречал!

— Это бесспорно так! — ответила королева. — Нам очень хотелось бы познакомиться с ним. Что скажут на это мои дамы?

Ответом королеве был общий ропот одобрения. Обещав сообщить после турнира всё, что мне удастся узнать относительно неизвестного рыцаря, я удалился.

Принцессу Мэри тоже заинтересовал этот рыцарь, и она обратилась ко мне за сведениями. Когда же я не смог дать ей таковые, она спросила короля:

— Братец, скажи, кто твой новый боевой товарищ?

— Это — секрет, красавица-сестрёнка! — пошутил Генрих. — Но ты без сомнения скоро всё разузнаешь и уж наверное влюбишься в него! Императоры и короли тщетно добивались твоего благоволения, а если я был их ходатаем, то недоступная крошка отказывала во что бы то ни стало! Неизвестный рыцарь, способный возбудить королевское любопытство, необыкновенно вырастет в твоих глазах. Но берегись!

— А разве неизвестный кажется тебе неподходящим? — спросила Мэри с лукавой улыбкой и сверкающими глазёнками.

— Разумеется, нет! — ответил король.

— Ну, тогда я сейчас же влюблюсь в него! Мне даже кажется, что я уже начинаю любить его!

— О, в этом я не сомневался ни минуты! Если бы я предназначил его для тебя, то, будь он самим Аполлоном, ты всё-таки не захотела бы его!

— Не соблаговолите ли вы сказать мне по крайней мере, какого он звания? — продолжала Мэри поддразнивающим тоном.

— Да никакого! Это простой солдат без титула, даже не рыцарь, по крайней мере не английский. Кажется, он принадлежит к какому-то испанскому или немецкому рыцарскому ордену!

— Не герцог, не граф, даже не барон и не рыцарь? — улыбаясь, промолвила принцесса. — Теперь он и в самом деле начинает интересовать меня!

— Похоже на то. Но оставь меня в покое!

— Примет он сегодня вечером участие в танцах?

— Ну конечно, нет! — ответил король.

Празднество кончилось банкетом и танцами.

На следующее утро все мы, кроме принцессы Мэри, отправились в Гринвич. Через день после этого я вернулся в Лондон и навестил канцлера Уолси, чтобы взять у него для чтения одну книгу. Там мистер Кавендиш, секретарь канцлера, представил мне прекрасного незнакомца, который оказался Чарльзом Брендоном, героем кровавой дуэли в Саффолке. По нежному виду юноши трудно было бы предположить в нём такого героя, если бы пламенный взгляд не выдавал, что в его душе отвага и храбрость царили наряду с кротостью.

Мы оба сразу почувствовали какое-то родство душ, верное предвестие истинной дружбы. Общность вкусов, среди которых была любовь к чтению, образовала между нами особенно сильную духовную связь, быстро сделав нас друзьями. И Брендон тоже пришёл к Кавендишу затем, чтобы выбрать в его богатой библиотеке несколько книг и взять их на время с собой в Гринвич.

Прибыв туда, мы разыскали дядю Брендона, шталмейстера. Тот пригласил племянника поселиться у него, однако Чарльз предпочёл стать моим гостем.

На следующий день Брендон был назначен капитаном королевской гвардии и ему надлежало быть всегда наготове, чтобы принять приказания своего царственного повелителя, а следовательно, жить в замке. Чарльз постарался устроиться так, чтобы быть моим соседом. Наши спальни выходили в третью, которую мы употребляли в качестве общей приёмной.

Здесь мы проводили часы нашего досуга за приятной болтовнёй и перечитыванием вслух лучших мест из наших книг. Мы говорили обо всём, что волновало наши сердца, и делились всеми секретами и тайными мечтами. Так, Брендон доверил мне свою мечту добыть столько денег, чтобы можно было освободить отцовское имение от долгов. Всё движимое имущество Чарльз предоставил своим младшим сёстрам, так как для раздела оно казалось слишком ничтожным. Он хотел лишь выполнить эту задачу и потом направиться через море в Новую Испанию[20]. Путешествия вокруг света великого Колумба были известны ему из книг, и будущее стояло в радужных красках перед его глазами. Казалось, что счастье уже улыбается Чарльзу. Но у роз имеются шипы.

К этому времени принцесса Мэри превратилась в идеальную красавицу. Её кожа была нежна как бархат — розоватый снег, пронизанный горячей кровью, подобно оттенку лепестков розы-центифолии. Её волосы были мягки как шёлк и казались почти золотыми. Она была среднего роста и обладала формами, которым могла позавидовать сама Венера. Крошечные ручки и ножки казались созданными с единственной целью очаровывать мужчин, которые все без исключения лежали у её ног. Но самым привлекательным в принцессе были сверкающие тёмно-карие глаза, переливчатым блеском горевшие из-под густых чёрных ресниц. Мягкий, звучный голос Мэри был богат вкрадчивыми интонациями, придававшими ему чарующую силу, если только, что тоже было не редкость, этот голос не дрожал бешеным гневом. Своей вкрадчивостью Мэри могла добиться всего, чего угодно, и она отлично сознавала свою силу. Но просьбам принцесса отводила лишь самое последнее место, потому что, обладая темпераментом королевского рода Тюдоров, предпочитала приказывать во всех случаях, когда это было возможно.

Такова была эта царственная девушка, под чары которой вскоре должен был попасть мой друг Брендон.

Мэри прибыла в Гринвич лишь через несколько дней после турнира, а тем временем Брендон устроился при дворе. Его служба отнимала не так уж много времени, и мы могли уделять дружеским разговорам целые часы. В этих разговорах немалое место занимала леди Мэри. Я рассказывал Брендону, что знаю принцессу с двенадцатилетнего возраста, что она всегда относится ко мне с большой сердечностью и что однажды я истолковал её симпатию совершенно иначе, чем было на самом деле. Я, тщеславный болван, начал питать смелые надежды! Подобно всем тем, кого мощно притягивал к себе этот очаровательный магнит, я окончательно потерял голову и совершил бесконечную глупость, признавшись принцессе в любви!

Принцесса, в первый момент облёкшаяся в броню царственной надменности, сменила затем гнев на милость и сказала:

— Оставьте же мне хоть одного доброго друга, сэр Эдвин, прошу вас! Я ставлю вас слишком высоко, чтобы потерять вас. Не будьте одним из тех дураков, которые возгораются ко мне подобной страстью или вбивают себе в голову, будто они влюблены. Любовь женщины нельзя вымолить, мужчина должен явиться завоевателем. Так давайте же останемся добрыми друзьями, и поклянитесь мне никогда больше не говорить об этой любви!

Я поклялся и, замечу здесь, действительно сдержал свою клятву.

— Если же вы ощущаете непреодолимую потребность любить, — продолжала принцесса, — то рекомендую вам леди Джейн Болингброк. Она красива, достойна любви, относится к вам с уважением и со временем…

Но при этих словах леди Джейн выскочила из-за занавесок, притаившись за которыми она слышала всё, закрыла рукой рот своей повелительницы, чтобы заставить её замолчать. В то же время она крикнула:

— Не верьте ничему из всего этого, сэр Эдвин, или я никогда не скажу вам ни одного доброго слова!

В её словах чувствовалось такое пылкое признание, что я ответил:

— Конечно, принцесса ошиблась, так как я недостоин такого счастья.

Из этого ответа легко усмотреть, что я уже начал ухаживать за Джейн, не успев как следует подняться с коленопреклонения перед Мэри. Для раны, нанесённой отверженной любовью, лучшим целебным средством является новая любовь, и мне сразу стало ясно, что хорошенькая, изящная Джейн — приятнейшее противоядие от пережитой горячки!

Но добиться благосклонности Джейн было не так легко, как рисовала мне моя самонадеянность. Мне приходилось быть сначала очень сдержанным, так как Джейн слышала моё любовное признание принцессе, и нужно было сначала изгладить впечатление от него и уверить Джейн, будто моя любовь к принцессе Мэри была просто самообманом.

С той поры прошло около года. Рассказывая Брендону о происшедшем, я старался смягчить действительность, чтобы выставить себя в возможно лучшем свете. Точно так же, говоря о Джейн, я намекал на такую интимность, которой между нами ещё не было.

Когда стало известно, что принцесса приезжает в Гринвич, Брендон спросил меня:

— Да что это за удивительная Мэри, из-за которой поднимается такая суета? Получено известие, что она сегодня прибудет, и весь двор словно сошёл с ума. Повсюду только и слышишь: «Мэри едет! Мэри едет! Мэри! Мэри!» Говорят, что герцог Бэкингемский без памяти влюблён в неё, но ведь, насколько мне известно, он женат и годится Мэри в отцы?

Я подтвердил это.

Тогда Брендон продолжал:

— Мужчина, способный наделать такие глупости из-за женщины, позорно слаб. Что за ничтожные создания эти ваши придворные!

— Подожди, пока ты сам увидишь эту Мэри, тогда и ты станешь одним из этих «ничтожных созданий»! — шутливо заметил я. — Могу дать тебе целый час на то, чтобы влюбиться в Мэри по уши, тогда как обыкновенному смертному достаточно на это одной шестидесятой части этого времени. Ты видишь, я возлагаю громадные надежды на твою стойкость!

— Чепуха! — возразил Брендон. — Неужели ты думаешь, что я оставил свой разум в Саффолке? Разве я не знаю, что Мэри — сестра короля и что её домогаются императоры и короли? Я мог бы с равным успехом влюбиться в мерцающую звезду. А кроме того, я держу своё сердце в узде. Ты же принял меня за глупца, за бедного, недалёкого парня, вроде… ну, вроде вот этих придворных! Нет уж, не ставь меня на одну линию с ними, Каскоден, если хочешь оставаться моим другом!

Наконец к великому торжеству всего двора приехала принцесса Мэри, и я деятельно старался познакомить её с Брендоном. При моих дружественных отношениях к принцессе это было нетрудно. Конечно, Брендон не принадлежал к аристократии, он не был даже английским рыцарем, тогда как я был и тем и другим. Но тем не менее Чарльз происходил из очень древнего рода, которым Англия могла по праву гордиться, да и родственные узы связывали его с благороднейшими семьями Лондона. Помимо того, при тогдашнем дворе этикет соблюдался не особенно строго. Нередко бывало, что кто-нибудь из королевских друзей не только не имел по рождению права принимать участие в придворных развлечениях, но даже ещё не был официально представлен Их Величествам, и тем не менее дело долго обходилось без этой формальности. Таким образом, и я не видел ничего невозможного в дружеском знакомстве Брендона с принцессой Мэри.

Их встреча состоялась скорее, чем я ожидал, но едва не приняла очень дурного оборота.

Это случилось на второе утро после прибытия принцессы Мэри в Гринвич. Мы с Брендоном бродили по дворцовому парку, как вдруг нам навстречу попалась Джейн. Я воспользовался случаем познакомить между собой этих моих лучших друзей.

— Добрый день, мастер[21] Брендон! — сказала леди Джейн и подала моему другу свою маленькую беленькую руку. — Я очень много слышала о вас от сэра Эдвина, но уже начинала бояться, что буду лишена возможности познакомиться с вами. Надеюсь, что теперь я буду иметь возможность часто видеть вас и буду в состоянии представить вас своей повелительнице! — При этом леди Джейн злорадно сверкнула глазами, словно желая сказать: «Ещё один, у которого вскоре голова будет не на месте».

Обменявшись ещё несколькими фразами, мы расстались, причём Джейн убежала, сообщив, что принцесса ждёт её в другой части парка.

Вскоре после этого мы приблизились к беседке у мраморной пристани, где королева с несколькими дамами ждала остальных придворных для поездки по реке. Заметив нас, королева послала меня за королём. Затем она спросила, не видел ли кто-нибудь принцессы Мэри, и Брендон сообщил ей, что леди Джейн только что упомянула, что принцесса находится на другом конце сада. Тогда Её Величество попросила Брендона разыскать принцессу и передать ей, что её ждут.

Брендон сейчас же отправился в указанную сторону и вскоре застал под тенистым дубом целый рой молодых девушек, сплетавших венки из весенних цветов. Чарльз никогда ещё не видел принцессы; несмотря на это, он узнал её с первого взгляда. Да и то сказать: её нельзя было не заметить среди тысяч.

Однако из какого-то непонятного упрямого чувства противоречия Брендон не пожелал показать этого. Всё, что он слышал о чудесной власти принцессы над мужскими сердцами, о добровольном рабстве, с которым все кидались к её ногам, преисполнило его душу желанием подразнить её. Поэтому, приблизившись к группе молодых девушек, он грациозно снял шляпу и спросил с изящным поклоном, при котором локоны упали ему на лицо:

— Не имею ли я чести встретить среди дам принцессу Мэри? Я должен от имени и по поручению Её Величества передать, что Её Величество ожидает её высочество!

Не поднимая головы, Мэри ответила:

— Разве принцесса Мэри имеет такое ничтожное значение при дворе, что какой-нибудь капитан гвардии не может узнать её?

С молниеносной быстротой последовал ответ:

— Не могу сказать, какое значение имеет принцесса Мэри при дворе, да и в число моих обязанностей не входит устанавливать это. Но я уверен, что принцессы здесь нет, потому что иначе у неё без сомнения нашёлся бы более любезный ответ для посланного самой королевой!

Сказав это, Чарльз собрался уйти прочь, и все дамы, не исключая Джейн, подробно рассказывавшей мне потом об этом инциденте, ждали, что вот-вот разразится гроза, которая уже загоралась во взорах Мэри.

Действительно, принцесса вскочила и крикнула:

— Наглец! Принцесса Мэри — я, и если у вас имеется поручение, то передайте его и ступайте своей дорогой!

Чем страстнее становился тон принцессы, тем хладнокровнее делался Брендон. Почти повернувшись спиной к принцессе, Чарльз сказал Джейн:

— Не соблаговолите ли вы передать её высочеству, что Её Величество королева ожидает её высочество у мраморной лестницы?

— Ни к чему повторять мне это, Джейн! У меня у самой имеются уши, чтобы слышать! — крикнула Мэри, а затем, обратившись к Брендону, продолжала: — Если вашей наглости покажется удобным принять поручение от такой ничтожной особы, как сестра вашего короля, то прошу вас передать королеве, что я сейчас приду.

Брендон снова обратился к Джейн, сказав с поклоном:

— Я просил бы ещё вашу честь передать её высочеству, что искренне сожалею, если был невежлив. Как мог я узнать принцессу Мэри, раз мне не выпало счастья быть озарённым сиянием её высокомилостивого присутствия? Но подумав немного, её высочество наверное признает, что из нас двоих не я был невежлив и нелюбезен!

Поклонившись ещё раз, Чарльз быстро ушёл.

— Наглец! — крикнули некоторые дамы.

— Он заслуживает позорной казни! — произнесли другие.

— Ничего подобного! — возразила умная и храбрая леди Джейн. — По-моему, не права леди Мэри! Не мог же он ни с того ни с сего узнать её!

— Джейн права! — согласилась принцесса, раздражение которой улеглось так же быстро, как и вспыхнуло. — Я сама заслужила это, потому что действовала, не подумав. Он поступил, как мужчина, и защищался, будучи им. В первый раз я встретила вполне настоящего мужчину. Ты, Джейн, как будто знаешь его. Кто он? Расскажи нам! Королева может подождать.

Тогда Джейн рассказала о страшном поединке Брендона с Джадсоном, о его храбрости и приключениях на войне, о великодушном даре сёстрам.

— Кроме того, — прибавила она, — сэр Эдвин уверяет, что Брендон — самый начитанный человек при дворе и самый храбрый и честный рыцарь во всём христианском мире!

Вслед за этим дамы направились к мраморной лестнице, и случай привёл Брендона встретиться с ними. Чарльз хотел быстро юркнуть в сторону, но принцесса Мэри приказала Джейн позвать его. Несмотря на некоторое сопротивление юноши, Джейн всё-таки привела его к принцессе и сказала:

— Вот, леди Мэри, представляю вам мастера Брендона. Если он хоть чем-нибудь обидел вас, то он смиреннейше просит о прощении!

В сущности, такая просьба не входила в планы Брендона, но он не стал противоречить Джейн, и награда не заставила себя ждать.

— Не мастер Брендон должен просить о прощении, — ответила принцесса, — я одна была не права и краснею при воспоминании о том, что наговорила. Простите мне, сэр, и давайте познакомимся снова! — и она, подойдя к Брендону, протянула ему руку.

Он рыцарски поцеловал её, опустившись на одно колено, а затем сказал:

— Вам, ваше высочество, можно спокойно оскорблять людей, раз у вас такая прелестная манера мириться! Мне приходилось слышать, что сознание своей неправоты равно любезности!

Сказав это, Чарльз так пытливо посмотрел в глаза Мэри, что она невольно опустила их.

— Ах, — покраснев и мило улыбаясь, воскликнула она, — благодарю вас; вот это — истинный комплимент, не то что все эти льстивые речи. Мы собираемся идти к королеве, не проводите ли вы нас, сэр?

Они пошли рука об руку, сопровождаемые роем смеявшихся и перешептывавшихся девушек.

— Наверное, и вы ненавидите льстивые комплименты? — сказала Мэри.

— Не могу сказать, чтобы когда-нибудь их выпадало много на мою долю! — ответил Брендон с совершенно серьёзным лицом, хотя и с трудом сдерживая улыбку.

— О, неужели нет? Ну, так понравилось ли бы вам, если бы вам каждодневно твердили, что Аполлон — горбатый урод в сравнении с вами, а Эндимион прикрыл бы своё лицо, увидев ваше, и так далее?

— Право, не знаю, но мне кажется, что это понравилось бы мне… в устах некоторых особ! — ответил Чарльз с невиннейшей физиономией.

Это звучало чересчур интимно после такого короткого знакомства и заставило принцессу с изумлением взглянуть на своего спутника, но невинное выражение его лица обезоружило её.

— Ну, я не хотела бы довести дело до этого! — ответила Мэри, смеясь и искоса поглядывая на Брендона. — Но я сделаю вам более лестный комплимент, искренне поблагодарив за урок, который вы мне дали. О, вы не можете себе представить, как трудно быть принцессой, оставаясь в то же время доброй!

Лоб леди Мэри покрылся угрюмыми складками, и тихий вздох вырвался из её груди.

— Это, конечно, очень трудно, если решительно все восхваляют нас даже за наши недостатки! — согласился Брендон и смело продолжал: — Сознаваться в своих недостатках всегда неприятно, но стоит нам только мужественно пойти на это, и мы вскоре справимся с самыми дурными сторонами своего характера. Искренне стремиться к добру — почти то же самое, что частично творить добро!

— О! — возразила принцесса. — Но что в действительности хорошо и что дурно? Часто мы не в состоянии сразу разобраться в этом, а когда озираемся на содеянное, то иной раз уже бывает слишком поздно!

— Чтобы легко разобраться в этом, существует очень простое правило, — ответил Брендон. — Помните одно: всё, что делает других несчастливыми — плохо, а что делает их счастливее — хорошо. Как безошибочно пользоваться этим правилом, я не знаю. Нужно только пытаться следовать ему, и если даже иной раз вы и промахнётесь, то само стремление творить добро будет добродетелью.

Мэри опустила голову и в глубокой задумчивости пошла дальше.

— Мне уже не раз говорили это, — сказала она затем, — только ничего не помогает. Зло слишком глубоко засело во мне.

— Прошу извинить меня, ваше высочество, но в вас самих нет никакого зла, оно лишь заронено в вашу душу другими! Ваше сердце чисто и прекрасно, или я неправильно сужу о вас!

— Мне кажется, мастер Брендон, что вы — самый тонкий льстец на свете! — сказала Мэри, покачав головой. — Меня засыпали похвалами всех родов, но никто ещё не доходил до того, чтобы назвать меня доброй. Может быть, люди думают, что это для меня неважно, а ведь на самом деле быть доброй — моё высшее желание. Красива я или нет, это — дело Божьих рук, но быть доброй — личная заслуга. Хотела бы я знать, действительно ли во мне заложено истинное добро и правильно ли вы оценили меня? — Вдруг принцесса с каким-то испугом взглянула на Брендона и резко спросила: — Или вы только посмеялись надо мной?

— Я твёрдо уверен, что не ошибся в своей оценке вашего характера! — ответил Чарльз. — У вас дивные наклонности к добру. В конце концов всё будет зависеть от человека, за которого вы выйдете замуж: он может сделать из вас или ангела, или прямую противоположность его!

Снова лицо Мэри выразило изумление, когда она ответила:

— Кажется, вы правы, особенно в отношении «противоположности». А самое главное — то, что я никогда не смогу сама выбрать себе мужа, так как рано или поздно мне придётся подчиниться тому, кто заплатит брату за меня наивысшую цену.

— Да сохранит вас от этого Господь! — почтительно сказал Брендон.

Так как разговор стал слишком серьёзным, то принцесса Мэри поспешила изменить его направление на более весёлое и сказала со вздохом:

— Надеюсь, что вы не ошиблись, приписывая мне склонность к добру, только подождите, пока вы не узнаете меня поближе.

— Я твёрдо уверен, что мне не придётся ждать слишком долго!

— О, нет!.. Но вот и королева!

Я от души смеялся, когда Джейн рассказала мне о словесном турнире между Брендоном и принцессой Мэри. Меня это столкновение нисколько не удивило, так как я достаточно знал своего хладнокровного друга и был уверен, что заносчивость Мэри встретит у него надлежащий отпор; но это была злосчастная победа, и то, чего не могли добиться красота и весёлость принцессы Мэри, довершило её искреннее признание своих недостатков. И Брендон тоже был очарован ею, его судьба отныне была решена!

Джейн спала в одной комнате с принцессой Мэри. Вечером в день встречи с Брендоном принцесса приблизилась к подруге и стыдливо шепнула ей:

— Что тебе известно об этом Брендоне? Расскажи мне всё! Он интересует меня, и мне кажется, что я стану лучше, если встречу больше таких людей, как он. Но он дерзок, как никто другой. Он говорит всё, что ему заблагорассудится, и, несмотря на всю свою обходительность, обращается со мной, словно с ребёнком!

Джейн рассказывала, пока обе девушки не заснули.

Когда Джейн сообщила мне обо всём этом, я сильно испугался: вернейшая дорога к сердцу женщины — убедить её в том, что её ведут к самосовершенству и пробуждают в её сердце чистейшие склонности и движения! Было достаточно печально, если сам Брендон влюбится в принцессу, но взаимная любовь только привела бы Чарльза на плаху и навсегда разбила бы сердце Мэри!

Через несколько дней после этого я встретил принцессу в покоях королевы. Мэри поманила меня к себе и сказала:

— Недавно я встретилась с вашим другом, капитаном Брендоном. Рассказывал он вам об этом?

— Нет, — ответил я. — Джейн сообщила мне о вашей встрече, но Брендон не сказал ни слова.

И в самом деле, Чарльз ни словом не обмолвился об этой встрече, я же хотел подождать, долго ли станет он отмалчиваться. При всём дворе не нашлось бы больше ни одного человека, способного упустить случай похвастать победой в споре над принцессой Мэри!

— Вот как? — с некоторым раздражением сказала Мэри. — Может быть, он считает, что это такой пустяк, о котором и говорить не стоит? У меня произошёл с ним небольшой словесный турнир, в котором, говоря по правде, я не только потерпела поражение, но ещё должна была сознаться в этом! Что вы думаете о своём новом друге? Он в самом деле не хвастал, что одержал надо мной верх? Мне кажется, что это молчание говорит в его пользу! — и принцесса Мэри, отнюдь не рассерженная своим поражением, откинула голову, звонко рассмеялась и захлопала в ладоши.

— Что я думаю о своём новом друге? — повторил я её вопрос.

Этим для меня открылась тема, на которую я мог говорить долго и подробно. Сначала я хотел быть кратким, но, к своему собственному удивлению, встретил в принцессе такую внимательную слушательницу, что моя речь оказалась очень пространной.

— Ваш друг имеет в вас пламенного ходатая, сэр Эдвин! — сказала принцесса.

— Это правда, — согласился я, — но ведь, что ни говори о нём, ничто не будет преувеличено! — Я знал, что принцесса имеет громадное влияние на короля, и решил обеспечить судьбу Брендона вовремя сказанным словом. — Я уверен, что король осчастливит его своей милостью, и надеюсь, что вы найдёте случай замолвить за Брендона словечко Его Величеству!

— Да что же я могла бы сделать для него? — воскликнула Мэри, которая была очень тонким политиком. — Король роздал всё, что мог, а теперь, когда война кончилась, являются сотни людей, желающих получить ещё что-нибудь. Громадные сокровища моего отца растрачены, дарить больше нечего. Разве вот только следующее: за смертью последнего герцога Саффолкского освободились этот сан и связанные с ним поместья. Может быть, король и наградит тем и другим вашего героя, если только вы сумеете выставить своего друга в таких же привлекательных чертах, как мне! Но спросите об этом короля сами! — смеясь, закончила она свою шутку.

— По сравнению с заслугами Брендона всякая награда окажется слишком малой! — ответил я, подхватывая шутку.

— Значит, решено! — сказала Мэри. — Отныне нет более капитана Брендона, а существует Чарльз Брендон, герцог Саффолкский! Как это нравится вам, сэр Каскоден?

— По-моему, это звучит очень хорошо.

— В самом деле, даже королевская корона была бы в ваших глазах слишком незначительной для вашего друга, ненасытный вы этакий! Такую интересную личность мы непременно должны удержать при дворе, и я позабочусь, чтобы его сейчас же представили королеве. Танцует ли он? Едва ли! Военные упражнения вряд ли оставили ему свободное время для этого! Затем мне интересно было бы знать, играет ли он в карты, то есть я хочу сказать, — как играем мы, дамы. Вы говорили, что Брендон долго жил во Франции, где была изобретена карточная игра, но ни минуты не сомневаюсь, что он, одним мановением руки ниспровергающий целые армии, с величайшим презрением взирает на такое глупое занятие.

— Право, не знаю, танцует ли он и играет ли в карты, — ответил я, — но готов держать любое пари, что Чарльз — мастер в том и другом!

— Ставлю десять крон! — поспешно сказала принцесса Мэри, очень любившая биться об заклад.

— По рукам! — ответил я.

— Мы испытаем его завтра вечером у меня, — продолжала принцесса. — Приведите его ко мне, но молчите об этом. Джейн будет там со своей лютней, что, насколько мне известно, не отпугнёт вас. Мы так и будем вчетвером: вы с Джейн и новый герцог Саффолкский со мной. О, это будет так забавно, что я просто не дождусь этого!

Необыденность затеи придавала ей в глазах Мэри особую прелесть, а пари ещё усугубляло интерес. Правда, принцесса время от времени принимала у себя молодёжь, — но не в таком, как теперь, интимном составе из двух пар, потому что король с королевой обращали большое внимание на соблюдение внешних форм, может быть, для того, чтобы прикрывать ими серьёзные грехи.

На следующий вечер я повёл Брендона обходным, редко посещаемым путём к принцессе, где мы как можно тише постучались в дверь. Нам открыла леди Джейн, принцесса тоже стояла у порога. Я уже посвятил Брендона в шуточный разговор о титуле герцога Саффолкского, а теперь входя сказал:

— Милостивые государыни, его светлость герцог Саффолкский!

Девушки скрестили руки на груди и присели в глубоком церемонном реверансе, приветствуя Чарльза:

— Добрый вечер, ваша светлость!

Ответный поклон Брендона был так же глубок и церемонен. Когда же, подражая покойному герцогу, Чарльз надулся и сделал несколько шагов по комнате старчески заплетающейся походкой, принцесса и Джейн покатились со смеху, так что сразу создалось надлежащее настроение.

— Садитесь! — скомандовала принцесса. — Будем сегодня без всяких церемоний! Никто не знает, что мы собрались здесь сегодня. Или вы проболтались, сэр Эдвин?

— Как вы могли подумать! — воскликнул я.

Мэри пытливо посмотрела на Брендона и продолжала:

— За вас я совершенно спокойна, вы не выдадите ничего! Я ведь знаю, как молчаливы вы были в другом деле. Наверное, вы не ожидали этого приглашения после того, как недавно я была так неприветлива к вам. Вас очень поразило это приглашение?

— Осмелюсь заметить, что после нашей первой встречи меня уже ничто не может поразить из того, что благоугодно будет сделать вашему высочеству! — улыбаясь, ответил Чарльз.

— Вот как? — сказала Мэри, удивлённо вскинув бровями. — Посмотрим! Но, пока ещё вечер не кончился, мы рассчитываем услыхать от вас проповедь, мистер Брендон. Джейн нуждается в этом не менее меня!

— Этому я не верю, — возразил Брендон, посмотрев на Джейн таким ласковым взглядом, который показался мне, ревнивцу, крайне подозрительным.

Снова Мэри подняла брови и сказала:

— В самом деле? Вы не верите этому? Ну, мне вы не очень-то льстите, мастер Брендон.

Мой друг лишь церемонно поклонился. Наступило молчание. Наконец Мэри спросила:

— Что мы предпримем? Не предложит ли кто-нибудь из вас чего-либо?

Джейн сидела с такой невинной физиономией, что можно было подумать, будто она не способна ни на какую злую проделку. Но люди с невинным видом — как раз самые опасные. Вот и она словно случайно, сказала:

— Не желаете ли потанцевать? Я поиграла бы вам, — и взялась за лютню.

— О, это было бы чудесно! Мастер Брендон, не хотите ли потанцевать со мной? — спросила принцесса, шаловливо засмеявшись.

Мы с Джейн тоже присоединились к её весёлости, а к нам примкнул наконец и Брендон, который не подозревал, что этот смех относится на его счёт.

За смехом он позабыл ответить на приглашение принцессы, и Мэри, во что бы то ни стало хотевшая теперь же разрешить пари, снова переспросила его.

— О! Прошу простить меня! Конечно! — ответил Брендон, вскочив, и встал около Мэри, готовый к танцу.

Теперь принцесса поняла, что она проиграла своё пари.

Взявшись за руки, Брендон и Мэри сделали несколько шагов и встали в позицию. Никогда не забуду я этого момента, как они стояли там! Мэри сияла красотой и грацией, представляя в своей юношеской свежести облик истинной Венеры, а Брендон соединял в себе Аполлона и Геркулеса вместе, так что оба они взаимно дополняли друг друга, давая граничившую с совершенством гармонию. Затем они вступили в танец, шаг вперёд, шаг назад, поклоны — всё в идеальном ритме.

— Можно ли найти лучшую парочку? — тихо спросил я Джейн, сидевшую возле меня.

— Невозможно! — ответила она, продолжая играть, и, как это ни странно, её ответ опять задел мою ревность.

Мэри и Брендон продолжали танцевать даже тогда, когда Джейн устала играть, — так увлеклась принцесса удовольствием, и вместе с тем не переставали болтать и смеяться.

— Играете ли вы в «триумф»? — спросила Мэри среди танца.

— О да! — к моей величайшей радости, ответил Брендон, и принцесса кинула мне через плечо выразительный взгляд: пари было окончательно выиграно мной.

— Мало того, — продолжал Брендон, — я знаю ещё новую карточную игру, которая гораздо интереснее, чем «триумф».

— Вот чудесно! — воскликнула Мэри. — Это вполне вознаграждает меня за потерянные десять крон. Я уже давно жажду научиться новой игре, только здесь никто не знает такой. Во Франции, как говорят, карточные игры очень в моде, и вы, наверное, научились там. Ну а новые французские танцы вы знаете? Говорят, они восхитительны!

— О да, я знаю их! — ответил Брендон.

— Но вы бесподобны! Покажите мне их сейчас же. Ну-с, господин танцмейстер, что вы скажете на то, что ваш друг вытесняет вас на вашем собственном поприще?

— Меня это только радует! — ответил я.

— Если леди Джейн будет так добра и сыграет быструю мелодию в три четверти, то я научу леди Мэри новому танцу!

Джейн снова заиграла в указанном ей такте. Тогда Брендон медленно подошёл к принцессе, взял её за правую руку левой, а своей правой обнял за талию.

Но Мэри испуганно отскочила назад. Это рассердило Брендона, что он тут же дал понять замечанием:

— Мне казалось, что вы хотели познакомиться с новым танцем?

— Да, я хотела, но не знала, что его танцуют так, — ответила принцесса с полунедоверчивой, полумолящей о прощении улыбкой.

— О! — ответил Брендон и сделал вид, что хочет уйти.

— Но неужели… и в самом деле… вот так… рукой за… талию?.. — смущённо и словно недоверчиво промолвила принцесса.

— Но как же мог бы я позволить себе в ином случае подобную фамильярность? — ответил Брендон с улыбкой.

Заметив эту улыбку, принцесса сказала:

— Боюсь, что с вашей скромностью далеко не уедешь, так как, по-видимому, вы чрезвычайно дерзкий субъект!

— Вы чрезвычайно несправедливы ко мне, — ответил Брендон. — Уверяю вас, я сама скромность, и мне очень больно, что вы думаете обо мне иначе.

— Да вы, кажется, смеётесь надо мною, над моим жеманством, как вы это, конечно, называете? — перебила его принцесса. — И это ещё не дерзко с вашей стороны?

Мэри предпочла бы показаться недалёкой, чем прослыть жеманной!

Теперь Брендон не мог больше сдержаться и залился громким смехом.

Принцесса сверкнула глазами, топнула ногой и крикнула:

— Сударь, это переходит все границы! Я не намерена ни секунды долее терпеть вашу наглость!

Я думал, что она сейчас же прогонит Чарльза, но этого не случилось. Теперь должно было решиться, кто же из них двоих возьмёт окончательный верх.

— Как? — спросил Брендон. — Значит, я хорош лишь для того, чтобы служить предметом издевательства? Я должен был помочь выиграть пари, в основу которого было положено убеждение в моей светской невоспитанности, а теперь, когда пари кончилось в мою пользу, я даже не смею смеяться? Ну уж, говоря по правде, я имел основание чувствовать себя обиженным, но, как видите, нисколько не обижаюсь!

— Каскоден, это вы проболтались? — крикнула Мэри.

— Ни одного звука не проронил он! — вмешался Брендон. — Но я ведь должен был бы быть круглым идиотом, чтобы не понять вашего замечания относительно десяти крон. Ну, так будем квиты и начнём с начала!

Принцесса с величайшей неохотой должна была признать себя побеждённой и сказала:

— Хорошо, но я остаюсь при своём, что вы чрезвычайно дерзки, хотя на этот раз и прощаю вас! В конце концов, это вовсе не плохое свойство, и оно ещё ни разу не повредило мужчине в глазах женщины. Боюсь даже, что женщинам оно нравится, даже если они и сердятся на дерзость!

Сказав это, Мэри решительно подошла к Брендону и с заалевшими щёчками приготовилась танцевать новый танец.

Она снова несколько испугалась, когда Чарльз обнял её. Ведь для неё это было первое прикосновение мужчины! Сначала принцесса была пуглива и смущена, но вскоре освоилась с новым положением, показала себя понятливой ученицей и с нескрываемым удовольствием носилась по комнате.

Когда танец кончился, Мэри с разгорячённым лицом и сверкающими глазами упала на стул и воскликнула:

— Новый танец восхитителен, Джейн! Просто словно летишь по воздуху. Но что бы сказал король и особенно королева? Она упала бы в обморок от ужаса… Но это так прекрасно! — Затем принцесса прибавила в таком смущении, в каком я её ещё никогда не видывал: — То есть я хочу сказать, танец великолепен, если можно самой выбирать себе партнёра.

Эти слова только ухудшили положение вещей и дали Брендону основание спросить принцессу с почтительным поклоном:

— Значит, в таком случае, не смею ли я надеяться?

— О да, смеете! Я без стеснения говорю, что танцевать с вами было восхитительно. Ну-с, довольны теперь вы, «сама скромность»? Джейн, просто нельзя даже знать, чего ещё мы можем дождаться здесь!

Принцесса сказала это крайне резко, так как Брендон держал себя непринуждённее и свободнее, чем Мэри привыкла видеть со стороны окружавших её.

— Ваше высочество изволили потребовать от нас, чтобы на этот вечер мы оставили всякие формальности и церемонии, — сказал Брендон. — Если я зашёл дальше, чем вам было бы желательно, то прошу извинить мой проступок желанием доставить вам удовольствие. Впредь же вы можете быть вполне гарантированы от малейшего оскорбления.

Этими словами Чарльз достаточно ясно выразил, насколько ему безразлично, нравится ли он или нет такому капризному созданию.

Мэри промолчала. Мы поговорили ещё некоторое время о том о сём, тогда как Мэри сидела с выражением надменного достоинства. Затем мы перешли к картам, и во время игры обычная весёлость принцессы снова взяла верх. Однако Брендон оставался непоколебимо холодным; он был чрезвычайно вежлив и почтителен с дамами, но радостное настроение, достигнутое вначале благодаря его непринуждённому веселью, теперь бесповоротно исчезло.

— Фу, как это скучно! — сказала Мэри через некоторое время. — Ваша игра несравненно менее интересна, чем новый танец. Сделайте что-нибудь, чтобы я посмеялась, мастер Брендон!

— Боюсь, что вам придётся позвать кого-нибудь другого, если вы хотите смеяться, — ответил Чарльз. — Я не могу понравиться вам во всём, а потому предпочитаю то, что кажется вам более по душе!

— Это звучит почти так, как будто вы хотите понравиться мне! — насмешливо сказала принцесса, сверкнув глазами; по-видимому, у неё на устах было ещё одно бестактное замечание, но она вовремя подавила желание высказать его и продолжала: — Королева вечно проповедует мне о необходимости поддерживать на высоте моё «королевское достоинство», как она выражается, и, быть может, она права. Но я откровенно скажу: королевское достоинство — отвратительнейшее наказание! Простите меня, и в будущем, когда мы опять, как сегодня, будем наедине, я прошу вас всех троих обращаться со мной как с равной. Вы ещё раз дали мне хороший урок, сэр, и с этой минуты вы — мой друг, если хотите и пока вы будете достойны…

Мэри протянула Брендону руку, и он, низко склонившись, долгим, сердечным поцелуем приник к её руке.

В те времена поцелуй руки был ещё внове в Англии и практиковался почти исключительно при официальных королевских приёмах. Принцесса была удивлена, но, восхитительно зарумянившись, не помешала Чарльзу удержать её руку дольше, чем это было необходимо.

После того как мы ещё некоторое время поиграли в карты, я высказал сожаление, что мы с Джейн не можем потанцевать, так как нет музыки.

— Если дамы разрешат, я поиграю, — сказал Чарльз, и, взяв лютню леди Джейн, принялся играть и напевать весёлые песенки, какие нечасто услышишь в Англии.

Затем он выразил желание поучить Джейн новому танцу; это сейчас же погрузило меня в ревнивое волнение, потому что я не хотел, чтобы он так танцевал с Джейн. Но, к моему величайшему облегчению, она ответила:

— Только не сегодня. Быть может, как-нибудь потом сэр Эдвин поучит меня, ведь это — его призвание!

Это было первым знаком благоволения, полученным мной от Джейн!

Затем принцесса и Джейн спели несколько песенок, я тоже дал себя послушать. Мы пели дуэтом, квартетом и соло, и все песенки были прелестны, так как выливались из сердца юности, благословенной небесами. Затем мы принялись болтать, и Мэри вместе с Джейн заставили Брендона рассказать о своих поездках и приключениях.

Хотя Чарльзу было всего двадцать пять лет, но он был чрезвычайно богат познаниями, приобретёнными при посещении университетов Барселоны, Саламанки и Парижа. Он говорил по-немецки, по-французски и по-испански, а также был знаком с литературой на этих языках.

О себе он рассказал, что ещё шестнадцати лет покинул родину в качестве дядиного оруженосца, чтобы сражаться во Франции. Позднее он попал на голландскую службу, затем — в плен к испанцам, к которым и поступил на службу, так как ему было решительно всё равно, где сражаться, лишь бы только иметь случай совершать подвиги да зарабатывать малую толику. Он рассказал, как попал в рабство к маврам в Гренаду, откуда спасся отчаянно смелым бегством. Свой длинный рассказ Чарльз закончил жалобой на то, что скучный мир удерживает его в замке.

Не обдумав своих слов, Мэри сказала:

— О, мастер Брендон, расскажите нам о своём поединке с Джадсоном!

Джейн сморщила лоб и посмотрела на принцессу, приложив палец к губам.

— Боюсь, что не буду в состоянии сделать это, ваше высочество, — ответил Брендон, после чего встал и, подойдя к окну и повернувшись к нам спиной, стал всматриваться в ночную тьму.

Принцесса поняла, что она наделала, и её глаза стали влажными. Через несколько минут томительного молчания она тихо подошла к окну и сказала, положив свою руку на руку Брендона:

— Сэр, простите меня, я должна была подумать… Но, верьте, я не хотела причинить вам боль!

— Ах, миледи, это просто необдуманное слово, которое не нуждается в прощении! Но вы даёте мне новое доказательство доброты своего сердца, и я благодарю вас от души. Мне нужно было только немного времени, чтобы отделаться от мыслей о том ужасном дне!

После обмена этими словами они вместе вернулись в комнату. Я стал рассказывать свои лучшие истории, чтобы развеселить Брендона. Но заинтересовать принцессу Мэри мне не удалось; она сидела в явном нетерпении, пока наконец не вскочила и, раскрасневшись, не попросила Брендона ещё раз станцевать.

— С удовольствием, — ответил Чарльз, взяв её за руку. — Новый танец?

— Да, новый танец!

Они снова принялись танцевать.

Было уже далеко за полночь, когда Мэри наполнила два кубка вином, пригубила из каждого и подала их Брендону и мне. Затем она заплатила мне проигранные десять крон и отпустила нас.

Перед тем как идти спать, Брендон сказал мне:

— Боже мой, до чего она хороша! Но ты не прав, Каскоден, я всё ещё в состоянии благодарить Господа за то, что не влюбился в неё. Если бы это случилось со мной, я кинулся бы на свой меч!

Я готов был сказать ему, что принцесса отличила его так, как никого ещё, но счёл за лучшее промолчать. Несчастье вскоре должно было прийти само собой.

Через несколько дней после этого Брендону была дана формальная аудиенция у королевской четы. Благодаря этому он получил, так сказать, «все права гражданства» при дворе, что мне было весьма приятно, так как меньше приходилось опасаться придворных пересудов относительно нашей интимной вечеринки у принцессы Мэри.

Приглашения королевской четы относились обыкновенно ко всему придворному штату без исключений, но у леди Мэри часто бывали маленькие собрания, на которые приглашался лишь самый изысканный круг и которые носили менее церемонный характер. Разумеется, все крайне домогались приглашений на эти собрания.

Однажды днём мне принесли официальное приглашение от леди Мэри пожаловать к ней вечером на маленькое празднество. К этому приглашению была приложена отдельная записочка Брендону, собственноручно написанная принцессой. Вот это в самом деле было исключительным отличием!

Но на Чарльза это не произвело особого впечатления, потому что, когда я передал ему записку, он небрежно прочитал её и отложил в сторону.

Брендон поблагодарил принцессу особым письмом — смелость, от которой у меня почти захватило дыхание. Да и принцессу вначале испугала эта смелость, грозившая вконец уничтожить её «королевское достоинство». Тем не менее она не уничтожила ответное послание Брендона, забралась в свою комнату, ещё раз перечитала письмо и спрятала его в письменный стол. Но вскоре Мэри снова достала бумажку, опять прочитала и, подумав, спрятала её в карман. Там письмо побыло некоторое время, а затем вновь появилось на свет божий для нового просмотра. После этого принцесса расстегнула пуговку лифа и спрятала письмо за пазуху. Мэри была так увлечена этим, что даже не заметила Джейн, спокойно сидевшую у окна, когда же обернулась и увидела подругу, то рассердилась настолько, что вытащила письмо, бросила на пол, наступила на него ногой и закричала:

— Как ты осмеливаешься подсматривать за мной? Ты исподтишка выслеживаешь меня, я должна осматривать каждый уголок, не шпионишь ли ты!

— Я не шпионила, леди Мэри! — сказала Джейн.

— Не возражай мне! Я знаю, что ты шпионила, и желаю, чтобы отныне ты не была такой бесшумной, слышишь? Кашляй, пой или делай что-нибудь, но чтобы я слышала тебя!

Джейн подняла с пола письмо и подала его своей повелительнице. Та отбросила его одной рукой, а другой закатила Джейн здоровенную оплеуху. Джейн выбежала, а принцесса в бешенстве закрыла дверь. Но, должно быть, принцесса потом снова сунула письмо к себе на грудь; по крайней мере вечером, когда Джейн, которой Мэри не сказала больше ни слова, пришла одевать её к танцам, записка выпала из-за корсажа. Обе девушки залились весёлым смехом. Джейн поцеловала голенькое плечо Мэри, принцесса поцеловала Джейн в лоб, и они опять стали друзьями.

Что касается Брендона, то ему приглашение на вечер к принцессе стоило ссоры с влиятельнейшим аристократом Англии.

Маленькие собрания принцессы Мэри происходили зимой почти еженедельно и обыкновенно объединяли одних и тех же приглашённых, которые встречали новичков крайне недружелюбно. Кроме того, как это ни странно, даже и неприглашённые часто пускались на всякие штуки, чтобы проникнуть на вечер принцессы. Во избежание последнего у дверей ставили двух алебардистов.

С Брендоном тоже так случилось, что алебардисты, никогда не видавшие его здесь, преградили ему дорогу. Но Чарльз попросту отбросил часовых в стороны.

Поблизости стоял герцог Бэкингемский, видевший это. Он принадлежал к числу тех самонадеянных, надменных людей, которые не упускают случая совершить какую-нибудь неловкость. Поэтому он поспешил засвидетельствовать свою преданность принцессе и стал на дороге, говоря Чарльзу:

— Сэр, вам следует уйти отсюда! Вы не на турнирной арене и попали сюда, очевидно, по ошибке!

— Милорду Бэкингему угодно и сегодня по обыкновению строить из себя осла! — улыбаясь, ответил Брендон и свернул в сторону, направляясь к Мэри.

Принцесса всё видела и слышала, но вместо того, чтобы прийти герцогу на помощь, весело смеялась.

Ответ Брендона взбесил герцога Бэкингемского. Он бросился на Чарльза, обнажил меч и вне себя крикнул:

— Клянусь небом, ещё один шаг — и я проколю тебя насквозь!

Я был свидетелем всего этого инцидента, но события разыгрались с такой быстротой, что я не успел опомниться. Словно молния, меч Брендона вылетел из ножен, и вслед за этим оружие герцога Бэкингемского взметнулось к потолку. Затем с непостижимой быстротой Брендон снова сунул свой меч в ножны и поймал за рукоятку меч герцога.

— Милорд изволили уронить свой меч! — сказал он с явной иронией и, ткнув остриём в пол, продолжал: — Я хочу затупить кончик, чтобы вы, Боже упаси, не порезались!

Последовал единодушный взрыв смеха, в котором принял участие даже сам король.

Принцесса Мэри тоже рассмеялась и сказала герцогу Бэкингемскому:

— Милорд, что это за манера встречать так моих гостей? Кто поручил вам сторожить дверь? В следующий раз нам придётся вычеркнуть ваше имя из списка приглашённых, пока вы не усвоите хороших манер! — Это было таким жестоким ударом для герцога, что он не нашёл ни слова в ответ. А принцесса продолжала, обращаясь к Чарльзу: — Мастер Брендон, я очень рада видеть вас у себя и сожалею, что наш друг Бэкингем так жаждет вашей крови!

Затем она повела Чарльза к королю и королеве, после чего вместе с ним продолжала обход комнаты.

Знакомство Брендона с гостями состоялось.

Затем Мэри ещё раз коснулась сцены, разыгравшейся при входе; она сказала Чарльзу:

— Я пришла бы вам на помощь, если бы не была уверена, что вы сами отделаете герцога по заслугам. Это было лучше маскарадного игрища и доставило мне большое удовольствие. Я ведь совершенно не выношу герцога!

Интимные собрания у принцессы Мэри никогда не открывались самим королём, а королева, бывшая значительно старше своего супруга[22], вообще сторонилась этих развлечений. Поэтому Мэри сама открывала свои балы. Быть при этом её кавалером считалось величайшей честью и просто смешно было смотреть, сколько людей старалось попасться ей на глаза, чтобы быть замеченными и избранными. Что касается Брендона, то он отошёл в угол комнаты и погрузился в разговор с канцлером Уолси, который очень любил его, и мастером Кавендишем, большим чудаком и маленьким человечком, отличающимся учёностью, добротой и горячей привязанностью к принцессе.

Однако было время открыть бал, и с хора, где помещался оркестр, я мог видеть принцессу Мэри, ходившую среди гостей, видимо, отыскивая партнёра. Наконец она увидела Брендона.

Я с самого начала предчувствовал, что принцесса изберёт Чарльза для открытия бала, и заранее сожалел об этом, так как такое отличие неминуемо должно было восстановить против него всю знать. Конечно, я оказался прав, так как Мэри сейчас же подошла к моему другу, и я услыхал, как она сказала:

— Мастер Брендон, не угодно ли вам танцевать со мной?

Но представьте себе моё изумление, когда я обратился к дирижёру, чтобы назначить танец, а дирижёр ответил мне:

— Мастер, на первый танец мы уже получили распоряжение лично от её высочества!

Теперь представьте моё двойное изумление, даже ужас, когда оркестр заиграл мелодию нового танца, выученного принцессой у Брендона. Я увидел, как вопросительно посмотрел Чарльз на Мэри и как она рассмеялась, утвердительно кивнув ему головой. В следующий момент она уже реяла, словно нимфа, в объятиях Брендона по залу. Это было прелестное зрелище, и ропот восхищения и удивления приветствовал парочку. Раздались даже аплодисменты, в которых принял участие сам король.

Но вскоре на хорах появилась герцогиня Кентская, первая статс-дама королевы, и передала приказание Её Величества сейчас же перестать играть. Музыка смолкла.

— Мастер! — раздражённо сказала мне принцесса, когда я по её вызову подошёл к ней: — Разве наши музыканты устали, что перестали играть, прежде чем мы окончили танец?

За меня ответила королева:

— Я приказала музыке замолчать, так как не потерплю долее таких непристойных зрелищ!

Мэри сверкнула глазами и, вспыхнув гневом, крикнула:

— Если Вашему Величеству не нравятся наше поведение и танцы, то вы можете удалиться к себе, когда вам заблагорассудится. В присутствии Вашего Величества охота к удовольствию пропадает сама собой!

Королева подскочила к супругу, наблюдавшему за инцидентом, и сердито сказала:

— Неужели вы, Ваше Величество, допустите, чтобы меня до такой степени оскорбляли в вашем присутствии?

— Вы сами ввязались в историю, ну и выпутывайтесь, как знаете! — ответил ей король. — Я вам достаточно часто твердил, чтобы вы остерегались Мэри: у неё острые коготки!

Генриху VIII надоела угрюмая ворчливость Екатерины ещё до того, как он женился на ней. Только своему испанскому золоту она была обязана вторым супругом из дома Тюдоров!

— Разве я не могу иметь на своих балах музыку и танцы по собственному усмотрению? — спросила Мэри брата.

— Можешь, сестричка, можешь, — ответил король и обратился к Брендону. — Продолжайте, мастер, мы тоже желаем научиться этому танцу!

Когда Мэри окончила новый танец, решительно все захотели научиться ему, и даже сам король попросил Брендона показать ему па. Король очень быстро усвоил их и выводил эти па с неуклюжей грацией учёного медведя.

Дамы вначале несколько стеснялись нового танца и старались держаться от кавалера возможно дальше, но тем не менее Мэри ввела новую моду, и все остальные последовали её примеру. Я тоже успел заранее поупражняться в этом танце, так что теперь мне представился случай поучить даже Джейн. Поэтому я отправился к избраннице своего сердца, чтобы пригласить её на танец. Однако она ответила:

— Благодарю вас, сэр Эдвин, здесь найдутся другие, которые больше стремятся к этому! — Когда же она продолжала отказываться при моих повторных просьбах и увидела, что я рассержен, то шепнула мне в виде извинения: — Я не могла бы танцевать этот танец с вами на глазах у всех.

Через несколько минут мы очутились одни в соседней комнате, и я предложил Джейн попробовать здесь.

Упрямица была теперь загнана в тупик, однако всё же покачала головой и ответила:

— Но как же, если я не хочу?

— Миледи, теперь вам придётся уже просить меня об этом! — воскликнул я, потеряв терпение, и, насупившись, проводил Джейн обратно в зал.

Весь вечер был посвящён упражнению в новом танце. Когда мы собрались уходить, Мэри сказала Брендону:

— Вы доставили королю большое удовольствие этим новым развлечением. Он спросил меня, где я выучилась танцу, и я сказала, что вы показали его Каскодену, а Каскоден — мне!

— Но ведь это неправда! — воскликнул Чарльз. — Разве не лучше было бы сказать правду Его Величеству?

Мэри слегка покраснела и ответила:

— Чем же я виновата? Если король Генрих узнает, что мы провели такой славный вечерок в моих покоях, то очень рассердится, и… и… пожалуй, вы пострадаете из-за этого. Теперь научите короля новой карточной игре, и тогда ваша карьера сделана. Недавно он выписал нескольких ломбардцев, которые показали ему новые карточные игры, но ваша, наверное, понравится ему больше всех других! — Вдруг принцесса с какой-то торопливой резкостью прибавила: — Я не танцевала нового танца ни с кем, кроме вас, а вы, по-видимому, даже не заметили этого!

Она скрылась, прежде чем Чарльз успел поблагодарить её.

Принцесса отлично знала своего венценосного братца, утверждая, что новое развлечение или сочинение нового роскошного покроя платья будет скорее вознаграждено им, чем выигранная битва. В позднейшую эпоху главным путём к его благоволению был тот, которым он мог отделаться от надоевшей супруги и раздобыть себе новую. Впрочем, это был в то же время очень опасный путь, как узнал на себе канцлер Уолси, звезда которого закатилась вместе с несчастной Анной Болейн.

Брендон понял намёк принцессы и сумел дать понять королю, что знает новые французские игры. Вследствие этого его призвали от службы к королевскому карточному столу. Брендон был достаточно умён, чтобы постоянно давать королю выигрывать, иначе новая игра слишком скоро вышла бы из моды.

Игра, показанная Чарльзом, занимала Генриха днём и ночью в течение трёх недель; он упивался ею до пресыщения, потому что вообще никогда не умел умерять свои страсти. Таким образом, мы видели Брендона очень редко, и принцесса Мэри раскаивалась, зачем она упомянула о картах. Она тоже с удовольствием позабавилась бы новой игрой, но в первую очередь шли желания короля.

Однажды Его Величеству взбрело в голову выстроить в Виндзоре новую часовенку; он взял с собой небольшую свиту, в которой кроме Мэри были Брендон, Джейн и я, и мы отправились в Лондон. Переночевав там, мы в ясное, радостное июньское утро выехали верхом в Виндзор.

Мэри и Джейн ехали бок о бок. Я был сердит на Джейн и потому умышленно не приближался к ней. Брендон же, видимо без всякого умысла, предоставил это случаю и ехал рядом с Кавендишем и со мной.

Вскоре я заметил, что принцесса Мэри всё время оборачивается в нашу сторону, словно опасаясь грозы с этой части горизонта. Я надеялся, что и Джейн заподозрит дождь, но её шея словно окаменела, и моя милая ни разу не обернулась. Мы проехали около трёх миль, как вдруг принцесса осадила лошадь и повернулась в седле. Я слышал, как она что-то сказала, только не разобрал, что именно.

В следующую минуту кто-то крикнул:

— Мастер Брендон к её высочеству!

Чарльз выехал вперёд, я поехал за ним. Когда мы подъехали к девушкам, Мэри сказала:

— Кажется, у меня подпруга ослабла!

Брендон сейчас же спешился, а все остальные встали вокруг. Освидетельствовав подпругу, Чарльз негромко сказал:

— Миледи, подпруга затянута так, как только может выдержать лошадь!

— Она ослабла, говорю я! — с некоторым раздражением воскликнула принцесса, упорно настаивая на своём. — Я чувствую это по седлу! — Затем, с раздражением обернувшись к окружающим, она прикрикнула: — Ну, все непременно должны ротозейничать здесь, словно остолопы? Поезжайте дальше, мы справимся и без такого количества праздных свидетелей!

Следуя недвусмысленному намёку, все отправились далее, в то время как я держал под уздцы лошадь Чарльза, продолжавшего исследовать подпругу.

Тем временем Мэри склонилась через шею лошади и спросила моего друга:

— Надеюсь, вы разрешили с Кавендишем все текущие философские проблемы, которые вас так интересуют?

— Отнюдь нет! — ответил Брендон.

— Но вы были так углублены в свой разговор! Должно быть, вы говорили о важных материях?

— Нет, — ответил Брендон, — но подпруга всё же не ослабла.

— Может быть, это только показалось мне, — небрежно ответила принцесса.

Я взглянул на Джейн, в глазах которой играли плутовские огоньки, и вручил Брендону поводья его лошади. Громко рассмеявшись, Джейн сказала:

— Эдвин, мне кажется, что и моя подпруга ослабла!

— Как у леди Мэри? — с улыбкой спросил я.

— Да, — ответила Джейн, весело смеясь.

— Тогда останьтесь со мной, — возразил я.

Принцесса посмотрела на нас и полусмеясь полудосадуя сказала:

— Вы без сомнения считаете себя чрезвычайно остроумными?

— Ещё бы! — зло ответила Джейн и, выразительно показывая головой на принцессу, выехавшую вперёд с Брендоном, тихонько прибавила: — Авось она теперь будет довольна!

— Значит, вы хотите, чтобы я ехал с вами? — спросил я.

— Да!

— Почему?

— Потому что хочу!

— А почему вы недавно не захотели танцевать со мной?

— Потому что не хотела!

— Коротко и неясно, — сказал я, — но для девушки вполне убедительно.

После довольно продолжительного молчания Джейн начала:

— Танцевать с вами тот танец и ехать здесь с вами рядом — два совершенно разных дела! Новому танцу я не захотела учиться потому, что не стану танцевать его ни с кем, кроме вас, а пока даже и с вами не стану!

Эти слова преисполнили меня горячей радостью; в устах моей стыдливой Джейн они были очень многозначительны. Теперь я знал, что она расположена ко мне и в один прекрасный день станет моей. Но я тут же убедился, что этого вожделенного момента мне придётся добиваться очень долго.

— Джейн, вы ведь знаете, что моё сердце полно любовью к вам! — сказал я.

— Разве мир собирается разлететься вдребезги? — воскликнула Джейн с вызывающей улыбкой.

Тут я с ужасом вспомнил, что, объясняясь Мэри в любви, заявил: «Скорее мир разлетится вдребезги, чем я…» — и так далее. Джейн подслушала тогда моё объяснение, и теперь, как уже много раз, положила предел моему стремлению излить ей свою любовь.

— Я чрезвычайно озабочена! — снова заговорила она через некоторое время.

— В чём дело? — участливо спросил я.

— Да в моей повелительнице! Я никогда ещё не видела, чтобы она выказала к кому-нибудь столько интереса, как к вашему другу Брендону. Не скажу, что она уже влюблена в него, но серьёзно боюсь, что этого не избежать. Она не привыкла отказывать себе в чём-либо, и ей не приходит даже в голову, что это возможно. Она уверена, что всё, чего она желает, принадлежит ей по божественному праву. До сих пор ей и не надо было бороться с самой собою в чём-либо, но теперь это необходимо. Я хотела, чтобы ваш друг очутился на противоположном конце земли, да и принцесса сама чувствует, что лучше держаться от него подальше, пока не будет поздно. Но она не может отказать себе в удовольствии быть с ним вместе, и я просто не знаю, что из этого всего выйдет. Вы только посмотрите, как она счастлива! Пока мы ехали одни, она была чрезвычайно угнетена, но вот она придумала свою маленькую хитрость и… Я вообще удивлена, к чему она стала подыскивать предлог, а не попросту потребовала к себе Брендона. Ну а вы не знаете, как обстоит дело с его чувствами?

— Нет, — ответил я, — но мне кажется, что его сердце ещё не затронуто. Он сам говорил мне, что никогда не дойдёт до глупости влюбиться в сестру короля. Если существует на свете рассудительный мужчина, то это Чарльз!

— Да, ваш друг Брендон не похож на других! — ответила Джейн. — Он наговорил принцессе кучу умных вещей, проповедовал ей мораль и обратил её внимание на некоторые недостатки. Хотела бы я видеть, кому другому позволила бы она это! Но от Брендона она с радостью выслушает что угодно, и даже утверждает, что он внушает ей высшие, лучшие чувства. Однако до сих пор он ничем не проявлял любви.

— Может быть, это и лучше; это могло бы излечить её!

— О, нет, нет, теперь уже нет! Сразу — может быть. Я боюсь, что если он будет молчать ещё дольше, Мэри сама возьмётся за дело. Она ведь — принцесса, ей придётся первой заговорить, или из всего дела ничего не выйдет!

Затем Джейн рассказала мне историю с письмом Брендона и о целой куче всяких мелочей, свидетельствовавших слишком ясно, куда подул ветер.

Всё, что я услышал, очень взволновало меня, так как это лишь подтверждало мои собственные предчувствия. Но эти тени не могли омрачить солнечное сияние в моём сердце, и поездка верхом в Виндзор стала счастливейшим днём моей жизни. Да и Джейн тоже отбросила от себя заботы и принялась весело болтать и смеяться.

Впереди нас ехали принцесса и Брендон. Время от времени до нас долетал звук её голоса; она то пела, то весело смеялась. Бедная Мэри! Дни твоей беззаботной радости были уже сочтены!

Мы доехали до Виндзора в превосходнейшем настроении. По прибытии многие представители родовитейших английских семей, как, например, оба Говарда, герцог Бэкингемский, Сеймур и прочие, должны были отступить перед простым Чарльзом Брендоном, которому на долю выпала рыцарская честь принять с седла принцессу Мэри. Чарльз сделал это очень изящно и грациозно; Мэри была слишком лёгкой ношей для его сильных рук, и он опустил её на землю так осторожно, словно ребёнка.

Мы пробыли в Виндзоре четыре дня. В течение этого времени король возвёл многих из присутствующих в сан рыцаря; это отличие выпало бы также и на долю Брендона, если бы герцог Бэкингемский не сумел ловко преподнести Генриху историю с ослабевшей подпругой и не возбудил этим подозрений короля. С того момента Генрих непрестанно следил ревнивым взором за Брендоном. Ведь сестра Мэри была для короля сильнейшим дипломатическим орудием, и если ей суждено было полюбить и выйти замуж, то лишь для его личной пользы.

Брендон и Мэри виделись очень часто во время этого краткого пребывания в Виндзоре: у принцессы вечно был наготове какой-нибудь план, чтобы устроить совместное времяпровождение. Как ни приятно было это Брендону, он недоумевал и тревожился от перемены в обращении с ним самого короля. Я мог бы в двух словах разъяснить Чарльзу его недоумение, но мне жаль было смутить его непринуждённость в обращении с принцессой. Конечно, королю было бы безразлично, если бы какой-нибудь Брендон без ума влюбился в его сестру, но что она сама начала отличать какого-то Брендона, было ему далеко не всё равно, и рано или поздно, а счастливчику не миновать было расплаты за это.

Перед нашим возвращением в Гринвич король собственноручно осмотрел седельную подпругу у лошади принцессы.

Однажды при дворе распространился слух, что престарелый король Франции Людовик XII, супруга которого Анна только что умерла, посватался за принцессу Мэри. Это и было тем, что открыло Брендону глаза и заставило его познать, с каким опасным огнём играл он до сих пор. Ему впервые стало ясно, что помимо его воли принцесса стала ему необыкновенно дорога и мила. Теперь он воочию увидел опасность и стал отчаянно бороться, чтобы сбросить обольстительные чары.

Теперь я стал с тревогой смотреть в будущее. В сердце принцессы Мэри проснулась любовь — в первый раз и со всей необузданностью. Правда, пока ещё это не была совершенная страсть, но всё же это была любовь — чистая и ясная, как восходящее солнце! Но так как принцесса была капризна, как апрельский день, то нельзя было заранее определить, когда этому солнцу заблагорассудится закатиться!

Мэри едва ли отдавала себе достаточно ясный отчёт в силе своего чувства. Брендон интересовал её, ей было приятно с ним, и она подыскивала всякие способы встречаться с ним как можно чаще. Только и всего! Однако, когда Брендон стал всячески избегать этих свиданий, она обиделась и замкнулась в холодной сдержанности. Но так как на Брендона эта перемена в обращении не произвела ни малейшего впечатления, она опять принялась осаждать его.

Почти уже две недели им не пришлось видеться; Мэри становилась всё беспокойнее. И вот судьбе было угодно, чтобы, гуляя вместе с Джейн в лесу, она натолкнулась на Брендона.

Чарльз медленно плёлся по дорожке, читая книгу, когда они настигли его. Джейн рассказывала мне потом, что обращение принцессы с Чарльзом было очень странным: сначала она осыпала его язвительными фразами; когда же Брендон сделал движение, чтобы уйти от них, Мэри стала воплощением любезности и стала придумывать тысячи способов, чтобы хоть на минутку остаться с Чарльзом наедине. То надо было отыскать редкий цветок, то найти четырёхлистный трилистник, то разыскать в лесу особенно романтичное место. Джейн не сразу поняла, чего добивается её повелительница, и следовала за ней по пятам, пока принцесса не рассердилась и не воскликнула:

— Да Бога ради, Джейн, не ходи за нами по пятам! Ты вечно торчишь под моей рукой, а тебе ведь известно, как легко эта рука вдруг загорается желанием размахнуться в твою сторону!

Обиженная этим оскорблением, Джейн повернула назад.

Как рассказывал потом Чарльз, Мэри не стала терять времени даром и немедленно обратилась к нему:

— Ну-с, сударь, теперь вы должны сказать мне правду! Почему вы постоянно отклоняете мои приглашения и так упорно стараетесь держаться подальше от меня? Сначала я хотела попросту предоставить вам идти своим путём, но нет… нет, я не хочу! Только без отговорок! Вы ведь не способны на малейшую ложь даже по отношению к женщине! Ну, это уже заправский комплимент, не правда ли? — Мэри рассмеялась нервным смешком и продолжала с поникшей головой: — Скажите, может быть, сестра короля для вас недостаточно знатна?

— Моя служба так всецело занимает мои вечера, что…

— Это неправда! — перебила его Мэри, достаточно знавшая службу в лейб-гвардии, чтобы не понимать, как мало времени может она отнять. — Лучше скажите мне без всяких обиняков, что вам не нравится наше общество.

— Бога ради, леди Мэри, только не это! — воскликнул Брендон. — Я не могу допустить, чтобы вы думали что-нибудь такое, до такой степени не соответствующее истине!

— Тогда выкладывайте эту истину!

— Не могу, не могу и прошу вас, не спрашивайте далее! Оставьте меня или позвольте мне уйти, я отказываюсь от дальнейших ответов! — мрачно крикнул Чарльз, делая величайшее усилие, чтобы сдержать пламенные слова, вырывавшиеся у него из сердца.

Мэри не почувствовала страданий его сердца и воскликнула в величайшем изумлении:

— Оставить вас? Да так ли я слышала? Я никогда не думала, что меня, дочь и сестру короля, осмелится прогнать какой-то… какой-то…

— Ваше высочество! — воскликнул Брендон, но принцесса была уже далеко.

Чарльз не сделал ни малейшей попытки последовать за ней, чтобы объяснить девушке всё; он счёл за лучшее, чтобы она чувствовала себя обиженной, как ни мучительна была ему эта мысль.

Сидя на камне, Брендон долго-долго смотрел вслед Мэри и желал, чтобы его поглотила земля. В первый раз он почувствовал, как любит эту девушку; именно теперь, когда она ушла, оскорблённая им, она была ему дороже, чем когда-либо. И Чарльзу стало ясно, что скоро настанет время, когда он отбросит всякую осторожность и попытается завоевать эту девушку.

Конечно, стоит королю только проведать о безумном дерзновении Брендона, как он, бедный юноша, сложит голову на плахе, а если ему и посчастливится удержать голову при себе, то сама Мэри не захочет и не сможет выйти за него замуж, как бы ни любила его. Расстояние между ними было слишком велико, и принцесса слишком хорошо сознавала, что положение обязывает. Ему оставалось лишь одно: уйти прочь отсюда, и в нём тут же созрело решение — уехать за море с первым кораблём.

То, что истинной причиной дерзкого поведения Брендона была любовь, не пришло в голову Мэри. Она была серьёзно рассержена, и Джейн пришлось теперь чаще, чем обыкновенно, чувствовать на себе тяжесть её руки. И я тоже испытал долю её дурного настроения, как это, разумеется, случилось бы и с Брендоном, попадись он ей на глаза. Никто не мог ужиться теперь с Мэри; даже король избегал её, а королева почти не осмеливалась заговорить с ней. Мэри не сообщила Джейн причину своей злобы, а заявила только, что ненавидит Брендона всеми силами души. Но уже через несколько дней сердце взяло верх над злобой, и желание увидеть Брендона победило жажду оскорбить его как можно больнее.

Но Чарльз сам не мог выносить долее такое положение вещей. Узнав, что через три недели из Бристоля уходит корабль в Новую Испанию, он решил отказаться от службы при дворе и уехать в Новый Свет. Я рассказал об этом Джейн, и она, конечно, передала это принцессе.

Бедная Мэри! Теперь дело дошло до вздохов! Последние остатки раздражения против Брендона исчезли перед страхом потерять его. Принцесса запёрлась в своей комнате и сидела одна, пока не пришла Джейн, чтобы раздеть её ко сну. Но она застала Мэри уже в кровати; принцесса закуталась в одеяло с головой и как будто спала. Тогда и Джейн отправилась на покой. Обыкновенно они с Мэри спали на одной кровати, но во время дурного настроения Мэри Джейн спала у себя. Некоторое время всё было тихо; вдруг Джейн услыхала вздох, затем всхлипывание.

— Что с тобой, дорогая Мэри? — спросила она.

— Ничего.

— Мне прийти к тебе?

— Да.

Тогда Джейн пришла к принцессе и нежно обняла её за шею.

— Когда он едет? — шепнула Мэри и призналась этим вопросом во всём.

— Не знаю, — ответила Джейн, — но прежде чем уехать, он захочет ещё раз увидеться с тобой!

— Ты в самом деле так думаешь?

— Я знаю это!

С этим утешением и уснула всхлипывавшая Мэри.

После этого несколько дней принцесса была довольно спокойна; только Джейн заметила, что она постоянно находится в ожидании кого-то.

Сначала Мэри вздыхала, не видя Брендона, потом начала плакать, а в конце концов стала раздражаться. Правда, рассудок подсказывал ей, что так будет лучше, но страстное желание видеть Брендона становилось всё настоятельнее. Даже сознание разделявшей их пропасти притупилось у неё, и, как справедливо говорила Джейн, неудовлетворённое желание Мэри стало мукой для окружавших её лиц.

Вечером третьего дня Мэри послала за Брендоном, но Чарльз ответил коротенькой запиской, что не может и не хочет прийти. Он знал, что стоит ему ещё раз увидеть Мэри, и он не уедет в Новую Испанию, а останется в Англии, чтобы безнадёжно любить и в результате сложить свою голову на плахе. Уже теперь ему нужно было призывать всю свою силу воли, чтобы не отказаться от плана отправиться за море. Брендон был на границе предела самообладания и, умея разбираться в самом себе, отдавал себе отчёт в том, что не следует делать.

Зато принцесса Мэри, никогда не занимавшаяся мудрым самопознанием, не могла оценить мотивы Брендона и пришла в необузданную ярость от его ответа. Злоба и уязвлённое самолюбие заслонили в этот момент всю её любовь: она непрестанно твердила себе: «Я ненавижу этого негодяя! О, стоит только мне вспомнить, как далеко я зашла!» — и при этом слёзы раскаяния и стыда градом катились у неё.

До тех пор пока Мэри была уверена, что подарила свою любовь человеку, который платил ей той же страстью, она была рада и горда содеянным, но теперь стала сомневаться и сочла себя обманутой. Ей казалось совершенно ясным, что никакая сила не могла бы удержать Брендона вдали от неё, если бы он питал к ней те же чувства, что и сама она. Поэтому она в конце концов пришла к убеждению, что Чарльз просто пренебрёг ею. Воспоминание, что ей пришлось просить его признаться ей в любви, и мысль, что все авансы были сделаны ею самой, усиливали её подозрения, и она без сомнения считала, что ни с одной женщиной во всём мире никогда не поступали так скверно, как с ней.

А ко всему этому переговоры о браке Мэри с престарелым королём Людовиком XII получили огласку при дворе. Разумеется, саму Мэри даже и не спрашивали, и, по-видимому, на этот раз Генрих решил поступить по всей строгости: по крайней мере при дворе открыто говорили, что теперь просьбы и ухищрения Мэри останутся безрезультатными, и это опасение начала разделять и она сама.

Принцессе была ненавистна даже одна мысль об этом браке, но она ни с кем, кроме Джейн, не делилась своими чувствами, приберегая силы к решительному моменту. В первый раз за всю свою жизнь Мэри была вырвана из обычной безоблачности и поставлена лицом к лицу с тяжёлыми заботами. И самым невыносимым во всём этом была неизвестность!

В это время в Биллингсгейт-Уорде, самом мерзком квартале Лондона, поселился астролог и предсказатель Грауч, стяжавший широкую известность несколькими прорицаниями, чудесным образом буквально сбывшимися. Побывать у этого Грауча было уже давно заветной мечтой Мэри. Её интерес к кудеснику был подогрет главным образом тем, что король Генрих VIII крайне сурово относился к посещениям аристократией Грауча, и, например, леди Честерфильд и леди Ормонт, представительницам весьма почтенных семей, был безжалостно закрыт доступ ко двору, как только стало известно, что они украдкой ходили пытать свою судьбу.

То, о чём мечтала прежде Мэри только из любопытства, стало теперь для неё важнейшим вопросом. Действительно, ей было крайне важно узнать, удастся ли ей отговорить своего брата короля от его брачных проектов и как ей взяться за это дело, чтобы склонить его отказаться от мысли видеть её французской королевой. Но ещё важнее было для неё, пожалуй, узнать истину о чувствах Брендона. Поэтому Мэри решила тайно навестить Грауча.

Я узнал это от Джейн, которая, встретившись со мной однажды утром, сказала с озабоченным видом, что они с Мэри отправляются в Лондон за покупками, остановятся в Бридуэл-хаусе и вечером отправятся к Граучу в Биллингсгейт. Мэри вбила себе это в голову, и Джейн не могла отговорить её.

Двор оставался в Гринвиче, в Бридуэле не было никого, и потому Мэри думала, что, переодевшись продавщицами фруктов, они легко смогут выполнить своё намерение. Между тем даже для мужчины было бы немалой смелостью отправиться после наступления темноты и без спутников по лучшим кварталам Лондона, не говоря уже о Биллингсгейте, этом гнезде мошенников и головорезов. Но Мэри не отдавала себе отчёта в опасности и, как всегда, не желала слышать никаких возражений. Она пригрозила Джейн жестокой местью, если та выдаст её секрет, и Джейн от страха была совсем несчастной. Но, несмотря на страх перед Мэри, она всё же попросила меня тоже отправиться в Лондон и без ведома принцессы пойти на некотором расстоянии следом за ними во время их путешествия к Граучу. Однако мне было невозможно исполнить эту просьбу, так как я должен был в этот вечер присутствовать в своей должностной роли на балу в честь французского посольства, явившегося для переговоров по поводу брачного проекта. Мэри категорически отказалась присутствовать на этом балу, и её своевольное упрямство очень раздосадовало короля.

Однако я предложил Джейн послать вместо себя Брендона, который больше подходил к роли защитника, а кроме того, предложил, чтобы Чарльз взял с собой ещё кого-нибудь. Но Джейн из опасений гнева Мэри и слышать не захотела о последнем, так что мы уговорились, что Брендон отправится один.

Джейн успела перед отъездом сговориться с Брендоном, и было решено, что Чарльз притаится у ворот, через которые девушки выйдут из Бридуэла. Мэри собиралась отправиться с наступлением сумерек и вернуться ещё до ночи.

Так Брендон и сделал. С наступлением темноты он спрятался за группу вековых деревьев и стал ждать. Ввиду того, что лондонские горожане отнюдь не исполняли закона, предписывающего зажигать огни у домов, было темно, хоть глаза выколи. Вдруг Брендон различил в слабом свете угасавших сумерек герцога Бэкингемского, вышедшего из ворот вместе с одной из прислужниц принцессы.

— Да, ваша светлость, — сказала служанка, — вот через эти ворота они и собирались уйти. Если вы спрячетесь, то можете выследить их. Только я не знаю, куда они хотят идти; я лишь случайно услыхала, что с наступлением сумерек они тайком выйдут из дворца, — и, сказав это, девица шмыгнула обратно.

Вскоре показались девушки, одетые в короткие юбки и шапочки продавщиц апельсинов. Герцог Бэкингемский последовал за ними, а Брендон — за герцогом. Девушки вышли через маленькую дверцу в стене и быстро зашагали через Флит-дич, затем по Леджет-хилу, мимо собора Святого Павла; затем они повернули к реке, взяли направление на Беннет-хил, влево по Таймс-стрит, далее через мост, пока не пришли в Фиш-стрит-Хил, где они завернули в аллею, которая вела в Каст-чип, вплоть до дома Грауча.

Со стороны принцессы было просто геройством направиться этим путём, что доказывало, какой решимостью было полно её сердце. Не говоря уже о действительной опасности, в этих местах могло повстречаться многое, что было способно отпугнуть женщину. Джейн непрерывно хныкала, но Мэри оставалась непоколебимой. На пути им встречались громадные кучи грязи, в которых можно было утонуть. Брендон зачастую сомневался, не потерял ли он следа девушек, так как по временам они совершенно исчезали из вида, а ему ещё нужно было не спускать глаз с герцога Бэкингемского.

Так дошли они до дома Грауча. Узнав, куда именно шли девушки, герцог удалился, а Брендон стал ждать их.

Прошло немало времени, пока девушки вышли от прорицателя и направились обратно. На обратном пути Мэри очень скоро заметила, что кто-то следует за ними по пятам, и сильно испугалась. Теперь, когда цель её рискованного путешествия была достигнута, уже не существовало острого побудительного мотива, пришпоривавшего прежде её мужество.

— Джейн, кто-то преследует нас! — испуганно шепнула Мэри.

— Да, — ответила Джейн, с таким равнодушием, которое сильно удивило Мэри, знавшую, что за трусиха её подруга.

— О, если бы только я последовала твоему совету и никогда не ходила в это ужасное место, где я вдобавок ещё наслушалась самых отвратительных вещей! — воскликнула она. — Удастся ли нам живыми добраться до дома!

Девушки ускорили шаги, но их преследователь не отставал от них.

Страх принцессы всё возрастал, она судорожно ухватила Джейн за руку и прошептала:

— Вот когда мы погибли! Я отдала бы всё, что имею, и всё, что когда-нибудь будет моим, за… мастера Брендона!

В этот момент Брендон казался принцессе лучшим защитником на свете.

Это, разумеется, показалось Джейн самым благоприятным моментом, чтобы сказать: «Да это и есть мастер Брендон! Если мы подождём минутку, он нагонит нас!» — и она кликнула Брендона.

Это сообщение произвело на Мэри двоякое впечатление. Дело в том, что «прорицания» Грауча усилили её подозрения относительно фальши Брендона, и теперь, вместе с чувством избавления от большой опасности, она почувствовала глубокий стыд, что Чарльз посвящён в ту самую тайну, которую она хотела скрыть именно от него. Поэтому, загоревшись злобой, она крикнула:

— Джейн Болингброк! За такое злоупотребление моим доверием ты уйдёшь прочь от меня, как только мы вернёмся в Гринвич!

Следуя зову Джейн, Брендон поспешил к напуганным девушкам, будучи уверен в самом тёплом приёме. Но слова, которыми его встретила принцесса, просто огорошили его:

— Мастер Брендон, ваша наглость будет дорого стоить вам! Мы не желаем вашего общества. Не путайтесь в наши дела; мы находим, что вам впору разобраться только в своих собственных!

И это пришлось услышать от девушки, которая неделю назад одарила его столь многим! Бедный Брендон!

Джейн горько заплакала.

— Простите меня, — сказала она, обращаясь к Чарльзу, — я не виновата! Только что она сама сказала, что…

Но в этот момент рука Мэри шлёпнула Джейн по губам, и она, рыдая, умолкла.

Девушки направились к Каст-чипу и быстро зашагали далее в этом направлении. Несмотря на оскорбление, нанесённое ему, Брендон продолжал следовать за ними. Он как раз заворачивал за угол маленькой улочки, тянувшейся между рыбными лавками, когда мимо Брендона проехали четыре всадника, очевидно, посланные герцогом Бэкингемским вдогонку.

Брендон услыхал возгласы ужаса и, завернув в свой черёд за угол, увидел, что двое всадников спешились, чтобы задержать девушек. Страх выдал последних. Так как они были в коротких юбках, то могли свободно бежать, преследуемые двумя негодяями.

Брендон кинулся вдогонку. Те всадники, что оставались в седле, старались предостеречь своих товарищей, но уже в следующее мгновение один из преследователей рухнул на землю, поражённый мечом Брендона. Второй обернулся, но тоже упал сражённым, не успев вымолвить ни звука. Девушки остановились. Мэри поскользнулась и упала, но сейчас же вскочила на ноги, и обе они прислонились к стене, представляя собой картину воплощённого ужаса.

Брендон кинулся к девушкам, но оба всадника уже устремились к нему и напали на него, оставаясь в сёдлах. Брендону приходилось напрягать всю свою ловкость, чтобы оберегать девушек от копыт вздымавшихся на дыбы коней и не быть самому изрубленным в куски. Нечто вроде контрафорса в стене давало Чарльзу маленькое преимущество. Он толкнул девушек за этот выступ и прикрыл их своей спиной. Так он встретил превосходящего силой неприятеля с обнажённым мечом. К счастью, в этом месте сразу мог нападать только один всадник, и в темноте нападавший попал мечом по стене, так что брызнул сноп искр. Это была очень счастливая случайность, так как иначе, наверное, наша история здесь бы и закончилась. Но теперь Брендон ударил мечом в шею, так что конь откинулся назад, опрокинулся и похоронил под собой всадника. Крик боли упавшего заставил его спутника кинуться к нему, и Брендон воспользовался этим, чтобы скрыться с девушками. Между прочим ему удалось рассмотреть в упавшем всаднике герцога Бэкингемского, у которого с лица свалилась маска. Однако Чарльз рассказал об этом лишь много-много времени спустя, и его молчание чуть не погубило его. К каким роковым последствиям может привести не сказанное вовремя слово!

Девушки были полумертвы от страха, и, чтобы как-нибудь продвинуться вперёд, Брендону пришлось нести принцессу, помогая в то же время и Джейн, пока они не оказались вне опасности. Джейн скоро оправилась, но Мэри даже и не думала переменить положение: она склонила голову на плечо Брендону с видом полного удовлетворения.

Через несколько минут Джейн сказала:

— Если вы можете идти теперь, миледи, то время не терпит! Мы скоро дойдём до Фишмонгерс-холла, где в это время, наверное, ещё встречаются прохожие!

Мэри ничего не ответила, но в этот момент Брендон пошатнулся и чуть не упал, и она шепнула ему:

— Простите, о, простите! Я готова вынести любую епитимию, какую вы наложите на меня, и чувствую себя недостойной выговорить ваше имя! Я обязана вам своей жизнью и ещё больше… о, в тысячу раз больше!

С этими словами принцесса обвила рукою шею Чарльза и только тут заметила, что он ранен. Слёзы брызнули у неё из глаз, когда она выскользнула из его объятий на землю. Она пошла вплотную рядом с ним, и вдруг, схватив его руку, поднесла к своим губам.

Через полчаса Брендон расстался с девушками у ворот Бридуэла, перешёл через мост, взял на постоялом дворе оставленную им лошадь и поскакал обратно в Гринвич.

Так окончилась авантюра Мэри с хождением к прорицателю. Она проклинала себя на чём свет стоит за то, что вообще исполнила свою прихоть. Гадание прорицателя отнюдь не соответствовало желаниям и надеждам принцессы. Грауч сказал девушке, что у неё много поклонников, среди которых имеется один низкого происхождения, а чтобы сделать гадание поинтереснее, назвал последнего фальшивым. Затем, чтобы польстить ей, он прибавил, что она скоро выйдет замуж за богатого и знатного господина.

Всю ночь напролёт Мэри плакала и стонала; посещение Грауча только усилило страдание её сердца и сделало её окончательно несчастной!

Казалось, что в этот вечер королевский бал никогда не кончится, — так восхищены были французы нашими стройными, белокурыми красавицами. Поэтому я должен был сдержать своё желание поскорее увидеть Брендона и узнать от него об исходе приключения.

Когда наконец под утро я поспешил в наши комнаты, то застал Брендона лежавшим на кровати. Он был так истощён кровотечением, что даже не в силах был раздеться. Я сейчас же послал за цирюльником, и тот снял с Чарльза кольчугу и перевязал раны. После этого Брендон впал в глубокий сон, а я сидел у его ложа весь день и всю следующую ночь. Очнувшись, Брендон рассказал мне всё, за исключением участия герцога Бэкингемского в ночном деле. Кроме того, он просил меня никому не говорить о его ранении, чтобы возможно лучше скрыть причину последнего.

Я увидел принцессу в послеобеденное время и ждал, что она осведомится о здоровье своего защитника. Он, вступившийся за неё в минуту величайшей опасности и столько перенёсший, заслуживал хоть некоторого участия и заботы. Но Мэри ничего не спросила о Брендоне и, как я заметил, тщательно избегала встречи со мной. На следующее утро она уехала с Джейн в Сконтленд-пэлас, ни звуком не обмолвясь о Брендоне.

Насколько я понял, Мэри проведала кое-какие новости относительно брачных переговоров и боялась, что брат, узнав о её проделке и в особенности о злосчастном исходе таковой, во что бы то ни стало пошлёт её во Францию. Страшная участь висела над головой Мэри, и теперь, оглядываясь назад и принимая всё это во внимание, я понимаю, что всё прочее должно было отступить для неё на задний план.

В следующую ночь я проснулся от стука в мою дверь. Открыв, я увидел судейского в сопровождении четырёх вооружённых стражников. Судейский осведомился, не проживает ли здесь некий Чарльз Брендон, и, когда я ответил утвердительно, потребовал его вызова. Я ответил, что Брендон по нездоровью прикован к кровати, но в ответ на это судейский потребовал, чтобы я провёл его в комнату Брендона.

Так как всякое сопротивление было бы бесполезным, то я разбудил Чарльза и впустил судейского в комнату. Здесь судейский прочитал приказ об аресте Чарльза Брендона, обвиняемого в убийстве двух лондонских горожан. Около трупов нашли шляпу Брендона, и власти получили из высших сфер подтверждение, что виновным действительно является Брендон. Без сомнения этими «высшими сферами» был герцог Бэкингемский!

Хотя Брендон был так слаб, что почти не мог шевельнуть рукой, всё-таки приходилось следовать приказу. Я предложил сейчас же отправиться к королю, так как знал, что тот простит этот проступок, если я расскажу ему всё. Но Брендон попросил судейского оставить нас на минутку одних и сказал:

— Прошу тебя, оставь это, Каскоден! Если ты расскажешь всё королю, то я отрекусь от всего! На всём свете существует только одна особа, которая смеет рассказать о событиях той ночи, и, если она не сделает этого, значит, надо молчать обо всём. Я знаю, что Мэри сейчас же приведёт всё в порядок, и мне не хотелось бы обидеть её хотя бы минутным сомнением в этом. Ты её не знаешь; порой она кажется эгоисткой, но на самом деле у неё очень доброе сердце. Я вверяю свою жизнь её рукам, и если ты проронишь хоть слово, то натворишь больше бед, чем сможешь искупить всей жизнью. Поэтому настоятельно прошу тебя никому ничего не говорить. Если принцесса не захочет освободить меня… Но об этом нечего и думать. У неё золотое сердце!

Я не хотел, чтобы Брендон сомневался, а потому не сказал ему ни слова об отъезде девушек.

Привели конные носилки, и мы все вместе двинулись в путь. Брендона отправили в Ньюгейт, который был в то время самой ужасной тюрьмой Лондона и служил для заключения опаснейших преступников. Здесь Брендона кинули в подземную сырую камеру, сквозь старые стены которой непрерывно просачивалась вода. Окон не было, по стенам, сплошь заросшим плесенью, и полу ползали всевозможные насекомые; ни кровати, ни стула, ни охапки соломы, — можно ли было представить себе более ужасное место заключения?

При слабом свете фонаря тюремного сторожа я мог осмотреть камеру, пока туда втаскивали Брендона, и подумал, что проведи я хоть одну-единственную ночь в такой обстановке, то сошёл бы с ума. Поэтому я принялся просить сторожа сделать что-нибудь для Брендона, пытался подкупить его, но всё было напрасно: сторожа были подкуплены уже раньше!

Хотя это ничем не могло помочь Брендону, но всё-таки я счёл долгом простоять всю ночь до утра под проливным дождём перед тюрьмой, где томился мой несчастный друг. Я должен был придумать что-либо для его спасения! Разве он не пострадал за Джейн так же, как и за Мэри? Было бы верхом неблагодарности с моей стороны, если бы я не был весь проникнут стремлением прийти к нему на помощь!

Как только на следующее утро распахнулись ворота тюрьмы, я снова осадил сторожа бурными просьбами перевести Брендона в лучшую камеру; но он ответил, что с некоторого времени преступления такого рода слишком участились в Лондоне, а потому виновные в них не могут рассчитывать на какое-либо снисхождение и заслуживают тягчайшего наказания. Напрасно пытался я втолковать ему, что истина будет разъяснена в тот же день и Брендона неминуемо освободят!

— Ладно, ладно! — невозмутимо ответил сторож. — Никто из тех, кто попадает к нам, никогда не бывает виноват, и каждый из них может доказать свою невиновность. Тем не менее почти всех их вешают или четвертуют!

Я прождал в Ньюгейте до девяти часов. Уходя оттуда, я столкнулся с герцогом Бэкингемским и Джонсоном, его стряпчим, как раз направлявшимся в тюрьму.

Тогда я поспешил в Гринвич, и, узнав, что девушки ещё в Скотленд-пэласе, сейчас же поскакал туда.

Оставшись наедине с Мэри и Джейн, я рассказал им об аресте Брендона по обвинению в убийстве и о том, как он лежит в ужасной камере, изнурённый ранами и потерей крови. Девушки были очень взволнованы моим рассказом, но мне бросилось в глаза, что Мэри совершенно не была изумлена.

— Как вы думаете, он объяснит причину, заставившую его обнажить оружие? — спросила принцесса.

— Я знаю, что он не сделает этого, — ответил я, — но знаю также, что он уверен в вашей защите! — И говоря это, я твёрдо посмотрел ей в глаза.

— Ну, конечно, мы придём к нему на помощь, — сказала Джейн. — Мы сейчас отправимся к королю!

Мэри не присоединилась к уверениям Джейн, а продолжала сидеть с отрешённым видом. Её взор, погруженный в мечты, сверкал слезами.

Когда мы настойчиво попросили Мэри высказаться относительно этого плана, она сказала:

— Мне кажется, так нужно, я не вижу другого выхода. Но, Матерь Божья, помоги мне!

Девушки поспешно собрались, и мы отправились обратно в Гринвич. По дороге я остановился у Ньюгейта, чтобы порадовать Брендона вестью о его близком освобождении, но, к величайшему моему разочарованию, мне не позволили повидаться с ним. Тем не менее, будучи убеждён, что освобождение Брендона — дело лишь нескольких часов, я радостно поскакал дальше и вскоре нагнал девушек.

После того как я достаточно долго прождал, пока Мэри поговорит с королём, я снова отправился к ней, желая узнать о результатах её ходатайства. Каково же было моё возмущение, когда я узнал, что принцесса даже не видела короля, так как должна была заняться своим туалетом и пообедать.

— Господи Боже, ваше высочество! Разве я не сказал вам, что человек, спасший вашу жизнь и честь, покрытый ранами, полученными в то время, как защищал вас, лежит в тёмной, грязной, мрачной тюрьме на таком полу, на который вы не ступите за все сокровища Лондона? Разве я не сказал вам, что вокруг него кишат насекомые и что он находится под тяжестью обвинения, грозящего смертной казнью? И вы находите время для туалета и еды? Да скажите же, ради всех святых, из какого материала создано ваше сердце, Мэри Тюдор? Если бы Брендон промешкал только одну-единственную секунду и не кинулся с единственным мечом против четырёх противников, что было бы теперь с вами? Подумайте об этом, принцесса, подумайте!

Я сам испугался своей смелости, но Мэри отнеслась к моей речи очень спокойно и сказала грустно и медленно:

— Вы правы, я сейчас же пойду, я презираю сама себя за эту эгоистическую небрежность. Другого пути нет. Так должно быть, а чего мне это будет стоить — дело второстепенного значения!

— И я пойду с вами! — заявил я.

— Не могу поставить вам в вину, что вы сомневаетесь во мне, но только теперь вы увидите, что я сейчас же иду к королю!

— А я пойду с вами, леди Мэри! — упрямо повторил я.

Принцесса улыбнулась моему упорству, и взяв меня под руку, сказала:

— Пойдём!

Мы отправились к королю, и вот тут-то улыбка сбежала с лица Мэри, имевшей такой вид, будто её ведут на казнь. Мэри просто посерела от страха перед объяснением!

Король как раз был занят энергичными переговорами с французским послом. Опасаясь какого-нибудь бурного взрыва со стороны сестры, он отказался принять её, но, разумеется, противоречие только утвердило решение Мэри; она уселась в приёмной и заявила, что не сдвинется с места, пока не увидится с королём. Вскоре явился паж, искавший меня по всему дворцу, чтобы передать мне желание короля немедленно видеть меня. Я отправился в королевский кабинет, оставив Мэри одну в грусти и унынии.

При моём появлении король воскликнул:

— Где вы пропадаете, сэр Эдвин? Я чуть не до смерти загонял добрую дюжину пажей в погоне за вами! Вы должны сейчас же собраться в путь и отправиться в Париж с посольством к Его Величеству королю Людовику. Собирайтесь поскорее, потому что посольство отбывает через час.

Мог ли служебный приказ явиться более не вовремя? Я пришёл в полное замешательство и отправился в приёмную, чтобы рассказать о случившемся принцессе. Но её уже не было там. Я поспешил в её апартаменты, но Мэри не было и там, как не было также и в покоях королевы. Я исколесил всё старое здание дворца вдоль и поперёк, не встретив ни принцессы, ни Джейн.

Король сообщил мне, что моё посольство должно оставаться в тайне и что я не смею никому, а менее всех — принцессе Мэри, рассказывать о своей командировке. Так как приказания короля нельзя было ослушаться, то я почувствовал даже некоторое облегчение при мысли, что мне не придётся изворачиваться, объясняя Мэри или Джейн причины, в силу которых я должен буду исчезнуть на некоторое время из поля их зрения.

Итак, надо было скорее укладываться и ехать в Лондон. Я пытался успокоить себя уверенностью, что Мэри во что бы то ни стало объяснится с королём и избавит Брендона ещё до ночи от страшного заключения, но какое-то тайное предчувствие твердило мне, что дело не обойдётся так просто.

Перед отъездом я успел написать Мэри и Джейн по письму, в которых кратко извещал обеих девушек, что по непредвиденным обстоятельствам должен временно покинуть Лондон. В письме к принцессе я сделал следующую приписку:

«Я отдаю в Ваши руки судьбу человека, которому мы все так обязаны, и твёрдо рассчитываю, что Вы исполните свой долг по отношению к нему».

Так обстояли дела по моему возвращению. Какими горькими упрёками осыпал я сам себя за то, что уехал, не освободив Брендона из его ужасного положения! Я сам не мог понять, как это мог положиться в таком важном деле на двух девчонок, из которых одна была изменчива, словно ветер, а другая — совершенно бессильна!

Да, Брендон поступил бы совершенно иначе, если бы я оказался на его месте; он освободил бы меня или взял бы приступом лондонские укрепления.

Теперь я уже не стал мешкать и не подумал полагаться на какую-нибудь леди Джейн или принцессу Мэри, а решил немедленно отправиться к королю и сказать ему всё, пусть даже обеим им, Мэри и Джейн, придётся из-за этого выйти замуж за французского короля или же за самого чёрта! Я хотел как можно скорее исправить свою ошибку, спасти Брендона, а потом высказать в лицо этим девчонкам, что я о них думаю!

Я застал короля за обедом, и, разумеется, не был допущен к нему. Так как я был не в таком настроении, чтобы позволить чему бы то ни было встать мне поперёк пути, то, к всеобщему ужасу, оттолкнул часовых и, ворвавшись к королю, бросился перед ним на колени.

— Справедливости, о король! — воскликнул я так, что мой возглас услыхали все придворные. — Справедливости для самого обиженного и наиблагороднейшего человека на свете! Чарльз Брендон, бывший друг Вашего Величества, брошен в самую страшную, мрачную тюрьму и приговорён к смертной казни за то, что якобы убил двух людей в Биллингсгейте. Но… — Тут слёзы брызнули из моих глаз, однако я заставил себя рассказать королю всё, что уже известно читателю, касавшееся посещения принцессой Мэри опасного квартала. — И вот этот-то человек, — воскликнул я затем, — присуждён к смертной казни! Но я слишком хорошо знаю сердце Вашего Величества, чтобы не быть уверенным в немедленном освобождении Брендона. Подумайте, король, он спас царственную честь вашей сестры, которую вы так любите, и так ужасно пострадал за свою храбрость и благородство. В день, когда я должен был поспешно выехать во Францию, леди Мэри обещала мне всё сказать вам и освободить от наказания человека, оказавшего ей такую услугу. Но она — женщина и, следовательно, рождена для измены!

Король улыбнулся моей горячности и произнёс:

— Да что вы говорите только, сэр Эдвин? Мне известно о том, что Брендон приговорён к смертной казни, но если дело обстоит так, как доказано на суде, если он действительно убил двоих граждан, то я не могу вмешиваться в правосудие, которого вправе требовать мой добрый народ. Вместе с тем всё то, что вы рассказываете про мою сестру — сущая нелепость. Наверное, вы придумали всё это из любви к своему другу, чтобы спасти его. Остерегитесь, друг мой, произносить такие речи в следующий раз! Если бы дело обстояло так, как вы говорите, то сам Брендон сослался бы на это во время следствия!

— Клянусь, Ваше Величество, что всё, сказанное мной, — сама истина, и что леди Мэри и леди Джейн подтвердят каждое моё слово! Брендон не хотел объяснения, чтобы не подвергать риску доброе имя спасённой принцессы: Вашему Величеству известно, что к прорицателю Граучу ходят не только для гаданий. Брендон предпочёл лучше умереть, чем подвергнуть нареканиям имя столь любимой вами особы. Но похоже на то, что эти дамы, так обязанные Брендону, готовы лучше дать ему умереть, чем понести последствия собственной глупости. Умоляю Ваше Величество поспешить… нельзя более терять времени! Не вкушайте ни куска более, пока этот человек, который так честно послужил вам, не выйдет оправданным из тюрьмы. Пойдёмте, Ваше Величество, пойдёмте сейчас же, и пусть всё, что я имею, моё богатство, моя жизнь, моя честь — всё принадлежит Вашему Величеству!

На минуту король задумался, не выпуская ножа из рук, а затем произнёс:

— Каскоден, сколько я вас знаю, я никогда ещё не уличал вас во лжи. Вы невелики ростом, но чувством чести не уступите и Голиафу. Мне кажется, что вы говорите правду, а потому я сейчас же отправляюсь и освобожу Чарльза Брендона. А моя сестрица пусть отныне наслаждается жизнью во Франции под эгидой своего престарелого обожателя, короля Людовика. Я не могу лучше наказать её! Эта история только укрепляет моё решение, и теперь меня не проймёшь лестью! Сэр Томас Брендон, приготовьте моих лошадей, я отправляюсь к лорду-мэру, затем к милорду архиепископу Линкольнскому, чтобы договор с французами был немедленно подписан. Объявите во всеуслышание, что принцесса Мэри через месяц станет королевой Франции!

Последние слова короля были обращены к придворным, и ещё до вечера новость облетела весь Лондон.

Не дожидаясь приглашения, я последовал за королём, твёрдо решив не полагаться ни на кого, пока Брендон не будет освобождён. После того как мы переехали через Лондонский мост и завернули по Лоуер-Темз-стрит, король от Фиш-стрит-Хила направился по Грейс-Черч-стриту к Бишопгейту. Он заявил, что остановится у герцогини Корнуэльской поесть там пудинга и затем направится к канцлеру Уолси.

Я отлично знал, что стоит королю попасть к Уолси, как там начнутся пьянство и картёж, прерываемые страстными политическими спорами. Тогда Генрих пробудет у канцлера всю ночь, а Брендон по-прежнему будет томиться в своей темнице. Я готов был перевернуть небо и землю, чтобы не допустить этого, и, смело подъехав к королю, обратился к нему, обнажив голову:

— Ваше Величество дали мне своё королевское слово прежде всего отправиться к лорду-мэру. За все те годы, которые я имею честь чтить вас, как великодушного государя и могущественного короля, это первая просьба, с которой я решился обратиться к вам, и теперь я заклинаю вас вашей собственной честью исполнить свою обязанность дворянина и короля!

Это была смелая речь, но в данный момент мне было совершенно безразлично, приятны ли были мои слова или нет.

Король вытаращил на меня глаза и сказал:

— Каскоден, вы привязались ко мне, словно репейник, но вы правы, я забыл своё обещание. Вы помешали мне обедать, и мой желудок громко взывал к одному из лакомых пудингов герцогини Корнуэльской. Однако в горе вы прекрасный друг! Я хотел бы тоже иметь такого!

— У Вашего Величества имеются два друга, которых я знаю: один — смиренно скачет рядом с вами, а другой — томится в худшей на всём свете темнице!

Король поскакал в Гилд-холл, чтобы без дальнейшего промедления навестить лорда-мэра. Когда я по приказанию короля рассказал историю защиты Брендоном принцессы, лорд-мэр высказал необыкновенную готовность освободить моего друга и только усомнился в правдоподобности моего сообщения. Тогда я предложил посадить меня самого в тюрьму и высказал готовность поплатиться жизнью, если моё показание даст возможность виновному скрыться от суда, а принцесса и её фрейлина не подтвердят достоверность моего рассказа. Однако лорд-мэр не принял моего поручительства и попросил короля немедленно написать приказ об освобождении Брендона. Заполучив этот приказ и захватив с собой судейского чиновника, я понёсся в Ньюгейт, тогда как Генрих отправился к Уолси, чтобы там окончательно определить судьбу Мэри.

Брендона вывели из темницы в цепях и кандалах. Войдя в комнату и увидев меня, он воскликнул:

— Каскоден, это ты? Я думал, что меня ведут на казнь, и радовался окончанию своих мук. Но мне кажется, что ты не станешь помогать палачам, хотя и дал мне здесь почти сгнить!

При виде Брендона я не смог сдержать слёзы.

— Твои упрёки справедливы, — воскликнул я, — но я не так виноват, как ты думаешь. В день твоего ареста король отправил меня во Францию, и я должен был немедленно уехать. Ах, почему я уехал, не сделав всего для твоего освобождения! Но ты сам приказал мне молчать, да и я положился на… обещание других!

— Так я и думал. Ты не виноват ни в чём, прошу тебя, только никогда не говори об этом!

Брендона было почти невозможно узнать — так он был грязен, худ и бледен. Я поспешил отмыть и переодеть его, насколько это было возможно в Ньюгейте, и затем отвёз его в носилках в Гринвич, где при помощи своего слуги уложил в кровать.

— О, эта кровать — предвкушение рая, — сказал Брендон, вытягиваясь на своём ложе.

Это была такая жалостная картина, что я едва был в силах подавить рыдания.

Но я вскоре овладел собой и поспешил послать за неким арапом, торговавшим оружием и отличавшимся большой учёностью. К нему относились враждебно, как к чужестранцу, но мы с Брендоном уважали его за доброту и жизненный опыт. Арап был очень сведущ во врачевании восточными средствами и сейчас же приготовил Брендону успокоительное питьё, погрузившее несчастного в сладкий сон. Затем арап натёр Брендона укрепляющими мазями, пошептал над ним таинственные слова и совершил какие-то магические пассы. Благодаря лекарствам и заклинаниям Брендон чувствовал себя на следующее утро гораздо лучше, хотя ему было ещё далеко до настоящего выздоровления.

Только через неделю мог я отправиться в Виндзор, чтобы высказать девицам своё возмущение. Теперь в Виндзоре был также сам король с Уолси и Лонгвилем, чтобы предложить принцессе по всей форме счастье стать королевой Франции.

Обстоятельства складывались так, что брак Мэри должен был стать настоящей жертвой с её стороны. Людовик XII был стариком, да ещё французом с французскими воззрениями на мораль; а кроме того, тут были ещё обстоятельства, о которых я не стану упоминать. Скажу только, что Мэри с равным успехом могла выйти замуж за прокажённого. Чему же было удивляться, если Мэри, которая была посвящена в тайну, с отчаянием и страстностью противилась этим брачным планам?

Виндзор расположен в восьми милях от Лондона и был в те времена населён очень мало. Новости проникали туда очень медленно, а вследствие этого случилось так, что Мэри узнала о подписании брачного договора лишь незадолго перед тем, как ей доложили о прибытии короля и французского посланника, собиравшихся формально просить её руки для короля Людовика XII.

Король со своей свитой, к которой примкнул и я, намеревался известить принцессу Мэри о высокой чести, оказанной ей престарелым Людовиком XII. Однако это было нелегко сделать, так как Мэри забаррикадировалась в своей спальне и отказывалась принять посольство. Король нагнулся к замочной скважине, чтобы заставить юную строптивицу выйти из своего убежища; мы ясно слышали, что он снизошёл даже до умильных просьб, и это немало распотешило нас. Затем Его Величество пришёл в ярость и пригрозил взломать дверь, но прекрасная осаждённая упорно пребывала в глубоком молчании, давая королю таким образом полное основание привести свою угрозу в исполнение. Он был взбешён до последней степени и призывал всех нас в свидетели того, как он принудит эту «упрямую ведьму» к повиновению. Увы! Он, очевидно, не сознавал в полной мере сложности этой задачи.

Дверь вскоре взломали, и король первый вошёл в комнату, а за ним — Лонгвиль, Уолси и все мы, остальные. Но мы шествовали навстречу позорнейшему поражению, которое когда-либо постигало осаждающее войско, потому что наш враг, как ни мал был он, отличался хитростью и находчивостью.

Мы застали Джейн сидящей в углу, напуганной до полусмерти всем этим шумом и скандалом, её же повелительница лежала в кровати, повернувшись лицом к стене, причём её платье беспорядочно валялось посредине комнаты.

Не поворачивая головы, Мэри крикнула:

— Иди, иди, братец Генрих, милости просим! Пусть войдут и твои друзья также, я готова принять их, хотя и не в полном параде, как видишь! — с этими словами она взмахнула голой рукой, и герцог Лонгвиль испуганно отступил назад. Затем, по-прежнему не отворачиваясь от стены, Мэри продолжала: — Вот я сейчас встану и приму вас без всяких церемоний.

Одеяло пришло в неистовое волнение, и это вывело Генриха из себя. Не зная, что делать, он испуганно завопил:

— Лежи на месте, ведьма!

— Не будь так нетерпелив, братец, — последовал ответ, — я сию минуточку вскочу с кровати!

Крик Джейн всполошил всех. Она кинулась к королю со словами:

— Умоляю Ваше Величество удалиться, потому что принцесса способна сделать то, что говорит, и выскочит голой перед всеми! Она вне себя! Умоляю, уйдите, я попытаюсь успокоить её как-нибудь и привести вниз в зал!

— О нет, Джейн Болингброк, — послышалось с кровати, — я сейчас приму здесь своих гостей, которые так любезно вломились в моё помещение!

Не знаю, исполнила ли бы Мэри свою угрозу, но она сделала порывистое движение, и Генрих, достаточно хорошо знавший свою сестрицу, выгнал нас всех из комнаты и повёл затем свой разбитый в пух и прах отряд вниз по лестнице. Он сыпал проклятиями и клялся всеми святыми, что Мэри станет женой Людовика или умрёт.

Хитрый Уолси отвёл его в сторону, и могущественный король вместе с великим государственным человеком принялись придумывать, как бы им перехитрить несчастную девушку. Затем Генрих грубо рассмеялся и приказал нам ехать с ним вместе в Лондон.

Мы сели на лошадей и поехали, но, как только замок скрылся из вида, король окликнул меня; мы с ним, Лонгвилем и Уолси отправились другой дорогой обратно в Виндзор и въехали боковыми воротами во двор замка, оставаясь незамеченными. Через час принцесса, предполагая, что все уехали, спустилась вниз и вошла в комнату, где были все мы.

Это была недостойная проделка, и я презираю тех, кто придумал её. Первой мыслью Мэри было кинуться назад, но по всему своему существу она была очень мало приспособлена к отступлению. Ах, что за мужчина вышел бы из неё! И как прекрасна была она! После первого момента замешательства она гордо вскинула голову и медленно направилась в противоположный конец комнаты, напевая какую-то песенку.

Король полугорделиво, полушутливо улыбнулся, а французский посол явно обомлел от красоты принцессы. Генрих и Лонгвиль шёпотом обменялись парой слов, затем последний достал из бокового кармана большой футляр и пошёл наперерез Мэри.

Принцесса взяла со стола книгу, уселась на стул и застыла на месте, словно статуя. Взяв в руки футляр, Лонгвиль подошёл к Мэри, склонился в низком реверансе и сказал на ломаном английском языке:

— Разрешите, всемилостивейшая принцесса, поднести вам от имени моего повелителя это маленькое доказательство его восхищения и любви.

Сказав это, он ещё раз поклонился и протянул Мэри открытый футляр, очевидно, желая прельстить её видом чудно сверкавшего бриллиантового ожерелья.

Принцесса кинула на ожерелье презрительный взгляд из-под полуопущенных ресниц, спокойно взяла его и, швырнув его бедному Лонгвилю в лицо, воскликнула:

— Вот мой ответ! Ступайте домой и скажите своему старому идиоту, что я отвергаю его домогательства и ненавижу его, ненавижу, ненавижу! — Тут слёзы бурным потоком хлынули из её глаз, и Мэри обратилась к канцлеру: — Уолси, ты — подлая собака! Эта проделка — твоё дело; у других не хватило бы ума придумать её! Как все вы должны гордиться тем, что сумели перехитрить бедную девушку с разбитым сердцем! Но берегись, Уолси, мы ещё посчитаемся с тобой, или я не буду сама собой!

Даже для самых крепких женских нервов существует известная граница, за которой помочь могут только слёзы. До этой границы и дошло состояние Мэри. Выпустив в Уолси свою стрелу, она быстро выбежала из комнаты.

Король просто неистовствовал от бешенства.

— Клянусь Всемогущим Богом, — кричал он, — эта девчонка выйдет замуж за Людовика Французского или я запорю её до смерти!

Вслед за этим король, Лонгвиль и Уолси вернулись в Лондон. Я же остался в надежде, что мне всё-таки удастся повидаться с девушками. И действительно вскоре пришёл паж, который провёл меня в комнату принцессы.

— О, сэр Эдвин, — всхлипывая сказала Мэри, — была ли какая-нибудь девушка в таком ужасном положении, как я теперь? Брат приговаривает меня к смерти! Разве он не видит, что я буду не в состоянии выдержать больше двух дней в этом браке? А все мои друзья, кроме Джейн, покинули меня!

— Вы знаете, что я не оставлю вас, — сказала Джейн.

Стараясь удерживать накипавшие слёзы, принцесса продолжала:

— И Брендон тоже… Ведь я не видела его после свидания в читальной комнате, за исключением лишь того ужасного вечера в Лондоне, когда я была так напугана, что не могла выговорить ни слова!

— Как вы могли рассчитывать повидаться с Брендоном, — ледяным тоном возразил я, — раз он томился в мраке темницы, с часа на час ожидая казни, так как вы из пустого эгоизма не позаботились спасти его, хотя он отдал за вас всю кровь, почти жизнь?

Глаза принцессы расширились и с искренним изумлением остановились на мне.

— Да, леди Мэри, — продолжал я, — никогда не подумал бы я, что вы способны оставить Брендона в таком ужасном положении!

— Отец Небесный! — воскликнула Мэри. — Что за сказку придумали вы, чтобы мучить меня? Разве ещё недостаточно? Скажите, что вы солгали, или я с корнем вырву ваш подлый язык!

— Я не солгал, принцесса, всё это — правда и позор для вас!

Мэри с характерным для неё движением взметнула вверх руки и упала на постель, сотрясаемая судорогой без слёз; плакать она не могла. Джейн подбежала к ней, пытаясь успокоить принцессу. Но в следующий момент Мэри вскочила и крикнула:

— Мастер Брендон приговорён к смерти, а вы и я сидим здесь, болтаем, плачем и скулим? Нет, нет, нам нужно сейчас же пойти к королю! Пойдём пешком, сэр Эдвин, я должна что-нибудь делать, а Джейн нагонит нас с лошадьми. Я не стану наряжаться. Принеси мне шляпу, Джейн, первую попавшуюся! — Джейн подала шляпу и перчатки, а Мэри, схватив их, продолжала говорить: — Я сейчас же поговорю с королём и расскажу ему всё, всё! Я сделаю всё, я готова даже выйти замуж за эту французскую мерзость или хотя бы за сорок других королей. Мне всё равно, лишь бы хоть что-нибудь сделать для спасения Брендона! О, стоит мне подумать, что он всё это время сидит в тюрьме…

Тут у Мэри хлынули градом слёзы, и я смог заговорить. Удержав её за руку, я сказал:

— Теперь уже ничего не нужно. Вы опоздали! — Отчаяние исказило прекрасные черты принцессы. Я медленно продолжал: — Я только что выпросил освобождение Брендона. Я сделал то, что должны были давно сделать вы, и теперь Брендон находится в нашей гринвичской комнате.

Несколько мгновений принцесса Мэри смотрела на меня каким-то тупым взором, а затем смертельно побледнела, схватилась за сердце и прислонилась к дверям.

После короткого молчания она сказала:

— Эдвин Каскоден, глупец! Почему вы сразу не сказали мне этого? Я уже думала, что это будет стоить мне разума или что у меня разорвётся сердце!

— Если бы вы дали мне возможность открыть рот, я уже давно сказал бы вам это! — ответил я и продолжал с последними остатками негодования: — Но страдания, которые вы испытали, я не ставлю ни во что. Вы заслужили ещё не то. Даже не знаю, чем вы можете оправдать своё поведение!

Мэри бессильно опустилась на стул.

— Вы правы, ничто не извиняет меня. Я — самое себялюбивое, неблагодарное, легкомысленное создание на свете! — и, сказав это, Мэри закрыла лицо руками.

— Выйдите на минутку, Эдвин, подождите, пока я не позову вас, — сказала мне Джейн. — Нам ещё нужно будет поговорить с вами!

По возвращении я нашёл Мэри уже более спокойной. Опустив глаза, сидела она в амазонке на кровати.

— Вы правы, сэр Эдвин, — начала она, — мне нет никаких извинений, но всё же я объясню вам, как это вышло! — и Мэри рассказала мне о своих переговорах с герцогом Бэкингемским и лживых обещаниях этого благородного лорда.

Затем она осведомилась о состоянии Брендона, и я рассказал ей всё, до мельчайших печальных подробностей.

Я уже собирался уходить, но вдруг принцесса обратилась ко мне:

— Пожалуйста, передайте мастеру Брендону, что я хотела бы поговорить с ним. Если бы он взял на себя труд навестить меня…

— Боюсь, что он не захочет этого, — сказал я. — Брендона гораздо больше тяжёлых условий заключения поразило ваше равнодушие к его судьбе. Он ведь питал к вам неограниченное доверие! Во время ареста он ни в коем случае не хотел позволить мне рассказать обо всём королю, так как был уверен, что вы сами заступитесь за него. Вы ведь, по его словам, — чистейшее золото!

— О, неужели он и в самом деле сказал это? — спросила Мэри, и мечтательная улыбка заиграла на её лице.

— Его вера в вас была безгранична, и тем ужаснее было для него разочарование. Он уедет за океан, как только оправится настолько, что его здоровье будет в состоянии выдержать переезд.

Это согнало с лица Мэри последние остатки краски, и она, заикаясь, крикнула:

— Ну, так… расскажите… ему… что я вам… Может быть…

— Даже это я не смею обещать вам, леди Мэри, потому что когда я недавно назвал ваше имя, он запретил мне когда-либо делать это в его присутствии!

— Неужели дело дошло до этого? А на допросе он совершенно умолчал о причинах, заставивших его убить этих людей! И он сделал это лишь потому, что даже ценой своего спасения не хотел компрометировать меня? Что за благородная душа! — Мэри встала; теперь в её глазах уже не было слёз, её лицо выражало твёрдую решимость. — Ну, тогда я сама отправлюсь к нему, что бы там ни было! Я должна добиться его прощения!

Вскоре после этого мы галопом неслись по дороге к Лондону. Не останавливаясь там, проехали дальше, в Гринвич. Все мы были довольно молчаливы, и только Мэри один раз во всю дорогу тихо проронила:

— Я никогда не выйду за французского короля, никогда!

В это время король Генрих находился в Лондоне, так как хотел принудить город выплатить в виде приданого леди Мэри сумму в пятьсот тысяч крон, и в Гринвиче почти никого не было.

Прибыв туда, девушки отправились в апартаменты принцессы, а я — в нашу общую комнату, где нашёл Брендона за чтением. Я собирался предупредить его о визите, но при взгляде на него вся моя решимость пропала, и я промолчал.

Прошло немного времени, затем в дверь постучали, и в комнату вошли Мэри и Джейн. Брендон заметил их появление уже у самой двери, но не показал вида и даже не поднял головы от книги. Уже темнело; только у окна, где сидел Чарльз, было ещё довольно светло. Мэри поколебалась одно мгновение, затем подошла к Брендону и сказала:

— Мастер Брендон, я пришла не затем, чтобы оправдываться — для меня нет оправданий! — а для того, чтобы рассказать вам всё, как было!

Брендон встал, отметил ногтем место в книге, на котором остановился, и сказал:

— Ваше высочество бесконечно добры и оказываете мне величайшую честь, но так как наши пути слишком расходятся, то, по моему мнению, было бы лучше, если бы вы воздержались от этого неразумного посещения. Столь высокая особа не может обращаться с речью к такому субъекту, как я, с величайшим трудом избежавшему виселицы.

— Не говорите так, дайте мне рассказать вам всё! Я хорошо знаю, что вам было слишком больно думать обо мне так дурно после… после… Ну да вы знаете, что произошло между нами!

— Да, после того, что произошло между нами, это было особенно трудно перенести, — ответил Брендон. — Если вы способны дарить поцелуи… — при этих словах Мэри вся зарделась, — человеку, который вам совершенно безразличен, настолько безразличен, что вы готовы дать ему умереть, как собаке, тогда как одно-единственное ваше слово могло спасти ему жизнь, на каком основании может он думать, что только он один и пользовался этими лестными знаками вашего расположения?

Мэри очень быстро воспользовалась тем, что Брендон был явно несправедлив к ней.

— Вы знаете, что это неправда, и поступаете нечестно по отношению не только ко мне, но и к самому себе, потому что сами отлично знаете, что никакой другой мужчина не может похвастать хотя бы ничтожнейшим знаком моего расположения. Легкомыслие не принадлежит к числу моих недостатков. Да ведь и вовсе не это выводит вас из себя, потому что вы сами уверены во мне… да, боюсь, что слишком уверены! Быть может, это как раз и унижает меня в ваших глазах. Очевидно, вы не очень-то высоко цените то, что я могу дать вам, так как с того момента вы тщательно избегали моей близости. Не говорите мне, что это происходило из-за осторожности и доводов разума! Если бы тоска говорила в вас так же мощно, как во мне, то никакой разум в мире не мог бы удержать вас вдали от меня! — Мэри печально поникла головой и замолчала. Затем она твёрдо продолжала: — Никакой мужчина не имеет права говорить так с женщиной, от которой он получил доказательства её симпатии. Можете ли вы оценить, что должна была я испытать при том первом своём поцелуе? Если бы я могла распоряжаться всеми коронами мира, я отдала бы их вам тогда. Этот драгоценный дар — поцелуй — я дала вам добровольно, с радостным сердцем, а вы придаёте ему так мало ценности? Неужели вы хотите унизить меня в своём сердце вследствие того самого поступка, которым я так гордилась?

Мэри с ожиданием посмотрела на него. Брендон не разжимал плотно стиснутых губ и упрямо смотрел в книгу. Красота Мэри, никогда ещё не сиявшая таким ослепительным светом, как в этот миг самоотречения и самоунижения, и теперь одерживала свою победу. Делай ошибки, но будь красив, и ты получишь прощение! Женщина, подобная Мэри, благодаря своему лицу может заслужить прощение всем своим грехам!

В первый раз я начинал понимать удивительную силу этой девушки, и теперь уже не удивлялся, что она умела водить за нос даже короля, этого властнейшего, непреклоннейшего человека в мире. Она придавала совершенно особое, непередаваемое выражение произносимым словам, да и с чисто женской тактикой ухитрилась превратить Брендона в виноватого лишь потому, что он отчасти был не прав.

Теперь Мэри принялась рассказывать ему, как всё это произошло, но Брендон продолжал пребывать в упрямом молчании, делая вид, будто лишь вежливо ожидает, когда она уйдёт.

В течение некоторого времени принцесса ожидала возражений и замечаний Брендона. Когда же убедилась, что их не последует, её глаза наполнились слезами, и она разразилась страстной речью:

— Удостойте меня по крайней мере признанием, что вы доверяете моему рассказу! Я всегда верила в вас и теперь прошу вашего доверия. Я не солгала бы перед вами даже тенью мысли, я не сделала бы этого даже ради вашей любви и прощения, как ни дорожу вами. Я хотела бы быть уверенной, что вы доверяете моей правдивости. Вы видите, я откровенно признаюсь, как дорожу вашей любовью. И если то, что я делаю теперь, — позор для меня, а то, что я сделала, было преступно, то всё, что я делала и делаю, было навеяно велениями сердца. Ваши слова значат гораздо больше, чем даже вы можете себе представить. Не питай я полного доверия к вашей любви, меня не было бы здесь. Было бы слишком жестоко с вашей стороны затаптывать в грязь чистейшие и лучшие чувства женщины. Мы гордимся способностью отдаваться без остатка, — это наше священнейшее право дарить богатый клад нашего сердца тому, кого мы любим!

Как плавно текли слова с её уст! Ну, уж это должно было тронуть Брендона. Наверное, он и сам почувствовал, что искусственная стена его негодования до крайности нужна ему, потому что иначе его крепость быстро пала бы!

Теперь заговорил и он:

— Вы поступили удивительно разумно, обратившись за советом и помощью к герцогу Бэкингемскому, и дело станет ещё интереснее, если я скажу вам, что ведь именно герцог и напал тогда на вас! Я не выпускал его из вида всё время, пока он преследовал вас от Бридуэльских ворот, и сразу узнал его, когда в бою с него упала маска. Все ваши шаги были удивительно разумны, как я посмотрю!

— О, Боже, могла ли я подозревать это! Ну, герцог поплатится своей головой за такую выходку! Но ведь, обращаясь к нему за помощью, я чувствовала себя просто бедной, сбитой с толку девчонкой… я так боялась… ваши раны… Поверьте, я больше страдала от них, чем вы. А потом этот ужасный брак! Словно жалкая рабыня, должна я быть продана этому старому чудовищу. Никакой мужчина не может представить себе ужас женщины, для которой красота становится её проклятием и низводит её до степени простого товара, продаваемого на рынке. Но ведь мои чувства были ещё ужаснее… — Мэри с трудом подавила приступ слёз. — Я как-нибудь свыклась бы с мыслью об этом ужасном браке, другие принцессы нередко испытывали такую судьбу, но… после того дня, когда вы… Ах, словно искра пробежала во мне от вашего прикосновения, и эта искра, попав мне в сердце, вызвала там такой пожар… — Тут уже слёзы неудержимым потоком хлынули из глаз принцессы; она распростёрла руки к Брендону и, глубоко вздыхая, продолжала: — Я хотела вас, только вас, в супруги и не могла освоиться с мучительной мыслью, что должна буду потерять вас и принадлежать другому. Я не могла уже отказаться от вас, после того как… было поздно, слишком поздно, мы зашли слишком далеко! — Брендон кинулся к Мэри и хотел прижать её к своему сердцу, но она отстранила его и сказала: — Теперь вы знаете, что я не оставила бы вас в том ужасном месте, если бы знала об этом. Нет, я не сделала бы этого даже в том случае, если бы ваша свобода стоила мне жизни!

— Я знаю, знаю это… О, я никогда не буду сомневаться в вас. Теперь пришёл мой черёд просить у вас прощения!

— Нет, нет, простите только вы мне, это всё, о чём я прошу! — и с этими словами Мэри склонила головку на грудь Брендону.

— Пойдём в коридор, Эдвин! — сказала мне Джейн.

Когда через некоторое время мы вернулись, Мэри и Брендон сидели у окна на скамейке. Увидев нас, они встали и пошли нам навстречу, взявшись за руки.

Посмотрев Брендону в глаза, Мэри спросила:

— Сказать ли им?

— Как вам угодно, миледи!

Мэри было это угодно, и по её настоянию Брендон произнёс:

— Мы — я и эта женщина, руку которой я держу в своей, — поклялись перед милосердным Богом стать мужем и женой, если это счастье суждено нам!

— Нет, нет, не так! — перебила его Мэри. — Тут нет никаких условий, это должно быть; ничто не должно помешать нам!

С этими словами Мэри поцеловала Джейн и протянула мне руку, потому что в этот момент готова была обласкать всех.

Тогда Брендон обратился к нам:

— Что же остаётся сказать мне, раз особа такого высокого сана хочет оказать мне честь стать моей женой?

— Любите её, и только её одну, от всего сердца и всю жизнь. Я уверена, что это — всё, чего она хочет! — воскликнула Джейн.

— Джейн, да ты — истинный Соломон! — сказала Мэри со своей прежней радостной улыбкой. — Уж не дать ли и мне такой же совет кое-кому другому? — и с этими словами она лукаво посмотрела на Джейн и на меня.

— Не знаю, — смущённо ответила Джейн. — Но если вы так высоко цените мою мудрость, то я хочу уделить вам ещё кое-что от её плодов. Мне кажется, что теперь время нам уйти!

— Нет, Джейн, теперь ты снова стала дурочкой! Я ещё не хочу уходить! — и, сказав это, Мэри уселась рядом с Брендоном и вступила с ним в милую для них обоих беседу.

Вскоре Чарльз сказал принцессе:

— Мне кажется, что Джейн права и что для вас будет лучше не оставаться здесь долее, хотя я и хотел бы, чтобы вы вечно были около меня!

Мэри выказала готовность сейчас же повиноваться своему милому и, вставая со скамьи и взяв его руки в свои, прошептала:

— Ну, скажи: «Мэри!» Как люблю я слышать это имя из твоих уст!

Мы с Джейн пошли вперёд, и по пути она сказала мне:

— Теперь готовьтесь к беде. Она скоро настанет, и я больше всего боюсь за Брендона. Он выдержал честную борьбу против Мэри и самого себя. Немудрено, что она так любит его!

Тут я почувствовал укол ревности и воскликнул:

— Джейн, да разве и вы способны полюбить его?

— Совершенно безразлично, Эдвин, на что я способна и на что — нет. В данном случае я этого не делаю, и с вас этого вполне достаточно!

Тон голоса и выражение сказали мне гораздо больше самих слов. Коридор, по которому мы шли, был почти тёмен и… и… Ну, словом, я всегда рассматривал этот момент как упущенный счастливый случай!

Брачный договор был подписан, и брак Людовика Валуа с Мэри Тюдор стал решённым вопросом. Всё, чего ещё не хватало, было согласие невесты; разумеется, оно представляло собой обстоятельство крайне незначительное, потому что принцессы на выданье в глазах политики являются лишь товаром и должны соглашаться на всё, что порешит глава царственной семьи. Поэтому, хотя согласие Мэри значилось исключительно на бумаге, но оно принималось в расчёт как нечто безусловное.

Искусный канцлер Уолси со своим вкрадчивым обхождением и кошачьими ужимками был избран Генрихом в качестве самого подходящего парламентёра с принцессой Мэри; однако и ему пришлось потерпеть полное поражение, как мне потом, смеясь, рассказывала Джейн. Уолси навестил принцессу частным образом и открыл кампанию тем, что принялся восхвалять её красоту. Однако на это Мэри возразила:

— Да, да, милорд, я знаю, как я красива, никто лучше меня не знает этого и не знает, чего стоят мои волосы, глаза, зубы и брови. Лучше оставьте это, благородный лорд, всё равно ничего не поможет. Так или иначе, а моего согласия на брак с этим старым чужеземным греховодником вы не добьётесь. Но почему мой братец, великий и могущественный король Генрих, не явился сам ко мне с этим?

— Мне кажется, он побоялся. Впрочем, говоря по правде, и я взялся за это дело не без страха, — посмеиваясь, ответил Уолси и продолжал: — Его Величество не мог бы придумать для меня более неприятное поручение. Вы, наверное, воображаете, будто я стою за этот брак, но на самом деле это не так! — твёрдо заявил он, хотя… это была величайшая ложь, когда-либо исходившая из уст дипломата. — Я вынужден соглашаться с планами короля. Он вбил себе в голову этот брачный союз, с тех пор как Лонгвиль заметил о его желательности.

— Значит, эта мумия с кошачьими глазами первая завела речь о браке? — злобно воскликнула Мэри.

— Да, и если вы станете французской королевой, то будете в состоянии с лихвой отплатить ему за это!

— Действительно, уже из-за этого одного мне следовало бы согласиться!

— Говоря по секрету, я нахожу, что в сущности преступление принуждать такую девушку, как вы, выходить замуж за человека вроде Людовика Французского. Но как нам избегнуть этого?

Этим «нам» хитрый Уолси очень ловко устанавливал союз и общность планов с Мэри.

— Как нам избегнуть этого? — повторила Мэри. — Не бойтесь, милорд, я уж покажу вам, как это сделать!

— Дорогая принцесса, вы не знаете Его Величества нашего короля! Вы не можете долее противиться этому браку. По-моему, король готов даже арестовать вас и посадить на хлеб и воду, лишь бы получить ваше согласие. Поэтому вам было бы разумнее дать это согласие добровольно, потому что тогда вы сможете обговорить кое-что и для себя. Могу я откровенно говорить в присутствии леди Болингброк?

— У меня нет секретов от Джейн! — ответила принцесса.

— Ну, хорошо! Людовик стар и очень слаб; он не проживёт долго. Быть может, выказав готовность повиноваться своему царственному брату, вы сможете вырвать у него обещание, что при втором браке вам будет предоставлена полная свобода выбора. Таким образом, вы получите то, чего иначе никогда не добьётесь.

— Но откуда вы знаете, что я вообще хочу чего-то добиться, Уолси?

— Мне ничего не известно. Я знаю только, что женщина не всегда может держать своё сердце на привязи и порой её выбор падает на такого мужчину, который по рождению стоит далеко ниже её, хотя по величию души и благородству мыслей мог бы померяться с любым человеком на свете. Может быть, и существует такой мужчина, ради которого никакая жертва не покажется слишком большой!

Намёк Уолси был слишком ясен, чтобы не быть понятым, и взор Мэри засверкал радостью.

Уолси сообразил, что уже одержал победу, и, чтобы довершить своё торжество, сказал:

— Людовик XII не проживёт и года. Разрешите мне передать королю ваше согласие, и я ручаюсь за его обещание относительно второго брака.

Радость сейчас же померкла во взоре Мэри, и на её челе показались признаки близкой бури.

— Вы хотите передать своему повелителю моё решение, Уолси? — холодно промолвила принцесса. — Ну, так передайте ему следующее: «Я предпочту, чтобы сам король вместе со всем королевством провалился в ад, но согласия на этот брак не дам. Это — мой ответ ныне и присно, и вовеки веков!» До свидания, милорд Уолси!

Сказав это, Мэри с высоко поднятой головой вышла из комнаты, представляя собой воплощённую картину твёрдой, непреклонной решимости.

Джейн кинулась за принцессой и сказала ей:

— Разве вы не могли послать брату более мягкий ответ? Я уверена, что вы сумели бы и теперь тронуть его сердце, если бы только заставили себя потрудиться ради этого. Ведь во всей этой несчастной истории вы ещё ни разу не сделали попытки к подобному шагу.

— Ты права, Джейн, я сейчас же пойду к Генриху!

Мэри подождала, пока не узнала, что король один, и отправилась к нему.

Входя в комнату, она сказала:

— Милый брат, сегодня утром я от излишней горячности послала тебе с Уолси необдуманный ответ. Я пришла просить твоего прощения!

— О, сестрица, я знал, что ты одумаешься! Вот ты и стала опять послушной!

— Не истолковывай ложно моих слов! Я прошу у тебя прощения лишь за эту резкую форму, в которую облекла свой ответ. Что же касается самого брака, то я не хотела сказать тебе, что исполнение твоего намерения будет стоить мне жизни. Я никогда не буду в силах перенести это замужество! О, брат, ты не можешь постигнуть это, ты не в состоянии понять чувства женщины!

Генрих пришёл в ярость и среди проклятий и ругательств приказал сестре немедленно убраться вон и не показываться ему больше на глаза, пока она не даст своего согласия на брак.

Мэри пошла к выходу, но на пороге ещё раз обернулась и крикнула:

— Никогда! Слышишь? Никогда!

Несмотря на это, при дворе начались деятельные приготовления к свадьбе. Деньги на приданое принцессе были ассигнованы городом Лондоном, засуетились ювелиры, модистки, портные. Но Мэри всё ещё не теряла мужества и продолжала настойчиво бороться.

Когда к ней явилась королева с шёлковой материей, изящными туалетами, чтобы обсудить с Мэри вопрос о вещевом приданом, что искони кажется наиболее важным для всякой женщины вопросом, принцесса категорически отказалась высказаться относительно этого. Когда же королева стала настаивать, чтобы Мэри примерила одно из платьев, принцесса разодрала платье в клочья и приказала Екатерине немедленно убраться из её комнаты.

Генрих командировал Уолси и герцога Бэкингемского с официальным извещением к принцессе, что тринадцатого августа назначено совершение таинства бракосочетания, во время которого с Мэри будет обвенчан Лонгвиль в качестве представителя Людовика. Но принцесса не дала им договорить до конца и двинулась на послов с вытянутыми вперёд пальцами, выказывая явное намерение выцарапать им глаза.

Узнав от Мэри, что герцог тоже сделал попытку склонить её к браку с Людовиком, Брендон однажды встал герцогу на пути и попытался вызвать его на поединок, считая это единственной возможностью свести их старые счёты. Но герцог Бэкингемский уже испытал на себе силы брендоновских ударов, да и судьба Джадсона отнюдь не улыбалась ему. Поэтому он постарался уклониться от поединка. Однако это лишь ещё больше взбудоражило Чарльза.

— Так как вы, милорд, уже дважды скрещивали со мной оружие, то, наверное, окажете мне эту честь и в третий раз и будете так добры указать, где мои друзья могут найти друзей вашей светлости! — настаивал он.

— Нет ни малейшей необходимости решать поединком такой незначительный вопрос! — ответил герцог. — В тот раз вы с честью вышли из положения, и если я не имею к вам никаких претензий, то вам их уже и вовсе ни к чему иметь. Во всяком случае, я был тогда не прав, но ведь я не знал, что сама принцесса пригласила вас на бал!

— Вашей светлости угодно играть со мной в прятки, — ответил Брендон. — Дело идёт вовсе не о том случае. Но вы, конечно, правы, потому что раз вы довольны исходом нашего столкновения, то мне приходится быть довольным и подавно. Но ваша светлость соизволила именем короля приказать смотрителю ньюгейтской тюрьмы запрятать меня в самую гнусную подземную нору. Вы устроили так, что день суда надо мной остался в тайне, чтобы те, кто пожелали бы ходатайствовать за моё освобождение, не могли сделать этого. Вы дали обещание леди Мэри добиться моего освобождения и помешали ей самой обратиться с этой просьбой к Его Величеству; затем вы уведомили её, будто всё сделано так, как было обещано, и что я скрылся в Новую Испанию. По этим причинам, милорд, я объявляю вас лжецом, трусом и клятвопреступным рыцарем и требую от вас удовлетворения, которое один мужчина должен дать другому за смертельное оскорбление. Если же вы не примете моего вызова, то в следующий раз я убью вас там, где только встречу!

— Мне ровным счётом наплевать на вашу болтовню, но в ответ на воображаемые обвинения могу сказать, что я сделал для вашего освобождения всё, что мог. Тюремный смотритель дал мне обещание помочь вам бежать. Но вслед за этим было обнаружено какое-то адресованное вам письмо, которое смотритель отправил прямо в руки короля. Ознакомившись с содержанием этого письма, король приказал усилить тюремный надзор за вами. Даже Его Величество не станет этого отрицать.

Брендон встал в тупик, совершенно не понимая, о каком письме могла идти речь. Но когда герцог собрался уходить, он удержал его, сказав:

— Одну минуту, ваша светлость! Я охотно готов принять за чистую правду всё, что вы сейчас сказали, потому что у меня нет возможности опровергнуть ваши утверждения. Но нам нужно разъяснить ещё одну историю. В тот вечер вы напали на меня в Биллингсгейте верхом и пытались убить. Этого вы не можете отрицать. Я наблюдал за вами, когда вы следили за дамами по дороге к Граучу, да и во время схватки с вашего лица свалилась маска. Дальнейшей уликой является ваше повреждённое колено, ушибленное при падении с лошади и заставляющее вас хромать и до сих пор. Надеюсь, вы проявите себя джентльменом по отношению ко мне? Или, быть может, вы предпочтёте, чтобы я рассказал королю и всему миру эту историю? До сих пор я молчал обо всём, так как признавал своим личным правом посчитаться с вами!

Герцог Бэкингемский побледнел, но настаивая на своём он воскликнул:

— Я не выхожу на поединок со всяким сбродом и нисколько не боюсь вашего вранья!

Очевидно, он предполагал, что принцессе и Джейн неизвестно, кто напал на них, но случаю было угодно вскоре убедить его в обратном.

После разговора с герцогом Брендон отправился со мной гулять в лес, и там мы «случайно» встретились с Мэри и Джейн. А во время прогулки мы нос к носу столкнулись с герцогом Бэкингемским и его стряпчим Джонсоном. Наверное, они забрались в этот глухой уголок, чтобы вдали от двора обсудить создавшееся положение.

Мэри, увидев герцога, гневно крикнула ему:

— Милорд, вы плохо послужили мне! Ваш образ действий будет стоить вам головы! Подумайте об этом, когда очутитесь на эшафоте!

Герцог раскрыл рот, пытаясь что-то объяснить, но Мэри показала ему рукой на дорогу и сказала:

— Ступайте прочь, или я попрошу мастера Брендона проучить вас своим мечом! Выступить одному против двоих покажется ему детской забавой, после того как в Биллингсгейте ему пришлось отбиваться против подосланных вами четверых. Прочь!

Эта выходка Мэри увеличила число наших врагов ещё одним человеком — Джонсоном, зарабатывавшим свой хлеб всякими каверзами, а потому давшим герцогу Бэкингемскому совет, исполнением которого тот нанёс нам полное поражение.

Случилось вот что: благородный лорд немедленно отправился к королю и с видом глубоко оскорблённого человека сообщил ему об обвинениях Брендона, встретивших сочувствие у принцессы Мэри. Брендона сейчас же вызвали к королю, и тот заставил его повторить своё обвинение.

Брендон так и сделал, но герцог Бэкингемский сослался на всю свою прислугу, которая могла подтвердить, будто он в указываемое время присутствовал на богослужении. Так как Брендон не мог утвердительно и категорически сказать, что обе девушки видели и опознали герцога, то обвинение, высказанное им, оказалось беспочвенным. Кроме того, из всех обстоятельств дела было видно, что Мэри горячо заступается за Брендона, а к тому же герцог сумел ловко ввернуть, что только что встретил принцессу с Брендоном в самом глухом месте леса. Это усилило подозрения короля, и он начал видеть в лице Брендона главную помеху браку Мэри с французским королём.

В припадке гнева король приказал Чарльзу покинуть двор, прибавив, что только оказанная принцессе важная услуга избавляет его от позорной казни. Так герцог Бэкингемский снова восторжествовал над человеком, осмелившимся затронуть его самолюбие.

Король Генрих VIII в сущности не любил на всём свете никого, кроме самого себя. Но в сердце короля было место симпатии к тому, кто сумел вызвать его восхищение. Брендон восхищал и поражал короля всем своим обликом истинного рыцаря, а потому уже в самом непродолжительном времени Генрих смягчил свой приговор. Узнав, что Брендон собирается искать счастья за морем и таким образом сойдёт с пути Мэри в самом непродолжительном времени, король разрешил ему жить у меня в квартире вплоть до своего отъезда.

Однако тучи всё ещё сгущались над нашими головами. Доподлинно неизвестно, как при дворе узнали о наших встречах в апартаментах принцессы Мэри. А так как среди придворных всегда найдётся достаточное количество завистников и сплетников, то об этом вскоре было доложено королеве.

В один прекрасный день Джейн вызвали к королеве, и та задала ей прямой вопрос. Джейн принадлежала к числу тех редких при дворе личностей, которые держались оригинального взгляда, будто правда только для того и существует, чтобы говорить её, поэтому она откровенно рассказала обо всём. Екатерина Аррагонская была известная ханжа; она сначала чуть не упала в обморок от ужаса, а затем побежала к королю и пожаловалась ему, изобразив в его глазах пустую девичью шалость в виде преступно-легкомысленного поведения.

Король пришёл в ярость, вызвал всех нас четверых к себе и приказал Джейн, Брендону и мне немедленно покинуть двор. Однако Мэри призвала на помощь всю обольстительность своих улыбок и быстро убедила брата, что его супруга сделала из мухи слона и что дело обстояло далеко не так серьёзно. Генрих не ставил Екатерину ни в грош, а кроме того, был в самом деле рад, что Мэри заговорила с ним, так как со времени их разговора после посещения Уолси принцесса не разжимала рта и не отвечала брату ни на один вопрос. Поэтому он смягчился, отменил приказ об изгнании, но строго приказал, чтобы встречи более не устраивались.

Оставшись затем наедине с Мэри, Генрих рассказал ей об истории с её письмом к Брендону в тюрьму и попрекнул вульгарной симпатией к человеку низкого происхождения. Принцесса в тот же день известила Брендона об этом, и Чарльз понял, что его сон кончился навсегда.

Он ответил принцессе тоже письменно, извещая её, что в самом непродолжительном времени отправится за море. Но всё же перед окончательной разлукой он хотел бы ещё раз повидаться с ней.

Мэри была не из тех, кто обдумывает решение и выжидают его исполнения. Поэтому ещё до наступления темноты она одна отправилась к Брендону в комнату. Сначала она хотела, чтобы я ушёл и дал им поговорить наедине, но Брендон удержал меня, сказав:

— Нет, нет, Каскоден, пожалуйста, останься! Будет достаточно плохо, если принцессу застанут тут, у нас, но если её застанут наедине со мной, то это приведёт меня ещё до наступления утренней зари на эшафот. Опасность и так достаточно велика, потому что за нами наверное следят.

Мы отправились к оконной нише и уселись там.

— Я не могу более терпеть это! — воскликнула Мэри. — Я сегодня же вечером пойду к брату-королю и скажу ему, что умру, если он разлучит меня с вами. Он любит меня, и я могу сделать с ним всё, что захочу. Я знаю, мне нетрудно будет добиться его согласия на наш… наш… брак… О, я отлично знаю, как приступить к этому! Я усядусь к нему на колени, поглажу его по волосам, поцелую, а потом начну говорить, как он красив и как вздыхают по нему придворные красавицы. Ах, почему я раньше не сделала это!

Мэри была прелестна в сознании своего непобедимого очарования, но Брендон не потерял головы, так как для него на карте стояла жизнь.

— Мэри, разве вы хотите видеть меня завтра мёртвым? — спросил он.

— Что это пришло вам в голову? Почему вы задаёте такой ужасный вопрос?

— Исполните только что нарисованный вами план, и я не сомневаюсь, что король не станет ждать со своей местью даже до утра. Меня в полночь разбудят и убьют тут же, во дворе!

— О нет! Ничего подобного не случится! Я знаю, какое влияние имею на Генриха!

— В таком случае, лучше уж я сейчас же прощусь с вами, пусть полночь застанет меня как можно дальше от дворца! Я могу обождать с отъездом ещё немного лишь в том случае, если вы обещаете мне не ходить к королю и помнить, что от малейшего слова, сорвавшегося с вашего языка в желаемом вами направлении, зависит моя жизнь. Если вы не обещаете мне этого, я должен сейчас же бежать.

— Обещаю! — вполголоса проронила Мэри, поникнув головой и расставаясь снова со всеми надеждами.

Через несколько минут она спросила Брендона, на каком корабле собирается он отплыть в Новую Испанию.

— Мы отплываем приблизительно через две недели из Бристоля на судне «Королевский слуга».

— Сколько пассажиров берёт с собой корабль? Среди них имеются женщины?

— Нет, никакая женщина не сможет вынести переезд через океан, да и вообще на такие суда, полуторговые, полупиратские, женщин никогда не берут. Моряки суеверны; они утверждают, что женщина приносит несчастье судну, на борту которого находится.

— Дурачьё! — воскликнула Мэри.

Брэндон продолжал:

— На корабле будет около сотни людей, если капитану удастся завербовать столько.

— А как можно попасть на судно?

— Записавшись у его капитана, старого морского волка по имени Бредхерст, в Бристоле. Я сделал это письменно. Но почему вы спрашиваете?

— О, мне просто хотелось знать!

Затем мы заговорили о всякой всячине.

Но вдруг Мэри перебила нас на полуфразе:

— Я всё время думала об этом и теперь знаю, что мне делать, и вам не следует отговаривать меня. Я хочу отправиться с вами в Новую Испанию! Это будет превосходно, гораздо лучше, чем скучная жизнь дома.

— Это невозможно, — заявил Брендон, лицо которого просветлело при таком новом доказательстве любви Мэри. — Прежде всего, как бы крепки и сильны вы ни были, вы не будете в состоянии перенести переезда.

— Нет, буду в силах, и вы не смеете отговаривать меня на этом основании! Лучше я перенесу самые страшные бедствия, чем буду долее терпеть муки последних недель. Да что со мной только будет, если вы уедете, а я стану женой Людовика? Подумайте об этом, Чарльз Брендон, подумайте! Я — жена Людовика! Да если переезд через океан даже уморит меня, то не всё ли равно, каким образом умереть, и не лучше ли умереть около того, с кем даже и смерть не страшна?

Однако Брендон всё ещё не сдавался.

— Но ведь я же сказал вам, что женщин на наше судно не берут! Да и как могли бы вы скрыться бегством? К чему строить воздушные замки, которые потом так быстро рушатся?

— О нет, это вполне возможно! Я просто отправлюсь в качестве мужчины. Я уже всё продумала до мелочей. Завтра я отправлю в Бристоль большую сумму денег и потребую отдельную каюту для юного дворянина, собирающегося инкогнито отправиться в Новую Испанию и предполагающего явиться на борт судна в самый последний момент. Я куплю себе полный мужской костюм и вооружение и поучусь носить костюм при вас и Каскодене! — Тут она очаровательно покраснела и продолжала после минутного замешательства: — Само бегство мы устроим следующим образом. Вы уедете отсюда, и за мной уже не станут следить. Я же отправлюсь к своей сестре в Берклей-кестл, откуда сбегу прямо в Бристоль.

Брендон задумчиво сказал:

— Хотел бы я знать, осуществим ли этот план. Если бы бегство удалось, мы построили бы себе прелестное гнёздышко в зелени гор и зажили бы вдали от всего света в своём собственном маленьком раю! Что за дивный сон!

— Нет, нет, это не сон, — решительно перебила его Мэри. — Это станет действительностью! Как дивно мы заживём! Я уже вижу отсюда наш домик, спрятавшийся между холмами за купами тенистых деревьев, среди виноградных лоз и цветов. О, я просто не могу дождаться. Да и кто захочет жить в мрачном дворце, когда ему грезится такой рай около вас!

Брендон закрыл лицо руками, а затем сказал:

— Я думаю только о вашем счастье. Как бы суров ни был переезд, как бы тяжело ни пришлось вам за океаном, но это всё же будет лучше, чем жизнь с Людовиком Французским; для нас обоих ничто в мире не могло бы быть ужаснее. Если вы хотите ехать, я готов взять вас с собой, даже если это повлечёт за собой гибель для меня. У нас достаточно времени, чтобы внимательно обсудить всё, так что мы всегда можем отказаться от этого намерения, если вы захотите.

Мэри схватила руку Брендона, и слёзы заструились у неё по щекам. На этот раз это были слёзы радости, первые, которые она проливала в течение долгого времени.

Я должен был обратить в деньги часть драгоценностей принцессы. Теперь она уже жалела, что не приняла от Лонгвиля бриллианты Людовика, которые могли бы значительно увеличить её казну. Тем не менее я довёл эту казну до довольно значительной суммы, тайно прибавив значительную часть своих собственных денег. По просьбе Мэри я послал некоторую сумму капитану Бредхерсту в Бристоль, а остальное вручил Брендону.

Вскоре из Бристоля пришёл благоприятный ответ, в котором «юному дворянину» обеспечивалась отдельная каюта. Теперь надо было позаботиться об экипировке Мэри. Джейн сняла с неё мерку, а я вручил своему портному эту мерку и материал. Хитро подмигнув мне, портной сказал:

— Сэр Эдвин, этот мужчина должен иметь изумительнейшую фигуру на свете, судя по этой мерке!

— Не заботьтесь о том, что вас не касается! Если вы дорожите собственной выгодой, держите язык на привязи и беритесь за работу! — ответил ему я.

Время летело быстро. Оставалось уже немного дней до того момента, когда корабль «Королевский слуга» должен был выйти в море. Платье для Мэри было уже готово, и принцессу немало забавляли упражнения, имевшие целью приучить её носить костюм. Мэри переодевалась с ног до головы и щеголяла так перед Джейн. Но этого ей вскоре показалось мало, она решила показаться нам с Брендоном, а потому однажды накинула поверх камзола широкий плащ и отправилась в сопровождении плачущей Джейн на нашу половину.

Заперев за девушками дверь, я с любопытством посмотрел на Мэри, которая, скинув плащ, смущённо остановилась посредине комнаты в изящном и богатом наряде знатного дворянина. Она была дивно хороша в этом костюме, но… но кто же мог быть так наивен, чтобы принять её и в самом деле за мужчину? Женственность слишком ярко просвечивала в каждой складке её платья, в каждой линии её форм, в каждом её движении. Одни перья ещё не делают птицы, и мужской костюм Мэри отнюдь не мог обеспечить ей вид мужчины.

Под нашими взглядами Мэри смущалась всё больше и больше и наконец спросила:

— Ну, что же вы молчите? Разве что-нибудь не в порядке?

— Всё в порядке, — ответил Брендон, улыбаясь против воли. — Всё очень хорошо, уверяю вас! Вы — само совершенство, то есть в смысле женщины, потому что если вы воображаете, что хоть чуточку похожи на мужчину, то жестоко ошибаетесь!

— Но как это возможно? — спросила Мэри в комическом замешательстве. — Разве на мне не мужской камзол, не мужская шляпа? Почему же я не могу быть похожей на мужчину?

— Да хотя бы потому, — ответил Брендон, — что ваша ножка мала даже для мальчика! Вам никогда не удастся стать похожей на мужчину, даже если вы станете упражняться в ношении костюма до Страшного суда!

Мэри разразилась плачем и сетованиями, но в конце концов высказала такую твёрдую решимость рискнуть во что бы то ни стало, что мы стали так и эдак прикидывать, как замаскировать слишком уже явные признаки принадлежности принцессы к слабому, но прекрасному полу. В конце концов мы решили, что высокие сапоги и плащ несколько скроют её женственность.

Затем мы приступили к обсуждению последних деталей плана побега. Надо было обдумать все мелочи, потому что для Брендона неуспех был равносилен смерти: этой выходки король Генрих не простил бы никому!

Обдумав всё, что было можно, девушки простились и ушли. Мэри сердечно поцеловала Брендона, и я хотел принудить Джейн последовать примеру её повелительницы, но она осталась холодной и неприступной.

На следующий день Брендон получил прощальную аудиенцию у королевской четы, распростился со своими друзьями и отправился в Бристоль. Могу заверить, что король не выказал особенного огорчения из-за отъезда Брендона!

Через несколько дней после отъезда Брендона Мэри с согласия короля пригласила небольшой кружок кавалеров и дам для увеселительной поездки в Виндзор, чтобы воспользоваться стоявшей там в то время чудной погодой.

Под вечер дня, назначенного для бегства, Мэри предложила отправиться на соколиную охоту. К принцессе присоединились трое мужчин и три дамы. Конечно, Мэри взяла то направление, которое вело её к встрече с Брендоном в условленном месте.

Несколько раз я умышленно обращался к ней с предупреждением, указывая ей на упорный дождь и надвигавшуюся темноту. Но никого из ничего не подозревавших остальных спутников не удивило, что известная своим своенравием принцесса отнюдь не склонна была внять голосу благоразумия. Конечно, Мэри сумела устроиться так, что в нужный момент мы опередили с ней остальных на порядочное расстояние.

— Момент настал, — сказала мне принцесса. — Постарайтесь минут на пять отвлечь от меня внимание остальных, и я буду в полной безопасности. Прощайте, Эдвин! Вы и Джейн — единственные люди, с которыми мне жаль расставаться. Я люблю вас, как брата и сестру, и если мы устроимся в Новой Испании как следует, то вы приедете к нам. Ну, Эдвин, теперь я скажу вам ещё одно: не давайте больше Джейн водить вас за нос! Она любит вас, — так сказала мне она сама. Прощайте, друг мой! Поцелуйте Джейн от меня тысячу раз!

Сказав это, Мэри бешеным галопом помчалась вперёд.

Я подождал немного и, кинувшись назад к остальному обществу, объяснил, что принцесса увлеклась охотой за цаплей и скрылась из моих глаз. Мы поспешили на поиски её, причём я, разумеется, навёл всех на неправильный след. Мы изъездили всю местность вдоль и поперёк, но не обнаружили ни малейшего следа принцессы. Тогда один из мужчин поехал провожать дам домой, мы же, остальные, всю ночь напролёт провели в поисках.

Трудно описать, какой переполох поднялся на следующий день в замке! В конце концов все решили, что исчезновение принцессы — дело рук банды разбойников, которых в то время было очень много в этой местности.

Что было тут делать? Прежде всего мы послали королю доклад о случившемся и остались ждать, не прикажет ли он содрать с нас живых кожу. Затем был командирован конный воинский отряд на новые поиски Мэри. Так как всем было известно, что я малоопытен в военном деле и что всю прошлую ночь я провёл в поисках принцессы под дождём, то никто не счёл подозрительным, что я воздержался от участия в этих новых поисках. Зато все остальные примкнули к отряду. Я же хотел использовать свидание с Джейн наедине, чтобы исполнить поручение леди Мэри.

Только тысяча поцелуев! Я хотел бы, чтобы их был целый миллион, и готов был добросовестно передать их все до последнего. Я был уверен, что Джейн пожелает узнать от меня подробности бегства Мэри, и послал ей записку, приглашая прогуляться по саду.

Что это была за сказочная прогулка! Как бесконечно богат человек, имеющий подобные воспоминания! Всё обращение Джейн со мной резко изменилось, и казалось, будто она была готова робко и смущённо уцепиться за меня, как за последнее утешение во всех своих страданиях.

Сообщив ей все подробности бегства Мэри и высказав уверенность, что принцесса теперь уже находится на дороге к раю своих грёз, я счёл благовременным замолвить словечко также и за самого себя. Поэтому я непринуждённо высказал Джейн всё, что чувствовал и желал.

— О, сэр Эдвин, — ответила девушка, — будем теперь думать исключительно о моей повелительнице и о тех заботах, которыми она теперь полна!

— Нет, нет, Джейн, принцесса теперь отрешилась ото всех забот. Разве она не добилась всего, к чему влекло её сердце? Займёмся теперь устройством нашего собственного рая, раз мы помогли принцессе и Брендону обрести его!

Затем я хотел приступить к передаче поручения Мэри, но Джейн отскочила от меня и заявила, что немедленно вернётся домой, если я буду продолжать в том же духе. Все мои просьбы не привели ни к чему. Наконец я рассердился и, не спрашивая уже о разрешении, передал Джейн поручение Мэри или по крайней мере значительную часть такового. Затем я развязно спросил, что предполагает Джейн делать далее.

Бедная маленькая Джейн! Она воображала, что стала несчастной на всю жизнь. Смягчённая и плачущая, опустилась она на скамейку, говоря, что не знает, куда ей теперь деваться, раз даже я, её единственный друг, так обращаюсь с ней.

— Куда вам деваться, Джейн? — подхватил я. — Да сюда, ко мне на грудь! Знайте, что отныне я не намерен позволять вам долее играть со мной и предполагаю обращаться таким образом с вами всю нашу жизнь. Я знаю, что вы любите меня. Вы много раз давали мне понять это, а ведь вы не способны на ложь. Кроме того, мне сказала сама принцесса, что вы признались ей в этом.

— Она не могла так поступить!

— Разве вы не говорили ей этого? Я знаю, вы говорите только правду; ну, так отвечайте, Джейн!

Моя милая кивнула головой и пробормотала, не отпуская рук от лица:

— Ну, да… конечно…

Тогда я немедленно приступил к передаче остатка поручения Мэри, не встречая теперь уже сопротивления со стороны Джейн. Таким образом, моя голубка была наконец-то побеждена после долгой борьбы!

Я спросил Джейн о том, когда мы поженимся, но она не хотела ничего слышать об этом, пока мы не будем знать, что Мэри в безопасности. Затем мы пошли обратно в замок. На прощание Джейн смущённо шепнула мне:

— Я рада, что наконец призналась вам, Эдвин; рада, что это уже миновало!

По-видимому, Джейн очень боялась объяснения, но и я тоже был рад, очень рад!

Когда принцесса умчалась от меня, ночь уже вступала в свои права. Так как шёл дождь, темнота наступала очень быстро, и скоро всю местность окутал тот зловещий мрак, когда ведьмы любят приступать к своим воздушным экспедициям и все злые духи выходят на волю для своих проделок.

Копыта лошади Мэри так громко шлёпали по лужам, что принцессе казалось, что шум её бегства достигает до самого Лондона. Ветер пронзительно завывал, уныло перекликались совы, потоки дождя забирались под платье, всюду, куда только могли. Мэри, не привыкшую к таким эскападам, вдруг всё более и более стал одолевать страх.

Хорошо ещё, что Брендон ждал её неподалёку. Но даже рядом с любимым человеком эта ночная поездка осталась в памяти Мэри как нечто бесконечно страшное. Впоследствии принцесса не могла без смеха вспомнить, с какой жадностью накинулась она в грязной, мрачной таверне на чёрствый хлеб и пожелтевший старый сыр. Но она была голодна, усталость терзала её юное тело. Тем не менее после краткого отдыха она в полночь бодро двинулась дальше в путь, и первые лучи утренней зари застали её с Брендоном перед самым Бристолем. Тут они отправились в гостиницу, позавтракали, к величайшему удовольствию Мэри, и затем отправились на борт корабля «Королевский слуга». Казалось, что смелый до нелепости план обещал, вопреки всякому правдоподобию, всё-таки осуществиться, и Мэри была счастлива до глубины души.

Конечно, нашим путникам прежде всего нужны были отдых и покой. Поэтому Мэри поспешила пройти прямо к себе в каюту, да и Брендон отправился на розыски своей койки. Оба они оплатили свой переезд, хотя и считались завербованными, и таким образом принадлежали к команде корабля. Но ведь от них и не ждали матросской работы, они должны были лишь оказать содействие в случае битвы.

Они прибыли на борт корабля около семи часов утра, и Брендон надеялся, что к тому времени, когда они выспятся, судно уже пройдёт Бристольский канал. Но ветер, отчаянно завывавший перед тем всю ночь напролёт, вдруг окончательно спал именно в тот момент, когда был нужен. Настал полдень, а корабль всё ещё грелся в гавани под лучами яркого солнца. Капитан уверял, что к закату ветер обязательно поднимется, но солнце зашло, а паруса продолжали беспомощно болтаться, как тряпки. Брендон знал, что всякая дальнейшая отсрочка должна означать полную неудачу, потому что, наверное, Генрих сразу же, при помощи хитрого Уолси, угадал истину. Его тревога всё усиливалась.

Он спустился к Мэри в каюту и с замирающим от страха сердцем думал о том, что ей придётся выйти на палубу. Нельзя было продолжать упорно оставаться в своей каюте, как она делала с самого утра, но в то же время появление сразу выдало бы её истинный пол и всё было бы кончено.

С первого взгляда на Мэри Брендон окончательно понял, что её инкогнито может действительно сразу раскрыться. Во всём её внешнем виде не было ничего мужского, всё выдавало в ней женщину. В конце концов Чарльз с отчаянием сказал:

— Ты никого не обманешь своим переодеванием. Несмотря ни на что, у тебя несомненно женственный вид. Что же нам делать? Лучше всего будет тебе под предлогом недомогания оставаться в каюте, пока мы не выйдем в открытое море, а там я уже всё открою капитану!

Не успел Брендон договорить эти слова, как в дверь каюты постучали и раздалась команда: «Все на палубу для осмотра!»

Брендон сейчас же направился к капитану и сообщил ему относительно своего юного спутника:

— Милорд занемог и просит освободить его от осмотра!

— Занемог? Ну, так ему лучше будет как можно скорее сойти с корабля! Я верну ему его деньги обратно, потому что мы не можем делать из корабля больницу! — ответил Бредхерст и, обращаясь к одному из судовых офицеров, приказал: — Распорядитесь, чтобы лорд сейчас же съехал с корабля!

Это уже было хуже всего, и Брендон поспешил сказать, что дело, может быть, не слишком плохо и что он постарается уговорить лорда показаться на палубе.

Он вернулся к Мэри, помог ей прицепить шпагу, и затем они поднялись на палубу.

Впоследствии Брендон не раз говорил, что ему было трудно удержаться от слёз при виде того, как Мэри тщетно старалась придать себе мужскую осанку. Должно быть, и в самом деле это была забавная картина, когда принцесса поднималась по лестнице вслед за Брендоном: её шпага постоянно путалась между ног, а сапоги чуть не свалились. Во всяком случае её вид был настолько странен, что матросы, встречавшиеся им на пути, при взгляде на Мэри бросали работу и застывали на месте с раскрытыми ртами.

Увидев Чарльза и Мэри, капитан подошёл к ним.

— Надеюсь, что вашему лордству стало лучше? — спросил он, а затем, пытливо осмотрев Мэри с ног до головы, прибавил: — Но я нахожу, что вы — само здоровье! Сколько вам лет?

— Четырнадцать! — поспешно ответила Мэри.

— Четырнадцать? — повторил Бредхерст. — Ну, так мне кажется, что вы прольёте немного крови. Вы больше похожи на хорошенькую девчонку, чем на воина!

Общество, находившееся на палубе и состоявшее из профессиональных искателей приключений, расхохоталось от этих слов капитана. Большинство уже успело порядком напиться, и Мэри было не по себе под наглыми, пытливыми взорами.

Вдруг один из них подошёл к Мэри и со скабрёзным замечанием ударил её по плечу так, что девушка упала на колени. Брендон кинулся на оскорбителя, схватил его за шиворот и столкнул с лестницы. Но в это время какой-то пьяница крикнул: «Да ведь это — девчонка!» — и, прежде чем Брендон мог помешать ему, схватил Мэри за камзол и одним движением оторвал рукав. Он взмахнул над головой своим трофеем, но в тот же момент этот трофей упал на палубу вместе с рукой, отсечённой Брендоном по локоть.

Несколько приятелей раненого кинулось на Чарльза. Мэри разразилась рыданиями, и тем самым окончательно выдала себя.

Поднялся ожесточённый рукопашный бой, в котором многие приняли сторону Брендона. Но капитан быстро положил конец свалке и увёл Брендона с Мэри в свою каюту для допроса. Там, разразившись проклятиями, он крикнул:

— Вполне очевидно, что вы привели на борт переодетую девчонку, ну, так и будьте готовы убраться с ней восвояси! Посмотрите сами, что вы наделали за те несколько минут, которые пробыли на палубе! Да ведь наш корабль погиб бы ещё раньше, чем успел добрался до конца канала!

— Я не виновата, — всхлипывая, ответила Мэри, — я ничего не сделала. Но эти бестии, — крикнула она, сверкая глазами, — поплатятся мне за это! Они меня ещё попомнят! Или, по-вашему, капитан Брендон не должен был заступиться, когда этот негодяй оторвал у меня рукав?

— Капитан Брендон, говорите вы? — воскликнул Бредхерст и тотчас обнажил голову.

— Да, — ответил тот, — я по важным причинам записался под ненастоящим именем, и вы, конечно, не откажетесь сохранить мою тайну!

— Если не ошибаюсь, вы — сэр Чарльз Брендон, друг короля?

— Да.

— Тогда я должен просить у вас извинения за тот приём, который вы у нас встретили. Для меня было бы крайне важно, чтобы с нами отправился такой испытанный, храбрый рыцарь, как Чарльз Брендон, и я надеюсь, что сцена на палубе не отпугнёт вас. Что же касается этой дамы, то её мы никак не можем оставить. Не говоря уже о том, что женщина всегда приносит несчастье, из-за неё взбунтуются все мои матросы!

Брендон понял, что их предприятие с позором провалилось. Он накинул Мэри на плечи плащ, и они сошли с корабля, провожаемые криками и шутливыми возгласами команды. Что за положение для принцессы крови!

С корабля вся эта история перекинулась в гавань и вскоре стала известна также и в гостинице, куда отправились Брендон и Мэри и куда Бредхерст послал их багаж вместе с честно возвращённой платой за проезд.

Мэри снова оделась в женское платье и позвала к себе в комнату Брендона. Когда он явился, она, заперев дверь, положила ему свою голову на грудь и прошептала:

— Когда мы уезжали с корабля, я думала, что достигла вершины горя и несчастья. Но теперь я нашла, что для меня возможно и ещё большее горе, которое я не смогу вынести!

— Что же угнетает тебя? — спросил Брендон.

— О, я подумала о том ненавистном браке и о том, что я потеряю тебя, а затем… я подумала, что и ты… когда-нибудь… можешь назвать своей другую. Я готова умереть от одной мысли об этом, и ты должен поклясться мне…

— Я охотно готов поклясться тебе, что никогда не назову своей другую женщину, — ответил Брендон, обнимая принцессу. — Во всём мире для меня существует только одна.

Мэри стала на цыпочки и протянула Чарльзу губы для поцелуя, сказав:

— Даю тебе то же самое обещание! Как страдал ты, должно быть, при мысли, что я выйду замуж за другого!

Брендон не проронил ни слова о своей уверенности, что теперь ему уже не миновать плахи. Конечно, он мог бы убежать из Англии на судне «Королевский слуга», потому что вскоре после того, как они сошли с корабля, задул ветер, и из окон гостиницы они могли видеть скрывавшиеся вдали паруса. Но Брендон не мог покинуть Мэри в таком положении и твёрдо решил проводить её обратно в Лондон.

В полночь того же дня гостиницу окружил отряд вооружённых людей, которые арестовали Брендона и отвезли его в Лондон — прямо в Тауэр. Мэри узнала обо всём только на следующее утро, когда ей сообщили о повелении короля вернуться в Гринвич.

Теперь с Брендоном уже не церемонились. Приговор к смертной казни был подписан королём, палач уже точил свой топор, а Мэри даже не подозревала об этом.

Вечером следующего дня, после прибытия принцессы в Гринвич, её позвали к королю. Генрих сидел с Лонгвилем и некоторыми придворными за карточной игрой. Мэри была встречена пытливыми взорами всех присутствующих. Но здесь она была у себя дома, здесь уже ничей взор не мог смутить её, а потому, не обращая ни на кого внимания, она прямо направилась к королю.

Генрих избавил её от труда говорить первой. Он был сильно раздражён и встретил сестру словами:

— Как, бессовестная потаскушка? Ты решаешься, как ни в чём не бывало, показаться мне на глаза?

Мэри была оскорблена в самых светлых чувствах.

— Замолчи! — крикнула она с пылающим взором и подошла вплотную к королю, так что тот вынужден был отшатнуться от разгневанной сестры. — Ты оскорбляешь меня и хочешь, чтобы я видела в тебе брата? Да ведь существуют слова, за которые даже мать может возненавидеть своего первенца, и ты сказал одно из них! Скажи, чем я заслужила такое обращение? Я ждала, что ты заговоришь о моём непослушании, но, несмотря на то, что в последнее время я и потеряла всякую веру в тебя, как в короля и человека, надеялась, что в тебе найдётся хоть искра братских чувств.

Это больно задело Генриха, потому что в это время уже начали открыто говорить, что он передал Уолси все государственные дела, а сам проводит время в забавах.

— Да разве бегство в мужском платье, шатание по гостиницам в обществе простого капитана гвардии не оправдывает и не подтверждает моих обвинений? — крикнул он, но тотчас же по искреннему удивлению сестры понял сам свою неправоту.

Одно мгновение в комнате царила глубокая тишина, а затем раздался голос принцессы:

— Конечно, весьма возможно, что необдуманный шаг может стоить мне доброго имени, но я невиновна и не сделала ничего дурного. А если вы мне не верите, то спросите Брендона!

Услышав это, король разразился громким хохотом, который был, разумеется, подхвачен также всеми придворными.

— Смейтесь, сколько хотите, но Брендон не солгал бы даже за твою королевскую корону, брат! — крикнула Мэри. — А много ли среди всей этой челяди, смеющейся лишь потому, что смеётся король, найдётся таких людей, о которых можно сказать то же самое?

Генрих знал, что Мэри права, и насмешливо посмотрел на придворных.

Между тем принцесса продолжала:

— Я говорю сущую правду. Моё доверие к Брендону было так глубоко, что мне даже и в голову не приходила мысль о позоре. Я знала, что он любит и уважает меня, я доверилась ему и не обманулась в своём доверии! — Затем, опустив глаза, она прибавила: — В одном отношении ты, пожалуй, прав: меня спасла его порядочность, а не моя собственная!

— Послезавтра в Тауэр-хиле мы публично объявим ему свою благодарность за это! — сказал король с присущей ему осторожностью и нежностью чувств, объявляя сестре о предстоящей казни Брендона.

— Как? — крикнула Мэри с выражением несказанного ужаса во взоре. — Чарльза Брендона… вы… его убьют?

— По-видимому, так, — ответил Генрих. — Насколько мне известно, после четвертования и отделения головы от туловища человек редко выживает! Послезавтра мы возьмём тебя с собой в Лондон, и ты сама убедишься в этом!

Мэри пыталась сказать что-то, но долго слова не шли у неё из горла. Наконец она промолвила:

— Вы не посмеете убить его, он невиновен! Выгони всю эту челядь за дверь, и я скажу тебе всё.

Король приказал, чтобы все, за исключением Уолси, Джейн и меня, вышли из комнаты. Тогда Мэри сказала:

— Брат Генрих, этот человек невиновен ни в чём, я одна виновата… виновата в том, что он полюбил меня, виновата, что он хотел убежать со мной. С первого взгляда в моём сердце загорелось такое мощное влечение к Брендону, которое я не могла победить. Брендон честно боролся, старался отрезвить, охладить меня, однако я завлекала его всё дальше и дальше. Он любил, но, сознавая отделявшую нас пропасть, отталкивал меня. Однажды он даже прогнал меня. О, теперь я знаю, как дорого стоила ему эта напускная суровость! Но я ничего не могла поделать с собой, и однажды, застав Брендона в читальне, сама бросилась к нему на шею и объяснилась в любви. Когда он был освобождён из Ньюгейта, я опять тайно отправилась к нему и снова, как нищенка подаяния, стала вымаливать его любовь! Он хотел тайно сбежать от меня в Новую Испанию, я же уговорила его взять меня с собой. Мне пришлось долго молить его об этом, пока он не согласился. Но скажи мне, Генрих, найдётся ли ещё один человек на свете, который смог бы так долго отвергать мою любовь?

— Нет, такого не найдётся, клянусь Небом! — воскликнул Уолси, который был очень расположен к Брендону и готов был спасти ему жизнь, лишь бы только Чарльз не мешал его политическим планам.

— Ты вела себя очень глупо, — произнёс Генрих, несколько смягчённый. — Ты оказала неповиновение своему брату и королю, поставила на карту своё доброе имя и, по всей вероятности, ещё вызовешь недоразумение между Францией и Англией. Если Людовик после всего случившегося не пожелает взять тебя в жёны, мне придётся оружием заставить его сделать это. Но не странно ли, что Брендон мог возыметь на тебя такое влияние? Уолси, здесь, наверное, дело не обошлось без колдовства!

— Да, Ваше Величество, — произнёс Уолси. — Здесь дело не обошлось без колдовства и властных чар — чар сверкающих женских глазок, розовых щёчек и всего того, что пленяет нас в женщине! Но только сам Брендон стал жертвой этих могущественных чар. Достаточно Вашему Величеству посмотреть на свою сестру, чтобы убедиться, насколько Брендон был бессилен против этого колдовства!

— Ну, конечно, он ничего не мог поделать, — без стеснения повторила Мэри. — Брендон совершенно ни при чём!

Генрих рассмеялся этой наивной самоуверенности сестры и увёл Уолси в оконную нишу, где они принялись шёпотом обсуждать что-то. Вскоре они вернулись на прежнее место, и король сделал Мэри следующее предложение:

— Если я обещаю тебе, сестрёнка, подарить Брендону жизнь, согласишься ли ты без всякого скандала, как подобает порядочной девушке, выйти замуж за Людовика Французского?

Мэри громко вскрикнула:

— Да, да, с радостью! Я сделаю всё, что ты прикажешь!

— Ну так ладно, его жизнь будет сохранена!

Генрих осклабился с довольным видом, свидетельствовавшим о том, что он считал этот момент высшим проявлением и доказательством своего добросердечия и великодушия. Бедная Мэри! Двум могущественным королям и их великим министрам удалось наконец победить девушку!

Джейн повела принцессу в её комнату, а король приказал объявить Лонгвилю и остальным, что игра продолжается. Уолси подошёл к Генриху и спросил, не прикажет ли Его Величество немедленно изготовить указ о помиловании Брендона. Король согласился, но приказал всё-таки не выпускать Чарльза из Тауэра, пока Мэри не уедет во Францию.

Мэри хотела сейчас же известить Брендона обо всём, но Тауэр был уже заперт, и потому пришлось ждать утра. На следующий день, снабжённый объёмистым письмом Мэри к узнику, я перед открытием ворот тюрьмы уже находился возле Тауэра.

Брендон с восторгом ухватился за чтение письма, однако сразу же заметил, что принцесса не упоминает ни слова о том, какой ценой она добилась его помилования, и прямо спросил меня:

— Она обещала выйти замуж за французского короля и этой ценой купила мою жизнь?

— Не думаю, — уклончиво ответил я. — Я видел принцессу только мельком и ничего не слышал об этом.

— Ты обходишь мой вопрос, Эдвин!

— Но я ничего не знаю!

— Эдвин Каскоден, ты — или дуралей, или лгун!

— Ну так скажем, лгун! — покорно ответил я.

Брендон дал мне для Мэри не менее объёмистое письмо, в котором написал, что угадал всё, но бесконечно рад узнать о своём помиловании от неё первой.

Брендон рассчитывал, что его сейчас же отпустят на свободу; однако ему было заявлено, что некоторое время он должен будет оставаться в Тауэре в почётном заключении. Тогда Чарльз сказал мне:

— По-видимому, меня боятся освободить, пока Мэри не уедет во Францию. Король Генрих льстит мне, считая меня очень опасным!

Конечно, Мэри ответила Брендону весьма отчаянным письмом, в котором уверяла, что иной ценой она не могла бы добиться помилования. Тем не менее она заявляла, что её клятва остаётся в силе: замуж она выйдет, но принадлежать не будет никому, кроме Брендона.

Однако вскоре Мэри опять стала делать попытки отговорить как-нибудь Генриха от этого брачного проекта. Король не отличался светлым умом. Мэри же была редкой умницей, она знала, как тает всегда её царственный брат от её обхождения, а потому снова выдвинула весь арсенал своих чар.

Часто навещая Генриха и разыгрывая из себя бесконечно любящую сестру, Мэри стала жаловаться на ту муку, которой будет для неё жизнь со старым развратником-французом. Правда, она согласилась на этот брак, но ведь она дала это согласие только из любви к своему доброму брату, хотя и чувствует, что за это согласие поплатится жизнью.

— Бедный Людовик, — рассмеялся король, — что только ему предстоит вынести! Он воображает, что сделал хорошее дело, однако да сохранит его Господь, когда ему придётся познакомиться с шипами этой розы! Ведь ты, сестрёночка, уж позаботишься, чтобы у него не было недостатка в огорчениях?

— Я сделаю всё, что в моих силах, для этого! — серьёзно ответила принцесса.

— В этом не усомнится сам чёрт! И ты сумеешь, сумеешь! — подтвердил Генрих, от души смеясь над западней, в которую, не ведая того, попадёт старый селадон.

Недели две Мэри выдержала комедию любви и послушания, а затем перешла к открытому нападению. Она выбрала удобный момент, когда её брат был в благодушном расположении духа, и только этим объясняется следующий его милостивый ответ:

— Вот оно, наконец! Значит, моя сестричка желает во что бы то ни стало своего Брендона, а не Людовика, хотя и готова повиноваться своему милому, доброму брату? Ну-с, так мы поймаем её на слове! Будь добра принять к сведению, что так или иначе, а во Францию ты отправишься. Ты обещала добровольно сделать это, если я сохраню Брендону жизнь, и я заявляю тебе теперь, что, если услышу от тебя ещё хоть одну жалобу, этот молодчик будет немедленно казнён, а ты всё же будешь отправлена во Францию!

— Хорошо, я поеду во Францию, ещё раз обещаю тебе это. Ты не услышишь больше ни одной жалобы, если дашь своё королевское слово, что Брендону ничего не сделают!

— В тот самый день, когда ты отплывёшь во Францию, Брендон выйдет на свободу и займёт своё прежнее место при дворе. Я люблю его как весёлого компаньона, и сам уверен теперь, что во всём была виновата ты, а не он.

— Я одна виновата во всём и одна должна поплатиться за всё! — подтвердила Мэри, с трудом сдерживая слёзы.

Бедная красавица Прозерпина, бедная… Нет рядом заботливой матери Деметры, и некому помочь ей. Разверзнется скоро земля и обретёт Плутон свою невесту[24].

Должно быть, ни одна невеста в мире не затягивала так своей поездки к жениху, как то делала Мэри Тюдор. Она не только не торопилась, а даже мешкала всюду, где только это было возможно. Впрочем, могу сказать, что она действительно чувствовала себя очень плохо; ей даже два раза в течение путешествия пришлось слечь в постель, так как она заболевала сильным нервным расстройством от бесконечных слёз, непрерывно проливаемых в пути.

Впрочем, и переезд из Дувра в Кале был крайне тяжёл. Корабль, на котором плыла Мэри, бурей загнало в Булонь, и ей пришлось высадиться. Отдохнув в Булони, Мэри двинулась дальше к Аббевилю, где французским королём предполагалась торжественная встреча невесты.

Не доезжая мили до Аббевиля, мы встретились с Людовиком XII. Увидев эту развалину, ясно прочитав на челе супруга печать близкой смерти, Мэри несколько оживилась. Теперь она была уверена, что старый муж будет обязательно воском в её руках.

Завидев нас, Людовик поехал навстречу, но Мэри галопом пронеслась мимо него, уполномочив меня обратиться к Его Величеству с просьбой не быть таким бурным в проявлении своих чувств, потому что она, Мэри, очень робка и застенчива.

Французские придворные были возмущены в наивысшей степени, но сам Людовик только осклабился до ушей, показав жёлтые остатки зубов, и сказал мне:

— О, благородная дичь стоит всяческих хлопот! Передайте Её Величеству, что я буду ждать в Аббевиле.

Дряхлый король выехал навстречу невесте верхом, чтобы казаться как можно бодрее, но обратно его пришлось увезти в носилках, потому что верховая езда совершенно утомила его.

Вскоре Мэри была обвенчана с Людовиком, но, хотя брак был заключён по всей законной форме, его женой она всё-таки не стала.

Итак, на голове Мэри засверкала корона. Казалось, что она поднимается всё выше и выше над Брендоном, увеличивая пропасть между ними, но сердцем она всё ближе и ближе приникала к своему милому. Сначала она ещё сильно тревожилась, не получая вестей об освобождении Брендона, но наконец запоздавшее в пути письмо пришло, и к Мэри опять вернулись утраченные ясность и веселье. Вообще могу сказать, что брак с дряхлым, больным королём, которого Мэри порой не видела по целым дням, совершенно не угнетал её.

Таким образом, тучки рассеялись, и мы с Джейн могли заняться своими собственными делами. Я напомнил ей о её словах, сказанных мне перед отъездом из Англии, и, смущённо поникнув головой, она ответила:

— Я… готова, если… вы хотите!

Так был решён день нашей свадьбы, и она состоялась в маленькой дворцовой часовне. Свидетелями нашего бракосочетания были королева Мэри и ещё два человека из её свиты, в присутствии которых священник соединил меня с Джейн неразрывными узами. Поздравляя нас, Мэри надела на шею моей жёнушки бриллиантовое ожерелье, стоившее добрых десять тысяч фунтов.

Освоившись с жизнью в Париже, Мэри быстро взялась за исполнение обещания, данного Генриху, и вскоре Людовику пришлось очень не сладко от молодой и красивой жены.

С первых дней Людовик выказал перед Мэри восторг и поклонение, она же отвечала супругу холодностью и высокомерием. Когда бы Людовик ни пожелал видеть её, молодая королева не находила возможным принять супруга. То и дело она представлялась больной или вдруг накидывалась на Людовика, со слезами обвиняя его в том, что он безбожно тиранит её, беззащитную женщину, и угрожая обратиться к брату Генриху за помощью и защитой. Однажды она заставила короля целое утро продежурить у её двери, сама же вылезла из окна и уехала со мной кататься верхом. Вернувшись обратно опять через окно, она накинулась на бедного старикашку с упрёками, что он продержал её целое утро взаперти в её комнате. Конечно, старику пришлось униженно молить о прощении!

По английскому обычаю, обед королевы Мэри проходил поздно вечером; она заставляла больного короля наедаться на ночь самыми неудобоваримыми, тяжёлыми кушаньями и непрерывно подливала ему вина, пока Людовик не валился под стол. Эти события невероятно забавляли весь двор.

Однажды Мэри взяла с собой супруга на прогулку верхом в такой холодный день, что Людовик всё время зяб и трясся, и слёзы текли по его заострившемуся носу, застывая и повисая на кончике сосульками.

Поведение Мэри было возмутительно, но она оправдывалась тем, что это — необходимая самозащита. Она заранее заявила Лонгвилю, что не желает Людовика в мужья, и если Франция всё же настояла и принудила её к этому, то она, Мэри, будет бороться и защищаться всеми доступными ей средствами.

Конечно, все видели и понимали, чего добивается Мэри, нарочно втягивая Людовика в опасный для его возраста и здоровья режим. Но никто даже не пытался обратить внимание Людовика на интригу. Со старым, дряхлым королём не считались, все видели, что он доживает последние дни, и взоры придворных были обращены на новое светило — юного герцога Франциска, племянника и наследника короля. Так как это «светило» заметно воспламенялось в присутствии Мэри, то среди придворных нашлось немало добровольных пособников, помогавших королеве постоянно выставлять своего супруга на потеху и разрушать его слабое здоровье.

Однако в этом «пылании» герцога Франциска мы с Джейн усматривали немалую опасность. Мэри уж слишком кружила ему голову, слишком легкомысленно играла с сердцем герцога Валуа, а ведь последний был смел, решителен, самонадеян и считал себя неотразимым! Поэтому легко могло случиться, что после смерти короля Людовика король Франциск пойдёт на всё, чтобы удержать Мэри при своём дворе и сделать её своей фавориткой. Тут уж ей труднее будет отвертеться! И вот, обсудив положение на все лады, мы с Джейн решили напомнить королеве о существовании на свете Чарльза Брендона.

— Эх вы, хитрецы! — смеясь, ответила она нам. — Да ведь герцог Франциск — почти такой же болван, как и братец Генрих! — Затем у Мэри вдруг навернулись слёзы на глазах, и, судорожно хватая меня за руку, она продолжала: — Неужели вы так плохо понимаете меня? Я отдала бы свою жизнь, если бы могла в этот момент опуститься на колени перед Чарльзом Брендоном! Неужели вы не знаете, что женщина с такой любовью на сердце, какую испытываю я, ограждена ото всего другого? Такая любовь — самый верный и надёжный оплот!

— Да, но герцог Франциск — опасный субъект, — заметил я, — и мне от души жаль видеть вас постоянно в таком скверном обществе!

— Конечно, герцог — плохой человек, но здесь, во Франции, по-видимому, существует своя мода на нравственность. Однако ко мне ничего не пристанет!

— О нет, легко может пристать! Нельзя ходить в дом, где имеется больной оспой, потому что заболевают не от желания или нежелания, а от заразы, — возразил я. — Здесь же — опасность нравственной заразы!

— Но неужели у меня недостаточно чистая, здоровая натура, чтобы я могла противостоять любой нравственной заразе, сэр Эдвин? Скажите мне откровенно! Если во мне нет этой добродетели, значит, во мне нет вообще ничего хорошего, потому что у меня ведь много других недостатков!

— Нет, государыня, вы — чистейшая из женщин, олицетворение всего, что заставляет мужчину падать ниц перед нею! — пламенно ответил я, припадая на одно колено и почтительно целуя руку Мэри. — Но… осторожность нужна и вам!

Как показало будущее, я был прав в своих опасениях. Однако мне не пришлось присутствовать при дальнейшем течении этой истории, не считая разве её развязки. Действительно, вскоре я и Джейн получили разрешение вернуться в Англию и сейчас же принялись за сборы.

На прощание Мэри вручила мне письмо к Брендону. Размеры и вес этого послания заставили меня воскликнуть:

— Ваше Величество, не лучше или будет мне заказать для этого маленького письмеца специальный сундук?

Смеясь сквозь слёзы, королева ответила:

— Я знаю человека, которому это письмо ни в коем случае не покажется слишком длинным! До свидания, друзья!

Так мы расстались с Мэри, с прекрасной, очаровательной, грациозной королевой-девственницей, оставив её среди чужих с одной только англичанкой — маленькой семилетней девочкой — Анной Болейн!

По возвращении в Англию я оставил Джейн в Саффолке, у её дяди лорда Болингброка, потому что решил по возможности не показывать своей жёнушки королю Генриху. Затем отправился в Лондон с двоякой целью: повидать Брендона и подать в отставку от своего придворного звания.

Когда я сообщил королю о своей женитьбе, он пришёл в сильную ярость из-за того, что мы не позаботились спросить его согласия. По счастью, у Джейн не было ни поместий, ни состояния, так как и то и другое было украдено у неё ещё в детстве отцом Генриха; поэтому королю только и осталось, что отвести душу ворчанием и бранью. Затем я попросил уволить меня от исполнения придворных обязанностей. Генрих согласился не сразу, но я настоял на своём и ушёл от него с лёгким сердцем.

Затем я оправился к Брендону и застал его в нашем старом помещении. Как начальник королевской гвардии и друг короля, он мог располагать несравненно более роскошными и удобными апартаментами, но предпочёл оставаться там, где протекала весна его любви.

Брендон был очень рад видеть меня и ещё более рад внушительному письму от Мэри. В этом письме Мэри сообщала между прочим, что дофин Франции, герцог Валуа, смертельно влюбился в неё и преследует её своей любовью. Пока старый король жив, ей, Мэри, ничто не может грозить, тем более что герцог Франциск Валуа женат на дочери короля Клавдии; но со смертью Людовика дело может принять более опасный оборот. Поэтому Брендон должен быть готов в любой момент, по первому знаку Мэри, поспешить к ней на выручку; от его поспешности может зависеть вся дальнейшая судьба их обоих.

Это письмо я вручил приблизительно в середине декабря, а уже через две недели прибыл гонец из Парижа, привёзший следующее послание Мэри:

«Мастер Чарльз Брендон!

Дорогой друг, приветствую тебя! Время не ждёт. Король умрёт ещё до восхода солнца. Подумай о том, что я уже писала тебе. Правда, у меня имеется слово Генриха предоставить мне свободу выбора во втором браке, но не будем полагаться на вторичное разрешение. Лучше будет, если ты сейчас же сделаешь меня своей женой. Не говорю больше ничего. Приезжай, как можешь скорее!

Мэри».

По свидетельству современных английских хроникёров, истмольсейская ярмарка была самым счастливым, самым весёлым временем, какое только могли запомнить старожилы в долине реки Темзы. Это было в октябре 1553 года, и верноподданные британцы радовались, что королева Мария, любимая дочь короля Генриха VIII[26], короновалась наконец в Вестминстерском аббатстве, несмотря на интриге герцога Нортуберлендского и других изменников, в своё время понёсших заслуженное наказание от Бога и законной английской королевы.

Стояла чудная погода. Солнце ярко светило с безоблачного синего неба. Редко можно было видеть такую пёструю толпу. Тут были и лондонский шериф в красном плаще и бархатной шапочке, и его величественная супруга в шёлковом платье с фижмами и в башмаках на высоких каблуках, и нарядные горожане в бархатных плащах с меховой опушкой, толковавшие о последних политических событиях. Немного дальше группа гемптонских купцов, одетых попроще, рассматривала товар недавно прибывшего из Испании торговца металлическими изделиями. Женщины и девушки в синих и ярко-красных платьях быстро переходили от лавки к лавке, споря с продавцами и пересмеиваясь между собою. Там и сям виднелись блестящие военные мундиры, а местами попадались и тёмные плащи, и чёрные маски, под которыми скрывались придворные щёголи. В этот день на истмольсейской ярмарке можно было встретить людей всех состояний и сословий.

— Сюда пожалуйте! — кричал продавец разных вкусных яств, держа в жирной руке узкий острый нож. — Вот оленина из королевских лесов! Вот заяц, затравленный на собственных полях её королевского величества! Вот...

— Ах ты, толстобрюхий мошенник! — отозвался хозяин соседней лавочки, торговавший аптекарскими снадобьями и травами. — Если ты говоришь правду, значит, ты — вор, а если твои слова неправда, то ты — лгун. Значит, и в том и в другом случаях тебя надо повесить.

— Сюда, сюда, джентльмены! — раздавался могучий голос из стоявшей рядом палатки. — Здесь Питер-фокусник у вас на глазах проглотит железный самострел! Он вам покажет, как подковать индюка и как насыпать соли на хвост ласточки!

— Почтенные джентльмены! — кричали в четвёртом месте. — Вот Джон-паяц влезет на колокольню святого Этеля без лестницы и без верёвки!

Смеясь, шутя и перемигиваясь, переходила толпа от одной лавки к другой, с удивлением и ужасом поглядывая на громадного бурого медведя, которого водил дюжий малый в кожаной куртке, между тем как его товарищ с таким усердием наигрывал на волынке, что его щёки, казалось, готовы были лопнуть. За два пенса можно было испробовать палаш или испанскую рапиру, наблюдать течение небесных светил, сыграть в теннис или причесаться и завиться, чтобы понравиться избраннице сердца.

Шумный говор толпы заглушался звуками волынок, скрипок и самых незатейливых дудок, среди которых резко выделялись крики продавцов, расхваливавших свои товары, но всё покрывалось оглушительным гулом больших барабанов.

Много сохранилось рассказов об этом дне, начавшемся так весело и закончившемся тяжёлой драмой, центром которой сделалась так называемая «палатка колдуньи».

Почтенный джентльмен, для придания себе таинственности называвший себя «Абра», испробовал самые разнообразные средства для добывания куска хлеба, пока не посвятил себя выгодному, но опасному ремеслу колдуна. Это был худощавый человек высокого роста, с крючкообразным носом, глубоко сидящими глазами и длинной седой бородой; он резким, гортанным голосом провозглашал о достоинствах «волшебницы Мирраб», что выходило у него очень торжественно.

Что касается самой Мирраб, то никому не разрешалось видеть её: этого требовала профессиональная тайна. Её сфера деятельности ограничивалась приготовлением волшебных напитков и гаданием по звёздам; мягко выражаясь, она была в дружбе с самим дьяволом. Она всегда являлась не иначе как под густым покрывалом, с волшебным жезлом в руке; только чудные золотистые волосы, заплетённые в косы, виднелись из-под тяжёлой повязки, обвивавшей её голову. Эта таинственная обстановка невольно возбуждала всеобщее внимание.

Палатка также не походила на прочие: она стояла на высокой деревянной платформе, на которую вело несколько крутых ступенек. Направо на высоком шесте развевался чёрный флаг с изображением черепа и сложенных крест-накрест костей. Налево, на огромном вязе, осенявшем палатку своими могучими ветвями, была прибита вывеска, гласившая: «Мирраб! Известная всему миру волшебница! Продажа волшебных талисманов и любовных напитков! Поразительные предсказания будущей судьбы! Жизненный эликсир!» На подмостках помещался слуга с огромным барабаном и цимбалами, а рядом с ним сам достопочтенный Абра в высокой остроконечной шапке и в плаще, усеянном странными знаками, неутомимо зазывал публику, обещая самые удивительные вещи.

— Сюда, сюда, джентльмены! — с необыкновенной торжественностью вещал он. — Здесь знаменитая, всемирно известная волшебница Мирраб вызовет для вас духи Сатурна, Марса и Луны и покажет вам Великого Гримориума!

Никто не знал, кто был этот «Великий Гримориум», но в самом имени было что-то напоминавшее дьявола: ни одному христианину никогда не приходилось слышать о таком лице.

— Она вызовет вам стихийных духов! — продолжал выкликать Абра.

— Будьте добры, приятель, — обратился к нему почтенный горожанин, — скажите, что это за стихийные духи?

— Стихийные духи, это — зелёная бабочка, чёрная курица, косматая муха и полнощник, — с невозмутимой торжественностью, не запинаясь, пояснил Абра.

От таких загадочных слов у слушателей волосы на голове становились дыбом; солидные горожане отворачивались и молча удалялись, а их жёны спешили поскорей миновать палатку, читая про себя «Богородицу» и со страхом глядя на каббалистические знаки на чёрном флаге. Простой народ, завидев чёрный флаг, попросту плевал трижды на землю, зная, что это — самое верное средство против ухищрений дьявола.

Мало-помалу в пёстрой толпе всё чаще стали появляться закутанные фигуры, сопровождаемые любопытными взглядами каждый раз, как из-под длинного плаща высовывался красивый носок вышитого башмака или богато отделанный подол платья, выдававшие знатную даму, искавшую весёлых приключений. Большею частью эти закутанные фигуры храбро поднимались по крутым деревянным ступенькам, ведшим к палатке колдуньи. Слава Мирраб достигла королевского дворца, и в сухощавой руке Абры не раз оказывались золотые монеты.

— Пожалуйте сюда, благородные лорды! — взывал он, стараясь привлечь внимание двух закутанных фигур, в которых его проницательный глаз разглядел людей, принадлежащих к высшему кругу.

Но благородные джентльмены не обращали на него никакого внимания, возбуждённо перешёптываясь о чём-то и внимательно всматриваясь в сновавшую мимо них толпу.

— Я уверен, что это — придворные дамы, — сказал тот, который был повыше ростом. — Готов поклясться, что уже видел раньше эту отделку на подоле платья.

— Кар-рамба! — отозвался другой. — Начало было удачное, но я боюсь, что мы потеряли след.

По-английски он говорил очень бегло, но с резким, гортанным выговором, а только что произнесённое им испанское ругательство изобличало его национальность.

— Чёрт возьми! — продолжал он. — Готов поклясться, что эти девицы собирались посоветоваться с колдуньей.

— Нет, я думаю, они просто из шалости пришли посмотреть на ярмарку. Мы можем посторожить их с полчаса.

— Волшебница Мирраб вызовет для вас духов Луны, благородные лорды! — с возрастающей настойчивостью выкрикивал Абра.

— Как вы думаете, милорд, — начал англичанин после короткого молчания, — не отказаться ли нам от розысков этих неуловимых девиц и не поухаживать ли за любезными духами Луны? Говорят, это замечательная колдунья.

— Какой интерес может быть в женщине, закутанной в непроницаемое покрывало? — весело произнёс испанец. — Бесформенная женская фигура! Между тем в Англии, — прибавил он с деланной любезностью, в которой, однако, слышалась насмешка, — женщины отличаются стройностью.

— Вещая Мирраб может привести в ваши объятия избранницу вашего сердца, благороднейшие лорды! — продолжал неутомимый Абра. — Даже если она находится в самом отдалённом уголке земли.

— Клянусь всеми святыми, это решает вопрос! — весело сказал англичанин. — Пойдёмте, милорд! Это приключение обещает быть поинтересней первого. Да и кто знает, — прибавил он с тонкой иронией, — вы, испанцы, умеете говорить так убедительно, может быть, для вас колдунья и поднимет своё покрывало, особенно если она молода и хороша собою.

— Если хотите, милорд, — согласился испанец, — пойдём совещаться с духами.

Смеясь и весело болтая, молодые люди взбежали по ступеням.

В некотором расстоянии от таинственной палатки за наскоро сколоченным столом несколько женщин предлагали томившимся жаждой поселянам пиво и крепкое вино, приправленные разными пряностями. Здесь, понизив голос и бросая боязливые взгляды на чёрный флаг, толковали о Мирраб и её странном товарище. Мало-помалу, под влиянием выпитого пива, глухие проклятия перешли в угрожающие жесты, а женщины, с присущей им склонностью к сплетням, подливали только масла в огонь, завидуя таинственной колдунье под покрывалом, привлекавшей внимание придворных щёголей.

— Дурак ты будешь, Мэтью, если станешь обращать внимание на этого человека! — сказала миссис Дороти, наливая вина своему приятелю-башмачнику, — он тут ни при чём, а вот женщина наверняка в дружбе с дьяволом.

Башмачник не спеша выпил пиво и многозначительно посмотрел на присутствующих.

— А ведь я прошлой ночью видел эту колдунью, — торжественно произнёс он наконец. — Она вылетела вот из-за того дерева верхом на огромной метле.

У каждого из присутствующих по спине пробежала дрожь. По неизвестной причине Мэтью считался большим мудрецом, а так как его племянник служил поварёнком на королевской кухне, то к сообщаемым башмачником известиям все относились с безграничным почтением.

Как настоящий оратор, Мэтью немного подождал, чтобы его рассказ произвёл должное впечатление на слушателей, а затем продолжал:

— Ну, и полетела она к луне, а одета она была только в... — Он приостановился, заметив, что дамы покраснели. — Я видел её всю, — скромно докончил он свой рассказ.

— И вам не стыдно было смотреть на дьявольские дела! — с гневом воскликнула миссис Дороти.

— А сегодня утром, — дрожащим голосом начала пожилая женщина, — ребёнок моей сестры Анны увидел колдунью, когда она вышла из своей палатки, и с бедняжкой тотчас же сделались судороги.

— Можете быть уверены, что у неё дурной глаз, — решила миссис Дороти.

— У злых духов часто бывает такой нечистый взгляд, — почтительно начал Мэтью, на которого снова устремились все взоры, — от этого-то, разумеется, и заболел ребёнок миссис Анны. А иногда у этих колдуний бывает по четыре лица: одно как у всех, на обыкновенном месте, два по сторонам головы, а одно на затылке.

— А ты видал таких, Мэтью? — раздалось кругом.

— Храни меня Господь и Пресвятая Дева! — горячо запротестовал Мэтью. — Дай мне Бог никогда не попасть в жилище злого духа! Ведь тогда я погублю свою душу.

Наступило зловещее молчание; мужчины искоса поглядывали друг на друга; женщины шептали молитвы.

— Друзья мои, — заговорил наконец Мэтью, словно на что-то решившись, — если эта женщина одержима дьяволом, что нам делать?

Ответа не было, только все потупили взоры, избегали глядеть друг на друга. Всякий понимал, что подразумевал Мэтью, но страшился того, что могло произойти. Однако опасность была велика: в мирном Ист-Мольсее появился дьявол, и на обязанности каждого честного поселянина лежала защита своего дома и семьи от отравленных колодцев, повальных болезней и тому подобных несчастий. Поэтому, когда Мэтью ещё раз повторил: «Что нам делать?», — ни у кого не оставалось больше сомнения относительного того, как решить этот вопрос.

— Остерегайся её, Мэтью! — со слезами умоляла его миссис Дороти. Затем, сняв с груди маленький квадратик с изображением святой Девы, она быстро засунула его под куртку своего друга, шепнув: — Возьми эту ладанку; она спасёт тебя.

Завидев приближающихся стражников, обязанных смотреть за порядком на ярмарке, Мэтью с его друзьями заговорили о погоде и тому подобных невинных предметах; когда же хранители общественной безопасности удалились, мужчины снова принялись обсуждать прежний вопрос, попросив, однако, женщин удалиться.

Между тем два молодых джентльмена уже успели побывать в палатке предсказательницы. Когда они спускались со ступенек подмостков, их осыпали вопросами.

— Что предсказали вам, сэр?

— Она действительно обладает замечательной силой, — был осторожный ответ.

Приказав в соседней лавке подать себе вина, джентльмены распахнули плащи и сняли маски, так как стало очень душно. Роскошные кафтаны, тонкое кружево у ворота и у запястий, шёлковые штаны и дорогая резьба на рукоятках кинжалов говорили о высоком происхождении и богатстве их обладателей. Каждому из них было немного более тридцати лет. Один из них был высокого роста, широкоплечий, с рыжеватыми волосами и такой же остроконечной бородкой; другой — маленький, гибкий, проворный, с беспокойными глазами и чувственными губами, с застывшей на них тонкой саркастической улыбкой. Несмотря на внешнюю любезность, чувствовалась какая-то натянутость в их отношениях, даже довольно явное соперничество.

— Ну, что скажете вы, милорд Эверингем? — спросил испанец.

— Прежде всего скажу, милорд, что моё предсказание оправдалось: таинственная колдунья не могла устоять против испанского коварства и откинула своё покрывало ради улыбки дона Мигуэля, маркиза де Суареса, посла его католического величества.

— Положим, я почти не видел её лица, — возразил испанец, делая вид, что не замечает насмешливого оттенка в голосе своего спутника. — В палатке было очень темно.

Наступило минутное молчание. Лорд Эверингем сидел задумавшись.

— Странное сходство! — тихо произнёс он. — Хотя, как вы говорите, в палатке было темно и движения этой девушки очень быстры, но я заметил, что, несмотря на грубую одежду и несуразную причёску, эта Мирраб совершенный двойник новой придворной красавицы леди Урсулы Глинд.

— Невесты герцога Уэссекского? — воскликнул испанец. — Не может быть!

— Нет, милорд, — твёрдо сказал Эверингем, — её нельзя теперь назвать невестой его светлости: они оба были ещё чуть ли не в колыбели, когда её отец помолвил их.

Маркиз молча поглаживал усы, а Эверингем не сводил с него испытующего, недоверчивого взора.

— Идёт слух, — начал наконец маркиз с кажущейся беззаботностью, — будто отец леди Урсулы, граф Труро, на смертном одре поклялся своей честью, что или она выйдет за герцога Уэссекского, как только он попросит её руки, или же поступит в монастырь. Я только повторяю дошедшие до меня слухи. Если я ошибаюсь, укажите мне, пожалуйста, ошибку, милорд. Я здесь чужой и ещё не имел чести встретиться с его светлостью.

— Его светлость вовсе не склонен к браку, — с нетерпением ответил Эверингем, — и ответ, данный графом Труро на смертном одре, не может никоим образом связать его. Поверьте мне, милорд, если только герцог Уэссекский женится, то его невестой будет не кто иной, как английская королева, — да хранит её Господь! — прибавил он, почтительно приподнимая шляпу одной рукой, а другой поднёс к губам стакан с вином и осушил одним залпом.

— Аминь! — отозвался дон Мигуэль прежним беззаботным тоном, также осушая свой стакан до дна. — Вот здесь-то мы и не сходимся во мнениях, милорд: его преосвященство кардинал Морено и я надеемся, что английская королева вступит в брак с нашим государем, испанским королём Филиппом[27].

Эверингем хотел что-то возразить ему, но сдержался. Молодой англичанин только что начал усваивать верное понятие об испанской дипломатии, где враждебное отношение прикрывалось улыбками и ласковыми словами. Подобно многим истинным англичанам, Эверингем не хотел видеть свою королеву замужем за иностранцем. Мария, несмотря на то что мать её испанка, была англичанкой до мозга костей. Как настоящая Тюдор, она показала истинное мужество, когда противная партия задумала отнять у неё корону. Её верные подданные гордились ею, и многие из них поклялись, что только англичанин разделит с нею трон её предков.

Сознавая, что здесь не место вести политические разговоры, испанец некоторое время не прерывал наступившего молчания. Наконец, искренне желая переменить тему разговора, он встал и принялся равнодушно разглядывать проходивших мимо них посетителей.

— Кар-рамба![28] — неожиданно вырвалось у него.

— В чём дело?

— Наши две маски! — прошептал испанец. — Что вы скажете, милорд, если мы со скучного поля политики перейдём на более приятные тропинки любовных интриг?

Не дожидаясь ответа товарища, пылкий южанин устремился в толпу, в которой его зоркий глаз уже заметил две закутанные фигуры, видимо, старавшиеся быть неузнанными. Эверингем последовал за ним.

Тем временем солнце уже село, очертания предметов утратили ясность, и, пока маркиз де Суарес и его друг пробирались сквозь толпу, обе таинственные фигуры совершенно исчезли из виду.

Вскоре после их ухода перед палаткой Мирраб остановились две закутанные фигуры в масках. По-видимому, они очень спешили, так как едва переводили дух, и хотя весело смеялись, но были не на шутку испуганы.

— О, моя дорогая Маргарет, — прошептал из-под шёлковой маски женский голос, — я думала, что умру от страха.

— Как ты думаешь, нам удалось скрыться от них? — так же тихо отозвалась другая маска.

Первая, повыше ростом и, очевидно, всем руководившая, поднялась на цыпочки и стала внимательно присматриваться.

— Тсс!.. — прошептала она, невольно прижимая к себе свою спутницу. — Они там. Как они бегут! — И она вдруг разразилась совершенно детским смехом и захлопала в ладоши. — Я просто готова кричать от радости. Бегите, спешите, мои красавцы! Вам нас не догнать! Ха-ха-ха!

Смех её звучал не совсем естественно, так как она была страшно напугана; её спутница беспомощно прижалась к ней.

— Как ты можешь быть такой весёлой, Урсула? — воскликнула она сквозь слёзы. — Подумай, что будет, если герцогиня Линкольн узнает о наших приключениях... если и её величество...

— Успокойся, моя маленькая Маргарет! — стала утешать её подруга, продолжая смеяться. — Смотри, мы уже у цели своего путешествия: вот палатка колдуньи. Слушай, Маргарет, — прибавила она, нетерпеливо топая ногой, — не будь глупой гусыней и перестань наконец плакать. Право, я пошла бы одна, если бы знала, что ты такая трусиха.

— Урсула, — произнесла Маргарет, ободрённая уверенным тоном подруги, — ты не догадываешься, кто были эти кавалеры?

— Нет, — равнодушно ответила Урсула. — Думается мне, что один из них — маркиз де Суарес: я заметила, что на нём были чёрные шёлковые панталоны. Да что об этом толковать! Нечего терять время!.. Идём к колдунье!

После минутного колебания она решительно стала подниматься по лесенке, ведшей на подмостки.

— Ты пойдёшь со мною? — спросила она, оглядываясь на подругу.

В эту минуту на пороге палатки показался Абра в остроконечной шапке и развевающемся плаще. При виде его Маргарет не могла удержаться от крика.

— Нет, нет, Урсула! — стала умолять она, прижимаясь к подруге. — Ради Бога, брось эту затею!

При виде Абры с длинной седой бородой, с волшебным жезлом в руке, в плаще, усеянном таинственными знаками, Урсула почувствовала, что мужество начинает покидать её; она быстро спустилась с лестницы и вместе с Маргарет скрылась в тени деревьев.

— Я хочу узнать свою судьбу, Маргареточка, — начала Урсула уже не таким уверенным голосом, — а мне говорили, что эта колдунья может предсказывать будущее.

— Зачем тебе знать будущее? — возразила практичная Маргарет. — Разве настоящее не достаточно хорошо?

— Герцог Уэссекский сегодня вернулся после долгого отсутствия, — ответила Урсула.

— Ну и что же из этого?

— Как что? Разве так уж странно, что мне хочется знать, буду ли я герцогиней Уэссекской, или настоятельницей в благочестивом, но скучном монастыре?

— Конечно, это вполне понятно, — согласилась Маргарет, — но...

— Его светлость ни разу не видел меня с тех пор, как я была вот такая, — вздохнув, продолжала Урсула, показывая рукой. — У меня было красное лицо, и папа едва мог успокоить меня. Как видишь, я не была тогда особенно привлекательна.

— А теперь ты так красива, Урсула!.. Только какая тебе от этого польза? Ведь ты не можешь выйти замуж за герцога, потому что он никогда не попросит твоей руки. Он женится на нашей королеве. Вся Англия этого желает.

— А я хочу, чтобы он женился на мне, — сказала Урсула, топнув ножкой. — И я хочу узнать от колдуньи, влюбится ли он в меня теперь или уступит тем, которые хотят сделать его игрушкой их честолюбивых стремлений и женить на безобразной, капризной старухе, которой посчастливилось стать английской королевой.

— Урсула!

От ужаса Маргарет не могла произнести больше ни слова — слова Урсулы могли быть сочтены за святотатство.

Однако молодая девушка нисколько не смутилась порицанием, слышавшимся в восклицании её подруги.

— Разве ты можешь отрицать, что королева стара, безобразна и капризна? — невозмутимо продолжала она.

Маргарет пришла в невыразимый ужас. Что, если бы кто-нибудь услышал?

— Маргарет, — прошептала Урсула, не сознавая совершенного ею преступления, — видела ты когда-нибудь герцога Уэссекского?

— Нет! — коротко ответила всё ещё не пришедшая в себя Маргарет.

— И я не видела, с тех пор как была совсем маленькая, — вздохнула Урсула. — Смотри же! — Она вынула из-под плаща медальон на золотой цепочке и протянула его подруге. — Ведь это просто картина! — восторженно произнесла она.

— И ты влюбилась в эту картину?

— Безумно! — воскликнула Урсула, снова пряча медальон.

К ней вернулось всё её мужество.

Между тем Абра, утомившись от дневных трудов, присел возле палатки и погрузился в сладкую дрёму, как вдруг его слуха коснулся быстрый шёпот:

— Послушайте-ка! Проснитесь!

— Он не слышит, — сказал кто-то голосом, чуть дрожащим от слёз.

Но Абра уже вскочил на ноги и принялся машинально повторять привычные зазывания, толкнув мимоходом в бок также заснувшего товарища, который машинально начал бить в огромный барабан.

— Нет, нет, — запротестовала Урсула, — прошу вас, не делайте такого шума! Мы хотим поговорить с предсказательницей... У нас три золотые монеты; довольно ли этого?.. Но, во имя Пресвятой Девы, поменьше шума!

Однако просить Абру об этом значило требовать невозможного. Откинув полы палатки, он во всю силу лёгких провозгласил:

— Сюда пожалуйте, леди, к великой предсказательнице Мирраб! Здесь вы найдёте любовные напитки и жизненный эликсир!

— Жребий брошен, Маргарет, — произнесла Урсула, стараясь придать твёрдость дрожавшему голосу, хотя колени у неё подгибались. — Я немного взволнована, — невольно вырвалось у неё, — а ты?.. О, как дрожит твоя рука!

Между тем шум начал привлекать посторонних зрителей, и перепуганная Урсула поняла, что их спасение в немедленном бегстве. Она с решимостью схватила Маргарет за руку и быстро сбежала с лестницы, но в ту же минуту кто-то взял её сзади за талию, и весёлый голос воскликнул:

— Наконец-то попались!

Быстрым движением Урсула в одну минуту вырвалась из цепких рук, успев только заметить, что и Маргарет находилась в таком же положении.

— Потише, моя красавица, — прошептал вкрадчивый голос. — Дай сказать тебе словечко!

Она чувствовала, что краснеет под маской от стыда за столь пошлое приключение, видела, как проходившие мимо люди с усмешкой пожимали плечами, привыкнув к подобным зрелищам. Её опять обняли за талию, но на этот раз так крепко, что она уже не смогла вырваться.

— Ради Бога, пустите меня, сэр! — со слезами воскликнула Урсула.

— Сперва я должен заглянуть в эти ясные глазки, которые сверкают даже сквозь вашу маску.

По гортанному звуку голоса Урсула узнала дона Мигуэля; его наглость и страсть к пошлым любовным приключениям были всем известны и вызывали всеобщий ужас при чопорном дворе королевы Марии. Урсула искренне раскаивалась теперь, что задумала эту безумную выходку, и увлекла с собою боязливую Маргарет, которая так же тщетно отбивалась от своего кавалера. Ещё минута — и нескромная рука молодого испанца сорвала с Урсулы спасительную маску, скрывавшую прелестнейшее личико, какое когда-либо создавала природа.

— Счастье действительно покровительствует мне! — прошептал дон Мигуэль с нескрываемым восхищением. — Восходящая звезда! Чудное солнце на небосклоне красоты! Леди Урсула Глинд!

Урсуле было тогда только девятнадцать лет. Среднего роста, прекрасно сложенная, с маленьким овальным личиком, она приводила в восхищение всех современных художников. Из-под парчового головного убора выбивались золотистые локоны; тонкая шея и красивые плечи, словно выточенные из слоновой кости, белели под изящно завязанной кружевной косынкой. Гордый поворот головы и презрительный изгиб губ придавали ей ещё больше очарования.

Рука испанца всё ещё покоилась на её талии. Девушка была так прелестна в своём негодовании!

— Вы оскорбляете меня, милорд! — воскликнула она. — У нас в Англии...

— Нет, красавица моя, — перебил её испанец с оттенком насмешки в голосе, — даже в Англии, если две одинокие дамы в сумерки, в публичном месте, попадают в плен к своим горячим поклонникам, то для получения свободы должны заплатить выкуп. Не правда ли, милорд? — весело обратился он к своему другу, державшему хорошенькую Маргарет, обхватив за талию, к чему девушка относилась, по-видимому, довольно благосклонно.

— Совершенно справедливо, — подтвердил лорд Эверингем, — и вы получили первый приз, милорд. Вы согласны заплатить мне выкуп, моя красавица? — прибавил он, заглядывая в испуганные глаза Маргарет.

— Джентльмены, — надменно запротестовала Урсула, если в вас есть хоть сколько-нибудь чести...

— Честь требует сорвать поцелуй с этих прелестных губок, — возразил дон Мигуэль, грациозно приподнимая шляпу.

Это движение стоило ему победы. Родившись и выросши в Корнуэльсе, прекрасно владея шпагой, Урсула не допускала мысли, что какой-то дерзкий испанец может её поцеловать. Ловким движением снова вырвавшись на свободу, она бросилась к Маргарет, схватила её за руку и потащила назад в палатку, на ходу приведя в порядок её маску.

Девушкам удалось бы спастись, если бы два свидетеля происшедшей сцены, принадлежавшие, по-видимому, к числу друзей их преследователей, не преградили им дорогу. С криком отчаяния Урсула повернула назад, но снова наткнулась на поджидавших их дона Мигуэля и лорда Эверингема. Никогда не чувствовала она себя такой оскорблённой.

— Тысяча благодарностей, джентльмены, за ваше содействие! — раздался насмешливый голос испанца. — Пожалуйте выкуп, моё сокровище!

Только гордость помешала Урсуле расплакаться.

— Клянусь честью — странная охота! — неожиданно произнёс приятный, слегка насмешливый голос. — Как ты находишь, Гарри Плантагенет... Чудное зрелище! Четыре кавалера нагоняют страх на двух леди.

Все невольно оглянулись на голос.

В нескольких ярдах[29] от них стоял высокий человек, плотно закутанный в плащ, и, слегка нагнувшись, ласкал прижавшуюся к нему огромную охотничью собаку весьма внушительного вида. Он говорил совершенно спокойно, обращаясь как будто к собаке, и, не глядя на изумлённых молодых людей, приблизился к Урсуле и её подруге.

— Леди, ваш путь свободен, — с той же добродушной насмешкой продолжал он, бросив беглый взгляд на закутанные фигуры девушек, которых спасал от неприятного положения.

— Сэр! — только и могла произнести Урсула, не двигаясь с места, так как боялась, что у неё ноги подкосятся.

— Если моё вмешательство вам неприятно, леди, — продолжал незнакомец, — я могу лишь попросить у вас прощения и удалиться, чего, по-видимому, очень желают эти джентльмены. Но если вы действительно хотите от них избавиться, то мой друг обеспечит вам спокойное отступление. Не правда ли, Гарри? — прибавил он, снова обращаясь к собаке, которая понятливыми глазами посмотрела на молодых девушек, словно сознавая, что обращались к её рыцарскому заступничеству.

Все четыре кавалера были так поражены неожиданным вмешательством незнакомца, что ни один из них не подумал остановить девушек, когда они бросились бежать прочь. Гарри Плантагенет — так незнакомец называл свою собаку — следил за ними, пока они не скрылись из виду; затем он неучтиво зевнул, показывая своему хозяину, что присутствующее общество больше не интересует его.

— Ну, Гарри, пойдём, старина! — произнёс незнакомец, спокойно поворачиваясь на каблуках.

Тут маркиз де Суарес наконец пришёл в себя и вскипел негодованием на непрошеное вмешательство. В те времена после всякого неуместного слова или улыбки некстати пускались в дело шпаги или кинжалы, и вчерашние друзья нередко в несколько минут превращались в смертельных врагов.

— Каррамба! — выругался испанец. — Это переходит всякие границы! Как вы думаете, джентльмены? — И, выхватив длинную отточенную шпагу, он с угрожающим видом преградил дорогу незнакомцу.

Остальные кавалеры также обнажили шпаги.

— Маску долой! — решительно крикнул лорд Эверингем.

— Долой маску! — грозно подхватили остальные. — Или...

— Или, — беззаботно произнёс незнакомец, — вы все проткнёте своими шпагами мой шёлковый камзол, достойно закончив этим свою рыцарскую выходку, да?

В его голосе по-прежнему слышалась добродушная ирония. У испанца лопнуло последнее терпение.

— Сперва скажите своё имя, — высокомерно начал он, — затем обнажите меч... если только вы — не подлый трус, а тогда уже я и эти джентльмены разделаемся с вами за вашу наглость.

Наступило минутное молчание.

Незнакомец свистнул свою собаку.

— Моя шпага к вашим услугам, — сказал он. — С моей наглостью можете разделываться, как вам будет угодно... А имя моё — Уэссекс! — с высокомерием добавил он, снимая маску.

Сохранилось несколько портретов Роберта д’Эсклада, герцога Уэссекского, одного из интереснейших людей при дворе Марии Тюдор; но его миниатюрный портрет, приписываемый Гольбейну, лучше всех передаёт характеризовавшие его беззаботность, ласковую снисходительность и немного высокомерную сдержанность. Высокомерие проявлялось у него лишь в отношении лиц, позволявших себе назойливую фамильярность, но беззаботно-добродушное выражение никогда не покидало его красивого лица. Отличительной чертой герцога была любовь ко всему прекрасному, начиная с красивой лошади и кончая тонким кружевом. Высокого роста, отличаясь мужеством и обладая значительной физической силой, он был жизнерадостного характера, и на его обычно серьёзном лице нередко появлялась юношески-беспечная улыбка, с какой он умел встречать лицом к лицу всякую опасность. Никто не мог обвинить герцога в каких-либо интригах с целью возвыситься. Все знали, что ему стоило сказать слово, чтобы возложить на себя королевскую корону. После кончины Эдуарда VI он не показывался при дворе; поэтому не удивительно, что его неожиданное появление поразило всех.

Лорд Эверингем первый вложил шпагу в ножны.

— Герцог Уэссекский! — воскликнул он с неподдельным восторгом. — Клянусь Пресвятой Девой, вот приятный сюрприз!

Два другие англичанина пожали герцогу руку, в горячих выражениях приветствуя его возвращение ко двору.

— Ну, Гарри, кажется, нам не грозят никакие неприятности, — весело сказал герцог.

Но Гарри Плантагенет с сомнением поглядывал на молодого испанца, державшегося в стороне и с плохо скрытым нетерпением следившего за выражениями сочувствия герцогу. Собака, казалось, понимала, что этот человек враждебно относится к её хозяину, и её верные глаза выражали недоверие и неприязнь.

Но дон Мигуэль де Суарес был прежде всего дипломат. Он быстро сообразил, что ссора с герцогом Уэссекским сильно повредила бы его популярности при английском дворе, а она была ему необходима, чтобы с честью исполнить поручения короля Филиппа. Скрыв свою досаду, он приблизился к герцогу, принудив себя улыбнуться, и сказал с церемонным поклоном:

— Знаменитое имя, милорд, и уже близкое мне, хотя я не имел ещё чести видеть вас при дворе.

Окинув его быстрым взглядом, герцог ответил ему таким же церемонным поклоном.

— Нет, сэр, — ответил он, положив руку на голову собаки, — мой друг носит ещё более знаменитое имя. Гарри Плантагенет, поклонись этому благородному господину. Я назвал его, сэр, в честь нашего короля Генриха Пятого, который разбил французов при Азинкуре... Впрочем, простите, это вряд ли может интересовать вас. Вас тогда не было на свете, а Испания ещё не была королевством.

Герцог Уэссекский говорил весело, но в незначительных по видимости словах тонкий слух преданного ему Эверингема уловил дерзкий оттенок. Однако дон Мигуэль твёрдо решил не выходить из границ вежливости.

— Действительно, какое умное животное! — льстиво произнёс он. — А вы, герцог, намерены сегодня возвратиться с нами в Гемптон-коурт?

— О, среди блестящих испанских дипломатов едва ли окажется подходящее место для такого лентяя, как я, — возразил герцог Уэссекский.

— Но мы, дипломаты, всё-таки будем надеяться иметь возможность испытать наши слабые силы, сразившись с вашей светлостью в остроумии, — колко произнёс дон Мигуэль.

— Может быть, с моими друзьями, милорд, — сухо возразил герцог. — Я — неисправимый лентяй.

Тактичный испанец не стал продолжать разговор в прежнем духе. Окинув проницательным взглядом высокую, мужественную фигуру стоявшего перед ним герцога, с тонкими аристократическими руками, его богатый костюм с дорогим кружевом у ворота и рукавов, он решил: «Фат и пустой лентяй». Рядом с герцогом он представил себе королеву Марию, уже не молодую, всегда безвкусно одетую, лишённую всего того, что могло бы заманить в её сети этого блестящего мотылька. Присутствие такого могущественного противника придавало особенный интерес той политической игре, которую вёл дон Мигуэль. Неподатливый придворный щёголь — и королева, жаждущая любви... Каррамба! Это интересно!..

— Когда вы возвратитесь ко двору, милорд? — спросил Эверингем.

— Сегодня вечером, по личному повелению нашей всемилостивейшей государыни, — ответил герцог, — Гарри Плантагенет и я будем иметь честь засвидетельствовать её величеству свою почтительную преданность.

— В таком случае до свиданья, ваша светлость, — сказал дон Мигуэль. — Мы увидимся сегодня вечером.

— К вашим услугам, милорд.

Испанец с любезной улыбкой удалился в сопровождении двоих товарищей; лорд Эверингем хотел последовать их примеру, но герцог Уэссекский удержал его за руку.

— Кто этот противный испанец? — спросил он.

— Дон Мигуэль, маркиз де Суарес, — ответил Эверингем, — посол его величества короля Испании.

— Так я и знал. Я сейчас подумал, что буду дураком, если вернусь ко двору, где играют какую-то роль подобные люди.

— Отправимтесь туда сейчас же, — серьёзно настаивал Эверингем.

— Только не сейчас. Не портите мне последних часов свободы. Я хотел посоветоваться со знаменитой ворожеёй, как скромный горожанин. Ради всех святых, какие только существуют в святцах, забудем неприятных испанцев и тому подобные предметы.

Весело смеясь, герцог подозвал собаку и увлёк своего друга в сторону, противоположную той, в которую направился дон Мигуэль; но, прежде чем смешаться с пёстрой толпой, молодые люди поправили свои маски и плотней закутались в плащи. Эверингем был серьёзен и молчалив, между тем как герцог Уэссекский пребывал в весёлом настроении.

— Ну, старина, — обратился он к собаке, — не пойти ли нам к ворожее? Наш друг Эверингем сегодня плохой собеседник и хочет посягнуть на нашу с тобою свободу. Отчего у вас такой серьёзный вид? — неожиданно спросил он, глядя прямо в глаза Эверингему. — Скажите мне, какие у вас хорошие новости.

— Клянусь честью, лучшая новость — возвращение вашей светлости, — искренне ответил Эверингем. — Какой неблагоприятный ветер унёс вас от нашего двора?

— Это был ветер безнадёжной скуки, — смеясь ответил герцог. — Согласитесь, друг мой, что может быть привлекательного при дворе, где королева всё время перебирает чётки, иностранные послы управляют страной, народ ропщет, а дамы от скуки зевают? Бр-р! — И он насмешливо передёрнул плечами, будто не замечая укоризненного взгляда товарища.

— Не забудьте, что вы оскорбили королеву Англии, — грустно произнёс Эверингем.

Герцог Уэссекский не сразу ответил. Его лицо вдруг приняло надменное выражение. Между молодыми людьми существовало нечто более обыкновенного товарищеского расположения: их соединяли общие взгляды, одинаковые вкусы, одинаковое воспитание и страстная, всепоглощающая любовь к родине. Всем было известно, что Эверингем мог себе позволить такую свободу в отношении герцога, какая никому более не разрешалась.

— Разве королева Англии оскорбилась? — спросил через несколько минут герцог, на лице которого снова появилась мягкая улыбка.

— Как можете вы об этом спрашивать? — пылко воскликнул Эверингем. — Это — единственная женщина, против благосклонности которой устоял его светлость герцог Уэссекский, — прибавил он, поддерживая беззаботный тон друга.

— И то с большим трудом, — весело докончил герцог. — Но знаете, мой друг, — продолжал он с насмешливой серьёзностью, — на Тюдоров никогда нельзя положиться: сегодня вы можете отдать им сердце, а завтра — лишиться головы.

— Мария Тюдор так любит вас! — возразил Эверингем.

— Помните, что она — дочь Генриха Восьмого и способна предать меня пытке или даже казнить за всякую измену... а за мною их числилось бы немало.

— Женщина, которая любит, всегда простит, — настаивал Эверингем.

— Женщина, дорогой Эверингем, может быть, простит одну серьёзную измену, но не множество мелких, у меня же было бы именно много мелких, — вздыхая, заключил герцог.

— А в ваше отсутствие английская королева почти дала согласие на свой брак с испанским королём, — с горечью произнёс Эверингем, устремив на друга испытующий взор. — Счастлив же будет для английских пэров тот день, когда им придётся преклонить колени пред своим законным государем — чужеземным королём!

Герцог Уэссекский пожал плечами и обернулся в ту сторону, где его искушённый взор привлекла красивая продавщица, наливавшая пиво какому-то горожанину; однако от глаз Эверингема не укрылось неприятное впечатление, произведённое на герцога нарисованной картиной: Уэссекс, преклоняющий колени перед каким-то испанцем!

— В ваше отсутствие кардинал Морено и дон Мигуэль сумели зажечь ревность в сердце королевы, — продолжал Эверингем. — Ваше влияние ещё может спасти Англию, милорд; не дайте же своим врагам повода сказать, что вы испугались женщины.

— Клянусь, они правы, если говорят это, — задумчиво произнёс герцог, увлекая друга в тёмный уголок, подальше от шумной толпы.

Не замечая насмешливого огонька в его глазах, Эверингем обрадовался, думая, что ему удалось убедить герцога.

— Я бежал от двора действительно из страха перед женщиной, — торжественно шепнул герцог Уэссекский на ухо другу, — но эта женщина — не английская королева, а леди Урсула Глинд.

Эверингем с трудом подавил выражение радости. Он и его друзья надеялись победить сомнения герцога в отношении навязанного ему обязательства, а теперь он сам выказывал полное равнодушие к своей «помолвке», и Эверингем почувствовал глубокое облегчение.

— Значит, леди Урсула вам не нравится? — спросил он с непритворной радостью.

— Я никогда не видел её, — спокойно ответил герцог, — по крайней мере с тех пор, как малышка лежала в колыбели; тогда она мне положительно не понравилась.

— Леди Урсула необыкновенно красива, — заметил Эверингем, не без стыда вспоминая сегодняшнее приключение, — но...

— Будь она ангелом красоты, я всё-таки её боюсь. Подумайте только: женщина, которую вы принуждены любить! Её отец устроил нашу помолвку, предоставив мне свободный выбор, но, если я не женюсь на леди Урсуле, она обречена окончить дни в монастыре. Ведь это вопрос чести, не правда ли? Но она единственная женщина в мире, которую я никогда не мог бы полюбить, никогда! Вот я и бежал от двора, не из боязни, что одна женщина меня слишком любит, а зная, что я сам слишком мало любил бы другую.

Он говорил так беззаботно, что, несмотря на всю серьёзность вопроса, Эверингем не мог удержаться от улыбки.

— Ну, вы, может быть, преувеличиваете опасность, — возразил он. — Леди Урсула может предпочесть монастырь герцогской короне. Она никогда не видела вашей светлости, сама богата, благородна, может оказаться благочестивой...

— Или упрямой, — перебил герцог. — Я ещё ни разу не встретил женщины, которая не желала бы именно того, что не может получить.

— Разве Англия — упрямая женщина, если требует герцога Уэссекского? — серьёзно допытывался Эверингем.

— Действительно ли она хочет меня? — спросил герцог серьёзнее, чем сам ожидал. — Знаю, знаю, вы все так думаете и считаете меня беспутным лентяем, готовым бросить родину в объятия чужестранца. Не отрицайте! Может быть, я таков и есть... Ну, успокойтесь. Разве я не сказал вам, что её величество повелела мне явиться ко двору? Будем ломать копья остроумия с испанскими дипломатами и надеяться, что моя счастливая звезда внушит леди Урсуле непреодолимую склонность к монастырской жизни. Верьте мне, что, если она вздумает затягивать свои шёлковые путы, я сбегу от неё в самый отдалённый уголок вселенной.

— Господь да хранит вашу светлость! — торжественно произнёс Эверингем. — Теперь я не боюсь соперничества испанцев. Вы спасёте Англию, милорд, и заслужите этим вечную благодарность своей родины.

Герцог Уэссекский с улыбкой пожал плечами, и оба друга без дальнейших разговоров смешались с толпой.

Вокруг палатки колдуньи царила тишина. На землю спустились сумерки, и перед каждой лавкой зажглись огромные факелы, бросавшие красноватый свет. Лишь возле палатки знаменитой предсказательницы Мирраб не было факела, и сам Абра перестал зазывать проходивших мимо людей. Тихо и темно было на площадке перед этой палаткой.

Вдруг в темноте что-то промелькнуло, и со всех сторон послышался таинственный шёпот, становившийся всё явственнее, а в некотором расстоянии от палатки стали собираться группа тёмных фигур. Из смутного говора выделялся тихий, но твёрдый голос.

— Джентльмены, призываю вас в свидетели. В Писании сказано: «Не оставляйте колдуньи в живых». Неужели мы ослушаемся Священного Писания и оставим колдунью в живых? Она одержима бесом. В этой палатке сидит дьявол... Позволим ли мы сатане оставаться среди нас?

— Нет! Нет! — послышались взволнованные голоса.

— Смерть колдунье! — торжественно произнёс первый голос.

— Смерть колдунье! — прозвучал единодушный ответ.

— Что ты хочешь делать, Мэтью? — робко спросил кто-то.

— Сожжём её! — ответил деревенский оракул. — Только так и можно избавиться от сатаны.

Жаркая погода, изрядное количестве выпитого пива и вина и панический, суеверный страх заставил этих тёмных людей совсем потерять голову.

— Сжечь её! — зашумела возбуждённая толпа.

Люди подбадривали друг друга на деяние, перед которым в иное время отступили бы с дрожью ужаса, и нарочно старались говорить громче, помня, что дьявол покровительствует таинственному шёпоту.

— За мною, джентльмены! — крикнул Мэтью. — Помните, что нам простятся грехи, если мы сожжём колдунью!

С диким криком ринулась толпа на подмостки как раз в ту минуту, когда Абра и его помощник, привлечённые странным шумом, вышли из палатки. Не успели они опомниться, как их схватили и сбросили вниз.

— Прочь с дороги, — кричали им обезумевшие люди, — если не хотите, чтобы вас сожгли вместе с вашей проклятой колдуньей!

Затевая своё дело, Абра отлично знал, какому риску подвергался. В те времена опасно было вступать в сношения со сверхъестественными силами; но Абра рассчитывал на хорошее настроение праздных посетителей ярмарки, а расположение к гаданию богатых горожан и придворных щёголей являлось большим искушением для жадного к деньгам афериста. О девушке он не заботился. Он подобрал её однажды в канаве, как брошенного щенка, и сделал орудием своих корыстных целей. В настоящую минуту он думал лишь о собственном спасении и, упав на колени, жалобно молил о пощаде. Но толпа не была расположена слушать его. Кто-то так оттолкнул Абру, что тот упал на своего помощника, который от страха не мог двинуться с места. Толпа спешила расправиться с колдуньей до появления городской стражи, не обращая больше внимания на Абру.

Изнутри палатки послышался безумный крик ужаса, на который нападающие ответили испуганными проклятьями. И перед ними предстала колдунья — дрожащая от страха девушка, которой едва ли минуло двадцать лет, с нежными чертами лица и пышными золотистыми волосами, падающими на плечи. Возле неё на полу валялся кусок яркой блестящей ткани, выполнявшей роль таинственного покрывала. Человек в здравом уме увидел бы в ней жалкую, перепуганную женщину, но ослеплённым суеверным страхом глазам нападавших она показалась неестественно огромной, освещённой огненными языками.

— Чего вы от меня хотите? — прошептала несчастная девушка.

Её с силой схватили за руки и вытащили на подмостки, напоказ всей толпе.

— Смерть колдунье! — кричали все вокруг неё, забыв даже о страже, которая каждую минуту могла явиться.

— Помогите! — отчаянно вскрикнула несчастная.

— Слышите, джентльмены? Она зовёт на помощь сатану! — фыркнул Мэтью.

— Что вы хотите со мною делать? — умоляла «колдунья». — Я ничего не сделала вам дурного.

— Ты привела к нам дьявола. Привязать её к столбу!

Начиная понимать, какая судьба ожидает её, Мирраб упала на колени перед Мэтью, казавшимся ей предводителем, и охватила его ноги, умоляя его таким жалобным голосом, от которого даже камни содрогнулись бы:

— Добрые джентльмены, не обижайте бедной девушки, не сделавшей вам никакого зла!.. Пресвятая Дева, защити меня!

Чья-то грубая рука зажала ей рот, заглушая последние слова.

Девушку стащили с подмостков и при помощи кожаных поясов крепко-накрепко привязали к тому самому столбу, на котором развевался флаг, а голову обмотали толстым шерстяным шарфом до самых глаз, с диким ужасом смотревших на всё происходившее; затем все принялись складывать вокруг неё костёр из подвернувшихся под руку обрубков дерева, изломанных в куски собственных палок нападавших и ветвей старого вяза. Бедная девушка почти лишилась чувств и, если бы ей даже развязали рот, не могла бы произнести ни одного звука.

— Смотрите, как будет гореть колдунья! — хрипло шептал всем распоряжавшийся Мэтью. — Душа вылетит у неё изо рта в виде чёрной кошки.

Между тем герцог Уэссекский, простившись со своим другом, медленно направлялся к палатке колдуньи-предсказательницы в сопровождении верного Гарри Плантагенета. Увидев собравшуюся толпу, он не сразу понял, в чём дело, так как фигура девушки не была освещена. Но вот запылал факел, и из толпы раздались возгласы:

— Святой огонь!.. Жгите колдунью!..

Красное пламя на секунду осветило какой-то узел блестящей ткани, под которым угадывалась женская фигура, беспомощно свесившаяся со столба.

Тогда герцогу всё стало ясно.

Отбросив в сторону двух-трёх человек, загораживавших ему путь, он одним прыжком очутился лицом к лицу со злодеями. Свет факела ярко озарял его роскошный шёлковый камзол, аграф из драгоценных камней на шляпе и гордое, суровое лицо, горевшее негодованием.

— Что за проклятое дело вы здесь затеяли? — решительно крикнул герцог.

Почтительность и покорность лорду были врождёнными качествами тогдашнего сельского населения, и в первую минуту все смолкли и даже немного отступили. Но это длилось лишь один момент; всеобщее возбуждение было слишком сильно, чтобы толпа позволила этому щёголю, вооружённому только изящной шпагой, стать между нею и осуждённой на смерть колдуньей.

— Прочь с дороги, чужак! — загремел Мэтью. — Здесь не место нарядным джентльменам... Джон-кузнец, полезай наверх с факелом! Никто не смеет вмешиваться.

— Вперёд, Джон! — кричали все в один голос.

Но Джон не мог двинуться со своим факелом, так как «нарядный джентльмен» стоял на лестнице выше его, держа в руке остро отточенную шпагу.

— Первый, кто ступит на лестницу, будет убит, — сказал герцог, как только крики замолкли. — Эй, Гарри! Видишь этих злодеев? Когда я скажу «марш!», можешь хватать за горло каждого, кому удастся взобраться сюда.

Гарри Плантагенет стоял на самой верхней ступени, помахивая хвостом и показывая публике два грозные ряда зубов. Но Мэтью недаром пользовался уважением товарищей. Он быстро сообразил, что один придворный щёголь, хотя бы и с собакой, не мог представлять серьёзную опасность для двадцати пяти дюжих малых со здоровенными кулаками, твёрдо решившихся устранить его. Оттолкнув кузнеца, он решительно начал:

— Слушай, чужак!

— Не смей так называть меня, дурак! Я — герцог Уэссекский, и, если вы сейчас же не уберётесь отсюда, я прикажу до крови бичевать вас... Эй вы, деревенщина! Шапки долой в моём присутствии! Живо!

Наступило мёртвое молчание, прерываемое там и сям испуганным шёпотом.

— Милосердное небо! Герцог Уэссекский! Да он всех нас повесит! — прошептал Мэтью, падая на колени.

Одна за другой обнажались головы. Его светлость герцог Уэссекский! Может быть, будущий король Англии! А они-то вздумали грозить ему! Пресвятая Дева, защити нас!

Один из толпы, попроворней других, стоявший позади, пополз прочь на четвереньках, стараясь не быть замеченным; его примеру последовали и остальные, а Джон-кузнец бросил на землю свой дымящийся факел. Началось общее отступление.

— Ну, много ли вы наделали бед? — добродушно рассмеялся герцог. — Уходите же, все уходите! Или хотите, чтобы я позвал стражу и приказал бичевать вас... или даже повесить, как сказал ваш предводитель?

Ему не пришлось дважды повторять. Толпа молча расходилась, пристыженная, испуганная, совершенно позабыв про колдунью. Герцог не тронулся с места, пока последние не скрылись из вида, оставив Абру и его помощника, полумёртвых от страха. Из-за облаков показался бледный серп луны, озаривший площадь серебристым светом.

— Ну, Гарри, дружище, теперь, кажется, все убрались, — сказал герцог Уэссекский, вкладывая шпагу в ножны и поднимаясь на подмостки.

Длинные пряди золотых волос опускались на лицо и грудь Мирраб; она вся вытянулась, но голова её была опущена. Она медленно приходила в себя и не шевельнулась, пока герцог Уэссекский отвязывал придерживавшие её ремни; затем он ногой разбросал наваленный вокруг неё костёр. Когда последний ремень был развязан, девушка без чувств, как тюк, упала на землю.

До сих пор её освободитель ни разу не взглянул на пленницу. Для него она была несчастным существом, которое его вмешательство избавило от ужасной смерти; но ему было жаль её, как женщину, прошедшую через жестокие страдания; однако к жалости не примешивалось ни капли желания узнать, кто это, спасённое им человеческое существо. Прежде чем удалиться, он положил туго набитый кошелёк возле того места, где она лежала, и ласково сказал:

— Послушай моего совета, девушка: не принимайся больше за дурное дело. В другой раз, может быть, не окажется никого, кто мог бы выручить тебя. Пойдём, Гарри, уже поздно! — Спустившись с лестницы, он подошёл к дрожавшему Абре. — А ты, бездельник, забирай свои пожитки, палатку и все свои мошеннические приспособления и уходи отсюда как можно скорей! Страже я прикажу охранять тебя. Если же через час ты всё ещё будешь здесь, то буяны опять вернутся, и уж тогда ничто не спасёт тебя и твоей девушки.

Не дожидаясь ответа, герцог направился к реке, но, проходя по лужайке, неожиданно почувствовал, что его схватили за плащ; быстро обернувшись, он ничего не увидел, так как луна скрылась за набежавшим облаком, но услышал что-то похожее на рыдание, и до его слуха донёсся шёпот:

— Ты спас мне жизнь. Она теперь твоя. Я отдаю её тебе! Отныне, когда бы я ни вопрошала звёзды, я всегда буду молить Бога, чтобы твоей судьбой управляла самая прекрасная из всех звёзд!

Герцог ласково улыбнулся, мягким движением высвободил свой плащ и, не проронив ни слова, продолжал свой путь.

Никогда за всю свою долгую жизнь не была её светлость герцогиня Линкольн в таком ужасном положении. Головной убор съехал у неё на бок, а полное, покрытое бесчисленными морщинками лицо выражало глубокое огорчение.

— Дальше, дальше! — повторяла она, задыхаясь от волнения.

Перед нею стояли, обнявшись, две хорошенькие молоденькие девушки, раскрасневшиеся от волнения. Стройные, в плотно охватывающих талию корсажах, в юбках с фижмами, с блестящими локонами, выбивавшимися из-под лёгких кружевных чепцов, две прелестные фрейлины строгого двора королевы Марии.

Сидя в высоком кресле с прямой спинкой, герцогиня Линкольн нервно стучала по ручкам кресла своими полными пальцами, на которых сверкали драгоценные кольца.

— Что же вы не продолжаете, милая Элис? — с нетерпением проговорила она. — Эта девочка просто уморит меня!

— Вспомните, ваша светлость, ведь вечером было очень темно, — продолжала Элис, с трудом переводя дух. — Мы с Барбарой прогуливались вдоль низкой стены, как вдруг тучи разошлись, и мы увидели внизу, совсем... О, я не могу ничего больше сказать... я так люблю её!

— Продолжайте, дитя моё! — сказала её светлость, глаза которой, всегда добрые и ласковые, теперь смотрели сурово и строго.

— Это, миледи, Барбара её видела, — слабо возразила Элис, — а я не верю, чтобы это была Урсула.

— Она была с головы до ног закутана в тёмный плащ, — вмешалась другая молодая девушка. — Когда мы окликнули её, она посмотрела наверх, но, заметив нас, бросилась бежать вдоль берега.

— А тут опять набежали облака, и мы больше ничего не видели, — заключила Элис. — Барбара могла ошибиться.

Барбара кивнула головой в знак согласия. Смущение всё более овладевало молодыми девушками. Они вовсе не хотели выдавать отсутствующую подругу и, увлёкшись рассказом о вчерашнем вечере, слишком поздно спохватились, что собирали грозные тучи над головой ничего не подозревавшей Урсулы. При всём своём добродушии герцогиня Линкольн очень строго относилась к своим обязанностям. Доверяя ей образование женской половины придворного штата, королева выразила желание, чтобы её фрейлины и статс-дамы для всех служили примером благовоспитанности и были образцом добродетелей...

Ещё до коронования королевы Марии Гемптон-коурт оживился: во дворце всюду слышался весёлый смех; снова начались спортивные игры, турниры, пышные ужины и балы, как в лучшие годы правления Генриха VIII. Молодёжь, притихшая в последнее время по причине политических неурядиц, с увлечением принялась веселиться, и сама королева, успокоившись за свою судьбу, изъявила молчаливое согласие на восстановление блеска двора своего покойного отца.

Вначале герцогине Линкольн нелегко было справиться с хорошенькими, любящими веселье, но не привыкшими к дисциплине молоденькими аристократками; всё же, благодаря своему неистощимому добродушию и ласковому обращению, ей скоро удалось завести известный порядок. Однако с прибытием леди Урсулы Глинд дело разладилось. Урсула обладала таким независимым и не подчинявшимся дисциплине характером и в то же время была так ласкова и нежна, что все выговоры герцогини Линкольн потеряли всякую силу. Урсула нисколько не боялась её, ласкалась и целовала, и герцогиня чувствовала себя по отношению к ней совершенно бессильной.

Когда открылось, что своевольная девушка, в сопровождении бесхарактерной, недалёкой Маргарет Кобгем ходила, прикрыв лицо маской, на истмольсейскую ярмарку, с её светлостью чуть не сделался удар. Всего ужаснее было то, что уже распространился слух об этом приключении. К счастью, до ушей её величества ещё не дошли известия о том, что одну из фрейлин видели вечером совершенно одну вне пределов дворцовых владений; между придворными кавалерами об этом тоже не было ещё речи.

— Какой скандал! — жалобно стонала герцогиня. — Я не переживу, если об этом узнает её величество. Королева так строга в отношении нравственности, так благочестива! Как раз теперь во дворце живёт кардинал; что подумает он о нравах английского двора?

— Поверьте, ваша светлость, — сказала Барбара, желая успокоить герцогиню, — что Урсула сделала это просто из шалости, из глупого любопытства. Она слишком горда, чтобы унизиться до какого-нибудь любовного приключения.

— Она тщеславна, а тщеславие — плохой советчик, — сказала герцогиня, качая седой головой. — Если же девушка из любопытства уходит из дома вечером... одна... О! — И её светлость с таким ужасом всплеснула руками, что обе девушки не на шутку испугались за судьбу, ожидавшую Урсулу Глинд, и сочли долгом вступиться за неё.

— Это совсем невинное любопытство, — с жаром сказала Элис. — С бедной Урсулой чрезвычайно дурно обращаются.

— Дурно обращаются! — воскликнула её светлость.

— Конечно! Она — невеста герцога Уэссекского, — с негодованием продолжала девушка, — а ей никогда не позволяют видеть его. Как только его светлость должен явиться к королеве, её величестве изволит говорить: «Леди Урсула, вы можете удалиться, вы мне не нужны».

Приняв надменный вид и высокомерно поджав губы, хорошенькая леди Элис Рэнфорд вдруг стала похожа на сердитую сорокалетнюю матрону.

— Фи, как не стыдно, дитя моё! — сурово сказала герцогиня. — Передразнивать её величество!

— Элис говорит правду, — вмешалась Барбара, — всё делается для того, чтобы помешать встрече Урсулы с его светлостью, а мы играем роль козлов отпущения в этой глупой интриге.

— Барбара, я запрещаю вам так говорить.

— Я ведь не говорю ничего непочтительного, но это для всякого очевидно. Зачем в такой чудный день нас держат в этой мрачной комнате, когда во дворце кардинал и все иностранные послы? Отчего нам не позволено присутствовать на турнирах? Отчего? — И Барбара с нетерпением топнула маленькой ножкой.

Герцогиня была поражена таким взрывом гнева.

— Оттого, что её величество так приказала, дитя, — сказала она, стараясь успокоить девушек. — Её величеству не всегда нужны все её фрейлины.

— Это ровно ничего не значит, — возразила Барбара, — и ваша светлость слишком умны, чтобы верить этому.

— Вы глупое дитя и...

— Значит, все мы глупы, потому что все мы это видим. Чтобы Урсула не встречалась с герцогом Уэссекским, её всегда удаляют, и для приличия некоторые из нас должны разделять её участь.

— И нет ничего удивительного, что Урсула желает видеть человека, за которого она должна выйти замуж, если не хочет идти в монастырь, — храбро докончила Элис.

Её светлость не знала, что сказать. Она была слишком умна, чтобы не видеть интриг, на которые намекали девушки, но скорей умерла бы, чем призналась, что её королева неправа. Обстоятельства избавили её от необходимости отвечать: до её слуха донёсся весёлый молодой смех, и почти в ту же минуту в комнату вбежала виновница предыдущего разговора; белокурые волосы красиво вились у неё по плечам, глаза сияли радостью; в высоко поднятой руке она держала листок бумаги, бывший, по-видимому, причиной её весёлости.

Герцогиня нахмурилась, как сумела, а Элис и Барбара, хотя и старались сохранить серьёзный вид, но явно каждую минуту готовы были присоединиться к весёлому смеху Урсулы. Между тем девушка с шаловливостью балованного ребёнка, подбоченясь, подбежала к герцогине и уселась на ручку её кресла.

— Ваша светлость, я умру от смеха, если не прочту вам этого! — весело воскликнула она, едва переводя дух.

— Дитя, дитя, — стала увещевать её герцогиня, стараясь сохранить серьёзность, — неприлично так громко смеяться. И как вы раскраснелись! Что случилось?

— Что случилось, дорогая светлость? Слушайте! Это — стихи! — И, разгладив на колене смятую бумажку, Урсула торжественно прочла коротенькое стихотворение, в котором воспевалась её красота. — А внизу — посмотрите — сердце, пронзённое кинжалом, — заключила Урсула. — Его сердце, а моя красота, «сверкающая, как звезда»!

— Леди Урсула, это неприлично, — произнесла герцогиня, с величайшим трудом сохраняя серьёзность. — Откуда вы получили эти стихи?

— Тише! — шепнула Урсула, обнимая её. — Скажу вам на ушко: я нашла их, дорогая герцогинюшка, рядом с моими чулками... когда вышла из ванны.

— Какой ужас!

— А теперь, милая, чудная, дорогая герцогинюшка, скажите, как вы думаете, кто написал эти стихи и кто положил их возле моих чулок?

Герцогиня не могла произнести ни слова, отчасти от неподдельного ужаса, отчасти потому, что к её полному старческому лицу крепко-накрепко прижалось юное, свежее личико.

— Граф Норфолкский не умеет писать стихов, — задумчиво проговорила Урсула, не сознавая всего неприличия своего поступка. — Лорд Оверклиф не догадался бы, где найти мои чулки....

— Какое тщеславие! Неужели вы думаете, что такие важные джентльмены могут писать стихи такому подростку, как вы? — со вздохом сказала герцогиня; но, вопреки тому, что она говорила, её ласковые глаза с гордостью остановились на изящной фигурке, приютившейся возле неё.

— Разумеется, могут написать, — решила Урсула, — только не такие чудные стихи... Остаются ещё лорд Эверингем, маркиз Таунтон, — продолжала она перебирать придворных кавалеров.

— Его светлость герцог Уэссекский, — лукаво подсказала Элис, не обращая внимания на предостерегающие взгляды герцогини.

— Ах, нет, — вздохнула Урсула, — ведь ему ни разу не позволили меня видеть.

— Урсула! — слабо запротестовала её светлость, но девушка не сдавалась.

— И всё-таки он увидит меня — сегодня, до наступления сумерек, — воскликнула она. — Что вы все так на меня смотрите?

— Ваше поведение, дитя, до крайности неприлично, — сказала герцогиня.

— Не сердитесь, дорогая, — заискивающим тоном начала Урсула. — Смотрите, ваш чепец совсем съехал набок... Вот, теперь всё в порядке, и на ваших полненьких щёчках опять появились милые ямочки... Вы не рассердитесь на меня?

— Смотря по тому, что вы сделали.

— Ш-ш... Это — огромный секрет! Барбара, Элис, подойдите поближе! Королева влюблена в моего будущего мужа.

С герцогиней чуть не сделался обморок.

— Урсула! — прошептала она.

— Это-то не секрет, — невозмутимо продолжала Урсула, — об этом говорит весь город, а при дворе все знают, что королева не позволяет ему видеть меня из боязни, чтобы он не влюбился в меня. А кардинал бесится, так как хочет, чтобы её величество вышла за Филиппа Испанского.

— Дитя... дитя!

— Все эти интриганы могут бороться, сколько им будет угодно, — серьёзно продолжала девушка, — но, если я не выйду за его светлость, мне надо идти в монастырь. Мой покойный отец на смертном одре заставил меня поклясться в этом, когда я была слишком мала и почти не понимала, что делала. «Есть только один истинный джентльмен, которому я могу доверить своё дитя, — сказал он мне, — поклянись, Урсула, что, если он не попросит твоей руки, ты не выйдешь ни за кого другого, а проведёшь всю жизнь в спасительном уединении монастыря. Поклянись, малютка!» Отец был так болен, а я так любила его!.. Я поклялась и...

— Монастырь — самое подходящее место для такого легкомысленного создания, — докончила герцогиня, стараясь говорить как можно суровее.

— Да я вовсе не хочу в монастырь, — уже со слезами воскликнула Урсула. — Я хочу выйти замуж за герцога Уэссекского, красивого, благородного, умного. И я уверена, — кокетливо добавила она, — что он не пустит меня в монастырь, если только увидит меня. — Она теснее прижалась к герцогине, и таинственно шепнула ей на ухо: — И, так как королева по крайней мере ещё полчаса будет молиться, я с одним из пажей послала сказать герцогу Уэссекскому, что герцогиня Линкольн желает видеть его и ожидает его в этой комнате.

— Я? — в невыразимом ужасе воскликнула герцогиня. — Я желаю видеть его?.. Праведное небо! Что подумает его светлость?

Не обращая внимания на этот возглас, Урсула, схватив одну из подруг, принялась кружиться с нею по комнате, что-то весело напевая, пока наконец в изнеможении не остановилась перед герцогиней.

— И он сейчас придёт, дорогая герцогиня, — сказала она. — «Он сейчас будет к услугам её светлости» — так сказал мне паж. И он увидит меня... и... — Упав на колени перед своим старым другом, девушка крепко обняла старушку. — Только не говорите ему сразу моего имени, дорогая, — стала просить она, — пусть он влюбится в меня, не зная, что я — его нареченная невеста: это только вооружило бы его против меня. Вы можете что-нибудь пробормотать ему в ответ, если он спросит моё имя, а остальное предоставьте уж мне. Поцелуйте меня, душечка!.. Элис! — вдруг воскликнула Урсула в лихорадочном возбуждении. — Прямо ли приколота моя косынка? А как волосы? — И она бросилась к висевшему на стене небольшому овальному зеркалу.

— Но что же я скажу его светлости? — простонала герцогиня, с трудом собираясь с мыслями. — Ах, дитя, дитя! Вашим безрассудствам конца нет!

— Он идёт сюда! — дрожащим голосом воскликнула Урсула, бросив взгляд в окно. — Да, это — он, и с ним лорд Эверингем. О, как он красив! Мой будущий муж, мой, а не королевы! Мой собственный! Элис, может ли кто-нибудь быть красивее моего будущего мужа? И как гордо идёт рядом с ним эта счастливая собака Гарри Плантагенет! Я непременно поцелую тебя... сначала... а потом... — Она снова подбежала к герцогине. — Через пять минут он будет здесь... Я слышу шаги! Пресвятая Дева, как сильно бьётся моё сердце!

Послышался осторожный стук в дверь; волнение помешало присутствовавшим в комнате женщинам что-нибудь ответить, но через минуту дверь отворилась, пропустив пажа в пышной ливрее, придуманной самим Генрихом VIII. Войдя, он низко поклонился всем и произнёс, обращаясь к герцогине Линкольн:

— Её величество королева желает, чтобы ваша светлость и фрейлины немедленно пожаловали в часовню.

В комнате воцарилось мёртвое молчание. Снова отвесив церемонный поклон, как того требовал этикет, паж отступил к двери и, отворив её, почтительно ожидал, чтобы дамы вышли из комнаты.

— Леди! — громко произнесла герцогиня, поднимаясь с места.

— Дорогая, подождите лишь одну минутку! — стала просить Урсула. — Только одну коротенькую минуточку!

Но, когда дело касалось приказаний её величества, герцогиня Линкольн оказывалась неумолимой.

— Леди! — снова обратилась она к фрейлинам.

Элис и Барбара, хотя и огорчённые неудачей, всё-таки готовы были повиноваться; только Урсула стремительно подбежала к окну и воскликнула:

— Я вижу, как они идут уже через большую приёмную. О, зачем они идут так медленно?

— Идите вперёд, — обратилась герцогиня к пажу, — мы следуем за вами.

Элис и Барбара направились к двери, но Урсула всё ещё упрямо стояла у окна.

— Леди Урсула Глинд, — строго произнесла герцогиня, — если вы не исполните немедленно повеления её величества, вас сегодня же вычеркнут из числа фрейлин.

Урсула принуждена была повиноваться и, возмущённая, с негодованием, уходила в противоположную сторону в ту минуту, как герцог Уэссекский медленно направлялся к комнате, где его с таким нетерпением ожидали.

На пороге той комнаты, где только что раздавался весёлый девичий смех, герцога Уэссекского и его друга встретил паж и передал ему извинения её светлости герцогини Линкольн.

— Вот так комедия! — рассмеялся герцог, когда паж удалился.

— В чём дело, милорд? — спросил ничего не понимавший Эверингем.

— Комедия, мой друг, в которой королева, герцогиня Линкольн, вы и его преосвященство кардинал играете главные роли. Кто из вас выиграет, мне ещё не известно; я знаю только, что, пока я нашёптываю её величеству приятные пустячки, чем вы лично очень довольны, кардинал выходит из себя, а герцогиня Линкольн скромно убирает мою невесту с моей дороги.

— По крайней мере, за это вы можете быть только благодарны ей, — с улыбкой заметил Эверингем.

— Благодарить за то, что другие решат за меня мою судьбу? Может быть!.. Разумеется, невежливо бежать от опасности, если она принимает образ будущей жены. Не могу себе представить, как я сказал бы женщине: «Миледи, честь обязывает меня жениться на вас, но когда-либо полюбить вас — не в моей власти». Если же леди Урсула так недоступна, — кажется, я могу считать себя свободным.

— Может быть, леди Урсула сама избегает вас.

— Конечно, сама! Бедная девушка! Как она должна ненавидеть меня! Немудрено, если она предпочтёт монастырь. Только для чего так стараться разлучить нас?

Теперь молодые люди прохаживались по большой приёмной, пустой в это время дня, а по вечерам оглашающейся весёлым смехом.

— Я думаю, что ваша светлость ошибаетесь, — сказал Эверингем. — Друзьям нет причины разлучать вас с леди Урсулой. Вы лучше всех можете решить вопрос, касающийся вашей чести; но самый щепетильный человек в Англии скажет, что, если молодая девушка связана данным отцу обещанием, то вы свободны жениться, на ком захотите.

— Какая насмешка! Свободен связать себя такими цепями!

— Брак — богоугодное дело.

— Нет, скверное, придуманное попами да старыми девами, чтобы привязать женщину, которая предпочла бы свободу, к мужчине, которому она скоро надоест.

— А если эта женщина — королева?

— Отнимите у неё корону — что тогда останется, мой друг? — беззаботно возразил герцог Уэссекский. — Женщина, которую надо любить, вместо того чтобы только склонять пред нею колени, да ещё женщина ревнивая.

Эверингем нахмурился. Он не любил этого легкомысленного тона, считая, что человек, на долю которого выпала величайшая честь стать супругом английской королевы, должен всю жизнь благодарить Бога за такую блестящую судьбу. То обстоятельство, что герцог Уэссекский не решался принять руку, которую Мария сама ему протягивала, казалось Эверингему чуть не святотатством.

— Неужели вы не понимаете, чего ждёт от вас вся Англия? — наконец спросил он. — Кардинал и испанский посол не дают королеве покоя, а король Филипп домогается руки её величества лишь для того, чтобы наложить железные оковы на покорную Англию. Ваша светлость может всех нас спасти от этого. Королева любит вас и готова хоть завтра обвенчаться с вами.

— Чтобы на следующий же день послать меня на эшафот за мою неверность — действительную или воображаемую — и вступить в брак с Филиппом или с дофином?[30]

— Я этому не верю.

— Друг мой, знаете, чего вы от меня хотите? Жениться — значит отказаться от всего, что делает жизнь поэтичной, интересной, от мимолётных наслаждений, от очаровательных женщин, со всей их неприступностью, и взамен всего этого получить меньшую половину короны.

— Благодарность нации... — запротестовал Эверингем.

— Женщина, как бы она ни была легкомысленна, всё-таки постояннее нации. А что касается благодарности... ну, милорд, лучше не будем говорить о благодарности нации!

— Это не может быть ваше последнее слово, друг мой! — серьёзно настаивал Эверингем.

Разговаривая, они спустились с лестницы и дошли до ворот; тут герцог Уэссекский остановился и, положив руку на плечо друга, бросил взгляд на окружавшие их величественные здания Гемптонского дворца, видавшие в своих стенах столько страданий и трагедий, падений, измен и ужасных смертей. Дрожь пробежала по его телу, и глубокие глаза сверкнули гордой решимостью и презрением.

— Это — моё последнее слово, — спокойно произнёс он. — Я никогда не был марионеткой, годной для политических интриг. Англии принадлежит моя жизнь, но не свобода и не уважение к самому себе! Я употреблю все усилия, чтобы отговорить королеву от брака с испанским королём, но никогда не буду ни собачкой её величества, ни орудием в руках моих друзей. — Через минуту его лицо приняло своё обычное беззаботное выражение, и он взял друга под руку, говоря: — Не отправиться ли нам теперь на террасу? Её величество вероятно окончила свои молитвы и ожидает нас. Пойдём, Гарри!

Весёлое общество собралось на террасе, расположенной напротив покоев злополучного кардинала Уольсея[31] и красивыми уступами спускавшейся к старому саду; с неё открывался чудный вид на клумбы с последними летними цветами, на зелёные группы кустов сирени и тисовых деревьев, на извилистую реку и очаровательный ландшафт на противоположном берегу.

Мария Тюдор действительно окончила полуденные молитвы, которые читала, стоя на коленах пред алтарём, окружённая своими фрейлинами; несомненно, она просила у Пресвятой Девы исполнения своего заветного желания. Сегодня ей пришлось немного сократить молитвы, так как она ожидала прибытия специального посла из Рима, от его святейшества папы.

На террасе уже собрались и его преосвященство кардинал Морено, и посол его католического величества короля Испании, и представитель французского короля, герцог де Ноайль, и Шейфн, представлявший интересы императора Карла V в политической игре, в которой ставкой была рука английской королевы.

Мария Тюдор со вздохом опустилась в своё любимое кресло с прямой спинкой. К ней поспешно приблизились Ноайль и Шейфн; его преосвященство встретил её низким поклоном, но она рассеянно слушала их речи, пока слух её не уловил звука знакомых шагов, от которых сильно забилось её сердце. Марии было тогда около сорока лет; она была некрасива, но, когда на террасе раздались шаги герцога Уэсссекского, на её лице появилось то счастливое выражение, от которого каждая женщина хорошеет.

— Нет, милый кардинал, — с нетерпением возразила она. — Сегодня вы всё время восхваляете красоты Испании; но я уверена, — прибавила она, обращаясь к герцогу Уэссекскому, — что его светлость заступится наконец за «весёлую Англию».

Герцог ленивым взглядом окинул собравшееся на террасе общество, и в его глазах промелькнула добродушная насмешка, когда он заметил озабоченное выражение на умном лице кардинала.

— Его преосвященству стоит лишь взглянуть на нашу государыню, чтобы убедиться, что Англии не приходится завидовать Испании, — сказал он, изящно склонившись над протянутой ему рукой королевы.

Мария устремила на него испытующий взор. Последний разговор с Эверингемом набросил лёгкую тень на его всегда весёлое лицо.

— Вы чем-то озабочены, милорд? — тревожно проговорила Мария.

— Какие бы ни были у меня заботы, присутствие вашего величества рассеяло их, — любезно ответил герцог, забавляясь встревоженными лицами политических врагов.

Королева встала и сделала ему знак следовать за собою. Шейфн и Ноайль не осмелились присоединиться к ним; только кардинал Морено, видя, что королева направляется в сад, решился спросить:

— В котором часу ваше величество удостоит принять посла его святейшества?

— Тотчас по его прибытии, — коротко ответила Мария.

Умные глаза кардинала выражали смущение и тревогу, пока он следил за двумя фигурами, спускавшимися с террасы. Как настоящий «князь церкви», он всюду производил сильное впечатление своим блестящим умом, привлекательными манерами и властным характером. В настоящее время он хлопотал не только о политическом союзе для своего государя, но и о возвращении схизматической Англии в лоно католической церкви, и герцог Уэссекский, как верный последователь нового вероисповедания[32], являлся во всех отношениях его соперником.

— Ну, друг мой, — обратился он к подошедшему маркизу де Суаресу, — сегодня для нас неудачный день. Взгляните на эту картину! — И тонким, украшенным кольцами пальцем кардинал указал на скрывшихся за деревьями Марию Тюдор и герцога Уэссекского. — Подумать только, что судьбы Европы зависят от того, удастся ли сорокалетней женщине поймать этого мотылька!

Дон Мигуэль де Суарес также следил, нахмурившись, за происходящей на террасе сценой и не мог не сознаться, что королева намеренно насмеялась над всем дипломатическим корпусом, оказывая явное предпочтение обществу одного Уэссекса.

— Судьба, по-видимому, против нас, ваше преосвященство, — заметил он, — так как сердце этого беспечного мотылька свободно, а сорокалетняя женщина — королева.

— Беспечного и, может быть, самолюбивого?

— О самолюбии позаботятся его друзья, — возразил дон Мигуэль, — а королева Англии — ценный приз.

— Я сейчас думал о красивой леди Урсуле Глинд, — проговорил кардинал после некоторого раздумья.

— Действительно, она очень красива, но его светлости никогда не позволяют видеть её.

— А вдруг бы он увидел?

— Если я составил о нём верное представление, то в таком случае, при своём непостоянстве, он будет очарован леди Урсулой, ну, скажем, полчаса... может быть, несколько часов... Что же из этого?

— В полчаса всякая женщина, даже если она — королева, может почувствовать ревность и обиду, и судьбы Европы, возможно, решатся сообразно с этими чувствами.

— Значит, будущее католической части Европы зависит от встречи молодой девушки с придворным кавалером? — с нетерпением произнёс дон Мигуэль.

— Судьбы целых империй зависели иногда и от более мелких событий, сын мой, — наставительно возразил кардинал. — Дипломатическое искусство в том и состоит, чтобы, не замечая действительно крупных событий, пользоваться каждой мелкой случайностью.

В эту минуту до них долетели звуки не то весёлой, не то грустной песни: где-то во дворе пел чистый женский голос, словно птичка в клетке, обрадовавшаяся яркому солнечному сиянию.

— Это голос леди Урсулы Глинд, — с саркастическим смехом произнёс дон Мигуэль, а затем указал рукой в отдалённую часть сада, где виднелись фигуры герцога Уэссекского и королевы, медленно возвращавшихся на террасу.

Глаза кардинала загорелись особенным блеском; казалось, у него вдруг явилась какая-то новая мысль. Вынув из кармана требник, он направился в тот конец террасы, откуда слышался голос; шёл он с опущенной головой, как бы совершенно погруженный в чтение латинского текста. Дон Мигуэль не последовал за своим начальником, зная, что тот желал остаться один. Кардинал скрылся за углом, где находились комнаты Уольсея, а когда снова появился, в руках у него уже не было требника. На губах его играла торжествующая улыбка, когда он вместе с маркизом наблюдал за приближавшейся к террасе парой.

— Сегодня я, кажется, не в силах развлечь вас, дорогой герцог, — с беспокойством сказала королева Мария. — Куда девалось ваше обычное весёлое настроение?

— Отправилось к его преосвященству, чтобы подслушать, скоро ли удастся испанскому королю править Англией и пленить сердце нашей королевы.

— Мне кажется, вы совершенно не заботитесь о государственных делах, — грустно сказала она, — а ещё менее о том, кто будет управлять сердцем вашей королевы. Хотите, я удалю испанского посла? — вдруг взволнованно шепнула она. — И его преосвященство? И всех послов?.. Хотите, милорд?

Подняв глаза, герцог Уэссекский заметил устремлённый на него и королеву проницательный взор кардинала. С минуту он колебался. Лицо его преосвященства выражало такую гордую самоуверенность, что в голове герцога Уэссекского мелькнула мысль: не уступить ли мольбам друзей и не вырвать ли английскую корону из рук этих чужестранцев, жаждущих овладеть ей? Кто знает! Если бы незначительное движение на террасе не помешало герцогу ответить, судьба Англии, может быть, сложилась бы совсем иначе. Но как раз в этот решительный момент мажордом провозгласил:

— Посол его святейшества папы ожидает её величество в приёмном зале.

— Посол его святейшества, — повторил кардинал, идя навстречу королеве, — и я буду иметь честь представить его вашему королевскому величеству.

Когда королева в сопровождении герцога Уэссекского удалилась в сад, все понемногу разошлись с террасы, теперь здесь оставались лишь две-три придворные дамы да мажордом с сопровождавшими его пажами. Дворец сразу ожил, в нём послышался шум и движение, между тем как медные трубы возвещали прибытие важного лица.

А среди всего этого хаоса звуков отчётливо слышался свежий молодой голос, напевавший грустную песенку.

Королева Мария была, видимо, раздражена: посла его святейшества нельзя было заставить ждать, а бедной женщине страстно хотелось продлить счастливое свидание с глазу на глаз с любимым человеком. Чувствуя, что кардинал следит за каждым её движением, она смело взглянула на него и приказала мажордому и пажам следовать впереди неё в приёмный зал. Между тем герцог Уэссекский внимательно прислушивался к доносившемуся пению.

— Вы пойдёте с нами, милорд! — повелительно сказала Мария. — Я не могу заставить посла его святейшества ждать, а ваше присутствие мне необходимо.

Она оперлась на его руку. Он повиновался, но ему явно не хотелось уходить с террасы.

— Кажется, пение леди Урсулы очаровало его светлость, — шепнул дон Мигуэль на ухо его преосвященству.

— Это — «мелкая случайность», маркиз, — также шёпотом ответил кардинал. — Могу я иметь честь следовать за вашим величеством? — громко произнёс он, почтительно кланяясь королеве.

— Пожалуйста, слева от нас, ваше преосвященство, — холодно ответила Мария.

Процессия двинулась. По знаку своего начальника дон Мигуэль быстро сбежал вниз по ступеням террасы.

— Мой требник! — в замешательстве воскликнул его преосвященство. — Я забыл его на террасе. Папский нунций пожелает прочесть молитву, а я беспомощен без своей книги. Если ваше величество позволите... — он сделал вид, что собирается вернуться.

С отдалённого конца террасы всё ещё доносилось пение.

— Если ваше преосвященство разрешит мне, — с живостью сказал герцог Уэссекский.

— Пожалуйста, дорогой лорд, — ответил кардинал. — Если бы мы могли поменяться годами, я с радостью услужил бы вам. Её величество простит, — решительно добавил он, видя, что королева намеревалась взглядом остановить герцога. — Ваше величество, удостойте опереться на мою руку. Посол его святейшества ожидает вас.

Кардинал стоял пред королевой в почтительной позе. Пажи и придворные дамы уже скрылись за дверью, а герцог Уэссекский, принимая молчание королевы за согласие, быстро направился к дальнему концу террасы.

Мария была слишком горда, чтобы показать дерзкому испанцу своё неудовольствие. Она чувствовала, что попала в ловушку, и знала, что этим обязана кардиналу, цель которого была ей вполне понятна. Не проронив более ни слова, она быстро вошла во дворец.

В этот день Урсула долго и горько плакала; глубоко огорчённая, она дала волю слезам, как ребёнок, у которого отняли любимую игрушку.

В своих чувствах к герцогу Уэссекскому она сама не могла разобраться. Ещё ребёнком она привыкла обожать изящного молодого человека, на которого ей всегда указывали, как на образец того, чем должен быть английский дворянин, и которому, кроме того, суждено было руководить её судьбой, как будущему мужу. Умирая, граф Труро вряд ли отдавал себе отчёт в том, на что обрекал свою дочь, когда заставил её поклясться, что она или будет женой Уэссекса, или окончит дни в монастыре; но Урсуле было тогда всего тринадцать лет, и данную отцу клятву она считала священной. Не видя герцога Уэссекского несколько лет, она в воображении наделяла его всеми рыцарскими качествами, которые приписывал ему обожаемый ею отец. Несмотря на свои годы, Урсула мыслями и чувствами была совершенным ребёнком. Последние семь лет она провела в замке Труро, окружённая верными слугами покойного отца, которые обожали её, учили тому, что сами знали, и слепо повиновались ей. По происхождению она имела право занять место среди приближённых королевы и воспользовалась этим по достижении известного возраста. С тех пор её единственным желанием было встретить человека, с которым её связала судьба. Она не раз видела его после того, как он возвратился ко двору, но Мария Тюдор, сама добивавшаяся его любви, не допускала его до встречи с красивой девушкой, в которой инстинктивно чуяла опасную соперницу. До сих пор это было довольно легко. Его светлость, сдаваясь на убеждения друзей, что его влияние может удержать королеву от брака с иностранным государем, почти всё время находился вблизи королевы, тогда как Урсула всегда оказывалась на заднем плане. Что-то внутри неё говорило ей, что если только она встретится с герцогом Уэссекским, то он охотно исполнит предсмертную волю графа Труро; она не могла не сознавать своей красоты, тем более что в этом её постоянно убеждали зеркало и искреннее восхищение ухаживавших за нею придворных кавалеров. От её быстрого ума не укрылись придворные интриги, тем более что Мария Тюдор не скрывала своей любви к герцогу Уэссекскому. Молодая девушка видела окружавшие её жениха хитросплетения и досадовала, что влюблённая королева играла в них немалую роль.

Задуманный ею маленький заговор не удался, вероятно, из-за проницательности королевы, и молодая девушка чувствовала себя глубоко оскорблённой. Она начала думать, что герцог сам не желал встречи с нею, так как в противном случае сумел бы добиться свидания; может быть, ему было приятно чувствовать себя свободным от невольных уз. Только одно рыцарское отношение к памяти её покойного отца, бывшего закадычным другом отца герцога, могло заставить герцога Уэссекского исполнить предсмертную волю графа Труро; но гордость мешала Урсуле обратиться к его рыцарской чести; она хотела добиться его любви.

«Пресвятая Дева, сделай так, чтобы он полюбил меня ради меня самой!» — было её всегдашней детской молитвой.

Мечтая и размышляя, Урсула спустилась в сад, напевая песенку. Все фрейлины, за исключением Урсулы и Маргарет Кобгем, должны были ожидать её величество в приёмной, и герцогиня Линкольн, угадывая, что герцог Уэссекский сопровождает королеву, предоставила молодым девушкам полную свободу. Ленивая Маргарет сослалась на головную боль и пристроилась в амбразуре окна, а Урсула, страстно любившая цветы, птиц и солнечный свет, отправилась в сад.

Вблизи террасы была разбита клумба с гвоздиками, и Урсула, набрав букет, начала машинально обрывать один за другим снежно-белые лепестки, не подозревая, как была очаровательна в белом платье на тёмном фоне тисовых деревьев, с белокурыми волосами, отливавшими золотом под мягкими лучами октябрьского солнца.

— Любит... страстно... мало... нисколько... любит... — говорила она, обрывая лепестки, и так углубилась в это занятие, что не слышала приближавшихся шагов.

Вдруг две сильные руки обхватили её талию, и весёлый голос докончил за неё:

— Страстно!

У молодой девушки захватило дыхание, но она не сразу обернулась, чтобы узнать, кто помешал её гаданию; женский инстинкт подсказал ей это; кроме того, она узнала его голос. Не раздумывая о том, как всё произошло, она лишь чувствовала, что он был возле неё и что её счастье зависит от того, найдёт ли он её красивой.

Наконец она обернулась, взглянула прямо ему в лицо и с притворным испугом воскликнула:

— Ах! Герцог Уэссекский! Как вы испугали меня, милорд! Я думала, что в этой части сада никого нет... и что герцог Уэссекский у ног королевы.

Урсула была удивительно мила с разгоревшимися щеками, с блестящими глазами, оттенёнными длинными ресницами.

— Он у ваших ног, красавица! — с искренним восхищением ответил герцог. — И пылает ревностью при мысли о том, ради кого ваши прелестные пальчики обрывали лепестки этой гвоздики.

Молодая девушка ещё держала в руках наполовину ощипанный цветок, и герцог протянул к нему руку, чтобы ещё раз коснуться её нежной, бархатистой кожи.

— О, — с лёгким смущением произнесла Урсула, — это я гадала... о любимом брате, который теперь далеко. Я хотела знать, не забыл ли он меня.

— Это невозможно, — с убеждением произнёс герцог, — даже для брата.

— Ваша светлость льстит мне.

— Правда, высказанная такой красавице, как вы, леди, всегда кажется лестью.

— Ваша светлость...

Герцогу нравилось наблюдать, как молодая девушка то краснела, то бледнела, ему нравились её простые, естественные, не изящные движения, мягкие завитки волос возле маленького уха. Его страстная любовь ко всему красивому была вполне удовлетворена представившейся его глазам картиной. Вдобавок ко всему у девушки был замечательно нежный, музыкальный голос, в чём он только что убедился, слушая её пение.

— Откуда вы знаете меня, красавица? — спросил он.

— Кто же не знает его светлости герцога Уэссекского? — ответила Урсула с грациозным поклоном.

— Тогда позвольте мне остаться с вами и скажите мне своё имя, очаровательная певунья.

Урсула боязливо взглянула на герцога, думая, не шутит ли он, но убедилась по всему его виду, что он, очевидно, не подозревал истины.

— Меня зовут Фанни, — спокойно сказала она.

— Фанни?

— Да. Вам не нравится это имя?

— Прежде не нравилось, — с улыбкой сказал герцог, — а теперь я обожаю его. Но скажите мне, прелестная Фанни, отчего я до сих пор никогда не видел вас?

— Ваша светлость не можете знать всех придворных дам.

— Но я знаю всех хорошеньких из них. Мне кажется, что слово «красота» было для меня пустым звуком, пока я не увидел «царицу красоты».

— Боюсь, милорд, что ваша репутация очень вредит вам.

— А какова моя репутация?

— Ваша светлость, все говорят, будто вы непостоянны, будто герцог Уэссекский немного любит многих женщин... но неизменно — ни одной.

Герцог подошёл к ней, заглянул ей в глаза, после чего спросил с внезапной серьёзностью, в которой сам не отдавал себе отчёта:

— Позволите ли вы мне доказать им, что они ошибаются?

— Я? — просто сказала Урсула. — Что же я должна сделать для этого?

— Всё, что хотите.

— Нет, это не в моей власти; если бы даже вашу светлость запереть под замок, то и такое средство, я думаю, не вылечило бы вас от непостоянства.

— Так попробуйте запереть меня на замок, — весело предложил герцог.

— Когда вам будет угодно, — ответила молодая девушка и радостно засмеялась: герцог стоял совсем близко, и в его глазах можно было безошибочно прочесть искреннее восхищение. — А кому отдать ключ от той башни? — скромно спросила она. — Леди Урсуле Глинд?

— Нет, — ответил он. — Сперва войдите сами в башню, а затем выбросьте ключ из окна.

— А леди Урсула? — настаивала она.

Герцог, сделав нетерпеливый жест, воскликнул:

— Как жестоко всё время упоминать это имя, когда мои уши настроены в тон «Фанни»!

— Значит, они неверно настроены. Говорят, что леди Урсула — ваша будущая жена.

— Но я не люблю её... никогда не буду любить, между тем как...

— Говорят, она недурна собою.

— Для меня она некрасива, тогда как вы...

— Вы никогда не видели леди Глинд, — быстро перебила Урсула, — и даже не знаете, какого она типа.

— Догадываюсь: все Глинды рыжие, нескладные, с огромными носами...

Молодая девушка разразилась таким звонким смехом, что герцогу захотелось опять услышать его.

— У всех у них карие глаза, — весело продолжал он, — а теперь я чувствую, что не вынес бы карих глаз.

— А какие глаза были бы теперь приятнее для вашей светлости? — сдержанно спросила Урсула.

В эту минуту словно какой-то магнетический ток пробежал между ними и заставил молодую девушку невольно опустить глаза.

— Чисто голубые и притом с таким серым оттенком, что иногда они могут казаться зелёными, — нежно прошептал герцог, заглядывая в её глаза.

От этого пылкого взора по её телу пробежала лёгкая дрожь.

— У королевы глаза зеленоватые, а у леди Урсулы серые, — с натянутой весёлостью произнесла она, стараясь освободиться от охватившего её странного, блаженного чувства. — Хотите знать, кого вы больше всех любите? — прибавила она, протягивая ему гвоздику. — Обрывайте по одному лепестку.

Герцог ваял цветок и её руку.

— По одному лепестку? — повторил он и стал целовать по очереди тоненькие пальчики молодой девушки, приговаривая: — Самый нежный... самый беленький... все розовенькие...

— Милорд!

— Вы нахмурились? Вы рассердились?

— Очень.

— Простите! Я сейчас исправлю, — смиренно сказал герцог.

— Каким образом?

— Дайте мне другую руку, и я покажу.

— Не могу: нам говорят, что наша левая рука никогда не должна знать, что делает правая.

— Да этого и не будет, — сказал герцог: — я расскажу ей совсем другое.

— А что именно?

— Дайте мне другую руку, тогда узнаете.

Солнце уже садилось, окружая голову девушки золотым ореолом; герцог Уэссекский любовался ею, чувствуя в душе приток неизведанного им до сих пор счастья. Схватив протянутую ему хорошенькую ручку, он нагнулся и поцеловал её в розовую ладонь.

— О, милорд! — сконфуженно прошептала Урсула. — Как могло прийти вашей светлости на ум подобное безрассудство?

— Когда вы смотрите на меня, мне приходят в голову и не такие ещё безрассудства.

— А женщины говорят, что самое большое безрассудство — слушать вашу светлость.

— Вы думаете — они правы?

— Как могу я это знать?

— Слушая меня в течение получаса.

— Здесь, в этом саду?

— Нет, там, на реке, — сказал герцог, указывая в ту сторону, где лёгкий вечерний ветерок рябил воду.

— А что скажут люди? — с притворной тревогой спросила она.

— Ничего! От зависти к моей удаче они промолчат.

— Но про вас спросит королева, а герцогиня Линкольн станет удивляться, куда я делась.

— Нас не найдут; мы за камышами отыщем лодку и поплывём одни... нас скроет темнота... Мы будем слушать чириканье птичек, летящих на покой. Хотите?

Сердце Урсулы уже дало согласие. Герцог говорил очень убедительно, а в его голосе звучали серьёзные нотки. Молча пошли они рядом к берегу реки. Слова только нарушали бы очарование. Река словно манила их. Опьяняющий запах отцветающих роз наполнял воздух, а с противоположного берега уже неслась дивная замирающая песнь лесных пташек.

Посол его святейшества только что откланялся, и Мария Тюдор отпустила своих дам, желая поговорить с кардиналом Морено наедине. Во время аудиенции папского нунция его преосвященство мог наблюдать, как всё более хмурилось чело королевы. Его светлость герцог Уэссекский уже полчаса тому назад отправился на поиски кардинальского требника и до сих пор не возвратился. Посланные за ним пажи нигде не нашли его. Кто-то видел, что он направлялся к реке в обществе молодой леди в белом. Тогда разразилась буря. Отпустив свой штат, королева с гневом, присущим Тюдорам, обрушилась на его преосвященство.

— Милорд кардинал, — дрожащим голосом сказала она, — тревожась об интересах своего государя, вы пошли ложным путём.

— Кажется, я вызвал неудовольствие вашего величества? — мягко сказал кардинал, никогда не покидавший спокойного, глубоко почтительного тона. — Совершенно невольно, уверяю вас.

Но королева не расположена была к вежливости по отношению к человеку, сыгравшему с нею такую неприятную шутку.

— Долой маски, ваше преосвященство! — сказала она. — Этой проделкой с требником... мы обязаны вам. Вы можете гордиться тем, что так легко провели Марию Тюдор.

Хотя она дрожала от гнева, но, казалось, с трудом удерживаясь от слёз. На обычно спокойном лице кардинала даже появилась жалость, но он никогда не позволял чувствам управлять собою.

— С моим требником? — спокойно спросил кардинал. — Я теряюсь в догадках... Ах, вспоминаю, я оставил его на балюстраде, а его светлость герцог Уэссекский, образец рыцарства, предложил сходить за ним и...

— Хитрый план, милорд, — с нетерпением перебила королева, — послать герцога Уэссекского ухаживать за моей фрейлиной.

— Герцога Уэссекского? — с хорошо разыгранным удивлением повторил кардинал. — Мне кажется, я только что видел издали, как он подтверждал обещания, некогда данные им леди Урсуле Глинд.

— Прошу вас не повторять этой глупой сказки. Этого брака желал граф Труро, а герцог почти забыл о нём, пока ваше преосвященство не вмешались в дело.

— Ваше величество крайне несправедливы ко мне. Какое отношение имеют любовные дела герцога Уэссекского к послу его католического величества короля Испании?

— Конечно, было бы разумнее, — холодно заметила Мария, — если бы посол испанского короля не хлопотал о том, чтобы возбуждать гнев английской королевы.

Кардинал по-прежнему любезно улыбался. За всю свою долгую карьеру ему не раз приходилось подвергаться гневу монархов, и в душе он относился с полным презрением к взрывам негодования этих марионеток, игравших роль в его политических планах. Мария Тюдор, решение которой зависело от её любви или ненависти, в руках этого гордого князя церкви была только одной из шахматных фигур в общеевропейской игре.

— Нет, — мягко сказал он, — моё единственное желание возбудить в сердце английской королевы любовь к моему повелителю. Он молод и красив, безукоризненный джентльмен, которого никто не может привлечь после того, как вы удостоили разрешить ему преклонить колени у ваших ног.

— Вы так говорите, милорд, как будто уверены в моём ответе. Но я ещё не дала его, — произнесла Мария со всё возрастающим гневом, — и если ваша хитрость удастся и герцог Уэссекский женится на Урсуле, то я тотчас отошлю ответ вашему государю, и это будет: «Нет!».

На лице кардинала выразилось изумление перед неожиданной вспышкой женской ревности, но оно тотчас же сменилось насмешливым выражением.

— Как лишний трофей для тщеславия его светлости! — резко сказал кардинал.

— Нет, просто как отплату за ваше вмешательство. Обратите на это внимание, милорд кардинал. Клубок запутан вашей рукой. Позаботьтесь о том, чтобы его распутать; в противном случае и вы, и испанский посол завтра же покинете мой двор.

Коротким кивком головы королева дала понять, что аудиенция закончена. Проницательность кардинала подсказала ему, что в настоящую минут слова излишни. Может быть, в первый раз в жизни он позволил своему нетерпению взять верх над сдержанностью, для дипломата это была непростительная ошибка. Он строго порицал себя за попытку ускорить решение судьбы. Время и прихотливый нрав герцога так же отдалили бы его от королевы, как эта неожиданная встреча с красивой леди Урсулой.

До ужина оставался ещё целый час, и кардинал мог рассчитывать, что в это время королева вряд ли пожелает его присутствия. Чувствуя потребность в одиночестве, он направился на террасу. В быстро сгущавшихся сумерках сад имел поэтический вид. Острые глаза кардинала искали между деревьями силуэты двух людей, которых его дипломатия свела вместе, а теперь должна была снова разъединить.

Спустившись с террасы, он тихо направился к пруду, возле которого за час до того можно было наблюдать идиллию. Ничто здесь не напоминало присутствия молодых людей, кроме гвоздик, усыпавших землю белоснежными лепестками.

«О, женщина, женщина! — вздыхал кардинал, оглядываясь на изящные очертания дворца. — Как изменчивы твои настроения! Как бедна твоя логика! Действительно клубок запутан, и надо распутать его. Если герцог Уэссекский женится на леди Урсуле, королева пошлёт Филиппу отказ и на зло мне выйдет за дофина или будет водить за нос Ноайля и Шейфна, а под шумок постарается завоевать сердце ветреного герцога. А если он не женится на леди Урсуле, что тогда? Одержат ли верх его друзья? Я думаю, что он упрям, и двусмысленное положение не короля, а супруга королевы едва ли удовлетворит его. А если мне не удастся разъединить этих молодых людей, Мария Тюдор завтра же отправит и меня, и испанского посла обратно к Филиппу».

Рассуждая таким образом, кардинал продолжал двигаться к низкой стене, отделявшей дворцовые сады от берега реки. Он любил это место потому, что сюда редко кто заходил, и его преосвященство мог здесь сбросить маску невозмутимого спокойствия, которую ему приходилось носить целый день, каково бы ни было его настроение. Поэтому он очень удивился, заметив чью-то фигуру, прислонившуюся к ограде. Подойдя ближе, он узнал лорда Эверингема, ближайшего друга герцога Уэссекского. Молодой человек не слышал шагов кардинала и вздрогнул, когда его назвали по имени.

— А, милорд Эверингем, — приветливо произнёс кардинал, — я вовсе не думал найти вас здесь беседующим с природой.

В темноте глаза его преосвященства не могли разглядеть лицо Эверингема, но опытный дипломат и так догадался о причине уединённой прогулки молодого человека по берегу реки. Герцог ещё не вернулся во дворец, и всем было известно, что её величество по этому поводу выходит из себя. Хитрость кардинала была предметом всех разговоров. Толковали и о том, что герцога видели в обществе самой красивой из фрейлин королевы.

«Друзья герцога, должно быть, как на иголках, — думал кардинал, — они так боялись этой встречи».

Было понятно, почему Эверингем беспокоился о том, вернётся ли герцог, прежде чем ревность королевы подтолкнёт её на внезапное мщение; но молодой англичанин вовсе не желал обнаруживать свою тревогу перед торжествующим врагом.

— Как и ваше преосвященство, меня привлёк сюда прекрасный вечер, — сказал он.

— Это мне очень кстати, — любезно сказал кардинал, — я только что думал, как бы мне устроить с вами свидание. Ведь вы — ближайший друг герцога Уэссекского?

— Я действительно имею честь быть его другом, — холодно сказал Эверингем, — но не понимаю...

— Почему это касается меня? — мягко перебил кардинал. — Если позволите, я объясню. Не пройтись ли нам по этой дорожке? Благодарю вас, — прибавил он, когда Эверингем повернул вслед за ним. — Если не ошибаюсь, милорд, вы в скором времени покидаете Гемптон-коурт?

— Только на несколько недель, — ответил Эверингем. — Её величество дала мне поручение к королеве-регентше Шотландии. Сегодня вечером я выезжаю.

— А, значит, я попал как раз вовремя, чтобы исправить то, что так свойственно людям, а именно одну ошибку.

— Неужели? — не без сарказма удивился Эверингем. — Ваше преосвященство делает их замечательно мало.

— На этот раз это — не моя ошибка, милорд; мне кажется, что вы смотрите на меня как на врага.

— О, ваше преосвященство! — запротестовал молодой человек.

— Ну, если хотите, как на соперника. Сознайтесь, что вы думали и теперь ещё думаете, будто я составил план привести герцога Уэссекского к ногам его нареченной невесты, леди Урсулы Глинд.

— План, который ваше преосвященство очень успешно выполнили, — с горечью заметил Эверингем.

— Вот тут-то вы и ошибаетесь, милорд. Верьте мне, что моё единственное желание в настоящую минуту — поставить непреодолимую преграду между его светлостью и этой красавицей. Вас это удивляет?

— Признаюсь, я поражён.

— Дипломатия полна сюрпризов. Но вы довольны?

— Я боюсь поверить, ваше преосвященство, — осторожно ответил Эверингем. — Всем известно, как горячо я желаю видеть королеву Марию за герцогом Уэссекским; но с той минуты, как он встретил леди Урсулу, я жду, что он объявит о своём желании исполнить последнюю волю её отца.

— Вы считаете, что против неё нельзя устоять?

— Я думаю, что в глубине души герцог всегда считал себя до некоторой степени связанным с леди Урсулой.

— Прибавьте, милорд, что её красота и грация неизбежно должны утвердить его в этом мнении.

— И что ваше преосвященство по этой причине будете торжествовать.

— Теперь вы и ваши друзья приложите все усилия, чтобы избежать этого.

— Наше поражение обеспечивает вашу победу, — со вздохом проговорил Эверингем.

— А если бы я предложил помочь вам и вашим друзьям разлучить герцога с леди Урсулой? Вы приняли бы мою помощь?

— Ваше преосвященство... — прошептал Эверингем, — не знаю, что сказать.

— Вы, конечно, пожелаете посоветоваться со своими друзьями, — спокойно продолжал кардинал. — Хотя мы с вами — политические противники, это не мешает нам в частной жизни уважать друг друга. Вы согласны со мною, милорд?

— Разумеется.

— Так отчего же вам не принять от меня помощь, раз в данную минуту у нас одна и та же цель?

— Я этого не могу сделать, ваше преосвященство, так как в моём распоряжении всего несколько часов; затем я еду в Шотландию.

— Маленькая удача и немного такта, милорд, могут много сделать и в несколько часов.

— Но я всё-таки не понимаю, почему ваше преосвященство может быть заодно со мною и моими друзьями.

— Из ваших слов, милорд, я понял, то вы и ваши друзья подозреваете, будто эту нежеланную встречу герцога с леди Урсулой устроил я, не так ли?

— Ну, положим... — нерешительно начал Эверингем.

— Не отрицайте этого. Допустим, что так и было. Как вы думаете, королева Мария может иметь такие же подозрения?

— Весьма вероятно.

— И тогда, следовательно, весь её гнев обрушится на мою ни в чём не повинную голову. Рассерженная женщина на всё способна, милорд. Положение моё при дворе сделалось бы невыносимо, и моя миссия потерпела бы поражение. Предположим, что своим старанием разлучить герцога с леди Урсулой я захотел бы доказать её величеству свою непричастность к их случайной встрече.

— Я начинаю понимать, — сказал Эверингем, всё ещё смутно подозревая у кардинала какую-то заднюю мысль, — но...

— Если этот разрыв произойдёт, всё останется, как было до сих пор, — неудачно и для вас, и для меня. Поэтому отчего бы нам не быть до тех пор если не друзьями, то... хоть союзниками?

— А затем снова открыть враждебные действия, ваше преосвященство?

— Вне всякого сомнения.

— Ведь если герцог перестанет думать о леди Урсуле, я и моя партия будет всей душой стараться о его браке с королевой.

— А я стану добиваться её руки для короля Испании, до тех же пор...

— Вооружённое перемирие, ваше преосвященство!

— И вы принимаете мою помощь? Увидите, что она будет вам настолько полезна, как вы и не ожидаете, — сказал кардинал с едва заметной саркастической улыбкой.

Лорд Эверингем был немало смущён. Кардиналу явно хотелось получить от него определённое обещание, тогда как молодой человек предпочёл бы открытую вражду, как было до сих пор. Кроме того, он, конечно, очень желал посоветоваться с друзьями.

Случай вывел его из затруднения. Лорд уже готов был ответить, как вдруг в темноте раздался грубый голос: «Кто идёт?» — и в ту же минуту на лицо кардинала был направлен яркий свет фонаря.

— Кого ты ищешь, мой друг? — спросил кардинал.

При виде всем знакомой пурпурной одежды сторож рассыпался в извинениях.

— Исполняй свой долг, друг мой, — сказал кардинал, вменявший себе в обязанность ласково говорить даже с последним слугой. — Но разве здесь есть воры? Для такой встречи ты кажешься мне недостаточно сильным, да к тому же и плохо вооружён.

— Прошу прощения, ваше преосвященство, — возразил сторож, — по приказанию её светлости герцогини Линкольн я ищу женщину.

— Вот как? — произнёс заинтересованный кардинал.

— Может быть, это — какая-нибудь воровка или бродяга, ваше преосвященство.

— Может быть. Тогда ступай своей дорогой, — мы не будем тебе мешать. — Его преосвященство глубоко задумался, а затем спросил у Эверингема, также погруженного в раздумье: — Знаете ли вы что-нибудь об этом, милорд?

— Я кое-что подозреваю, — медленно ответил тот. — Ходит слух — разумеется, это пустая сплетня! — будто одна из фрейлин королевы, переодетая, по вечерам устраивает разные проказы.

— В самом деле? Вы не знаете, кто эта леди?

— Даже не догадываюсь. Все молоденькие фрейлины готовы на всякие шалости, и такое переодеванье, разумеется, самого наивного свойства, но её величество очень строго относится к вопросам приличия.

— Значит, герцогиня Линкольн, как неусыпный дракон, хочет захватить прелестную злодейку in flagrante delicto[33], да? — продолжал кардинал, машинально поворачивая на ту дорожку, по которой удалился ночной сторож.

Кардинал никогда не мог отделаться от веры в судьбу, и в настоящую минуту ему казалось, что невероятная история о проказах молодых девушек окажет несомненное влияние на его планы. Словно в ответ на его мысли, до слуха его донёсся испуганный женский крик, сопровождаемый ругательствами ночного сторожа.

— Что это? — невольно спросил Эверингем.

— Кажется, леди, захваченная in flagrante delicto, — спокойно отозвался кардинал.

Оба быстро направились в ту сторону, откуда слышался крик, и вскоре различили в темноте фигуру ночного сторожа, по-видимому, боровшегося с женщиной, голова и плечи которой были укутаны покрывалом. В нескольких шагах от них валялся брошенный фонарь.

— Не всё ли тебе равно, что я здесь делаю? — задыхаясь, говорила женщина, стараясь освободиться от крепко державших её рук. — Отпусти меня, слышишь?

Потеряв равновесие, она упала на колени, и сторожу удалось скрутить ей руки назад.

— Дай сперва ответ герцогине Линкольн, моя милая! — ответил он, связывая ей руки.

— Да мне от неё ничего не надо! — бормотала девушка. — Отпусти! Ты не имеешь права связывать меня.

— Ладно, ладно! Я тебя не трону, если ты успокоишься.

Сторож помог ей подняться на ноги, собираясь вести её во дворец. Покрывало упало у неё с головы, и кардинал с Эверингемом, молча наблюдавшие за этой сценой, увидели красивое женское лицо, обрамленное золотистыми волосами.

— Отпусти же меня! — упрямо твердила девушка. — У меня важное дело.

— Важное дело? А к кому, моя милая?

— К герцогу Уэссекскому, — сказала она, немного поколебавшись. — Ну, а теперь ты отпустишь меня?

— О-хо-хо! — громко расхохотался сторож. — Мало ли молодых девушек, у которых есть дело к его светлости! Только ты сперва пойдёшь к герцогине Линкольн.

— Друг мой, — раздался мягкий голос кардинала, — если это дитя действительно имеет дело к герцогу Уэссекскому, то его светлость, я думаю, предпочтёт, чтобы ты держал язык за зубами. Вы желаете говорить с герцогом, дитя? — продолжал он тем добродушным тоном, который всем внушал безграничное доверие к нему. — Вы его знаете?

Поражённый этим вмешательством сторож молчал, а девушка смело обратилась к новому собеседнику.

— Что вам за дело до этого? — подозрительно спросила она.

— Я думал, что вы будете рады получить помощь, — ласково произнёс кардинал.

— Ваше преосвященство... — пробормотал сторож, начиная приходить в себя.

— Молчи! — приказал кардинал. — Я желаю поговорить с этой молодой особой наедине.

Почтенному блюстителю порядка пришлось удалиться, так как не могло быть и речи о том, чтобы спорить с кардиналом Морено.

— Не бойтесь ничего, дитя! — ласково сказал кардинал. — Вы желаете говорить с герцогом Уэссекским?

— А вы отведёте меня к нему? — спросила она.

— Может быть, — ответил он.

В девушке, видимо, происходила сильная борьба. Её грудь судорожно поднималась, плечи вздрагивали; она быстро и лихорадочно дышала.

— Я сторожила его в саду в сумерки, — наконец прошептала она. — Днём я не смела подойти к нему... Он спас мне жизнь... Я умею читать по звёздам... Ему грозит большая опасность... Я должна предостеречь его, должна видеть его... непременно.

— И вы увидите его, дитя! — ласково проговорил кардинал, положив ей на голову белую надушенную руку, украшенную кольцами. — Его светлость спас вам жизнь, говорите вы? И вы за это благодарны ему. Может быть, даже очень любите его?

— Что вам за дело? — дерзко спросила девушка.

Лорд Эверингем хотел вмешаться в этот странный допрос, возмущавший его честность. Кто знает, может быть, тут крылась какая-нибудь любовная история, и сердце Эверингема сжалось при мысли, что враги герцога Уэссекского могли узнать тайну, которую он скрывал даже от своих друзей. Но вместе с тем девушка, видимо, готова была поверить кардиналу.

— Вы отведёте меня к нему? — упрямо повторила она. — Сейчас же?

— Сейчас нельзя, — прежним ласковым, покровительственным тоном произнёс кардинал. — Его светлость у королевы; вы, конечно, понимаете, что вас нельзя тотчас провести к нему. Вы мне верите? Обещаю, что вы увидите его.

— Ну, мне всё равно, кому верить, — ответила она. — Только если вы не отведёте меня к нему, я сама найду дорогу.

— Какая самостоятельность! Но если я берусь помочь вам, дитя, то мне надо по крайней мере знать, кто вы.

— Меня зовут Мирраб.

При звуке этого имени Эверингем вздрогнул. В голове его быстро пронеслось воспоминание, связанное с истмольсейской ярмаркой, но оно неясно сохранилось в его памяти. Под влиянием какого-то смешанного чувства стыда и любопытства он нагнулся, поднял с земли брошенный сторожем фонарь и поднёс его к лицу девушки. Тогда он мгновенно вспомнил всё: перед ним была предсказательница Мирраб, которую прихотливая природа наделила такими же золотистыми волосами, такими же тонкими чертами и чудными глазами, как и красивейшую из фрейлин Марии Тюдор. На девушке было платье из грубой шерстяной материи с открытой шеей и короткими рукавами; грубая форма рук выдавала происхождение девушки, и сходство с леди Урсулой ограничивалось чертами лица и цветом волос.

Теперь хитрый, беззастенчивый испанец и честный, простодушный англичанин стремились к одной и той же цели; но, пока Эверингем придумывал, как воспользоваться необычайным сходством двух девушек, в голове кардинала уже созрел целый план. Снова набросив на голову Мирраб упавшее во время борьбы покрывало, он развязал ей руки. Она беспрекословно подчинялась ему, словно зачарованная прикосновением его нежных бархатных рук. Во всё это время кардинал и лорд Эверингем не обменялись ни единым словом, будто действовали по взаимному согласию.

Подняв с земли фонарь, Эверингем пошёл разыскивать сторожа, чтобы освободить его от дальнейших обязанностей и велеть ему молчать о случившемся. Блюстителя порядка смущало то обстоятельство, что испанский кардинал принял такое участие в бродяжке, оказавшейся в королевском саду; но несколько серебряных монет, полученных им от благородного лорда, скоро успокоили его тревогу. Он равнодушно закончил обход, радуясь, что не надо больше караулить воров в парке.

Когда Эверингем вернулся к тому месту, где только что оставил его преосвященство и Мирраб, он уже никого там не нашёл.

В этот вечер за пышным королевским ужином было очень невесело. Как это часто бывало, королева не промолвила ни слова, кардинал Морено казался озабоченным, а герцог Уэссекский был удивительно молчалив. Тотчас по окончании ужина её величество удалилась в сопровождении приближённых дам.

Блестящее общество разбилось на небольшие кружки. Вокруг графа Пемброка, уезжавшего в тот же вечер в Шотландию, собрались его друзья, чтобы пожелать ему счастливого пути. В глубокой амбразуре окна герцог Уэссекский был занять серьёзным разговором с лордом Уинчестером и сэром Вильямом Друри, а за длинным столом несколько молодых кавалеров увлеклись какой-то азартной игрой.

Вскоре примеру её величества последовали иностранные послы, чувствовавшие себя особенно неуютно среди враждебно настроенного к ним общества. Первыми удалились кардинал Морено и маркиз де Суарес, занимавшие ряд великолепных комнат, в которых жил злополучный Уольсей. Самый роскошные покои, выстроенные Генрихом VIII для самого себя, были предоставлены герцогу Уэссекскому и его многочисленной свите. Между его половиной и комнатами испанских послов находился красивый аудиенц-зал, где королева и и́збраннейшие из её гостей принимали почётных посетителей.

Здесь взволнованный, недовольный собою Эверингем после ужина отыскал кардинала Морено, прося переговорить с ним. Его преосвященство принял лорда с приветливой улыбкой на губах, но в его глазах выражался кроткий упрёк.

— Ну, милорд, — начал он, как только слуги удалились, — природа не создала вас дипломатом: разве свидание со мною вечером было необходимо?

— Я не мог успокоиться, — быстро проговорил Эверингем, — пока...

— Пока вы не показали всему двору и, в частности, герцогу Уэссекскому, что у вас есть какое-то секретное соглашение с его политическим соперником, испанским послом, — сухо докончил кардинал.

— Простое свидание.

— Удостоили ли меня раньше хоть один раз своим посещением вы, милорд, или кто-нибудь из ваших друзей?

— Кажется, нет. Да ведь я только прошу самого короткого tete-a-tete[34]. Я должен знать, что вы намерены делать, — горячо сказал Эверингем.

Кардинал бросил на него взгляд, в котором жалость смешивалась с презрением. Казалось, он готов был произнести какую-то резкость, но сдержался и только пожал плечами.

— Говорят, вы — искусный игрок в шахматы, милорд? — уже спокойным тоном произнёс он. — Сделайте мне честь сыграть со мною одну партию.

— В такой поздний час! Я не имею времени, так как уезжаю в Шотландию.

— Однако поздний час не помешал вам искать свидания с политическим противником.

— Но ведь никто не узнал бы, — нерешительно проговорил смущённый Эверингем.

— Теперь уже все во дворце знают об этом. Верьте, милорд, что партия в шахматы — лучший предлог.

— Сперва скажите мне...

— Я ничего не скажу, пока мы не сядем за шахматы, — возразил кардинал, берясь за колокольчик. — Разве я не говорил тебе, негодяй, — обратился он к вошедшему слуге, — что милорд Эверингем любезно согласился перед своим отъездом дать мне отыграться в шахматы? Почему ты ничего не приготовил?

— Почтительнейше прошу прощения, ваше преосвященство, — произнёс смущённый слуга, — я не понял...

— Не понял! — добродушно сказал кардинал. — Малый оспаривает моё знание английского языка! Ну, давай скорей шахматы! У его милости только час свободного времени.

Эверингем с нетерпением следил за приготовлениями к игре, которую считал совершенно излишней, но, не доверяя собственному суждению, подчинился кардиналу. Наконец игроки уселись за шахматы, однако слуги ещё оставались в комнате. Кардинал казался погруженным в игру и делал это потому, что Эверингем славился как превосходный шахматист.

— Шах королю, милорд! — воскликнул наконец молодой англичанин.

— Вот я и защитился, милорд, — сказал кардинал, передвигая одну из фигур. — При помощи пешки мой план обеспечен, а вашему коню грозит большая опасность.

— Не серьёзная, ваше преосвященство, и я повторяю: «Шах королю!»

В эту минуту слуги удалились, бесшумно затворив за собою двери.

— Вижу, что надо действовать смелей, — задумчиво произнёс кардинал. — Заметьте, сын мой, как природа сыграла нам на руку: мы оба горячо желали разлучить герцога Уэссекского с его нареченной невестой; два часа назад это казалось совершенно невозможным, а теперь же судьба послала нам глупую девушку низкого происхождения, может быть, порочную, являющуюся двойником добродетельной леди Урсулы, и...

— Шах! — сухо сказал Эверингем, передвигая слона.

— Нет, нет, мы пустим в дело только маленькую пешку, — с обычным добродушием сказал кардинал, — и посмотрите, как всё улаживается.

— Вот это я и желал бы знать. Где Мирраб?

— В комнате маркиза де Суареса, где переодевается в роскошный наряд, который мой верный Паскуале достал у своей приятельницы, придворной дамы её величества: богатое белое платье, причудливые украшения на голову; благодаря этому сходство Мирраб с леди Урсулой станет ещё поразительнее. Ваш ход, милорд! Прошу вас не терять нити этой интересной игры.

— Легко запутаться в лабиринте вашей дипломатии, — тревожно произнёс Эверингем. — Что вы предполагаете делать дальше?

Его преосвященство с минуту подумал, словно занятый стратегическими соображениями, затем, передвинув королеву через всю доску, продолжал:

— Что я думаю делать, милорд? А вот что: при помощи дипломатии, которую вы, англичане, так презираете, устроить, чтобы герцог увидел леди, которую он, конечно, примет за леди Урсулу, в компрометирующем её положении; вследствие этого начавшаяся сегодня любовная идиллия сегодня же вечером и закончится.

— Я не допущу, чтобы репутация честной женщины была запятнана из-за низкого обмана, — с жаром вступился Эверингем.

— Скажите, милорд, что вы называете низким обманом: умение враждебного вам дипломата пользоваться любыми средствами для достижения намеченных целей, которые он считает великими и справедливыми? Или это — дело рук задушевного друга, стремящегося к той же цели? Нет, нет, дорогой милорд, помните, что я не думаю осуждать вас. Ваши цели и стремления так же бескорыстны, как мои собственные. Я не прошу вас помочь мне и охотно избавил бы вас от посвящения в тайны моей дипломатии. Отчего вы боитесь за леди Урсулу? Неужели для вас репутация важнее успеха вашего плана? Вашего и всей вашей партии, — не забывайте этого!

— Ну что ж, я с вами, милорд, — со вздохом ответил Эверингем. — Вся Англия разделяет наше горячее желание видеть герцога Уэссекского супругом королевы. Но здесь я становлюсь в тупик пред вашей дипломатией. Если герцог отвернётся от леди Урсулы, его сердце, я надеюсь, обратится к королеве, которая страстно любит его, и... Шах!

— Ах, как вы прижимаете меня! — сказал кардинал, внимательно изучая положение фигур. — Что касается меня, то я, как видите, совсем бесцельно двигаю свои пешки. В настоящую минуту я хочу только разлучить герцога с леди Урсулой, а там увидим.

Эверингем молчал. В его душе верность другу боролась с любовью к родине и тревогой за её благополучие. Хотя его ужасала мысль встретиться сейчас лицом к лицу с герцогом Уэссекским, тем не менее он не хотел бы ничего изменить, чувствуя, что перед такой высокой ставкой, как брак герцога с Марией Тюдор, и временная измена другу, и репутация ни в чём не повинной женщины теряли своё значение. Даже мучившие его угрызения совести и чувство стыда лишь укрепляли его в принятом решении, так как он считал, что этими страданиями заслужит чуть ли не мученический венец.

Его преосвященство, без сомнения, знал, что происходит в сердце молодого лорда. При его знании человеческих слабостей ему легко было читать в кристально чистой душе противника.

Игра продолжалась молча.

— Я уезжаю с тяжёлым сердцем, чувствуя, что участвую в предательстве, — с глубоким вздохом произнёс Эверингем, выражая этим своё душевное состояние.

Кардинал с состраданием взглянул на него. В душе он был рад, что этот взбалмошный англичанин вечером исчезнет с его дороги. Если бы он мог предвидеть такое благоприятное для него вмешательство судьбы, то, конечно, не открыл бы своих карт столь неудобному союзнику. Судьба немного поздно явилась на помощь, когда кардинал уже заключил соглашение, от которого теперь опасно было отказываться; поэтому кардинал употребил все усилия, чтобы скрыть нетерпение, с каким ожидал окончания игры, и с облегчением вздохнул, когда в комнату вошёл маркиз де Суарес.

— Вы пожаловали как нельзя более кстати, дорогой маркиз, — обратился к нему кардинал. — Помогите мне, пожалуйста, убедить лорда, что мы не замышляем никакого предательства против герцога Уэссекского.

По губам маркиза пробежала самодовольная улыбка.

— Какое предательство? — весело спросил он.

Но Эверингем, узнав всё, что хотел, спешил удалиться, предоставив событиям идти своим чередом. Теперь ему страстно хотелось оскорбить этих ненавистных ему заговорщиков или бросить им в лицо своё презрение.

— Шах и мат, милорд кардинал, — сухо сказал он, воспользовавшись рассеянностью противника, и встал, чтобы откланяться.

Он был уже в дорожном костюме, в сапогах со шпорами и только на время игры отцепил меч. Пока он снова застёгивал портупею, к нему приблизился дон Мигуэль.

— Умоляю вас, милорд, не говорить ни о каком предательстве, — серьёзно сказал он. — Поверьте, в этом деле ваша совесть оказывается чересчур чувствительной. В конце концов, что предлагает его преосвященство? Чтобы в течение самого короткого времени герцог Уэссекский, на основании свидетельства собственных своих глаз, думал, что леди Урсула Глинд не вполне достойна сделаться герцогиней Уэссекской. Мирраб сыграет свою роль не подозревая о ней, значит — в совершенстве. Свидетелем предполагаемой нами сцены будет один только герцог; неужели вы думаете, что он станет сильно страдать от разочарования? Вы, конечно, не думаете, что он в течение часа мог серьёзно влюбиться в леди Урсулу. Его самолюбие немножко пострадает, но это скоро пройдёт.

— Герцог никогда не разойдётся с другом из-за женщины, — успокоительным тоном добавил кардинал.

— Подобно пчеле, его светлость интересуется цветком лишь до тех пор, пока его привлекает сладкий запах, — продолжал маркиз. — Если он сочтёт леди Урсулу фальшивой, то обратиться к другой красавице с улыбкой снисхождения к женскому непостоянству.

Всё это было очень правдоподобно, да и лорду Эверингему самому хотелось верить, что он никоим образом не повредит своему другу. Впрочем, оставалось ещё одно сомнение.

— Во всей этой истории есть одно лицо, маркиз, о котором вы и его преосвященство вовсе не заботитесь; это — леди Урсула Глинд. В Англии репутацию девушки считают священной.

— Почему же её репутация может пострадать? Кто станет рассказывать об этом? Вы? Никогда не поверю! Герцог Уэссекский? Конечно, нет. Для успокоения вашей не в меру чуткой совести напомню вам, милорд, что вы не обязаны соблюдать тайну. Если по возвращении из Шотландии вы найдёте, что репутация леди Урсулы хоть сколько-нибудь пострадала из-за нас, вы свободны обличить виновных. Не так ли, ваше преосвященство?

— Совершенно верно, сын мой, — подтвердил кардинал.

— Теперь у меня легче на душе, — сказал Эверингем. — Я готов согласиться, что вы оба правы, но я имею честь называть его светлость своим другом и охотно остался бы здесь ещё на сутки, чтобы убедиться, что ему от этой затеи не будет вреда.

С тяжёлым вздохом он накинул плащ и простился с испанцами. Проводив его до самой двери, дон Мигуэль вернулся к кардиналу.

— Ну, это самые бесполезные полчаса, какие я когда-либо проводил в жизни, — начал его преосвященство на своём родном языке. — Эти англичане просто невозможны со своими угрызениями совести, с понятиями о дружбе, с вечными предрассудками. Каррамба! Что было бы с Европой, если бы везде приходилось наталкиваться на такие глупости!

— Какое счастье, что этот дуралей сегодня отправляется в холодную Шотландию! — со смехом воскликнул дон Мигуэль.

— Случай, сын мой, — послушный раб, которым надо пользоваться, пока он нам благоприятствует. А теперь я пойду в часовню и буду читать требник, пока её величество не позовёт меня для вечерней молитвы. Она из любопытства не откажется сегодня от моих услуг, хотя за ужином выказывала мне большую холодность. Но вам предстоит много дела, сын мой. Вы должны как можно скорей отыскать герцога для подготовленного нами свидания. Постарайтесь быть весёлым и естественным. Дону Мигуэлю де Суаресу нетрудно будет играть роль молодого повесы. Я тем временем стану поджидать благоприятной для меня минуты и проведу репетицию нашей маленькой драматической сценки, в то время как герцог удалится в свои покои. Не нужно большого освещения; только открытое окно и луна, если она будет нам благоприятствовать. Достаточно одного быстрого взгляда на девушку. Постараюсь, чтобы этот взгляд имел решающее значение. Ваш разговор с герцогом подготовит почву. Я добьюсь своей цели. Может быть, лишь с помощью случая, но добьюсь. Верю, что случай поможет мне.

Теперь кардинал говорил уже не своим обычным, до приторности мягким тоном: это был резкий, неприятный голос, звучавший почти жёстко в своей холодной монотонности.

— Что теперь делает девушка? — уже более спокойным тоном спросил он после короткого молчания.

— Любуется на себя в зеркале, — весело ответил дон Мигуэль, — и всё твердит, что ещё до зари увидится с герцогом. Много болтает о звёздах и об опасности, угрожающей её дорогому лорду. Ха-ха-ха! — И маркиз разразился хриплым смехом, а глаза его загорелись ненавистью.

— Она говорит разумно? — осведомился его преосвященство.

— Нет, — ответил дон Мигуэль. — Сначала она говорила разумно, но три полных стакана крепкого хереса привели в негодность её мозги. Подозреваю, что она всегда была немного помешана; я это сразу отметил, когда увидел её в палатке и услышал её бормотанье.

— Она может быть опасной, — мягко заметил кардинал.

— Для того, кто станет противоречить ей, — да.

— Так что, если бы герцог открыл обман и отнёсся к ней не очень мягко, она... — Кардинал не докончил фразы и после минутного молчания прибавил: — Во всяком случае, надеюсь, счастье будет благоприятствовать нам. Наш добрый Паскуале позаботится снабдить девушку коротким кинжалом, не правда ли?.. Английской работы... с отравленным лезвием.

Взяв со стула плащ, дон Мигуэль закутался в него, а кардинал, вынул из кармана требник, уселся поудобнее в своём кресле с высокой спинкой. Дойдя до двери, дон Мигуэль в раздумье остановился, а затем, снова приблизившись к кардиналу, спокойно спросил:

— Ваше преосвященство готовы и к этой случайности?

— Мы всегда должны быть готовы ко всяким случайностям, сын мой, — мягко ответил кардинал.

Затем он погрузился в чтение требника, а дон Мигуэль вышел из комнаты.

Эверингем не мог уехать, не попрощавшись с герцогом Уэссекским. В первый раз в жизни он хотел бы избежать встречи с другом, но боялся возбудить в нём подозрение. Он страшился открытого, проницательного взора этих глаз, всегда дружески смотревших на него; страшился пожатия этой красивой аристократической руки, которую ему протянут как верному, испытанному другу.

Твёрдыми шагами вошёл он в столовую, откуда все понемногу разошлись, и, окинув быстрым взглядом весь зал, увидел, что герцог беседовал с графом Оксфордским, а у ног его спокойно почивал верный Гарри Плантагенет. Серьёзное лицо герцога просияло при виде друга.

— Я уж думал, что не увижу вас, — сказал он, горячо пожимая молодому человеку руку. — Милорд Оксфорд сказал мне, что вы сейчас уезжаете.

— Неужели я мог уехать, не попрощавшись с вами?

— Я этому не верю, но партия в шахматы оказалась, по-видимому, очень интересной.

Эверингем почувствовал, что меняется в лице; к счастью, он стоял спиной к огню. Он сразу же убедился, насколько прав был кардинал: герцог Уэссекский уже слышал о свидании в большой приёмной.

— О, его преосвященство — страстный шахматист, — как можно спокойнее ответил Эверингем, — и я не мог отказаться сразиться с ним ещё раз, тем более что, может быть, больше не увижу его по возвращении из Шотландии.

Он чувствовал устремлённый на него пытливый взгляд герцога, и его охватило безумное желание предупредить друга, послав к чёрту всякую дипломатию. Ему стало невыносимо видеть у ног герцога красавицу-собаку, такую верную и преданную. Однако, пока он колебался, со двора донёсся резкий звук трубы.

— Кажется, вам пора отправляться, — с лёгким оттенком грусти произнёс герцог. — Мне жаль, что вы едете. Гарри Плантагенет и я станем скучать без вас в этом скучном месте, и мне среди врагов не будет доставать вашей преданной руки.

— О врагах не может быть и речи, дорогой милорд! — горячо возразил Эверингем. — Посмотрите вокруг себя и скажите: где вы видите врагов? Все — ваши сторонники и, если вы пожелаете, ваши верные подданные, — многозначительно прибавил он.

— Сегодня — друзья, завтра, может быть, враги, — задумчиво произнёс герцог. — Однако теперь не время рассуждать о моих делах. Счастливого пути, друзья! Гарри, поклонись самому честному человеку во всей Англии; ты его не увидишь, пока он не вернётся из Шотландии. Скажу вам на ухо, дорогой мой, что вы не должны удивляться, если, вернувшись, уже не застанете меня свободным человеком. Пойдём, Гарри, проводим приятеля до ворот.

Он взял Эверингема за руку и в сопровождении группы друзей вышел из дворца. Со всех сторон слышалось: «Да хранит вас Бог!» — когда герцог проходил среди блестящей толпы друзей и знакомых. В этот период его популярность достигла своего апогея. Что касается Эверингема, то при последних словах герцога, намекавших на его сегодняшнюю встречу с леди Урсулой, у молодого человека пропало всякое желание предупредить друга.

Всё было готово к отъезду. Посланники королевы, которых Мария отправляла к шотландской королеве-регентше, до Гринвича ехали верхом, а на рассвете должны были сесть на корабль, чтобы отправиться в Шотландию морем.

Граф Пемброк долго прощался с герцогом Уэссекским, всё надеясь услышать от него хоть намёк, что желанный союз будет заключён. Наконец по данному знаку открылось одно из окон, и в нём показалась сама королева, окружённая приближёнными дамами. При её появлении раздались громкие приветствия верных, преданных ей всем сердцем её приближённых. Мария слегка наклонила вперёд голову, словно тревожно отыскивая кого-то в толпе.

— Да хранит Господь нашу королеву! — громко произнёс герцог Уэссекский, и его слова тотчас были подхвачены множеством голосов.

Другие прибавили:

— Да хранит Господь его светлость герцога Уэссекского!

Все заметили, что на этот раз королева прижала руку к сердцу, словно её охватило сильное волнение; затем она сделала прощальный знак рукой и быстро отошла от окна.

Подали сигнал к отъезду. Несколько запоздалых всадников, в том числе и Эверингем, быстро вскочили на лошадей, и маленький отряд выехал со двора.

Тяжело вздохнув, герцог Уэссекский подозвал собаку.

— Ну, что, старый дружище? — грустно произнёс он. — Зачем Провидение не сделало мою светлость незначительной личностью? Сдаётся мне, что мы с тобою были бы тогда счастливее.

Гарри Плантагенет в знак согласия зевнул, а затем зажмурил глаза, точно хотел сказать хозяину в ответ на проносившиеся в его голове мысли: «Ну, знаете, бывают и вознаграждения за неудачи».

— Только с сегодняшнего полудня! — прошептал герцог, направляясь на свою половину.

Проходя по одной из комнат, герцог с удивлением услышал своё имя.

— Случай действительно благоприятствует мне, — произнёс кто-то в темноте. — Если не ошибаюсь, его светлость герцог Уэссекский?

В поздний вечерний час эта часть дворца обыкновенно была пуста и слабо освещена несколькими восковыми свечами в высоких канделябрах; в отдалённые уголки свет не проникал, так что герцог лишь неясно различал фигуру направлявшегося к нему человека.

— Кто бы вы ни были, сэр, я к вашим услугам, — отозвался он. — Но вы, должно быть, сродни кошачьей породе, если могли разглядеть мою недостойную особу.

— Нет, причиной этого — моё горячее желание. Я надеялся встретить вас здесь и поджидал.

— Маркиз де Суарес? — сказал герцог, когда молодой испанец вступил наконец в часть комнаты, освещённую канделябрами. — Вы желаете говорить со мною?

После встречи с доном Мигуэлем на истмольсейской ярмарке герцог не обменялся с ним почти ни одним словом; со своей стороны, испанец, казалось, избегал его, на что герцог не обращал внимания. Иностранные послы, жившие в это время во дворце, не внушали ему никакой симпатии, и в отношениях с ними он ограничивался лишь требованиями учтивости. Враждуя друг с другом, все они сходились в неприязни к человеку, стоявшему на пути их политических интриг. Тем не менее, держась в стороне от всякой политики, герцог прекрасно знал их чувства к нему. Поэтому легко понять его удивление при неожиданном обращении к нему одного из его врагов.

— Чем могу служить послу испанского короля? — продолжал он.

Но дон Мигуэль не спешил с ответом. В его тёмных глазах было такое выражение, точно он умолял своего собеседника дружелюбно отнестись к его словам, и быстрый взгляд герцога заметил это. Он указал испанцу на стул, а сам присел на край стола.

— Прежде всего прошу у вашей светлости прощения за свою смелость, — начал дон Мигуэль, — но я хочу задать вам один вопрос, который, боюсь, покажется вам нескромным. Я даже не знаю, как выразиться... уверяю, ваша светлость.

— Ради Бога, бросьте свои уверения, — с лёгким нетерпением заметил герцог, — и говорите прямо, что желаете мне сказать.

— Ну, хорошо! Если ваша светлость позволяете... При дворе говорят, будто вы помолвлены с леди Урсулой Глинд...

Герцог не отвечал; по его губам пробежала улыбка, значения которой дон Мигуэль не понял, несмотря на своё умение читать чужие мысли.

— Простите, ваша светлость, — смелее продолжал испанец, — но говорят также, что вы не намерены искать её руки.

— Чёрт возьми! — смеясь воскликнул герцог, но после некоторого молчания добавил уже серьёзней: — Простите, милорд, но я не понимаю, какое это имеет отношение к вам лично?

— Ещё немного терпения, ваша светлость. Я сейчас всё объясню, прошу только сперва ответить на мой вопрос. Для меня это крайне важно, и я буду считать себя вашим вечным должником.

У дона Мигуэля был располагающий и вместе с тем серьёзный вид, и честный, прямодушный герцог не подозревал, что его собеседник играет заученную роль.

— На ваш вопрос трудно ответить, милорд, — сказал он с притворной серьёзностью, хотя в глазах его искрился смех. — Видите ли, леди Урсула Глинд... и все члены её семьи имеют карие глаза, а я в настоящую минуту чувствую, что никогда не мог бы полюбить карие глаза.

— Леди Урсула очень красива, — возразил испанец. — Ваша светлость никогда не видели её?

— Никогда... с тех пор, как она была очень маленькой девочкой.

— В таком случае я счастливее вас: я её очень близко знаю! — с хорошо сыгранным увлечением воскликнул дон Мигуэль; затем, словно спохватившись, смущённо продолжал: — То есть... я...

— Что же дальше?

— Вот причина моей смелости, милорд, — сказал испанец, вскакивая с места и принимая вид благородной прямоты. — Я хотел спросить... если ваша светлость не будете просить руки леди Урсулы и если кто-либо другой...

— Если леди Урсула предпочтёт другого моей недостойной особе — вы это хотите сказать? — допытывался герцог, видя, что дон Мигуэль остановился.

— Да, если я... Не оскорблю ли я вашей светлости?

— Оскорбите меня? — весело воскликнул герцог. — О, милорд, к чему такие долгие приготовления? Вы снимаете с моей совести огромную тяжесть, дорогой маркиз. Так вы любите леди Урсулу? Она прекрасна... и любит вас. Где вы её видели, милорд?

— На истмольсейской ярмарке... ещё ваша светлость вмешались. Помните?

— И, кажется, совсем некстати... Прошу прощения! А потом?

— Знакомство, начавшееся, может быть, немного неприятным образом, перешло затем... в дружбу...

— А потом в любовь? Примите мои поздравления, милорд. Семья Глинд славится своей высокой нравственностью, а если леди Урсула к тому же и красива, то наш двор вправе гордиться такой представительницей английских женщин. Даю вам честное слово джентльмена, я считаю, что данное ею в детстве отцу обещание никоим образом не связывает теперь девушку. Клянусь, что получу от её величества разрешение для вас немедленно вступить в брак.

— Ну, не надо так спешить, — засмеялся дон Мигузль. — Ни леди Урсула, ни я не нуждаемся в согласии её величества. Не забудьте, что не я заговорил о браке.

— Я в полном недоумении, — нахмурясь проговорил герцог Уэссекский. — Я понял...

— Что я перед всеми могу гордиться, — с саркастической улыбкой на чувственных губах произнёс дон Мигуэль, — но ведь это вы заговорили о добродетели леди Урсулы. Я только хотел знать, не оскорблю ли вашей светлости, если... — И он смеясь пожал плечами.

Этот смех неприятно резанул герцога, да и обращение с ним маркиза вдруг изменилось, что заставило его содрогнуться.

— Если что? — резко спросил он. — Чёрт возьми! Да говорите же, сэр!

— Зачем же мне говорить, если ваша светлость почти угадали? Сознайтесь, что я действовал en galant homme[35], желая сообразоваться с вашим мнением. Вы, конечно, не захотите ломать копья за хвалёную добродетель Глиндов.

— Значит, вы думаете, сэр, что...

— Я не могу выражаться яснее, милорд; между джентльменами это невозможно. Мы, испанцы, легче смотрим на мимолётные удовольствия, чем серьёзные англичане, и если леди свободна и... более чем снисходительна, то зачем мне разыгрывать роль целомудренного Иосифа? В лучшем случае это — смешная роль, не правда ли, милорд?.. Роль, которую ваша светлость, я думаю, всегда презирали. Но теперь вы вполне успокоили меня. До свиданья, ваша светлость! — и, прежде чем герцог успел ответить, дон Мигуэль с весёлым смехом исчез.

Весь разговор произошёл так быстро, что герцог даже не мог дать себе отчёт, насколько он был задет. Для него леди Урсула оставалась неинтересной незнакомкой; все его мысли были теперь обращены к очаровательной Фанни. Но, несмотря на легкомысленное вообще отношение к женщинам, в герцоге были сильно развиты рыцарские чувства к прекрасному полу, и двусмысленные намёки испанца на женщину, которая могла сделаться герцогиней Уэссекской, вызвали в благородном англичанине искреннее желание бросить перчатку в лицо негодяю. Гарри Плантагенет, за всё время разговора выражавший неодобрение собеседнику своего господина, нетерпеливо взвизгнул, желая поскорей добраться до своего тёплого ковра.

— Гарри, как ты думаешь, чего хочет этот негодяй? — задумчиво произнёс герцог, взяв обеими руками голову собаки и глядя в честные глаза своего верного спутника. — Ты, мудрый философ, тоже сомневаешься, потому что знаешь Глиндов так же хорошо, как и я. Что ты думаешь о леди Урсуле? Наверно, она безобразна, насколько может сделать безобразной женщину наличие всех добродетелей и шотландское происхождение... И всё-таки, если я верно понял негодяя, ничто не может быть порукой женской добродетели. Может быть, леди Урсула недурна собою... может быть, этот противный испанец действительно любит её. Пойдём-ка домой, Гарри, размышлять о женском непостоянстве и о нашем собственном: именно о нашем собственном. Мы — просто грубые животные, а женщины так очаровательны... даже если они колючи, как ежи. Ведь под внешней колючестью в них скрывается столько прелестей. Пойдём размышлять, почему иные грехи так привлекательны.

Вскоре герцог уже готов был забыть неприятный разговор. Может быть, он слишком строго судил испанца. Никогда английский джентльмен не позволил бы себе намёка на связь с женщиной своего круга. Этот строгий кодекс чести установился ещё со времён молодости короля Генриха, когда начали заботиться о чести высокородных дам. Не так обстояло дело за границей. Испанцы того времени были известны лёгким отношением к женской благосклонности, и дон Мигуэль хотел узнать намерения герцога только потому, что дело касалось его нареченной невесты. Герцог не имел желания дальше задумываться над этими вопросами, однако решил при первом удобном случае обуздать дерзкого испанца и уже собирался вернуться в свои апартаменты, как вдруг его слух уловил шелест шёлкового платья. Недалеко от него несколько ступенек вели на галерею, шедшую вдоль стены и кончавшуюся дверью в помещение герцогини Линкольн и фрейлин; оттуда-то и слышался шелест. Может быть, герцог не заметил бы этого, если бы все его мысли не были заняты сегодняшней встречей. По временам ему страстно хотелось снова увидеть очаровательную фигурку в белом платье, с короной чудных золотистых волос, услышать ещё раз нежный голос и весёлый детский смех, в котором звучала пробуждавшаяся страсть. Он говорил с нею не больше получаса, потом любовался ею, сидя в лодке, и только одни ночные птицы были свидетелями их счастья. Они почти не говорили друг с другом; герцог наслаждался, следя за тем, как то вспыхивали, то бледнели щёчки его спутницы под его жгучим взором. В душе каждого из них звучала музыка, заменявшая всякие слова, и герцог, снискавший репутацию ветреника, принимавший женскую любовь с благородной, но снисходительной улыбкой, крайне непостоянный в любви, теперь чувствовал, что маленький божок Амур, не терпящий нарушения своих законов, на этот раз смертельно ранил его своей стрелой.

Услыхав шелест, герцог инстинктивно остановился в смутной, безумной надежде вновь увидеть Фанни, а потом приблизился к лестнице. Дверь в конце галереи осторожно отворилась. Эта часть зала была погружена во мрак, поэтому герцог Уэссекский ничего не мог разглядеть, но услышал, как нежный голос тихо напевал ту самую песенку, которую она — царица его сердца — пела сегодня вечером. Теперь она в том же белом платье медленно шла по галерее и остановилась возле лестницы, словно боясь спуститься в слабо освещённый зал. В руках у неё был букет бледно-розовых великолепных роз — последняя дань сада. Герцогу казалось, что ему никогда не приходилось видеть создания очаровательнее и поэтичнее того, что явилось теперь перед ним. От всего существа девушки веяло юностью, душевной чистотой и пробуждающейся страстью.

— Спуститесь сюда, прелестная певунья! — тихо позвал её герцог.

Слегка вскрикнув, она склонилась над балюстрадой, и цветы, выскользнув у неё из рук, стали душистой волной падать к его ногам.

— Ах, как вы меня испугали, ваша светлость! — прошептала она. — Я... я не знала, что вы здесь.

— Уверен, что не знали, маленькая невинность, но, раз я здесь, скорей сойдите, пока я не погиб от страстного желания ближе заглянуть в ваши милые глаза.

— А мои розы! — воскликнула она. — Я собрала их для часовни её величества.

— Пусть все они завянут, кроме одной, которую я хочу получить из ваших ручек. Сойдите вниз!

Одна из роз запуталась в складках платья Урсулы; девушка со вздохом взяла её в руки и грустно сказала:

— Я не смею. Ваша светлость не знаете, какую немилость это навлечёт на меня.

— Не думайте ни о какой немилости и спускайтесь вниз, — просил он, движимый страстным желанием прижать к своему сердцу красавицу-девушку, — или, клянусь, я снесу вас на руках.

— Нет, нет, не надо! — испуганно запротестовала она. — Я иду.

Она шаловливо бросила в него розу; цветок попал ему в лицо и упал на пол. Он нагнулся поднять и, когда снова выпрямился, Урсула уже стояла возле него. Желание нежно прижать её к своему сердцу было в герцоге сильно по-прежнему, но он не сделал бы этого за целое королевство. Глядя на стоявшую пред ним девушку, он чувствовал, что настанет день, когда в ответ на его страстную любовь она отдаст ему себя всю; а она знала, что победа на её стороне, что любовь к нему, которую она свято хранила в глубине сердца, оказалась не напрасной. Ей казалось, что её сердце разорвётся от счастья; но, как женщина, она лучше герцога владела собою.

— Мне нельзя оставаться здесь, — серьёзно сказала она. — Вы не знаете, что я в немилости... за ту прогулку по реке с вами.

— Как? Что случилось? — с улыбкой спросил герцог.

— Во-первых, — начала Урсула, загибая по очереди свои тоненькие пальчики, — недовольное лицо и холодное пожимание плечами со стороны её величества. Во-вторых, нотация от её светлости герцогини Линкольн. В-третьих, в-четвёртых и в-пятых — колкости со стороны других дам и одинокий ужин вечером в своей комнате.

— Отчего вы не дали знать об этом?

— Зачем? Что могли вы сделать?

— Разделить ваше одиночество.

— Вы и теперь делаете это, а я думала, что проведу весь остаток вечера одна. Герцогиня Линкольн и другие дамы присутствуют на молитве её величества. Я была заперта вон в той комнате. Как вы очутились здесь именно в то время, когда я пришла сюда?

— Мотылёк всегда летит на свет, — серьёзно ответил герцог.

— Но как вы узнали, что я буду здесь?

— С самой нашей встречи мои глаза видят вас даже там, где вас нет; как же они проглядели бы вас там, где вы действительно находитесь?

— В таком случае, раз ваша светлость уже увидели меня, — сказала Урсула, с тревогой замечая, что он стоял теперь между нею и лестницей, — то позвольте мне вернуться наверх.

— Это невозможно.

— Меня станет искать герцогиня Линкольн.

— Так останьтесь до тех пор со мною.

— Зачем? — наивно спросила молодая девушка.

— Чтобы сделать меня счастливым.

— Счастливым? — Урсула весело рассмеялась. — Как могу я, скромная фрейлина, сделать счастливым его светлость герцога Уэссекского?

— Позволив смотреть на вас.

С бессознательным кокетством молодая девушка тонкими пальчиками чуть-чуть приподняла юбку и сделала перед своим собеседником грациозный пируэт.

— Готово! — весело сказала она. — А теперь?

— Дайте мне шепнуть вам... — начал герцог.

Однако Урсула отступила от него, сказав с притворной серьёзностью:

— Я не должна слышать этого, потому что ваша светлость не свободны. Вам разрешается шептать на ухо только леди Урсуле Глинд.

— Значит, вы уже угадали, что я хотел сказать вам?

— Может быть.

— Что же это такое?

— Что вы любите меня, — шепнула молодая девушка, — в эту минуту.

— Нет, святая невинность, я шепнул бы вам, что обожаю вас! — воскликнул герцог, и в его голосе прозвучало искреннее чувство.

— Обожаете меня? — спросила Урсула с деланным удивлением. — Ваша светлость даже не знает, кто я такая.

— Это правда, а я вас всё-таки обожаю. Вы — самая чудная женщина на земле.

— О! Но моё имя!

— Это мне всё равно. Позвольте мне только обожать вас, как вашему преданному рабу.

Девушка вздохнула немного грустно и тихо спросила:

— Как долго?

— Всю жизнь, — серьёзно ответил герцог. — Вы мне не верите? Вы любите меня, милая, дорогая невинность!

— Я... — боязливо начала она.

— Дайте мне взглянуть в ваши глаза; я сам прочту в них ответ.

Урсула взглянула на него и встретилась с его страстным взором. Он близко-близко подошёл к ней; она закрыла глаза, чтобы ничего не видеть, ничего не сознавать, кроме блаженного чувства пробуждающейся любви.

— Посмотрите, какой я самоуверенный, — страстно шепнул герцог. — Я не хочу, чтобы вы что-нибудь сказали мне теперь. Откройте свои глаза, дорогая! Я хочу только стоять возле вас, смотреть в их глубину и... наслаждаться этой минутой. — Молодая девушка хотела что-то сказать, но он остановил её: — Нет, нет, ничего не говорите!.. Эти милые губы сами дадут мне решительный ответ.

Он обнял Урсулу и крепко прижал к сердцу. Она лежала в его объятиях, повернув к нему своё милое личико и глядя ему в глаза своими чудными глазами, в которых он мог прочесть первую чистую любовь.

Они сами не знали, сколько времени простояли так, прижавшись друг к другу. Их вернул к действительности внезапно раздавшийся шум голосов.

— Пресвятая Дева! — воскликнула Урсула. — Что, если это — королева?

— Пусть все видят, что я держу в объятиях свою будущую жену, — с гордостью сказал герцог, не выпуская её из своих сильных рук.

Но Урсуле удалось вырваться от него. Она ужаснулась при мысли, что он сейчас откроет её обман. Теперь не время ещё открыть ему тайну: сию минуту в зал могла явиться герцогиня Линкольн с фрейлинами или даже сама королева, а у герцога был такой решительный вид!

— Нет, нет, не сейчас, дорогой милорд, — стала она просить. — Ради вашей любви, не сейчас. Королева очень рассердится!

Она молила герцога так нежно, что он не мог отказать ей.

— Но вы не можете оставить меня так! — настаивал он. — Я не смогу жить, не получив поцелуя.

— Нет, умоляю вас, милорд, не сегодня! — запротестовала Урсула хотя и слабо, но всё же занося ногу на ступеньку лестницы.

— Ещё одно слово, — поспешно прошептал он: — когда королева пройдёт, вернитесь на одну минутку. Я подожду вас здесь.

Он указал ей на незаметную дверь в какую-то потайную комнату и, прежде чем она успела сказать слово, кликнув собаку, скрылся за нею. Почти в ту же минуту двери на другом конце зала широко распахнулись, пропуская королеву в сопровождении герцогини Линкольн, фрейлин и кардинала Морено. По странной случайности взгляд королевы сразу упал на леди Урсулу, поднявшуюся уже до половины лестницы. Восклицание герцогини Линкольн, в котором слышался серьёзный упрёк, заставило леди Урсулу остановиться, бегство было уже невозможно. С пылающими щеками медленно спустилась Урсула, стараясь как можно смелей встретить устремлённые на неё со всех сторон взгляды. Мария Тюдор смотрела на неё с холодной строгостью, герцогиня — со смертельным ужасом, а его преосвященство — с нескрываемой иронией.

— Дитя, вы здесь одна? — ледяным тоном проговорила королева. Она презрительным взглядом окинула с головы до ног стройную фигуру девушки, и взор её остановился на рассыпанных розах, лежавших у подножия лестницы, а глаза сверкнули гневом, но она, видимо, старалась сдержать себя. — Как вашей светлости известно, — сухо сказала она, обращаясь к герцогине Линкольн, — я нахожу неприличным, чтобы мои фрейлины одни бродили вечером по дворцу.

На морщинистом лице старой герцогини выразилось искреннее огорчение.

— Почтительнейше прошу у вашего величества прощения, — пробормотала она, глубоко опечаленная этим упрёком, высказанным публично. — Я...

— Я сознаю, насколько тяжела ваша обязанность, — колко продолжала королева. — Мои фрейлины послушны и скромны, но с леди Урсулой Глинд — другое дело.

Урсула испуганно взглянула на маленькую потайную дверь. Слышал ли это герцог Уэссекский? Острые глаза кардинала, не сводившего взора с девушки, подметили и этот испуганный взгляд. Что Мария Тюдор смутно подозревала, то для его преосвященства было ясно как день.

«Она виделась с его светлостью, он спрятан там», — решил он и, пока герцогиня Линкольн рассыпалась в извинениях, не спеша приблизился к потайной двери.

— Прошу у вашего величества снисхождения к этому ребёнку, — стала просить герцогиня. — Я готова поклясться, что у неё не было дурного намерения; я знаю, вернувшись в свою комнату, она будет горько оплакивать, что заслужила порицание вашего величества. Она...

— Нет, герцогиня, — сурово перебила её королева, — леди Урсула вовсе не думает о раскаянии, и её поступок — не следствие минутной необдуманности.

— Ваше величество... — снова начала герцогиня, между тем как Урсула гордо откинула назад голову в знак протеста.

— До нас дошёл слух, — продолжала королева, — о странных похождениях одной из наших фрейлин, которую по вечерам видели переодетою вне пределов дворца; говорят, что эта девушка, забывшая и своё достоинство, и девичью скромность, леди Урсула Глинд.

Бдительные глаза его преосвященства снова подметили быстрый взгляд, брошенный Урсулой на потайную дверь, и этот взгляд открыл ему всё, что он хотел знать; но королева, ослеплённая ревностью, видела только соперницу, которую хотела унизить.

«Герцог Уэссекский за этой дверью, — соображал кардинал. — Она вздрагивает всякий раз, как произносят её имя; значит, он за нею ухаживает, не подозревая, кто она».

Его преосвященство ещё не знал, как использовать этот случай, но не сомневался, что он сыграет важную роль в его планах. Поэтому, воспользовавшись минутой, когда взгляды всех были устремлены на королеву и Урсулу, он тихо повернул ключ в замке потайной двери и положил его в карман, после чего присоединился к остальному обществу, чувствуя, что теперь может спокойно ожидать окончания маленького драматического эпизода.

— Если был такой слух, — смело начала Урсула, — то он ложный, ваше величество.

— Так это не вы, дитя, несколько дней назад, переодетая или в маске, не знаю... вечером вышли из дворца в сопровождении леди Маргарет Кобгем, намереваясь посетить какое-то публичное увеселение, кажется, ярмарку? — холодно спросила королева.

— Это правда, но...

— Вы, значит, не отрицаете?

— Я не отрицаю, ваше величество. Но у меня не было дурного намерения.

— Послушайте эту девушку! Что же хорошего в вашей встрече с некоторыми придворными джентльменами при обстоятельствах, вовсе не соответствующих доброй славе английских девушек?

— Разве маркиз де Суарес осмелился...

— Мы не называли маркиза, дитя, хотя, по правде сказать, джентльмен может на всё осмелиться, если девушка забывает собственное достоинство. Но довольно об этом. Я предостерегаю вас в ваших же интересах. Маркиз — не в обиду будь сказано его преосвященству! — обладает всеми недостатками своей расы. Мы предостерегаем вас против этих отношений, не делающих чести вашей скромности.

— Ваше величество, — гордо начала Урсула, но королева не позволила ей говорить; ей хотелось, чтобы Урсула удалилась униженная, с поникшей головой, с трудом глотая слёзы стыда.

Об одном лишь жалела Мария — что герцог Уэссекский не мог быть свидетелем этой сцены. Выпрямившись во весь рост и откинув назад голову, она надменно указала на галерею и воскликнула:

— Молчите, леди! Ступайте!

Урсуле оставалось только повиноваться. Медленно поднималась она по лестнице, горя негодованием; но слёзы, которые она тщетно старалась подавить, были вызваны не резкими словами королевы, а мыслью, что всё это слышал герцог Уэссекский. Что мог он подумать? Идя вдоль галереи, она слышала, как королева сказала:

— Герцогиня, прошу вас на будущее время строже следить за вверенными вам молодыми девицами. Мне стыдно перед послами иностранных держав за поведение леди Урсулы.

Со слезами бессильного гнева леди Урсула скрылась за дверью.

Подождав немного, кардинал приблизился к королеве.

— Ваше величество, мне кажется, вы приняли всё происшедшее слишком серьёзно. Вы изволили упомянуть о маркизе де Суаресе. Могу вас уверить, что он слишком гордится благосклонностью к нему леди Урсулы, чтобы относиться к Англии с упрёком.

Хотя честное сердце герцогини Линкольн возмутилось против этих уверений, в лживости которых она была глубоко убеждена, но она не посмела ничего сказать; однако в глубине своего по-матерински мягкого сердца она твёрдо решила при первой возможности горячо заступиться за Урсулу и отстоять её честное имя от возведённых на неё кардиналом обвинений.

Лицо королевы прояснилось, когда кардинал упомянул имя молодого испанца вместе с именем Урсулы, и в первый раз после сегодняшнего неприятного разговора она подарила его любезной улыбкой.

— Ваше преосвященство справедливо заметили, что этот вопрос вовсе не имеет такого серьёзного значения, — милостиво обратилась она к нему. — Герцогиня, мы поговорим об этом завтра. Милорд кардинал, желаем вам покойной ночи. — Она уже собиралась пройти мимо него, но вдруг остановилась и решительно спросила: — Ваше преосвященство проводите сегодня последнюю ночь во дворце?

— Не думаю, ваше величество, — спокойно ответил кардинал. — Я надеюсь ещё несколько дней провести в высоком обществе вашего величества.

— Но клубок всё ещё запутан, милорд.

— Он будет распутан, ваше величество.

— Когда?

— Кто знает? Может быть, сегодня вечером.

Любопытство королевы было сильно возбуждено, но кардинал не собирался удовлетворить его. Минуту спустя Мария Тюдор удалилась в сопровождении фрейлин и герцогини Линкольн.

Весь разговор между Марией Тюдор и Урсулой Глинд длился, вероятно, не более нескольких минут, но герцогу Уэссекскому они показались вечностью. В эти короткие минуты перед ним раскрылось женское непостоянство и женский обман. Его очаровательная, таинственная, неуловимая Фанни была леди Урсула Глинд. Ему невольно припомнились дерзкие намёки молодого испанца, высказанные полчаса назад в связи с именем леди Урсулы. Нет, не может быть, чтобы его Фанни с её простодушными голубыми глазами, с маленькой, почти детской головкой, украшенной роскошными золотистыми волосами, была та самая женщина, которую королева только что упрекала в нескромных поступках. «Неужели маркиз де Суарес осмелился?..» Это был её голос, голос Фанни. Зачем назвала она это имя? Значит, она знала его? Она не отрицала, что встретилась с ним на истмольсейской ярмарке, и лишь спросила, осмелился ли он... А испанец с дерзким пожиманием плеч сказал, что «знакомство перешло... в дружбу».

Эти намёки возмущали герцога. Он желал только видеть её, спросить; ведь она скажет ему правду, а он поверит всему, что скажут эти милые уста, которые он сегодня целовал. Теперь он чувствовал себя спокойным, веря в неё; его поддерживала его великая любовь. Он подошёл к двери и хотел открыть её, но она оказалась запертой... Почему?

Она была смущена ещё до прихода королевы; может быть, не хотела позволить ему сказать перед всеми то, что он намеревался сказать. В волнении она, вероятно, заперла дверь на ключ. Но ведь он исполнил бы её желание, и хотя ему очень хотелось выломать дверь, чтобы снова увидеть её, но на этот раз он удержался. Затем он услышал, как королева предостерегала молодую девушку против маркиза, а она, его любовь, ничего не сказала в свою защиту. Герцог напрягал слух до последней степени, но услышал только: «Ваше величество...» и затем грозное: «Молчите, леди...» Больше он ничего не слышал. Она должна была знать, что ему всё слышно, и ничего не сказала. Герцогу было непонятно, как можно молча страдать от ложного обвинения, и он решил, что это была слабость, вытекавшая из сознания собственной вины.

Наступила минута молчания, пока Урсула поднималась по лестнице, но шелест её платья не долетал до герцога, и он не знал, ушла ли она, или ей приказано было оставаться в зале, пока не удалится королева. Он не знал, когда и как встретит её, а лишь понимал, что не станет упрекать её, и боялся собственной своей слабости, если она окажется виновной. Такая любовь, какою любил герцог, может делать мужчин трусами. Он глубоко страдал от неизвестности. Молчание становилось ему невыносимо. Вдруг ему показалось, что ключ тихо повернулся в замке.

После ухода королевы в зале остался только кардинал.

«На этот раз моя проницательность не обманула меня, — думал он. — Его светлость сидит в укромном уголке, и, если бы я не замкнул дверь, он ускорил бы развязку, которая привела бы королеву Марию в ярость, и завтра испанскому послу и мне пришлось бы возвращаться в Испанию».

Его преосвященство внимательно прислушался; ниоткуда не доносилось ни единого звука. Бросив взгляд вокруг, он убедился, что леди Урсулы нигде не было; тогда он осторожно вложил ключ в замок и немного подождал. Почти тотчас дверь сильно потрясли изнутри.

— Кто там? — спросил кардинал, предварительно отойдя в самый дальний угол.

— Клянусь Пресвятой Девой, — послышался из-за двери громкий голос, — кто бы вы ни были, но, если не откроете мне двери, она разлетится в щепки.

Перейдя через зал, кардинал повернул ключ и через секунду стоял лицом к лицу с герцогом.

— Его светлость герцог Уэссекский? — прошептал он, притворяясь изумлённым.

— Он самый, милорд, — отозвался герцог, стараясь скрыть смущение от человека, которого считал своим смертельным врагом. — Ну, если бы ваше преосвященство не открыли двери, я окончательно потерял бы терпение, — прибавил он с хорошо разыгранной весёлостью.

— Драгоценный случай, который не скоро может опять подвернуться вашей светлости, — сладким тоном заговорил кардинал. — Ах, я живо помню, как в дни моей юности меня также заперла... леди, не уступавшая вашей в красоте.

Если он и сомневался, оказала ли предшествовавшая сцена роковое влияние, то при первом взгляде на герцога все его сомнения развеялись как дым. Герцог смертельно побледнел, а выступившие на висках жилы и дрожавшие руки свидетельствовали, каких усилий стоило ему сохранить внешнее спокойствие.

— Но почему ваше преосвященство заговорили в данном случае о леди? — спросил он почти твёрдым голосом.

— Что же я сказал? — воскликнул кардинал, с притворным волнением всплеснув руками. — Нет, вашей светлости нечего опасаться. Скромность — необходимое условие моего звания. Я только увлёкся воспоминаниями. Ведь одежда ещё не делает священником. Я — духовное лицо лишь по имени и потому без краски стыда могу вспоминать, что и мне когда-то было двадцать лет, и в жилах моих текла горячая кровь. В том случае, о котором я упомянул, дама заперла меня на ключ потому, что отправилась к другому поклоннику.

— Вы опять говорите о даме, милорд, — равнодушно произнёс герцог. — Могу я узнать...

— Нет, нет, пожалуйста ни о чём не спрашивайте меня. Поверьте, я ровно ничего не видел... ничего, кроме очаровательной леди, одиноко стоявшей возле этой двери, когда её величество вошла в зал. Не знаю, догадалась ли королева. Прелестная леди только что повернула ключ в замке, что и заставило меня вспомнить свою молодость с её увлечениями. Но ваша светлость должны простить старику, у которого осталась только одна привязанность в жизни. Дон Мигуэль для меня — всё равно что родной сын...

— Скажите, пожалуйста, милорд, — высокомерно перебил его герцог Уэссекский, — Какое отношение имеет ко мне маркиз де Суарес?

— Дон Мигуэль — чужой человек в Англии, — с отеческой снисходительностью ответил кардинал, — и я был почти уверен, что закон гостеприимства помешает вашей светлости охотиться за его птичкой. Дон Мигуэль потерпел бы серьёзное поражение, — поспешил он прибавить, видя, что его собеседник теряет терпение. — Ведь все мы знаем, что, где герцог Уэссекский желает победить, там быстро предаются забвению все прочие обеты и все другие любовники. Но маркиз ещё так молод. Я хотел бы заступиться за него.

Его проницательный взор ни на минуту не отрывался от гордого лица герцога. Кардинал прекрасно сознавал, что своими словами доводил своего собеседника почти до исступления, однако его звание и возраст до некоторой степени гарантировали его от ссоры с человеком, обладавшим такой физической силой, как герцог Уэссекский; да он и не боялся за свою личную безопасность, так как при всех его слабостях трусость не принадлежала к числу его недостатков. До этой минуты он, по-видимому, не вполне уяснял себе, что герцог потерпел поражение. Добровольно вычеркнув из своей жизни всякие нежные чувства, он не мог понять, как быстро может вспыхнуть в сердце человека сильная, всепоглощающая страсть. Герцог был известен многочисленными любовными похождениями, но его преосвященство не ожидал, что в своих смелых планах он натолкнётся на нечто более серьёзное, чем пустое, временное увлечение. В своей ненависти к политическому сопернику он испытывал теперь сладостное удовлетворение от сознания, что нанёс смертельный удар человеку, из-за которого ему нередко приходилось переносить унижения.

Теперь борьба становилась вдвойне интересной. Герцог, по уши влюблённый в Урсулу, очевидно, никогда не увлечётся другой женщиной. Если же задуманная кардиналом и маркизом де Суаресом интрига приведёт к желанному результату, то герцог не только будет разлучён с любимой женщиной, как того требовал поставленный королевой ультиматум, но, вероятно, отправится переживать скорбь и разочарование в одно из своих отдалённых поместий, подальше от двора и политической борьбы. Да, случай действительно благоприятствовал послам испанского короля. Но умный кардинал понял, что с его стороны теперь уже сказано довольно, а погруженный в горькие размышления герцог, по-видимому, совершенно забыл о его присутствии. Воспользовавшись этим, его преосвященство тихо выскользнул из комнаты.

Стук затворившейся за ним двери пробудил герцога Уэссекского от оцепенения. В огромном зале царил полумрак; восковые свечи распространяли вокруг себя слабый свет; в отдалённых углах колебались странные тени, словно издевавшиеся над ним. Ему жутко было взглянуть на лестницу, на ступенях которой так недавно стояла она, улыбаясь ему, пока не исчезла из его глаз, чтобы броситься в объятья маркиза де Суареса.

«Прочие обеты и другие любовники, — вспоминались герцогу слова кардинала, в то время как он старался отогнать мучившие его видения. — Значит, моя чудная Фанни вовсе не моя; она принадлежит испанцу... или кому-нибудь другому? Не всё ли это равно?.. Не благородная и верная девушка, а развратная дрянь, о которой иностранцы говорят с гадкой усмешкой и презрительным пожиманием плеч».

— Гарри Плантагенет, — сказал он вслух, когда верная собака, словно чуя горе своего господина, ласково лизнула ему руку, — его светлость герцог Уэссекский одурачен женщиной. Пойдём, старина! Кажется, ты — единственная честная личность при этом дворе, отравленном ядом. Обещаю тебе, что мы недолго здесь останемся. Я жажду чистого воздуха наших девонширских полей. Пойдём, пора спать, довольно мечтать, старина! Что угодно, только, ради Бога, не мечтать!

Когда Урсуле удалось ускользнуть из комнаты, где она была заперта под надзором двух женщин, она вернулась в зал в смутной надежде увидеть герцога Уэссекского, но его там не было. Дверь потайной комнаты была отперта. Взяв свечу, Урсула осмотрела маленькую комнатку и убедилась, что она была пуста. От быстрого движения девушки свеча погасла, неожиданно погрузив всё окружающее в совершенную темноту. Для натянутых нервов Урсулы этого было достаточно, чтобы маленькая комната показалась ей зияющей могилой. Она ни за что не вернулась бы теперь к себе, зная, что не найдёт там желанного покоя. Хотя потайная комната и была пуста, но напоминала о нём. Урсула присела на тот самый стул, на котором сидел герцог Уэссекский, слушая доносившиеся из зала разговоры, и задумалась о любимом человеке.

Герцог не узнал, что она возвращалась в зал. После ухода кардинала он немного подождал, не сознавая, что надеется увидеть Урсулу, и ушёл на свою половину лишь тогда, когда во дворце прекратилось всякое движение и часы на главной башне пробили двенадцать.

Войдя в большую приёмную, он был неприятно поражён, увидев у отдалённого окна маркиза де Суареса. Свечи были потушены, но в огромные открытые окна широким потоком лился лунный свет. Отсюда открывался чудный вид на сады и террасы Гемптон-коурта, а также на залитую серебристым светом реку. Герцог остановился у двери и устремил взор на эту картину, живо напомнившую ему сегодняшнюю идиллию. По странному стечению обстоятельств дон Мигуэль стоял как раз между ним и этой картиной. При входе герцога он не двинулся с места, по-видимому, погруженный в размышления.

«Вот стоит человек, ещё до меня глядевший в глаза Урсулы, — думал герцог. — Я охотно убил бы этого негодяя, потому что он оказался привлекательнее меня... или потому...»

Он постарался не думать об этом, чувствуя, что мысли у него мешаются. Им овладело дикое желание схватить красавчика испанца за горло, заставить его выстрадать хоть одну тысячную часть того, что мучительно терзало его самого в течение последнего часа. Решительными шагами герцог прошёл через приёмную и отворил дверь в свою комнату.

— Гарри, — подозвал он собаку, — ступай, подожди меня здесь. Ты мне теперь не нужен.

Собака только помахивала хвостом, прибегая к знакомым уловкам, чтобы выпросить у своего хозяина позволение остаться; но герцог был неумолим.

Когда дверь захлопнулась за преданным животным и герцог обернулся, дон Мигуэль издал восклицание, в котором удивление смешивалось со скрытой досадой:

— Ах, ваша светлость! В такой поздний час вы ещё на ногах?

— К вашим услугам, маркиз, — холодно ответил герцог. — Его преосвященство у себя? Чем могу служить вам?

— Нет, ваша светлость, благодарю вас, — в смущении пробормотал молодой испанец. — Признаюсь, я не ожидал видеть вас здесь.

— Кого же вы надеялись увидеть?

— Вы, кажется, говорили, ваша светлость, что негоже задавать нескромные вопросы, а этот...

— Был нескромен?

— О! — умоляющим тоном произнёс испанец.

— Значит, вы ожидали даму?

— Ваша светлость имеет что-нибудь против? — с плохо скрытым сарказмом спросил дон Мигу эль.

— Ровно ничего! — ответил герцог Уэссекский, чувствуя, что теряет самообладание. — Я не сторож вам, но думаю, что гостю вашего звания не подобает заниматься низменными любовными похождениями под кровлей английской королевы.

— Почему вы называете их низменными? — возразил дон Мигуэль, к которому возвращалось спокойствие по мере того, как герцог всё более горячился. — Вы, милорд, лучше всех должны знать, что здесь, при дворе, мы ищем удовольствий и именно там, где легче всего найти их.

— Ну, ища удовольствий, можно потерять честь.

— Ваша светлость очень строго судит.

— Если мои слова оскорбляют вас, сэр, то я к вашим услугам.

— Это — вызов?

— Как вам будет угодно.

— Но, ваша светлость...

— Чёрт возьми! — надменно прервал его герцог Уэссекский с оттенком презрения в голосе. — Я не знал, что среди испанских грандов есть трусы.

— Клянусь Пресвятой Девой, ваша светлость заходит слишком далеко! — воскликнул дон Мигуэль, выхватывая шпагу из ножен.

В глазах герцога Уэссекского вспыхнул огонёк удовлетворения.

— Ну, милорд, разве мы дети, чтобы колоть друг друга такими булавками? — спокойно сказал он и, вынув из ножен шпагу, обнажил длинный итальянский кинжал, а затем взял его в левую руку, обмотав её плащом.

— Вы с ума сошли! — нахмурившись запротестовал дон Мигуэль, поняв, что дуэль на шпагах и кинжалах неминуемо должна была кончиться смертью одного из противников, а подобная дуэль с таким опасным противником, как герцог Уэссекский, вовсе не входила в планы кардинала Морено.

— Вы, кажется, ждёте, чтобы моя перчатка познакомилась с вашей щекой? — сдержанно произнёс герцог.

— В таком случае, как вам будет угодно, — сказал испанец, неохотно вынимая кинжал, — но помните, что не я искал ссоры.

— Нет, нет! Я сам искал её.

У дона Мигуэля даже губы побледнели. Он не был трусом и не раз рисковал жизнью на дуэлях; но в глазах человека, против которого он и кардинал плели свои интриги ради собственных политических выгод, читалась такая холодная решимость убить противника, что у испанца невольно пробегала по спине ледяная дрожь.

Так как вызов сделал герцог, то право выбрать позицию принадлежало маркизу, что было для него очень выгодно. Испанец встал спиной к открытому окну, так что его противник был ярко освещён с головы до ног, тогда как его собственная фигура представлялась в виде тёмного силуэта; но герцог Уэссекский, казалось, не обратил ни малейшего внимания на своё невыгодное положение. На нём всё ещё был роскошный шёлковый костюм, в котором он появился за ужином, и ярко освещённые луной широкая лента ордена Подвязки, тонкое кружево у ворота и блестящие драгоценные камни только помогали его сопернику вернее направлять удары.

Дон Мигуэль готовился к поединку, когда какой-то внезапный слабый звук заставил его оглянуться в сторону тяжёлой дубовой двери, ведшей в покои кардинала. Глаза его, которым грозящая опасность придала особенную зоркость, ясно различили на полу узкую полоску света, и он понял, что дверь слегка приотворили. При появлении герцога Уэссекского эта дверь была плотно закрыта; за нею, как было известно дону Мигуэлю, кардинал Морено ждал исхода разговора.

Молодой испанец успокоился, зная, что кардинал следит за ходом дела и в случае необходимости может вмешаться. На всё это потребовалось не более нескольких секунд, и герцог Уэссекский, стоявший спиной к двери, ничего не заметил.

Наконец шпаги скрестились. Сначала кинжал, который противники держали в левой руке, служил только для защиты, но испанец скоро убедился, что его первоначальный страх был вполне обоснован. Герцог Уэссекский, абсолютно спокойный, был очень искусен в фехтовании; кисть его руки казалась вылитой из стали. Его нападения были быстрыми и сильными; шаг за шагом, действуя медленно, но безошибочно, он заставлял маркиза двигаться по кругу и мало-помалу принудил его поменяться с ним местами.

Из комнаты кардинала не слышалось ни единого звука, дон Мигуэль не смел оглянуться на дверь, так как этот миг мог погубить его. На лбу у него выступил холодный пот. Половину состояния отдал бы он за то, чтобы только узнать, что происходит за той дверью. У него вдруг мелькнула ужасная мысль: уж не задумал ли кардинал, чтобы он, дон Мигуэль, погиб от руки герцога Уэссекского? Дипломатия не ведает жалости. Может быть, его смерть окажется полезнее его жизни для замыслов кардинала Морено? В таком случае только Всевышний мог спасти его.

Между тем нападения герцога становились всё активнее, и два или три раза дон Мигуэль уже чувствовал, как его горла коснулся кинжал противника.

Вдруг среди молчания раздался пронзительный женский крик, затем послышались чьи-то быстрые шаги, и кто-то постучал в дверь, громко крикнув:

— Берегись, Уэссекс!

Оба противника невольно оглянулись в ту сторону, откуда донёсся этот душераздирающий крик. Дверь в помещение маркиза была настежь отворена; из задней комнаты лились потоки света, и на этом фоне чётко вырисовывалась фигура женщины в длинном белом платье, с распущенными по плечам золотистыми волосами. Ещё минута — и женщина уже стояла в зале, подобно светлому призраку, ярко освещённая луной; лёгкий белый шарф спустился с плеч, открывая белую шею и обнажённую грудь; в волосах запуталось несколько зелёных листьев, придавая этой девичьей фигуре вид вакханки. Взглянув на неё, герцог Уэссекский выронил из руки шпагу. Это была она!

Дон Мигуэль, по-видимому, был не очень удивлён этим неожиданным появлением; казалось, оно скорее раздосадовало его.

— Леди Урсула, прошу вас! — воскликнул он, положив руку на плечо девушки. В этом жесте было что-то властное, и говорил он повелительным тоном. — Прошу вас, уйдите! Здесь не место женщине.

Сердце герцога Уэссекского болезненно сжалось при виде того, как обращался с нею этот человек, тогда как всего лишь часом ранее он готов был отдать целое королевство за счастье коснуться её руки.

Молодая девушка стояла озадаченная, но вдруг стыдливым движением прикрыла шарфом свою обнажённую грудь и, задыхаясь, шепнула дону Мигуэлю:

— Я хочу говорить с ним.

Но в планы маркиза вовсе не входило продолжать эту сцену хоть на секунду больше, чем требовала необходимость. Он и кардинал с самого начала решили только на один миг показать Мирраб герцогу. Оправившись от первого изумления, герцог Уэссекский мог заговорить с девушкой, и тогда её голос выдал бы обман.

— Уходите! — решительно произнёс дон Мигуэль и, схватив девушку за руку, шепнул ей на ухо несколько слов, после чего почти насильно вытолкал её из комнаты.

Герцог Уэссекский разразился громким, неестественным смехом, выдавшим всю его душевную муку. Какое унижение! Он почувствовал, что весь его гнев сразу пропал, только гордость невыразимо страдала. Он, герцог Уэссекский, сохранявший в сердце рыцарское отношение к женщине, кто бы она ни была — королева или крестьянка, — унизился до соперничества за расположение какой-то развратницы! Мысль о возможности обмана не пришла ему в голову.

— Клянусь Пресвятой Девой, — обращаясь к маркизу де Суаресу, сказал он с прежним горьким, надрывным смехом, — мы можем лишь поблагодарить леди Урсулу за её своевременное вмешательство! Вы, милорд, и я скрестили шпаги из-за неё? — Он с негодованием указал на удалявшуюся Мирраб. — Это не трагедия, милорд, а фарс!

Бросив кинжал на пол, он вложил шпагу в ножны в ту минуту, когда дону Мигуэлю удалось, оттолкнув девушку из комнаты, запереть за нею дверь; затем испанец рассыпался в извинениях.

— Пожалуйста ни слова более, милорд! — холодно сказал герцог: это мне следует извиниться за вмешательство в дело, меня не касающееся. По справедливому замечанию его преосвященства, чувство гостеприимства должно было подсказать мне не охотиться за вашими птичками, милорд! Поздравляю, маркиз! У вас тонкий вкус. Покойной ночи и приятных снов!

Когда его высокая фигура скрылась за дверью, дон Мигуэль с облегчением вздохнул.

— Чудно разыгранная комедия! — прошептал он. — Тысяча поздравлений его преосвященству! Кар-рамба! Это была лучшая из всех выигранных нами партий за то время, что мы находимся в этом туманном Альбионе.

Пока разыгрывался этот короткий драматический эпизод, в котором Мирраб исполнила главную роль, она тщетно старалась собрать свои мысли. В течение нескольких часов два благородных джентльмена, один из которых носил пышную красную одежду, угощали её вином, уверяя, что она увидит герцога Уэссекского, если согласится отзываться на имя «леди Урсула», так как его светлость никогда не станет разговаривать с женщиной, если она — не «леди». Ей нравилось, что её называли «леди», пусть даже и в насмешку, и она была в восторге от мысли явиться в красивом наряде перед герцогом, к которому со времени эпизода на истмольсейской ярмарке испытывала страстное чувство. Ей очень нравилось пышное платье, которое ей приказали надеть, и она была готова исполнить любое желание чужеземцев, которые так нарядили её. Родилась и выросла она в нищете, и всё её честолюбие ограничивалось желанием быть сытой и иметь немного денег.

Мирраб гордилась тем, что герцог Уэссекский спас ей жизнь, и страстно хотела снова видеть его. Она надеялась, что предостережение о грозившей ему, по предсказаниям звёзд, опасности послужит ей верным пропуском к нему; но его преосвященство кардинал и молодой джентльмен уверили её, что для того, чтобы проникнуть к нему, необходимо знатное имя.

Часы ожидания прошли для Мирраб приятно: вино было вкусным, а молодой иностранец не очень требовательным. Через некоторое время она уже спала, как усталый зверёк, свернувшись на мягком ковре. Звяканье оружия разбудило Мирраб; убедившись, что двери не заперты, она решила полюбопытствовать, в чём причина шума. Вид двоих сражающихся мужчин вызвал у неё крик ужаса, и, узнав герцога Уэссекского, она поспешила предупредить его. Однако голова девушки отяжелела от выпитого вина. Ей хотелось подойти к герцогу, но комната закружилась перед нею, и, прежде чем она успела вымолвить слово, молодой чужестранец грубо схватил её за руку и увёл. Чувствуя странную слабость, Мирраб не в силах была противиться ему; дверь за нею захлопнулась, и она осталась одна.

Придя понемногу в себя, она приложила ухо к замочной скважине, но ничего не услышала. Позади неё был коридор, в который выходило несколько дверей; одна из них вела в ту комнату, где она провела весь вечер. Здесь царила полная тишина. Мирраб взялась за ручку тяжёлой двери; дверь подалась, и девушка очутилась в том зале, где только что происходила дуэль. В окна по-прежнему лился лунный свет. Напротив находилась другая дверь, такая же массивная, как та, в которой стояла девушка. Комната была пуста. Герцог Уэссекский ушёл, и Мирраб не успела с ним поговорить. Только одна эта мысль ясно звучала в царившем в её голове хаосе. Противоположная дверь влекла её к себе; может быть, герцог вышел через неё? Наверно, так и было; ей даже казалось, что она ещё слышала его странный, горький смех.

Она перебежала через комнату, боясь, чтобы герцог не ушёл до её прихода, но не успела достичь противоположной двери, как её крепко схватили за руку и сильно дёрнули назад. При свете луны Мирраб узнала молодого чужестранца.

— Пустите меня! — хрипло шепнула она.

— Не пущу!

— Я пойду к нему!

— Нельзя! — сквозь зубы прошипел он.

Как раз в эту минуту до слуха девушки долетел звук отдалённых шагов, затем возглас: «Сюда, Гарри»!» — и стук захлопнувшейся вдали двери. Мирраб подумала, что, может быть, герцог куда-нибудь уйдёт, и она опять упустит его, а потому, сильным движением вырвавшись из рук дона Мигуэля, сказала низким, дрожащим голосом:

— Берегись, молодчик! Пусти меня, или...

— Молчи, бродяжка! — отозвался дон Мигуэль. — Ещё одно слово — и я позову стражу и прикажу бить тебя, как нарушительницу тишины.

Мирраб вздрогнула, словно её ударили бичом. Действие винных паров уже прошло, и она начала смутно соображать, что её одурачили; как и с какой целью — было ей непонятно. Отбросив со лба волосы и машинально оправив свой костюм, она близко подошла к дону Мигуэлю, скрестила на груди руки, смело взглянула ему прямо в глаза и сказала, стараясь говорить спокойно:

— Ну, мой красавчик, что это значит? Ты считаешь меня дурой? Думаешь, я не понимаю твоих хитростей? Ты и тот обманщик в красном платье хотели... воспользоваться мною. Нежничали, наобещали всего. Вы обманули меня, чтобы обмануть его. Один чёрт знает, чего вы хотели! Что вы наговорили мне про «леди» и про Урсулу? Герцог посмотрел на меня так, как будто у меня чума. Вы этого хотели? Ну, теперь вы всего добились. Чего же вам ещё от меня нужно?

Дон Мигуэль, изумлённый этой страстной речью, с насмешкой взглянул на девушку и холодно произнёс, пожимая плечами:

— Нам ничего не нужно, бродяжка! Его светлость герцог Уэссекский не желает твоего общества, и я не могу тебе позволить беспокоить его. Если ты спокойно удалишься, то получишь туго набитый кошелёк, а если нет, то — бичевание, дочь моя! Понимаешь?

— Я не уйду! — упрямо повторила Мирраб, — не уйду! Я хочу сейчас же видеть герцога. Он был так добр ко мне! Я люблю его, люблю его чудное лицо и красивые белые руки, хочу их целовать и не уйду. Не стой же у меня на дороге!

— Даю тебе три минуты, чтобы успокоиться! — хладнокровно сказал дон Мигуэль, — а потом берегись! — Он искоса взглянул на Мирраб и жёстко засмеялся. — Потом ты уйдёшь, всё-таки уйдёшь, хотя уже и не по доброй воле. У дворцовой стражи рука тяжёлая, ты получишь тридцать ударов, на твоих плечах выступит кровь! Я прикажу бить тебя, пока ты не умрёшь под ударами. Лучше уйди сейчас, или...

Лицо испанца выражало такую яростную угрозу, что девушка инстинктивно отступила на несколько шагов назад, в темноту. При этом она почувствовала, как что-то острое пронзило тонкую подошву её башмака. Присутствие духа не изменило ей, она даже не вскрикнула; когда же испанец на минуту отвернулся, она быстро нагнулась, подняла с пола кинжал, и незаметно спрятала в складках своего платья.

Теперь она была спокойна.

Видя, что Мирраб стоит молчаливая и неподвижная, дон Мигуэль с облегчением вздохнул.

— Ну, выбирай же, девушка, — сказал он, — кошелёк, полный золота, или бичеванье.

Мирраб ответила не сразу, в комнате повисло жуткое молчание.

Потом девушка заговорила, сначала медленно, тихим, глухим голосом, затем всё громче и быстрее:

— Небесные силы! Дайте мне терпения! Слушай, молодец! Ты меня не понимаешь. Я — не придворная леди, которая носит шёлковые платья и умеет только скалить зубы да обманывать. Я Мирраб, колдунья, слышишь? А колдунья ничего не знает ни о вашем законе и стражах, ни о королевах и богатых лордах. Герцог Уэссекский спас мне жизнь, и я хочу видеть его. Какое тебе дело до этого? Пусти же меня к нему!

В её теперь почти умоляющем голосе слышалось рыдание.

— Позвать стражу? — холодно спросил дон Мигуэль.

Девушка подошла к нему вплотную, а он, по-прежнему стоя между нею и заветной дверью, смотрел на неё через плечо.

— Пусти меня к нему! — ещё раз попросила Мирраб.

Вместо ответа испанец сделал вид, что зовёт стражу:

— Эй, стража! Сюда-а!

Последний звук замер в страшном хрипении: не успел дон Мигуэль договорить, как Мирраб изо всей силы ударила его в спину кинжалом. Он упал ничком, в предсмертной агонии призывая человека, которому причинил столько страданий:

— Ко мне! Уэссекский! Умираю!..

Во дворце уже царило смятение. Крики Мирраб, когда она увидела дуэль, а затем её громкие пререкания с доном Мигуэлем привлекли внимание караула. В комнату герцога Уэссекского также донеслись сердитые голоса из зала, который он только что покинул. Он не мог ничего расслышать отчётливо, но ему казалось, будто там горячо спорили мужчина и женщина. Он старался не слушать, но в душе каждого человека с рыцарскими чувствами живёт стремление прийти на помощь женщине, находящейся в затруднительном положении. Это заставило герцога Уэссекского вернуться. Подходя к залу, он услышал призыв своего умирающего противника. Со всех сторон уже слышались приближающиеся шаги. Герцог в ужасе бросился вперёд. Инстинктивно нащупав в темноте дверь, он отворил её, и, двигаясь прямо перед собою, наткнулся на что-то, лежавшее на полу.

В одну минуту герцог был уже на коленях, осторожно ощупывая неподвижно лежавшее тело; убедившись, что несчастный молодой человек упал лицом вниз, он как мог осторожнее повернул его на спину. Вдруг ему почудилось, что в комнате есть ещё кто-то, и он заметил неясные очертания белой фигуры, такой же неподвижной, как и убитый человек, между тем как шум приближавшихся шагов становился всё слышнее. Уже доносились отдельные голоса:

— Сюда!.. Нет, не туда!.. Во дворе... Нет! Это в приёмной.

— В окно! — с внезапной горячностью шепнул герцог Уэссекский белой фигуре. — Здесь не высоко... Скорей! Бегите, ради Бога, пока не поздно!

В нём говорил только инстинкт. Ему казалось, что это — Урсула, но всё же в окружавшей его тьме он видел не ту, которая незадолго перед тем нанесла смертельный удар его любви, а зелёные рощи парка, гвоздики и стройную фигуру в белом с невинным лицом и короной золотых волос. Его страстная любовь к этой Урсуле уступила место безграничному ужасу, не только от содеянного ею, но и от мысли, что она будет схвачена стражей и с позором уведена, как какая-нибудь полоумная или бродяжка. Теперь он знал, что ничто не вытеснит из его сердца образа Урсулы. Его огромная любовь к ней умерла, но смерть иногда сильнее жизни. Он снова указал на окно и шепнул:

— Скорей! Ради Бога!

Девушка кинулась к нему.

— Нет, нет! — отстранил её герцог. — Бегите!

Нельзя было терять ни минуты. Осознав наконец опасность, Мирраб бросилась к окну и взглядом измерила расстояние, отделявшее её от находившейся под окном террасы; потом она с ловкостью кошки спрыгнула с окна и исчезла в темноте в тот самый момент, когда двери в приёмную широко распахнулись, и в комнату с факелами в руках ворвались испуганные люди — придворные, стража и слуги.

— Воды! Доктора! Скорей! — приказал герцог Уэссекский, поддерживая голову дона Мигуэля.

— Что случилось? — спрашивали со всех сторон.

В одну минуту герцог был окружён, и комната наполнилась светом. Тогда из дверей налево раздался мягкий, вкрадчивый голос:

— Что случилось?

— Испанский маркиз... — пробормотал кто-то из толпы.

— Ранен? — спросил тот же голос.

— Нет! Боюсь, что убит, — спокойно ответил герцог Уэссекский.

Присутствующие невольно расступились, и обладатель вкрадчивого голоса тревожно произнёс: «Я читал свои молитвы, когда услышал шум. Что здесь случилось?» — и кардинал Морено приблизился к мёртвому телу своего друга. Постояв безмолвно около него несколько мгновений, он воскликнул:

— Ваша светлость! Как...

— Увы, ваше преосвященство! — сказал герцог. — Дон Мигуэль де Суарес скончался.

Некоторое время кардинал молчал, затем нагнулся и поднял что-то с пола.

— Но как всё это случилось? — спросил один из придворных.

— Верно, дуэль? — подсказал другой.

— Нет, не похоже на дуэль! Шпага и кинжал дона Мигуэля не вынуты из ножен, — тихо сказал кардинал, а затем обратился к стоявшему рядом с ним начальнику стражи. — Не может ли этот кинжал объяснить тайну? Как вы думаете, сын мой? — спросил он, подавая ему какой то маленький предмет. — Я только что поднял его здесь.

Взяв из рук кардинала кинжал, капитан внимательно осмотрел его. Ближайшие его соседи заметили, что капитан вдруг вздрогнул, и рука, державшая кинжал, тоже задрожала.

— Кинжал вашей светлости! — наконец сказал он, протягивая герцогу оружие. — На рукоятке вырезан герб вашей светлости.

За этими словами последовало мёртвое молчание. Озадаченный герцог машинально взял кинжал из рук капитана; на лезвии ещё была видна кровь дона Мигуэля.

— Да, это мой кинжал, — прошептал герцог.

— Ваша светлость, без сомнения, может объяснить... — снисходительно начал кардинал.

Герцог Уэссекский уже готов был отвечать, но в этот момент в разговор вмешался один из стражей.

— Мне показалось, что сейчас какая-то женщина бежала через сад, — обратился он к своему начальнику. — Я не мог хорошо разглядеть её, но видел, что она была в белом и быстро пробежала вдоль террасы, недалеко от этого окна.

— Тогда ваша светлость, может быть, скажет нам... — мягко настаивал кардинал.

— Я ничего не могу сказать вашему преосвященству, — холодно возразил герцог Уэссекский. — Я всё время был в этой комнате и не видел поблизости никакой женщины.

— Ваша светлость находились здесь одни с маркизом де Суаресом? — с глубоким удивлением сказал кардинал. — Женщина...

— Здесь не было никакой женщины, — с твёрдостью произнёс герцог, — я был с глазу на глаз с маркизом де Суаресом.

В зале снова воцарилось мёртвое молчание. Вышедшая из-за туч луна осветила группу людей, с благоговейным ужасом отступивших от покойника и стоявшего возле него знатнейшего герцога страны, который только что сознался в убийстве.

Первый пришёл в себя начальник стражи.

— Кинжал вашей светлости... — в смущении начал он.

— Ах да! Я и забыл, — спокойно сказал герцог Уэссекский, поднимаясь с колен, а затем вынул шпагу из ножен и, переломив её о колено, бросил обломки на пол. — Я готов следовая за вами, капитан, — произнёс он с присущей ему гордостью и в то же время с той приветливостью, благодаря которой всегда удивительно легко было общаться с ним.

Присутствовавшие молча почтительно расступились, чтобы дать дорогу его светлости герцогу Уэссекскому, покидавшему комнату в качестве тюремного узника.

В молчаливом уединении Тауэра[36] герцог Уэссекский имел много времени обдумать своё положение. Только один роковой осенний вечер — и какие перемены в его судьбе! Вчера он был первым джентльменом Англии, которого многие любили, некоторые боялись, но все уважали, как истое воплощение национальной гордости и национального величия, а сегодня? Но о своей собственной судьбе, о позоре, обрушившемся на него, герцог почти не думал. При философском взгляде на жизнь он до сих пор сохранял беззаботность игрока, который всё поставил на карту, всё проиграл и доволен, что может покинуть зелёный стол. В те времена жизнь вовсе не считалась таким неоценимым сокровищем, как мы привыкли думать. Может быть, нельзя было бы утверждать, что одна только вера помогала герцогу так легко переносить неожиданное и трагическое завершение его блестящей карьеры, но она, несомненно, дала ему спокойный, лишённый горечи образ мыслей философа, для которого жизнь не имеет больше цены. И действительно, какую цену имела теперь для него жизнь? На этой мысли герцог останавливался с горечью не потому, чтобы боялся смерти или огорчался выпавшим на его долю позором; нет, его печалили обман женщины и утрата иллюзий.

С одной стороны — его «Фанни», чудное воплощение девичьей чистоты, кокетливая, нежная, с честными, ясными голубыми глазами и искренней, весёлой улыбкой; с другой — Урсула Глинд, с обнажённой грудью, с пылающими (только не от стыда!) щеками, влажными от выпитого вина глазами, слабо протестующая против властного прикосновения дерзкого испанца, чтобы через несколько минут отмстить ему с неистовой грубостью уличной женщины, которая настолько пьяна, что не может понять своё преступление. Что-то внутри говорило герцогу, что это — не та женщина, которая гадала на маргаритках и дрожала от наслаждения при звуках пения птиц, и не та, которую он полюбил в один миг и которую поцеловал в безумную минуту небесного блаженства. Возможность обмана ни разу не пришла герцогу в голову. Всё было подстроено с дьявольской хитростью, и нужна была сверхъестественная проницательность или холодный ум бесстрастного математика, чтобы догадаться, в чём дело. Одно лишь сознавал герцог вполне отчётливо — что в первый раз в жизни он полюбил так, как только может любить человек, и что любимая женщина оказалась в его глазах развратной лгуньей. Он принуждён был этому верить. Разве он не видел её собственными глазами? Да и кому могло прийти в голову, что на свете могут быть два лица, настолько похожие друг на друга? Он придумывал для преступницы всякие объяснения и оправдания, кроме единственно верного. Она могла помешаться, могла не отвечать за свои поступки, — да, но сознательно, добровольно стать развратницей — никогда! У неё была двойственная натура, которою попеременно управляли то ангелы, то дьяволы!

В немногие дни, оставшиеся до судебного разбора дела, единственным компаньоном герцога был Гарри Плантагенет. Верный пёс как будто прекрасно знал, что его хозяин страдает, что его теперь нельзя ничем утешить, и часами сидел возле него, положив ему на колени свою умную голову, с немым сочувствием глядя ласковыми глазами в его серьёзное лицо. Лучше, нежели кому-нибудь, Гарри Плантагенету было известно, что когда никто не мог их видеть, гордость и горечь отступали на задний план, и горячие слёзы немного облегчали страдания, разрывавшие сердце герцога Уэссекского. И, видя эти слёзы, Гарри Плантагенет свёртывался клубочком и укладывался спать, своим тонким собачьим инстинктом чувствуя, что теперь в мрачной келье башни воцарялись мир и покой.

Дни шли за днями, и высшее общество Англии готовилось увидеть перед судом пэров самого известного из их круга, обвиняемого в низком убийстве, а в одной из самых маленьких комнат на половине королевы одиноко сидела Мария Тюдор, то молясь, то погружаясь в печальные мысли.

Теперь это была не гордая, своевольная Тюдор, страстная, жестокая, капризная, но просто средних лет женщина с разбитым сердцем, с распухшими от слёз глазами, занятая лишь одной мыслью: спасти его. Но как спасти?

Несмотря на собственное признание герцога, что он совершил низкое преступление, поразив своего врага в спину, Мария упорно отказывалась верить этому. До её ушей также достигли слухи о присутствии женщины в той части дворца именно в тот роковой час. Ревность и ненависть, бушевавшая в её душе, подсказывали ей, что если Урсула Глинд и не была главным действующим лицом, то, во всяком случае, была причиной этого возмутительного преступления. Все соглашались в том, что так или иначе женщина была причастна к ужасному событию этой ночи.

Налицо был несомненный факт, что маркиз де Суарес изменнически убит в спину и что герцог Уэссекский признал себя виновным в этом преступлении. Герцогу никто не верил. Для чего он сделал это?

— Чтобы спасти честь женщины, — утверждали друзья его светлости.

— Какой женщины? — допытывались его враги.

Втихомолку называли имя леди Урсулы Глинд, хотя казалось невозможным, чтобы у нежной, поэтичной молоденькой девушки достало физической силы для такого удара. Однако мало-помалу у всех росло убеждение, что если бы леди Урсула захотела, то могла бы пролить некоторый свет на события ужасной ночи, и эта мысль крепко засела в голове Марии Тюдор.

Молодая девушка, разумеется, отрицала, что ей что-либо известно. Она не могла припомнить ни одного факта, который свидетельствовал бы о предполагаемой вражде между герцогом Уэссекским и доном Мигуэлем. Кардинал ничего не говорил, потому что такой оборот дела прекрасно способствовал задуманному им плану. Лорд Эверингем находился в Шотландии, а в те времена всякие известия доходили не скоро. Что касается королевы, то основанием её подозрений служили лишь её ненависть к молодой девушке и твёрдое убеждение, что в ту ночь герцог Уэссекский и Урсула встречались за час или два до убийства. Она ведь сама видела девушку и унизила её в присутствии кардинала и придворных дам, герцога тогда там не было.

Что же случилось потом?

Если бы было возможно, Мария Тюдор подвергла бы соперницу нравственным и физическим пыткам, пока не добилась бы от неё признания; но в её власти было только не выпускать Урсулы из её комнаты; она не хотела терять её из вида, хотя молодая девушка просила разрешения покинуть двор и удалиться в монастырь: её измученная душа жаждала тишины и покоя.

С того рокового вечера прошло две недели. Его светлость всё время находился в заключении в Тауэре и, благодаря своему высокому положению и исключительным условиям, получил просимое разрешение на ускорение дела. Суд над ним был назначен на следующий день. В течение этих суток королева, может быть, нашла бы средство спасти любимого человека от позорной смерти. В последние две недели она выстрадала больше, чем иной женщине приходится выстрадать за всю жизнь. Хотя она была королевой, но оказывалась бессильной исполнить своё единственное горячее желание, за которое готова была отдать всё королевство.

Сегодня Мария всё утро провела за туалетом, заботливо выбирая то, что, по её мнению, было ей больше к лицу. Ввиду возраста королевы, охватившее её при этом волнение могло бы показаться смешным, если бы не носило такого трагического характера. Ей так хотелось быть привлекательной!

Внимательно изучив перед зеркалом своё лицо, она постаралась сделать незаметными многочисленные морщинки, навела на щёки лёгкий румянец и посвятила целый час убранству головы. Потом она перешла в маленькую комнату с тёмно-красной обивкой, в которую слабо проникал дневной свет, и стала нетерпеливо ходить взад и вперёд. Чуть не каждую минуту она звонила в колокольчик, спрашивая являвшегося на её зов пажа:

— Видна ли уже стража?

— Нет ещё, ваше величество, — неизменно отвечал ей паж.

Было около трёх часов, когда герцогиня Линкольн принесла наконец желанную весть.

— Начальник дворцовых телохранителей явился к вашему величеству с докладом, что стража Тауэра вместе с герцогом Уэссекским уже у ворот дворца.

Привычным жестом королева прижала руку к сердцу, не будучи в силах вымолвить ни слова. Добрая старая герцогиня, с выражением почтительного сочувствия на грустном лице, терпеливо ждала, когда королева оправится.

— Хорошо, — немного спустя, промолвила Мария. — Прикажите, пожалуйста, герцогиня, чтобы его светлость немедленно провели сюда.

Оставшись одна, она с рыданием упала на колени.

— Пресвятая Дева, Матерь Божия! — шептала она сквозь слёзы. — Услышь мою мольбу, моли за меня Бога! Помоги мне спасти его и сделать его королём! Царица Небесная, помоги мне! Сделай так, чтобы он... полюбил... меня!

Поднявшись с колен, королева тщательно вытерла слёзы, и, бросив взгляд в стоявшее на столе маленькое зеркало, оправила причёску и принудила себя улыбнуться.

Через минуту в дверь постучали, послышались бряцание оружия, шум голосов, и в комнату вошёл герцог Уэссекский. Мария протянула ему руку, и он почтительно склонился, чтобы поцеловать её; это дало королеве время оправиться от волнения. При виде изменившегося лица герцога у неё больно сжалось сердце. От прежней его весёлости и жизнерадостности не осталось и следа; он казался постаревшим, и даже походка его утратила прежнюю уверенность.

Мария указала ему место возле себя. Сама она предусмотрительно поставила своё кресло так, что свет из окна падал прямо на лицо герцога, оставляя её в тени.

— Надеюсь, милорд, — дрожащим голосом начала она, — что в Тауэре вам оказывали подобающий почёт, как я приказала?

— Ваше величество очень милостивы, — ответил герцог Уэссекский, — гораздо милостивее, нежели я заслуживаю. Все в Тауэре так добры и внимательны ко мне, что я всем доволен.

— О, если бы я могла, — вырвалось у королевы, но она тотчас же сдержалась, твёрдо решившись не давать воли волнению, пока не выскажет ему всего, что было у неё на душе. — Милорд, — твёрдо начала королева, — верите ли вы, что пред вами искренний и преданный друг, не ваша королева, но просто женщина, которая ничего так не желает, как... вашего счастья?.. Верите?

— Этому легко поверить, — с улыбкой ответил герцог. — Я часто бывал пристыжен чрезмерной добротой вашего величества.

— Если вы дорожите моей дружбой, милорд, — с жаром продолжала Мария, — обещайте мне, что завтра перед вашими судьями вы опровергнете предъявленное вам гнусное обвинение.

— Почтительно прошу прощения вашего величества, — сказал герцог, — но я признался в совершенном мною преступлении и ничего не могу опровергнуть.

— Это безумие, милорд! Вы, самый благородный джентльмен во всей Англии, совершили такое гнусное преступление, какого постыдился бы самый грубый человек? Всё это было бы безобразной шуткой, если бы не являлось такой страшной трагедией.

— Нет, это — не трагедия, ваше величество. Людям и получше меня случалось губить свою жизнь. Прошу вас, не думайте больше обо мне!

— Не думать о вас, дорогой милорд! — с упрёком произнесла Мария. — Да я ни о чём другом и думать не могу с той ужасной ночи, когда мне сказали, будто вы...

Что-то сдавило ей горло и помешало продолжать.

С глубоким уважением, но и с жалостью смотрел герцог Уэссекский на одинокую, пожилую, своенравную женщину, любившую его с материнским самоотвержением. Не была ли она в десять тысяч раз достойнее той развратницы, образ которой наполнял его сердце? Одну женщину он уважал, другую должен был презирать, и всё-таки готов был пожертвовать жизнью, честью, добрым именем ради того, чтобы спасти недостойный предмет его безграничной любви от публичного позора.

Вероятно, промелькнувшие в его голове мысли отразились у его на лице, так как внимательно следившая за ним Мария с горечью сказала:

— Я знаю, милорд, что ваше молчание относительно этого таинственного дела вызвано рыцарским желанием защитить другого- женщину... Подумайте!..

— Я обо всём подумал, — с твёрдостью возразил герцог, — и умоляю ваше величество...

— Нет, не вы, а я умоляю, — с жаром перебила королева. — Взглянем прямо в лицо действительности. Неужели вы считаете всех глупцами, которые способны поверить вашей выдумке? В ту ночь видели, как из дворца через террасу бежала женщина. Кто она? Откуда явилась? Никто не видел её лица, слуги не догадались побежать за нею, но некоторые из придворных готовы поклясться, что это была... леди Урсула Глинд.

В первый раз после роковой ночи герцог Уэссекский услышал это имя; на один миг он утратил свою ледяную холодность, и Мария заметила, что он нахмурился.

— Её допрашивали, — продолжала королева, — но она хранит упорное молчание. Верьте, милорд, что вы с рыцарским самоотвержением спасаете негодную развратницу.

Но к герцогу Уэссекскому уже вернулось самообладание.

— Ваше величество ошибается, — спокойно возразил он. — Я ничего не знаю о леди Урсуле и своим признанием не хочу никого спасать.

— Не настаивайте на этом бессмысленном признании!

— Ваше величество, оно уже в руках моих судей и написано моей собственной рукой.

— Вы возьмёте его обратно.

— Зачем? Я сделал его добровольно, в здравом уме и владея собой, без малейшего к тому принуждения.

— Вы возьмёте его обратно, потому что я прошу вас об этом, — мягко сказала Мария, встав с кресла и подходя к нему, и, когда он также хотел встать, она удержала его, положив ему руку на плечо и продолжая тем же мягким тоном: — Выслушайте меня, милорд, я всё обдумала. Глупые предрассудки и ложная скромность не должны оказывать влияние в таком важном вопросе. Я готова пожертвовать спасением моей души ради вашего оправдания.

— Ваше величество...

— Нет, прошу вас, не тратьте этих драгоценных минут на напрасные протесты, которым я всё равно не поверю. Ни один здравомыслящий человек в Англии не считает вас виновным, а на основании вашего признания пэры должны вас осудить, чтобы удовлетворить правосудие. И вы, милорд, примете смерть с ложью на устах!

— С правдой, — твёрдо возразил герцог Уэссекский, — потому что я убил маркиза де Суареса.

— Нет, с ложью! — страстно воскликнула Мария. — И это будет ваша первая и последняя ложь в жизни. Но оставим это! Я не хочу больше терзать вашу гордость, заставляя вас повторять чудовищную ложь. О, если бы я могла вырвать тайну у бессердечной девушки! Если бы я была таким королём, как мой отец, я бы пытала её, бичевала, жгла, рвала на части, но добилась бы от неё правды!

Королева вся дрожала; её глаза были полны слёз.

Герцог взял её за руку. В эту минуту природная жестокость Марии, которою она впоследствии ознаменовала своё правление, за что получила название Кровавой, заглушила в ней всякое мягкое чувство. Вздрогнув от прикосновения руки герцога, она остановилась, пристыженная, что он видел её в таком состоянии.

— До появления Урсулы Глинд при дворе у вас находились для меня ласковые слова, — прошептала она, словно извиняясь за буйную вспышку. — Ах, вы никогда не любили меня! Да и какой мужчина полюбит такую старую, как я, женщину, некрасивую, капризную, в которой к тому же под королевской мантией кроется жестокость? Но прежде у вас было ко мне тёплое чувство, милорд, а спокойная любовь, без страсти, иногда бывает счастливой. Я скоро заставила бы вас забыть последние ужасные дни, и никто не посмел бы сказать ничего дурного о супруге английской королевы, — шёпотом докончила она.

Герцог не мог видеть её лицо, но во всей фигуре этой высокомерной, властолюбивой женщины выражалась такая глубокая скорбь, что он почти с благоговением преклонил колена и нежно поцеловал её дрожащую, горячую руку.

— Дорогая моя королева, — грустно произнёс он, — я всегда был и буду самым преданным из ваших подданных, но разве вы не видите, что мне невозможно принять ту высокую честь, которой ваше величество удостаивает меня?

— Вы отказываетесь? Значит, в вас нет ни капли любви ко мне?

— Я слишком высоко чту свою королеву, чтобы допустить её очернить своё чистое имя. Если бы, признав себя виновным, я был оправдан по желанию вашего величества, всякий мог бы сказать, что королева спасла своего возлюбленного, а потом вышла замуж за преступника.

— Если я рискую своей честью, то никто не осмелится...

— Честь уже утрачена, дорогая королева, если поставлена на карту.

— Но я спасу вас! — с всё возрастающим волнением воскликнула Мария. — Спасу, несмотря на все ваши признания, хотя бы вы сто раз оказались преступником, спасу вас потому, что я — Мария Тюдор и в Англии нет закона выше моей воли!

Гордость и страсть сделали её почти красивой. Любовь к герцогу Уэссекскому была единственным чувством, что смягчало жестокость этой сложной натуры, но, как истая Тюдор, она хотела бы сама руководить его судьбой, по своему капризу.

Быстро поднявшись с колен, герцог стоял теперь лицом к лицу с нею, полный гордого достоинства, и с твёрдостью произнёс:

— Прежде чем позор падёт на нас обоих, ваше величество, последний герцог Уэссекский будет похоронен как самоубийца.

Он смело встретил взор королевы, желая, чтобы она знала, что даже в эту решительную минуту, будучи принуждён выбирать между короной и эшафотом, он не изменит твёрдым убеждениям, которыми руководился всю жизнь; что никогда не сделается фаворитом Марии Тюдор, любящей его, но обладающей всеми недостатками Тюдоров. Нет, лучше погибнуть от руки палача!

Всё это королева прочла в его глазах и поняла, что окончательно проиграла дело. Заметив это, герцог почувствовал к ней невольную жалость.

— Верьте, моя дорогая повелительница, — мягко сказал он, — что память о ваших добрых словах будет поддерживать меня до самой смерти. А теперь, из жалости ко мне, прикажите позвать стражу и... разрешите мне удалиться.

— Я не считаю это вашим последним словом, милорд, — в отчаянии настаивала Мария. — Подумайте...

— Я много передумал, ваше величество, — сдержанно ответил он. — В конце концов, что есть в жизни привлекательного? Честь королевы Англии и моё собственное самоуважение были бы слишком дорогой ценой за такую незначительную вещь.

В эту минуту в дверь дважды постучали, и королева с трудом заставила себя сказать:

— Войдите! В чём дело?

— Лорд сенешаль[37] прибыл во дворец, ваше величество, и смотритель Тауэра требует узника.

— Хорошо. Можете идти!

— Смотритель Тауэра ожидает его светлость в соседней комнате.

— Хорошо! Он может подождать.

Паж с поклоном удалился.

Теперь самообладание совершенно покинуло Марию Тюдор, и, забывая всякую гордость и достоинство, она в страстном порыве с рыданием прижалась к любимому человеку.

— Нет, нет! Они не смеют вас увести! Скажите только одно слово, дорогой мой герцог! Что вам стоит? А в нём вся моя жизнь. Что нам до мнения целого света? Разве я не выше всего этого? И вы также будете выше, когда сделаетесь английским королём...

Призвав к себе на помощь всё своё мужество, герцог Уэссекский возможно осторожнее высвободился из её объятий и, нежно гладя её волосы, ждал, чтобы она немного успокоилась. В соседней комнате послышалось бряцание оружия: очевидно, смотритель Тауэра с нетерпением ожидал своего узника. При этом звуке Мария выпрямилась, обернулась лицом к двери с видом разъярённой львицы. Опасаясь с её стороны какого-нибудь отчаянного поступка и сознавая лишь серьёзность этого критического момента, герцог словно клещами стиснул ей руку, рассчитывая, что физическая боль заставит её прийти в себя.

Королева с нежней мольбой взглянула ему прямо в лицо и спросила:

— Разве вы не знали, что я... так униженно вас любила?

— Да благословит вас Бог за эту любовь, — серьёзно сказал герцог, — но клянусь перед Всевышним, что, если вы не дадите совершиться правосудию, я не переживу вашего и своего позора.

Королева закрыла глаза, чувствуя себя беспомощной, разбитой и невыразимо печальной.

— Господь да поможет вам, дорогой мой лорд! — прошептала она.

Он поцеловал её холодные как лёд руки; она всё ещё не открывала глаз, из которых катились крупные, горячие слёзы. Герцог Уэссекский видел, что она собрала всё своё мужество для последнего прощания, и решительно произнёс:

— Умоляю ваше величество разрешить мне позвать стражу!

Она пошатнулась и упала бы, если бы он не поддержал её.

— Не забывайте, что вы — Тюдор и королева, — тихо сказал он, когда она снова опустила голову к нему на плечо, — а я — только обыкновенный мужчина.

Усадив её в кресло, он позвонил и твёрдым голосом сказал явившемуся на его зов пажу:

— Я к услугам начальника Тауэра.

Ещё раз преклонив колено, он простился с королевой. Она не вымолвила ни слова; у неё достало сил только ещё раз взглянуть на любимого человека, когда он твёрдыми шагами направился к двери. Снова послышалось бряцание оружия, затем — слова команды и шум удаляющихся шагов; потом всё стихло, и королева Мария осталась одна, наедине со своим горем. Но она не была бы женщиной, если бы признала своё поражение, когда оставалась ещё хоть малейшая надежда на победу.

Выплакавшись вволю, она горячо помолилась, прося у Бога сил нести посланный ей крест.

— Пресвятая Дева, возьми мою жизнь, если он должен умереть! — умоляла она, распростёршись пред образом Богоматери.

Успокоив себя обращением к небесной помощи, Мария отёрла слёзы, позвонила дежурной камер-юнгфере и освежила лицо душистой водой.

«Я спасу его против его воли!» — решила она, вспоминая слова герцога: «Если бы, признав себя виновным, я был оправдан по желанию вашего величества, всякий мог бы сказать, что королева спасла своего возлюбленного, а потом вышла замуж за преступника».

В её распоряжении оставались ещё целые сутки.

Позвонив, она коротко приказала вошедшему слуге:

— Я желаю немедленно видеть у себя его преосвященство кардинала Морено.

Через пять минут кардинал уже стоял пред нею, как всегда, спокойный, подняв руку для благословения.

— Прошу ваше преосвященство сесть, — с лихорадочной поспешностью начала Мария. — Мне надо поговорить с вами о важном, неотложном деле; иначе я не оторвала бы вас от молитвы.

— Моё время всегда в распоряжении вашего величества, — почтительно сказал кардинал. — Чем сегодня могу быть полезным вашему величеству?

Он пытливо глядел на неё, и от его проницательных глаз не укрылось её волнение. По его тонким губам пробежала довольная улыбка, а в глазах сверкнуло торжество.

— Вам известно, милорд кардинал, — твёрдо заговорила королева, — что на завтра назначен суд над его светлостью герцогом Уэссекским по обвинению в низком преступлении?

— Мне известно, что его светлость признался в убийстве моего друга и товарища, дона Мигуэля де Суареса, — мягко ответил кардинал.

— Полноте, милорд, — с нетерпением сказала Мария, — вы не хуже меня знаете, что его светлость не способен на такую низость и что в основе этого чудовищного самообвинения лежит какая-то тайна.

— Каковы бы ни были мои личные чувства, ваше величество, — осторожно сказал кардинал, — я должен был исполнить свой долг, подав заявление, боюсь, подтверждающее его виновность.

— Я слышала о вашем показании, милорд. Оно основывается на том, что вы нашли кинжал его светлости...

— Возле трупа убитого; кинжал, запятнанный кровью дона Мигуэля.

— Так что же из этого следует? Кинжалом мог воспользоваться кто-нибудь другой. Упоминали ли вы об этом в своих показаниях?

— Меня не спрашивали.

— Но ещё не поздно дополнить показания. А ваш слуга солгал, утверждая, будто слышал громкий разговор между его светлостью и доном Мигуэлем.

— Он показал это под присягой. Паскуале — добрый католик, он не мог совершить клятвопреступление, так как это — смертный грех.

— Вы увёртываетесь от прямого ответа, — с нетерпением сказала Мария.

— Я ожидаю приказаний вашего величества, — спокойно возразил кардинал.

— Моих приказаний? — быстро произнесла она. — Спасите герцога Уэссекского от последствий преступления, которого он не совершал!

— Спасти его светлость? — с изумлением воскликнул он. — Я считаю это невозможным.

— В таком случае сделайте невозможное, — коротко сказала Мария.

— Но почему ваше величество возлагает такую странную задачу именно на меня? — спросил кардинал с хорошо разыгранным удивлением.

— Потому что вы умнее многих...

— Ваше величество очень милостивы ко мне.

— И потому, что от этого зависит успех и ваших личных планов, — многозначительно добавила королева.

— Так что, если мне не удастся сделать невозможное, ваше величество, — с нескрываемой насмешкой спросил кардинал, — мне предстоит завтра же бесславно отправиться в Испанию?

— Нет, — спокойно ответила Мария, — но, если ваши старания увенчаются успехом, вы в награду получите от меня всё, чего просите.

— Всё, дочь моя? Даже согласие на ваш брак с испанским королём Филиппом?

— Если вашему преосвященству удастся сделать невозможное, — с ударением сказала Мария, — я выйду за испанского короля Филиппа.

Несколько минут длилось молчание. Кардинал сидел задумавшись. Ему предстояла трудная, но не невозможная задача; он вообще был того мнения, что на свете нет ничего невозможного, но по опыту также знал цену королевских обещаний. Признавшись в затеянной им в ту ночь интриге, он, несомненно, спас бы герцога Уэссекского от обвинительного приговора, но это встретило бы такое неодобрение со стороны упрямых британцев, что Мария легко отказалась бы от данного слова, ссылаясь на единодушное мнение общества. Следовательно, этот самый прямой путь был отрезан кардиналу, и он был принуждён серьёзно всё обдумать, прежде чем заключит с Марией заманчивый договор. В средствах кардинал не стеснялся, считая, что для выигрыша серьёзной партии никогда нельзя останавливаться перед утратой какой бы то ни было пешки. Дона Мигуэля не было в живых; лорд Эверингем далеко; Мирраб скрылась неизвестно куда, испугавшись, вероятно, собственного деяния. Таким образом, до возвращения Эверингема из Шотландии кардинал мог быть покоен за сохранение своей интриги в тайне.

Герцог настаивал на том, чтобы суд над ним был назначен в ближайшее время; этого ему удалось добиться благодаря своей популярности. Судебное разбирательство должно было происходить уже на следующий день, и ввиду признания обвиняемого чтение второстепенных показаний являлось уже только проформой. На основании слов герцога судьям оставалось, во имя правосудия, лишь вынести ему обвинение, вопреки всеобщему убеждению в его невиновности и несмотря на все старания друзей герцога и личное повеление королевы. Удалив герцога со своего пути, кардинал мог бы свободно вздохнуть; надо лишь поторопиться с окончанием дела, так как известие об аресте герцога Уэссекского, как стало известно кардиналу, было послано и в Шотландию, и его преосвященство не сомневался, что это заставит Эверингема поспешить с возвращением в Англию. Хотя октябрь уже на исходе и осенние бури затрудняли путешествие морем, а сухопутные дороги, вследствие сильных дождей, находились в самом плачевном состоянии, тем не менее дней через десять Эверингема можно было ожидать обратно. И вдруг Мария Тюдор предлагает ему договор, разрушающий все его прежние планы!

После краткого раздумья в голове кардинала уже созрел новый план.

— Вы принимаете эти условии, ваше преосвященство? — с нетерпением спросила Мария, видя, что её собеседник не собирается нарушить молчание.

— Принимаю, ваше величество, — спокойно ответил он.

— В случае успеха вы имеете моё королевское слово.

— Если его светлость завтра оправдают благодаря моему вмешательству, — сказал кардинал, — то завтра же вечером я буду иметь честь явиться к вашему величеству за исполнением обещания.

— Ваше преосвященство может принести заготовленный документ, который я подпишу.

— Всё будет исполнено по указанию вашего величества.

— В таком случае прощаюсь с вашим преосвященством до завтра.

— Могу я попросить у вашего величества разрешения поговорить с леди Урсулой Глинд?

Королева горько рассмеялась и разочарованным тоном проговорила:

— Ну, если планы вашего преосвященства основываются на показаниях этой девушки, то вам не стоит и хлопотать.

— Ведь я сказал, что попытаюсь сделать невозможное. Могу я надеяться на разрешение вашего величества? — спокойно продолжал кардинал.

Королева нетерпеливо пожала плечами. Она потеряла всякое доверие к уму этого человека; но он ласково улыбался и с таким торжественным видом смотрел на Марию, словно его победа зависела от её согласия на этот, как ей казалось, бесполезный разговор.

— Когда ваше преосвященство желает её видеть? — спросила она.

— Завтра в кабинете лорда канцлера, — ответил кардинал, — за полчаса до прибытия председателя суда.

— Желание вашего преосвященства будет исполнено.

— А сегодня вечером я со специальным посланным отправлю моему государю радостную весть, — многозначительно произнёс кардинал.

— Значит, ваше преосвященство так уверены в успехе переговоров?

— Так же, как и в том, что английская королева — самая очаровательная женщина во всей Европе, — ответил он с изысканной любезностью, которую умел так кстати употребить. — Положитесь на милость Всевышнего и на преданность вашего почтительнейшего слуги.

Церемонно откланявшись, кардинал с достоинством удалился, а королева снова осталась одна, не имея никакой надежды на оправдание герцога Уэссекского и сердясь на себя за то, что заключила условие с этим человеком.

На следующий день большой зал Вестминстерского аббатства с самого раннего утра был полон народа. Все интересовались судом над его светлостью герцогом Уэссекским, обвинявшимся в убийстве. Обывателям средней руки не каждый день выпадало на долю видеть благородного джентльмена арестованным, подобно обыкновенному негодяю. Интересно ведь посмотреть, как держит себя аристократ, когда ему угрожает верёвка висельника! А его светлость пользовался большой популярностью. Все до последнего человека смотрели на него как на воплощение британского благородного достоинства; он всегда отличался приветливым обращением, которое очень любит простой народ и которое способно обезоружить самую сильную зависть.

В десять часов должен был приехать председатель суда. Посреди зала, неподалёку от кабинета лорда канцлера, был устроен обширный помост, устланный сукном с королевскими гербами по углам. Кресло посреди помоста, отличавшееся от прочих высокой спинкой, предназначалось для председателя суда. По обе его стороны были приготовлены места для двадцати четырёх пэров. Несколько ниже — места для судей, а ещё ниже, у самых ног председателя суда, располагались коронный делопроизводитель со своим помощником. Напротив мест, предназначенных для пэров и судей, находилась решётка, за которой должен был стоять обвиняемый.

Из членов суда никого ещё не было, но некоторые из приближённых королевы уже находились здесь, так же как и несколько лордов, прибывших в качестве простых зрителей. Друзей герцога легко было отличить по тёмным костюмам и печальному выражению лиц. Томас Нортон, королевский хронограф, уже вынул бумагу и чинил перья, а двое помощников судебного пристава получали от своего начальника последние инструкции. От главного входа к центру были протянуты канаты, чтобы сдержать шумную толпу и очистить проход для участвовавших в судебном разбирательстве лиц.

Но ни один звук не долетал из зала в кабинет лорда канцлера, где находился кардинал Морено. Желая прежде всего избежать огласки, он ранним утром выехал из Гемптон-коурта, закутанный в чёрный плащ, скрывавший его пурпурную одежду, и очутился в кабинете лорда канцлера, когда в зале никого ещё не было. Он сидел, спокойно ожидая свидания, которое должно было распутать спутанный его дипломатией моток. Судьбы Европы ещё раз висели на тонкой ниточке, находясь в зависимости от женской любви.

Ровно в половине десятого дверь отворилась, и в кабинет вошла Урсула.

Встав с кресла, кардинал хотел подойти к ней, но она отступила назад со словами:

— Ваше преосвященство желали видеть меня?

— И вы хорошо сделали, что пришли, дочь моя, — ласково сказал он.

— Это было приказано мне её величеством; по своей воле я не пришла бы.

Девушка говорила спокойно, но очень твёрдо, как человек, действующий только по обязанности. По выражению её лица кардинал заключил, что ей ничего не известно о цели их свидания.

Она побледнела и похудела, а вокруг её детского рта легла страдальческая складка, которая у всякого вызвала бы сочувствие; прекрасные глаза на исхудавшем лице казались неестественно большими. Она была вся в чёрном; её золотистые волосы покрывала густая вуаль, придававшая ей сходство с монахиней. Она словно постарела, и в ней с трудом можно было узнать весёлую, жизнерадостную девушку, составлявшую одно из самых блестящих украшений старого Гемптон-коурта. По приглашению кардинала она села и стала спокойно ожидать, когда он заговорит.

— Дитя моё, — начал кардинал, как можно мягче, — прежде всего я хочу напомнить вам, что с вами говорит старик, много видевший на своём веку. Готовы ли вы мне верить?

— Ваше преосвященство, чего вы желаете от меня? — холодно спросила она.

— Здесь дело не в моём желании, дочь моя. Я просто хочу дать вам совет.

— Я слушаю, ваше преосвященство.

Кардинал сидел спиной к свету, в резном кресле с высокой спинкой, усиливавшем торжественность обстановки; Урсула села напротив, на низеньком стуле, лицом к окну, из которого в комнату медленно проникал серый свет мрачного осеннего утра. Облокотившись на поручни кресла, его преосвященство оперся подбородком на свои белые выхоленные руки. Вокруг него величественными складками падала красная мантия; золотое распятие на груди сверкало драгоценными камнями. Он был великим мастером в создании необходимой обстановки и хорошо знал цену многозначительных пауз и эффектных положений, особенно когда дело касалось женщин.

В настоящее время молчание кардинала было рассчитано на то, чтобы нервы молодой девушки натянулись до предела, и он с удовольствием заметил, как дрожала её рука, оправлявшая складки платья.

— Дорогое моё дитя, — снова начал он, и на этот раз в его голосе зазвучала некоторая строгость, — достойного человека, рыцарски благородного джентльмена ожидает не только смерть, но и ужасный позор. За этими стенами уже всё готово для суда над ним; его будут судить люди, обязанные способствовать правосудию в государстве. Пред ними предстанет человек, признавшийся в преступлении, которого он не совершал.

Кардинал умолк. Девушка вздрогнула, но не произнесла ни слова.

— Повторяю, он невиновен, — продолжал его преосвященство. — У его светлости много друзей, и ни один из них не верит, чтобы герцог был способен на такое преступление. Но он сам сознался и будет приговорён к смерти, как преступник, — он, благороднейший из англичан!

— Всё это я знаю, ваше преосвященство, — холодно сказала Урсула. — Зачем вы повторяете это?

— Только потому, — ответил кардинал, словно колеблясь, — что... простите старику, дитя моё... мне казалось, что вы любите его светлость... и...

— Отчего вы остановились, ваше преосвященство? — спросила Урсула. — Ну, вы думали, что я люблю его светлость... что же дальше?

— И всё-таки, дитя моё, из странного — нет! — преступного упорства, вы, будучи в состоянии спасти его не только от смерти, но и от бесчестья, — всё же молчите!

— Ваше преосвященство, вы ошибаетесь, как ошибаются многие, — с тем же холодным спокойствием возразила Урсула. — Я молчу потому, что мне нечего сказать.

Кардинал снисходительно улыбнулся, как отец, понимающий и прощающий грехи своего ребёнка.

— Объяснимся, дочь моя, — сказал он. — В ночь убийства маркиза де Суареса видели женщину, которая бежала из той части дворца, где произошло убийство. Не думаете ли вы, что если бы эта женщина смело сказала на суде правду, что его светлость убил дона Мигуэля из ревности или в защиту её чести, то ни один судья не решился бы обвинить его в преднамеренном убийстве?

— Так почему же она не выступит на суде? — горячо воскликнула Урсула. — Почему до сих пор молчит женщина, ради которой его светлость готов пожертвовать не только жизнью, но и честью?

— По-видимому, она исчезла, — кротко сказал кардинал. — Может быть, умерла. Некоторые говорят, что это были вы, — прибавил он, понизив голос до шёпота.

— Они лгут, — возразила Урсула. — Меня там не было, и не ради меня его светлость хочет пожертвовать и жизнью, и честью.

О любви Урсулы к герцогу кардинал догадывался, хотя не думал, что она так серьёзна; но ревность молодой девушки была для него новостью, которую он счёл лишним козырем в своей игре. Он глубоко вздохнул с видом разочарования.

— Ах, если они лгут, дочь моя, — грустно сказал он, — если действительно не вы были тогда с доном Мигуэлем... значит, ничто не может спасти его светлость. Он страдал молча и завтра умрёт также молча... невинный!

Встав с кресла, кардинал принялся ходить по комнате, словно углублённый в свои мысли. Урсула молчала, неподвижно глядя вперёд. Она вдруг поняла, что этот человек послал за нею, чтобы воспользоваться ей для своих планов. Чувствуя себя беспомощной мышкой во власти безжалостной кошки, она постаралась вернуть себе самообладание, хотя с горечью чувствовала, что не устоит в борьбе, но не понимала, чего хочет от неё этот человек с кошачьими манерами.

Не видя её лица, кардинал наблюдал за каждым её движением, будучи уверен, что близок момент, когда она, дрожа от ужаса, с мольбой упадёт к его ногам. Подойдя к двери в зал суда, он чуть-чуть приотворил её, и в кабинет ворвался смутный шум, из которого выделялись отдельные голоса.

— Слушайте, дочь моя! — шепнул он. — Это говорит председатель суда.

Сначала Урсула от волнения не могла ничего понять из речи лорда Чендойса.

— Милорды и джентльмены, — начал председатель, — сегодня вы собрались здесь, чтобы разобрать дело Роберта д’Эсклада, герцога Уэссекского, обвиняемого в низком преступлении, которое он совершил с заранее обдуманным намерением.

Кардинал лишь отворил и затворил дверь; это кошка дотронулась до мышки своими безжалостными когтями. При имени герцога Уэссекского Урсула поднялась во весь рост, устремив на своего мучителя неподвижный взгляд, подобно птичке, загипнотизированной взором змеи. Её щёки вспыхнули; она поняла, что за стеной начался суд над любимым человеком. Когда она сегодня ехала в Вестминстерское аббатство, то видела многочисленную толпу и слышала имена пэров, которым предстояло принять участие в разбирательстве дела.

— Нет, нет, — зашептала она отступая, — это ложь!

Девушка пошатнулась и прислонилась к столу, чтобы не упасть.

— Герцог сам сознался, — снова услышала она голос кардинала, — и не больше чем через час ему вынесут приговор, и он будет осуждён на смерть.

Молодая девушка провела рукой по влажному лбу, стараясь собраться с мыслями. Раза два она взглянула на кардинала, но его лицо выражало неумолимую строгость. В горле у неё пересохло, однако она попыталась говорить.

— Нет, нет, этого не может быть! — машинально повторила она. — О, милорд, вы так могущественны, так умны... вы найдёте средство спасти его. Неужели вы послали за мною лишь затем, чтобы мучить меня?

— Дитя моё...

— Эта женщина... где она? Найдите её, милорд, и дайте мне поговорить с нею. Я сумею смягчить её сердце. Она должна будет сказать правду! Она не может дать ему умереть... так умереть!

Урсула готова была упасть на колени перед человеком, которому доставляло удовольствие мучить её; готова была на коленах целовать руки неведомой соперницы, из-за которой столько страдала в последнее время, — лишь бы спасти его!

— Где эта женщина? — в отчаянии повторяла она.

— Она стоит теперь предо мною, — сурово ответил кардинал, — надеюсь, раскаивающаяся и готовая открыть истину!

— Нет, нет! — с ужасом запротестовала Урсула. — Это ложь, слышите? Это была не я! — Голос её перешёл в рыдания, от которых даже камни заплакали бы. — Неужели я ещё не довольно страдала? — тихо сказала девушка, словно говоря сама с собою. — Я ревновала, ненавидела женщину, которую герцог любил больше меня, ради которой жертвует всем. — Ноги у неё подкосились, и она упала к ногам своего мучителя. — Найдите её! — зарыдала она. — Вы можете!

Вместо ответа кардинал снова приотворил дверь. Теперь говорил секретарь королевы, Баргэм:

— И ввиду доказанного преступления Роберта д’Эсклада, герцога Уэссекского, я требую для него смертного приговора.

— Нет, нет, только не смерть! — простонала Урсула. — Неужели никто не придёт спасти его?

— Никто не может спасти его, кроме вас, дочь моя! — сурово произнёс кардинал, снова запирая дверь.

— Разве вы не понимаете, что меня там не было? Чего же вы от меня хотите? Там была другая женщина, ради которой он убил и за которую умрёт... но не я!

— Ну, в таком случае ничто не может спасти его от казни, — со вздохом произнёс кардинал, снова занимая своё прежнее место, как человек, исполнивший всё, чего от него требовали.

Урсула молча следила за ним, стараясь угадать, что скрывается за этой маской благодушия. Если бы она могла прочесть его мысли, то убедилась бы, что его честолюбие было вполне удовлетворено. Машинально подойдя к двери в зал суда, она услышала заключительные слова:

— И так как обвиняемый признался в совершении этого позорного убийства, то подлежит смертной казни.

Девушка вздрогнула всем телом и, оправив на голове вуаль, твёрдыми шагами прошла через кабинет и заняла своё прежнее место, напротив кардинала. Она была очень бледна, но в её глазах больше не было слёз. Кардинал инстинктивно избегал её сверкающего взора, зная, что теперь она всё поняла, а она знала, что он не верил в её причастность к убийству и что она нужна ему только для исполнения его планов. Однако и зная это, она всё-таки не колебалась. Её великая любовь взяла верх над ревностью; счастье её было разбито, но своё сердце, отданное любимому человеку, она не в силах была взять назад.

— Ваше преосвященство, — спокойно сказала она, — вы только что упомянули, что я могу спасти его светлость герцога Уэссекского от позора и смерти, которых он не заслужил. Скажите, что я должна сделать для этого?

— Дело очень просто, дочь моя, — ответил он, всё ещё избегая её ясного, пристального взора, — надо только сказать правду.

— Говорят, что правда часто бывает скрыта на самом дне колодца, милорд. Прошу ваше преосвященство указать, как мне туда добраться.

— Могу лишь помочь вашей памяти вернуться к тому вечеру, когда был убит дон Мигуэль. Вы были тогда в аудиенц-зале, не правда ли?

— Я была там, — машинально повторила Урсула.

— С доном Мигуэлем де Суаресом, который, воспользовавшись поздним временем и уединённостью этой части дворца, оскорбил вас... или...

— Допустим, что он оскорбил меня.

— Эту сцену застал его светлость и, вступившись за вашу честь, убил дона Мигуэля.

— Вступившись за мою честь, герцог убил дона Мигуэля.

— Вы подтверждаете это клятвой?

— Без надежды на прощение.

— И вы по доброй воле сделаете это запоздалое заявление перед судьями его светлости?

— Если необходимо, я по доброй воле сделаю такое заявление перед судьями его светлости.

Сказав это, Урсула вдруг зашаталась, словно теряя сознание, но, увидев, что кардинал инстинктивно протянул руки, чтобы поддержать её, призвала на помощь всё своё мужество и, гордо выпрямившись, в полном сознании своего великодушного самопожертвования, окинула его величественным взглядом.

Однако гордому своей победой кардиналу было мало дела до презрения побеждённых им людей. Победа досталась ему нелегко, но герцог Уэссекский был спасён, и Мария Тюдор не могла отказаться от своего слова.

Позвонив, кардинал шёпотом дал вошедшему слуге какие-то приказания, и вопрос был исчерпан.

Судебные приставы и их помощники, вооружившись алебардами и булавами, с трудом сдерживали толпу, состоявшую из мужчин и женщин всех возрастов. В сумрачном освещении раннего осеннего утра отчётливо выделялись красные одежды двадцати четырёх пэров, пышные костюмы судей и чёрные платья младших служащих. В толпе слышался возбуждённый шёпот всякий раз, когда среди высокопоставленных особ появлялись знакомые большинству лондонских жителей лица.

— Ш-ш! — пронеслось вдруг по залу. — Вот сам лорд сенешал, а с ним и все судьи!

С благоговейным почтением смотрела толпа на торжественную процессию; у всех входивших были такие серьёзные и даже печальные лица, что толпа, собравшаяся сюда на интересное зрелище, мгновенно притихла, а некоторые благочестивые женщины даже принялись креститься, словно сейчас должно было начаться богослужение. Судебный пристав с белым свитком в руках проводил лорда сенешала к его креслу, по обе стороны которого разместились двадцать четыре пэра в горностаевых мантиях. Коронный делопроизводитель в чёрном платье и жёлтых чулках озабоченно разговаривал со своим помощником. Возле судей сидели некоторые из придворных в пышных шёлковых камзолах. Отдельное место было предоставлено Томасу Нортону, который составил сохранившийся между государственными документами отчёт об этом процессе.

Вот поднялся со своего места председатель суда, лорд Чендойс, с обнажённой головой и, держа в руках белый свиток, громко возгласил, обращаясь к толпе:

— Его светлость, уполномоченный её королевского величества, лорд сенешал Англии, приказывает всем под страхом тюремного заключения хранить молчание и выслушать постановление королевских уполномоченных.

За этими словами последовало чтение обвинительного акта коронным делопроизводителем, после чего громким голосом, который был слышен в самых отдалённых углах зала, прочёл: «Роберт д’Эсклад, пятый герцог Уэссекский, вечером четырнадцатого октября тысяча пятьсот пятьдесят третьего года от Рождества Христова беззаконно убил дона Мигуэля маркиза де Суареса, гранда Испании».

Поражённая толпа, боясь проронить хоть слово, слушала чтение документа, однозначно гласившего, что неслыханное по низости и жестокости преступление было совершено человеком, которого до сих пор считали образцом чести и справедливости. Когда чтение кончилось, всем присутствовавшим стало ясно, что для обвиняемого, несомненно, настал последний день.

Только ради формы были выслушаны некоторые свидетельства, в данном случае являвшиеся совершенно излишними. Кардинал Морено в своих показаниях придавал случившемуся политический оттенок. От имени своего государя он требовал суда для такого чудовищного вероломства и притеснения закона во всей его строгости. Кардинал высказал предположение, что герцог Уэссекский, будучи претендентом на руку английской королевы, по всей вероятности, намеренно отделался от искусного дипломата, грозившего разрушить его планы. Далее его преосвященство под клятвой утверждал, будто слышал крупный разговор между герцогом Уэссекским и доном Мигуэлем незадолго до того, как молодой испанец был найден мёртвым.

В большом зале царило тягостное молчание, но все знали, что всё предшествовавшее было только прологом к потрясающей драме, что сейчас должен подняться занавес, и на сцену выступит актёр, исполняющий главную роль. Уже издали доносился гул, свидетельствовавший о приближении стражи с обвиняемым. Взоры всех обратились ко входу в зал, толпа зашумела, и судебные приставы уже не могли больше добиться восстановления тишины.

— Ш-ш! пришли! — пронеслось вдруг в толпе, и она на минуту притихла, слушая, как судебный пристав громко прочёл обращённое к смотрителю Тауэра требование привести узника.

Снаружи ответили:

— Здесь!

Через минут большие входные двери распахнулись, вошли шесть вооружённых человек и направились прямо к решётке в середине зала. За ними следовали смотритель Тауэра и лорд Рич, между которыми шёл узник, Роберт д’Эсклад, пятый герцог Уэссекский. Весь в чёрном, он казался хорошо помнившей его толпе сильно постаревшим. В зале началось движение; всякому хотелось протолкаться вперёд, чтобы поближе взглянуть на герцога. Большинство зрителей относились к нему не враждебно, а равнодушно, и высказывали свои замечания, пока он проходил мимо них.

— Как вы думаете, его повесят?

— Нет, благородных лордов не вешают — им отрубают голову.

— Помоги Бог вашей светлости! — вздыхали женщины.

Герцогу Уэссекскому дорого стоило скрыть то, что он чувствовал в глубине души; по-видимому, это ему удалось, так как Томас Нортон, описывая процесс, заметил:

«Узник, очевидно, не сознавал всей серьёзности своего положения и не смущался низостью совершенного им преступления, чем доказывал своё безбожие или уверенность, что пэры, между которыми у него было много друзей, ввиду его богатства и высокого происхождения вынесут ему оправдательный приговор».

Только лорд Рич, всё время находившийся возле обвиняемого, в своих интересных мемуарах рассказывает, как глубоко был взволнован герцог, увидев, что ему придётся стоять на возвышении, на глазах у всей толпы.

«Когда же его светлость встретил мой взгляд, — записал благородный лорд, — взгляд, в котором он мог прочесть мою глубокую симпатию к нему, он гордо поднял голову и без малейшего страха посмотрел на толпу, скорей как король, собирающийся говорить с подданными, чем как преступник, ожидающий над собой приговора. Увидев кардинала Морено и рядом с ним закутанную женскую фигуру, он смертельно побледнел, и я, боясь обморока, схватил его за руку; но он пожал мою руку и поблагодарил, сказав, что в помещении страшная духота».

Во всём зале царило сильное возбуждение. Сам лорд Чендойс с трудом сохранял строгое достоинство, которого требовало его положение. Пэры оживлённо перешёптывались, а секретарь никак не мог откашляться, чтобы обратиться к подсудимому.

Толпа заметила закутанную женскую фигуру, молча и неподвижно сидевшую рядом с кардиналом, а быстрый разговор шёпотом между его преосвященством и лордом Чендойсом заинтересовал всех, но никто, разумеется, не осмелился никого ни о чём расспрашивать.

Заметив, что коронный делопроизводитель собирается говорить, толпа притихла.

— Роберт, герцог Уэссекский и Дорстерский, граф Лаусстон, Уэксфорд и Бридсорп, барон Грейстон и Эдбрук, первый пэр Англии, подними правую руку! — провозгласил коронный делопроизводитель.

Когда обвиняемый исполнил это требование, Баргэм, представитель обвинения, прочёл обвинительный акт и спросил, признает ли подсудимый себя виновным.

— Да, я виновен, — твёрдым голосом ответил герцог, — и я признался в этом.

— Кем желаешь ты быть судим?

— Господом Богом и моими пэрами.

— Признался ли ты добровольно или по принуждению?

— Совершенно добровольно, без всякого принуждения, и всё в моих показаниях верно.

— Читал ли ты показания свидетелей твоего преступления?

— Нет, не читал, потому что, когда я убивал дона Мигуэля, при этом никого не было, кроме меня, его убийцы, и Господа Бога.

При этом смелом ответе представитель обвинения обернулся к кардиналу Морено, словно ожидая от него указаний, но так как их не последовало, то он продолжал:

— Я хочу, чтобы ты хорошо взвешивал свои слова. Все твои ответы и добровольное признание могут значительно смягчить наказание, полагающееся за твоё преступление.

— Прошу вас не учить меня, как я должен отвечать, — с внезапным высокомерием заговорил герцог. — Всё, что я показал, милорды, справедливо, — обратился он к пэрам и судьям, — и я объявляю ложью всякое показание, не согласное с моим собственным. Бог — свидетель, что я говорю правду.

— В твоём признании говорится только о самом факте, без указаний каких-либо подробностей или обстоятельств преступления.

— Разве меня судят за подробности и обстоятельства преступления, а не за убийство дона Мигуэля маркиза де Суареса?

Тогда встал коронный делопроизводитель и прочёл признание герцога, написанное пятнадцатого октября в Тауэре и заключавшееся словами:

«Я не прошу для себя ни извинений, ни оправдания и подчиняюсь разбору дела моими пэрами и приговору королевского суда. Да поможет мне Бог!»

За исключением небольшой группы лиц, по разным причинам находивших желательным как союз с Испанией, так и смерть человека, стоявшего теперь у решётки, никто в зале не верил виновности герцога Уэссекского, считая, что здесь скрывается какая-то тайна.

— Это неправда, герцог! — раздался в толпе громкий мужской голос.

— Откажись от своего показания! Откажись! — послышались единодушные возгласы.

По губам герцога пробежала улыбка, но он не шевельнулся. Хроникёры того времени пишут, что в зале поднялся поддерживаемый друзьями герцога шум и что сам председатель суда не думал останавливать его. Прошло несколько минут, прежде чем судебным приставам удалось с помощью стражи успокоить толпу. Затем лорд Чендойс обратился к обвиняемому с вопросом, не желает ли он возразить что-нибудь перед тем, как суд приступит к исполнению своих обязанностей. Среди мгновенно наступившего в зале молчания отчётливо прозвучал женский голос:

— Я могу засвидетельствовать, что герцог Уэссекский невиновен во взводимом на него преступлении.

Пред судьями выступила молодая девушка в чёрном платье, хрупкая на вид, но смело встретившая устремлённые на неё взоры многочисленной толпы. Отбросив назад надетую на её голову вуаль, она взглянула прямо в лицо лорду Чендойсу.

— Кто заявляет это? — с удивлением спросил он.

— Я, Урсула Глинд, — твёрдо ответила девушка, — дочь графа Труро.

При первом звуке её голоса герцог Уэссекский вздрогнул и смертельно побледнел; только когда она назвала своё имя, он опомнился от изумления.

— Прошу милордов не слушать этой леди, — холодно заявил он. — Я не желаю никаких показаний в мою пользу.

Молодая девушка лишь опустила глаза, но не обернулась к нему. Из-за стола, за которым она до сих пор сидела, поднялся юрист и, переговорив с коронным делопроизводителем, почтительно обратился к лорду Чендойсу:

— Убедительно прошу вашу милость и вас, милорды, выслушать показание леди Урсулы Глинд. Не было времени получить от неё письменное показание, так как лишь в последние минуты Богу было угодно внушить ей сказать всё, что ей известно, чтобы не дать совершиться ужасной судебной ошибке.

— Это недопустимое нарушение судебных обычаев, — сказал Томас Бромлей, с сомнением качая головой.

— Не такое большое как вы думаете, сэр, — возразил знаток законов Роберт Кэтлин и напомнил при этом подобный же случай в процессе королевы Екатерины.

Но даже и без этого заявления учёного юриста все находившиеся в зале уже были на стороне Урсулы и громко требовали, чтобы её показание было выслушано.

— Именем Пресвятой Девы, я протестую! — громко сказал герцог Уэссекский.

— Мы выслушаем леди, — произнёс лорд Чендойс. — Пусть она поклянётся в правдивости своих показаний.

Томас Вильбрагам, коронный стряпчий, протянул Урсуле маленькое деревянное распятие, и она с благоговением поцеловала его.

— Вы — леди Урсула Глинд, фрейлина её величества? — спросил лорд Чендойс.

— Да.

— Обязываю вас говорить правду, истинную правду, ничего кроме правды. Да поможет вам Бог!

Урсула подождала, пока в зале всё стихло, а затем начала твёрдым голосом:

— Я хочу сказать вам, милорды, что в полночь четырнадцатого октября, находясь в аудиенц-зале Гемптон-коута, в обществе дона Мигуэля де Суареса...

Она вдруг остановилась, как будто теряя сознание; Вильбрагам поспешил предложить ей стул, но она движением руки отклонила его услугу.

— Милорды, — серьёзно заговорил обвиняемый, воспользовавшись этим перерывом, — во имя правосудия умоляю вас не слушать леди; она слишком возбуждена и сама не сознает, что говорит. Я ведь во всём признался...

— Подсудимый, — строго остановил его лорд Чендойс, — во имя правосудия и ради уважения к этому месту обязываю вас хранить молчание. Продолжайте, леди Урсула!

— Дон Мигуэль стал говорить мне о любви, потом обнял меня. Я хотела вырваться... он не пускал... он... Милорды, имейте терпение! — взволнованно попросила Урсула, только теперь сознавая, как трудно ей будет выговорить чудовищную ложь; но затем быстро продолжала, словно боясь, что у неё недостанет сил договорить до конца: — Тут явился герцог Уэссекский и, видя, что меня удерживают силой, меня, его нареченную невесту, в защиту моей чести убил дона Мигуэля.

Мёртвое молчание последовало за её словами. Обвиняемый сначала уставился на Урсулу с изумлением, а потом разразился горьким смехом. Насколько ему было известно, Урсула сказала хитро придуманную ложь. Он был уверен, что видел на её руках ещё тёплую кровь молодого испанца, и весь этот рассказ об угрозе её чести и о его своевременном появлении казался ему сплетением ловких выдумок, странных и... бесполезных. О самопожертвовании Урсулы он не имел ни малейшего понятия и объяснил себе её выступление на суде тем, что он просто нравился ей и она не хотела, чтобы его повесили. Как в тумане, слышал герцог Уэссекский обращённые к Урсуле вопросы людей, на которые она отвечала без колебания, всё повторяя ту же историю.

— Леди Урсула Глинд, — торжественно произнёс наконец лорд Чендойс, — клянётесь ли вы своей честью и совестью, что всё, сказанное вами, — правда?

— Клянусь своей честью и совестью, — так же торжественно ответила девушка.

— Это ложь с начала до конца! — громко запротестовал герцог.

Низко поклонившись лорду Чендойсу, Урсула ещё раз благоговейно поцеловала распятие; этой клятвой она приносила в жертву любимому человеку незапятнанную чистоту своей души. Теперь её горе достигло высшей точки: давая своё лживое показание перед ним, она отчасти надеялась, что он очистит её имя от взведённого ею на себя обвинения. Она повиновалась внушениям кардинала, но тем не менее была уверена, что дон Мигуэль пал от женской руки, и та женщина была так дорога герцогу Уэссекскому, что ради неё он жертвовал жизнью и честью. Таким образом, эти два существа, любившие друг друга больше жизни и чести, сделались жертвами ужасных взаимных недоразумений, и каждый глубоко страдал от воображаемой низости другого.

— Милорды, — сказал лорд Чендойс, снова вставая, — вы все слышали показание леди Урсулы Глинд, и так как герцог Роберт Уэссекский пожелал, чтобы его судили Бог и его пэры, то я предлагаю вам решить, виновен ли он в этом убийстве или нет, и высказать ваше мнение по чести и совести.

По свидетельству Нортона, пэры даже не удалялись для совещания. Как только лорд Чендойс замолчал, двадцать четыре голоса единодушно ответили:

— Не виновен!

В зале поднялся оглушительный шум. Шапки полетели в воздух; со всех сторон понеслись возгласы:

— Да здравствует герцог Уэссекский! Да здравствует наша королева!

Для водворения порядка и тишины пришлось прибегнуть к решительным мерам, в результате которых между самыми ярыми крикунами оказалось несколько легкораненых. Наконец Баргэм догадался предложить герцогу Уэссекскому сесть на низенький стул, вокруг которого поставили стражу. Когда предмет буйных восторгов исчез из глаз толпы, волнение в зале понемногу улеглось, и Баргэму удалось во всеуслышание объявить о закрытии заседания.

Снова распахнулись входные двери, и толпа начала покидать зал с громкими криками в честь королевы. Лорд Чендойс ещё раз обратился к бывшему узнику, который и к своему оправданию отнёсся так же равнодушно, как раньше относился к ожидающей его смертной казни. Он следил глазами за стройной фигурой леди Урсулы, пока она в сопровождении кардинала Морено не скрылась в кабинете лорда канцлера.

Когда лорд Чендойс с сияющим лицом объявил герцогу оправдательный приговор, тот обратился к пэрам с последним протестом, бесполезность которого сам осознавал.

— От всего сердца благодарю вас, милорды, — сказал он, — но не могу принять это решение, основанное на лжи, на увлечении девушки, введённой в заблуждение.

— Милорд, — прервал его лорд Чендойс, — все ваши друзья уже давно угадали то, что рассказала эта леди; подчиняясь требованию собственной совести, она сняла тяжёлый гнёт с сердца каждого из нас. Мы можем лишь благодарить леди Урсулу за то, что её показание не позволило вам лишиться жизни и чести по такой недостойной причине.

— Но я не могу допустить, чтобы вы, милорды, верили... — запротестовал герцог.

— Милорд, мы верим только тому, что сегодня ваша светлость уносит из зала суда незапятнанную честь и неопозоренное имя, сохраняя уважение и восхищение всей страны. Всё прочее пусть остаётся тайной между леди Урсулой Глинд и её совестью. Да здравствует наша королева!

Окружённый друзьями, горячо приветствуемый толпой, герцог покинул Вестминстер-холл, и хотя на его губах появилась улыбка в ответ на выражения тёплых чувств, но на душе у него было бесконечно тяжело.

Возвращаясь в лодке домой в сопровождении его преосвященства, Урсула не проронила ни слова. Она чувствовала себя подобно человеку, на глазах которого только что скончалось самое дорогое ему в жизни существо. Своей великодушной жертвой она заплатила судьбе за короткие два часа счастья. Шум воды вокруг лодки напомнил ей другой вечер, когда октябрьское солнце тихо склонялось к западу, речные птицы летели на покой; а напротив неё сидел он и каждый его взгляд говорил ей, что он восхищается ею. И он оказался таким вероломным! Теперь в сердце девушки не было больше ревности; она забыла ту, другую женщину, помня лишь, что он принял её жертву и горько, жёстко рассмеялся, услышав, как она солгала.

Пока они плыли, Урсула была в какой-то полудремоте, и только когда в тумане вырисовались очертания Гемптонского дворца, снова почувствовала острую боль в сердце, и ей страстно захотелось, чтобы милосердный Бог сжалился над нею, послав ей смерть.

Собираясь выйти из лодки, она вдруг увидела перед собою кардинала Морено, о котором совсем забыла и который теперь протягивал ей свои белые руки, чтобы помочь ей сойти на берег. Она отшатнулась от него, как будто её ужалила змея.

Он снисходительно улыбнулся и мягко проговорил:

— Позвольте мне проводить вас до вашей комнаты, дочь моя. Вспомните, что её величество поручила вас мне; поэтому я хотел бы лично передать вас попечениям герцогини Линкольн.

— Ваше преосвященство оказывает мне слишком много чести, — холодно возразила Урсула. — Я сама найду дорогу.

— Как хотите, дочь моя. Я вовсе не намерен навязывать вам своё присутствие, а только хотел оказать простую услугу.

— Ваше преосвященство желаете оказать мне услугу? — быстро произнесла Урсула со странным оттенком решимости в голосе.

— Неужели вы в этом сомневаетесь, дитя моё? — вежливо спросил он.

— Нет, не сомневаюсь, — твёрдо сказала она, — потому что между нами есть теперь тайна, которая навсегда изменила бы ваше положение при любом европейском дворе, если бы о ней узнала английская королева.

— Это не так-то легко сделать, — начал кардинал, но в глазах его промелькнул испуг.

— Нет, я далека от мысли выдать ваше преосвященство и вовсе не думала сейчас о той ловушке, которую вы мне устроили и в которую я попалась, — впрочем, совершенно сознательно и добровольно. Я лишь хотела воззвать к вашей совести, так как вы можете оказать мне услугу: я хочу сказать сегодня два слова герцогу Уэссекскому.

С минуту кардинал не знал, на что решиться. Если бы он не устроил свидания Урсулы с герцогом и она, желая отомстить ему, выдала его, то все его планы оказался бы разрушенными. Короткий же разговор между ними не мог быть очень опасным для кардинала: и Уэссекс, и Урсула были так далеки от истины, что без вмешательства третьего лица не могли обнаружить гнусный обман. Важней всего для кардинала было выиграть время, чтобы в случае разоблачения его низкой роли в этом деле заготовленный им документ был уже подписан королевой. После минутного размышления он выразил готовность помочь молодой девушке; прося её не очень надеяться на его влияние и советуя ей лично обратиться к герцогу Уэссекскому, который должен быть ей бесконечно признателен, он только просил Урсулу терпеливо подождать до завтра, на что она изъявила своё согласие, осведомившись, в котором часу ей ожидать исполнения своей просьбы.

— Вскоре после полудня, если Господь поможет мне!

— Так помолитесь поусердней, чтобы Он помог вам!

Кардинал простился и ушёл, сделав вид, что не заметил слышавшейся в словах Урсулы угрозы, и решив насколько возможно сократить свидание молодой девушки с герцогом Уэссекским.

Королева была глубоко признательна ему за то, что считала результатом его удивительного влияния на виновную, хотя ей тяжело было думать, что своим оправданием герцог обязан не её желанию, а посторонним причинам. Союз с Испанией теперь был уже свершившимся фактом, что вызывало горькое разочарование в сердцах друзей герцога Уэссекского, а Мария Тюдор, отгоняя от себя мысль о предстоящем браке с испанским королём, расточала ласковые улыбки любимому человеку и осыпала его милостями, чувствуя себя счастливей, когда он почтительно целовал ей руку. Она ни разу не спросила его, насколько правдиво показание Урсулы; может быть, она даже боялась узнать истину и радовалась, что на долю её счастливой соперницы выпало такое унижение.

Заручившись подписью королевы на приготовленном им документе, кардинал почувствовал твёрдую почву под ногами и в обществе английских лордов держал себя словно какой-нибудь принц-регент в отсутствие короля. Надеясь в самом скором времени получить от королевы собственноручное письмо к августейшему жениху и этим окончательно упрочить свой успех, его преосвященство всё-таки счёл не лишним исполнить просьбу Урсулы, просьбу, скорей походившую на приказание. Ему удалось получить от королевы разрешение леди Урсуле встретиться на следующий день с герцогом Уэссекским наедине. Он ловко намекнул Марии, что герцогу при его гордости неудобно жениться на девушке с репутацией леди Урсулы Глинд и что короткое свидание может показать ей всю тщетность надежд на брак с герцогом.

— Разве она на это надеется? — спросила Мария.

— Кто знает? — уклончиво ответил дипломат.

С целью отпраздновать счастливое возвращение его светлости ко двору королева, по его ходатайству, даровала амнистию всем, кому предстояло явиться на суд в один день с герцогом, и на следующий день в два часа все эти жалкие нищие и бродяги должны были в дворцовом саду принести его светлости благодарность за своё освобождение. Зная это, кардинал убедил королеву назначить свидание молодых людей за пятнадцать минут до двух часов.

За пять минут до назначенного срока Урсула уже стояла с герцогиней Линкольн в амбразуре окна в большой приёмной. В своём белом шёлковом платье она казалась прекрасной мраморной статуей; вся её жизнь сосредоточилась в чудных голубых глазах.

— Сюда сейчас придёт герцог Уэссекский, обязанный вам жизнью, дитя моё, — сказала добродушная герцогиня, с жалостью глядя на молодую девушку, до неузнаваемости изменившуюся в последние две недели. — Но, прежде чем он придёт, я хочу сказать вам, что всегда считала и буду считать вас честной и чистой девушкой. Может быть, вы когда-нибудь полюбите меня настолько, что откроете мне тайну, которая тяжёлым гнетом лежит на вашей душе.

— Ради Бога, милая, дорогая моя герцогиня, не говорите мне ласковых слов! — прошептала Урсула, нежно целуя руки старушки. — Мне так трудно сохранить спокойствие! А это необходимо. Вот он идёт!

В соседней комнате раздались твёрдые шаги. Герцогиня поспешила удалиться, и почти в ту же минуту дверь в противоположном конце зала отворилась, и паж громко провозгласил:

— Его светлость герцог Уэссекский!

Увидев Урсулу, в белом платье, с короной золотистых волос над красивым лбом, Роберт невольно перенёсся мыслью к счастливому вечеру две недели назад; но этот светлый, чистый образ тотчас уступил место другому — образу вакханки с дико блуждающими глазами, на обнажённом плече которой властно лежала рука молодого испанца. В глазах герцога появилось презрительное выражение, когда он подходил к Урсуле, но его глубокий поклон был холодно почтителен.

— Вы желали говорить со мною, леди? — начал он. — Моя жизнь, которую вы удостоили спасти, вся к вашим услугам.

Урсула сразу почувствовала, что на какое-либо искреннее объяснение нет никакой надежды, и беззвучно произнесла:

— Это всё, что ваша светлость может сказать мне?

— Разумеется, я многое мог бы сказать вам, — ответил он с ледяной холодностью. — Ведь я обязан вам жизнью! Но не могу даже от души поблагодарить вас за дар, не имеющий для меня никакой цены.

— Неужели жизнь кажется вам такой тяжёлой оттого, что любимая вами женщина оказалась вероломной? — с жаром спросила Урсула.

— Нет, — сказал герцог, удивлённый её тоном, — женщина, которую я любил, вовсе не оказалась вероломной; это была только иллюзия, только сладкая мечта, а я, безумец, принял её за действительность!

В его голосе слышалась такая бесконечная печаль, что в сердце молодой девушки угасла всякая ревность к воображаемой сопернице.

— Значит, вы очень любили её? — мягко спросила она.

— Я боготворил свою мечту, но она исчезла.

— Уже исчезла? — повторила Урсула, не понимая, о ком он говорит.

— Ничто не исчезает так быстро, как легкокрылая мечта, — ответил Роберт. — Но не будем говорить об этом. Вам угодно было позвать меня; чем могу служить вам? Моё имя и покровительство к вашим услугам, и я готов, когда бы вы ни пожелали, исполнить договор наших отцов.

Урсула отступила, словно её ужалила змея.

— Вы могли подумать... — шепнула она, красная от оскорбления, — что я... О Боже!

— Вам нечего бояться, леди, — поспешно произнёс герцог, — война с Францией вскоре потребует моего присутствия, а свет охотно простит герцогине Уэссекской грехи леди Урсулы Глинд, особенно если меткая французская стрела даст ей возможность снова свободно располагать своей судьбой.

Но к Урсуле уже вернулось самообладание.

— Свету нечего прощать мне, милорд, — с холодным достоинством возразила она, — и вы это прекрасно знаете.

— Нет, я знаю лишь, что должен быть благодарен, — с горьким смехом сказал Роберт. — Клянусь, вся рассказанная вами история была остроумно сочинена. А я-то боялся, что вы во всём сознаетесь!

— Сознаюсь? В чём?.. Вы с ума сошли, милорд!

В первый раз у молодой девушки явилось смутное подозрение, что оба они стали жертвами трагического недоразумения; в то же время безошибочный женский инстинкт подсказал ей, что под жестокостью и грубым оскорблениями герцога таилась безнадёжная страсть. Она вдруг безотчётно поняла, что он любил именно её, презирал её за что-то, чего она не сделала, и, говоря о своей исчезнувшей мечте, подразумевал именно её, Урсулу.

— Да, я схожу с ума, — с рыданием и голосе воскликнул герцог, — когда чувствую, что ваши глаза заставляют меня забывать честь! Мне хочется стать на колени и покрывать поцелуями эти изящные ручки, которые я видел обагрёнными кровью моего врага!

— Кровь на моих руках? — с гневом повторила Урсула. — Вы действительно сошли с ума, милорд! Разве не вы убили дона Мигуэля, защищая любимую женщину? Разве я не солгала ради вас, не пожертвовала для вас честью... всем на свете? Кто же из нас сошёл с ума?

— Ну, я сумасшедший! — всё ещё дрожащим голосом проговорил Роберт. — И готов не верить собственным глазам и ушам... хотя сам видел вас в ту ужасную ночь... прелестная вакханка!

Урсула устремила на него лихорадочно горевшие глаза, страстно желая выяснить истину; но в ту минуту, как у неё вырвалось исступлённое: «Милорд!» — двери внезапно отворились, и в зал вошла Мария Тюдор в сопровождении кардинала и придворных дам. Быстро подойдя к герцогу Уэссекскому, она милостиво протянула ему руку, удостоив Урсулу лишь надменного кивка головы. Сказав герцогу несколько ласковых слов, она подписала приготовленный Чендойсом приказ об освобождении лиц, которые в ожидании суда над ними были заключены в темницы.

— Мы даруем им свободу! — сказала королева, возвращая Чендойсу документ. — И желаем, чтобы они лично поблагодарили его светлость за своё освобождение, которым обязаны исключительно ему.

Через несколько минут весёлое, шумное общество высыпало в сад, где возле фонтана бродили двенадцать мужчин и женщин в полинялых, ветхих платьях и дырявой обуви, стараясь держаться поближе друг к другу. Поодаль от всех одиноко стояла женщина в грязном когда-то белом, платье, с увядшими листьями плюща в золотистых волосах.

Увидев приближавшегося к ним герцога, бедняки не на шутку испугались и обратились бы в бегство, если бы их не задержал придворной служитель, наблюдавший за ними. Когда герцог подошёл к собравшимся, некоторые из них решились робко крикнуть:

— Да здравствует его светлость герцог Уэссекский!

— Благодарю вас всех, — мягко произнёс Роберт. — Вчера мне пришлось стоять перед судом за нарушение закона; то же унижение готовилось и вам, но вы избегли его, и я хочу, чтобы вы отныне избегали любого искушения. Голод и горе — плохие советчики, и хотя мне не грозит ни то ни другое, но я прошу вас иногда помолиться за меня и за тех, кто ещё грешнее вас и заблуждается, упорствуя в грехе.

Эти простые слова вызвали к нему общую симпатию, которая ещё больше усилилась после того, как он принялся щедро наделять всех деньгами. Послышались единодушные пожелания ему всех благ.

В то время как к ним приблизились прочие придворные с королевой во главе, герцог, подойдя к одиноко стоявшей женщине, стал уговаривать её поднять голову и взглянуть на него; та упорно отказывалась, уверяя, что причинила ему «много зла» и не смеет посмотреть ему в глаза; когда же она наконец подняла голову и все увидели бледное, исхудалое лицо, одна из дам воскликнула:

— Как она похожа на леди Урсулу!

— Опять леди Урсула! — с гневом крикнула несчастная. — Что вы мучаете меня этим именем? Я — Мирраб, предсказательница! Я умею гадать по звёздам и знаю будущее. Герцог Уэссекский спас мне жизнь. Звёзды сказали мне, что ему грозит опасность, и я хотела предупредить его! — Вдруг её взор упал на кардинала, который, бледный как смерть, старался совладать с охватившим его волнением. — Вот кто обманул меня! — яростно закричала она. — Он и его друг сказали, что меня будут бить, если я не уйду!

— Это сумасшедшая! — шепнул кардинал. — Вашему величеству лучше удалиться: я вижу в её глазах опасный огонёк.

Но герцог Уэссекский, которому изумление не позволяло до сих пор вымолвить ни слова, теперь пришёл в себя и попросил королеву выслушать несчастную девушку, на что Мария согласилась, несмотря на усиленные протесты кардинала. Тогда Мирраб, задыхаясь от волнения и путаясь в словах, рассказала, как хотела непременно видеть герцога, как оба испанца обманули её и чего они от неё требовали.

— Я сама не знаю, как это вышло, — прибавила она, дрожа всем телом, — молодой чужестранец насмехался надо мною... и я... убила его!

— Так это ты, девушка, убила дона Мигуэля? — в ужасе воскликнула королева.

А герцог только низко опустил голову и с отчаянием прошептал: — Боже милостивый! Как мог я быть таким слепым!

Кардинал снова попытался убедить королеву «не верить тому, что говорит помешанная», но Мария гордо ответила, что ничему не поверит, пока не выслушает леди Урсулу Глинд, и послала за нею одну из фрейлин.

Тем временем герцог Уэссекский старался успокоить Мирраб, обещая, что ей ничего не будет за её признание в убийстве. Следуя его примеру, Мария также ласково поговорила с девушкой и предложила ей поселиться в любом монастыре по её выбору, чтобы замолить совершенный ею страшный грех; но прежде всего лорд Чендойс должен взять у неё показания, которые Мирраб подпишет и подтвердит клятвой. Опустившись на колени, Мирраб с благоговением слушала слова королевы, но, перед тем как её увели на допрос, она робко попросила у герцога Уэссекского позволения поцеловать ему руку. Он тотчас протянул ей руку, она покрыла её горячими поцелуями... и навсегда исчезла из его жизни, чтобы мирно окончить дни в монастыре, щедро одарённая королевой.

Почти вслед за её уходом явилась Урсула, с лёгким румянцем на щеках; ни на кого не глядя, она устремила почтительный взор на королеву, но по её глазам видно было, что мысли её где-то далеко.

— Леди Элис передала вам... — спросила Мария.

— Всё решительно! — перебила Урсула, вкладывая в эти слова то, что волновало её душу, и обменялась с герцогом молчаливым взглядом, говорившим красноречивее всяких слов.

— Дитя, — обратилась к ней королева, видевшая эти взгляды и не ошибаясь в их значении, — значит, вы не были тогда с доном Мигуэлем?

— Нет, ваше величество, — ответила Урсула, — леди Элис сказала мне, что на меня очень похожа бедная девушка... что его светлость был введён в заблуждение... и...

— Но, дитя, зачем же вы солгали?

— Его преосвященство научил меня, что надо сказать перед судом, чтобы спасти герцога.

Голос её понизился до шёпота, так что её могли слышать лишь королева и герцог Уэссекский.

— Это ложь, ваше величество! — попытался защититься кардинал.

— Нет, это правда! — громко произнесла Урсула. — Прошу ваше величество взглянуть на меня и на этого человека, чтобы рассудить, у кого из нас на лице написан страх.

Словно повинуясь её словам, Мария Тюдор взглянула на испанского кардинала, но он смело встретил её взгляд, умея даже при поражении сохранять величие.

— Возвращайтесь к своему государю, милорд, — с презрением сказала королева. — Данное мною обещание я свято исполню, но скажите ему, что если он желает завоевать сердце английской королевы, то должен присылать к ней честных людей.

Не обращая больше никакого внимания на кардинала, она сделала знак своей свите и, не оглядываясь на то место, где похоронила своё счастье, твёрдыми шагами направилась во дворец.

Площадка возле фонтана опустела. Высокий, статный мужчина и стройная, тонкая девушка стояли лицом к лицу, не произнося ни слова. Каждому из них надо было многое загладить, многое простить, и слова были бессильны выразить то, что наполняло их сердца.

Тихо ложились на землю вечерние тени; вдали слышался убаюкивающий шум воды в реке; над пышным Гемптон-коуртом одна за другой зажигались бледные осенние звёздочки. Герцог Уэссекский тихо опустился на колени и прижался горячим лбом к нежным рукам склонившейся над ним молодой девушки. Оба чувствовали, что отныне со всякими недоразумениями покончено навсегда.