Дурак имеет великое преимущество перед человеком образованным: он всегда доволен собой.

Вы хотите узнать, надежны ли ваши друзья? Для сего надобно оказаться в несчастии.

Старые, подновленные штукатуркой, монархии существуют, доколе народ не почувствует в себе силы: в подобных сооружениях порча всегда идет от самого основания.

Самое верное средство остаться бедным – быть честным человеком.

Десяток говорунов производит больше шума, нежели десять тысяч, которые молчат: в этом заключается средство к достижению успеха тех, кто лает с трибун.

В революциях мы сталкиваемся с людьми двух сортов: теми, кто их совершает, и с использующими оные в своих целях.

Я осыпал золотом моих сподвижников: но мне надобно было понимать, что, разбогатев, человеку уже не хочется подвергать себя смертельной опасности.

Победа всегда достойна похвалы, независимо от того, что ведет к ней – удача или талант военачальника.

Самое важное в политике – следовать своей цели: средства ничего не значат.

Надобно править людьми, пользуясь упряжью, которая надета на них сейчас, а не той, что была в прежние времена.

Все в этой жизни есть предмет расчета: нужно держаться середины между добром и злом.

Легче создавать законы, чем следовать им.

Я создал мой век сам для себя, так же, как и я был создан для него.

Совершаемые другими глупости отнюдь не помогают нам стать умнее.

В отречении монарха есть своего рода ирония: он отрекается тогда, когда с властью его уже не считаются.

Государь всегда должен обещать только то, что он намеревается исполнить.

Закон должен быть ясным, точным и единообразным: толковать его – значит допускать искажения.

Отбросив небольшую погрешность, получаем рост в 169 см. Поскольку Наполеону в момент смерти был 51 год, а позвонки с возрастом имеют обыкновение немного оседать, то смело можно утверждать, что рост Наполеона в пору расцвета его карьеры не был меньше 170 см. А это не так мало. Во всяком случае, во французской линейной пехоте в 1805–1811 гг. рост до 160 см имели 18 % солдат, рост от 160 до 170 см – 63 % солдат, а рост свыше 180 см – лишь около 1 % солдат. Люди ростом выше 180 см были редчайшим исключением. То есть Наполеон не только не был «коротышкой», но он был выше двух третей своих солдат. А по отношению к основной массе населения Франции в то время он был просто высоким человеком.

Жозефина де Богарне (1763–1814) – урожденная Мари-Жозефа-Роз Таше де ла Пажери. Родилась на Мартинике. Вдова казненного в годы революции генерала Александра де Богарне. Первая жена Наполеона, императрица Франции с 1804 по 1809 гг. Покорила Наполеона не только внешней привлекательностью, но также шармом, умением себя подать, элегантностью, непринужденной манерой вести себя как дама «большого света». Рядом с ней мадам Летиция и ее дочки чувствовали себя теми, кем они и являлись – провинциалками. За это они ее и ненавидели.

Будущий император родился 4 (15) августа[1] 1769 года на Корсике, в Аяччо, вскоре после того, как остров перешел во владение французов.

В 1765 году, за четыре года до рождения Наполеона, остров посетил шотландский писатель Джеймс Босуэлл. Увиденное привело его в восторг, и он написал: «Аяччо – прекраснейший из городов Корсики. Там множество очень приятных улиц, красивых садов, дворец генуэзского губернатора. В этом городе живут благороднейшие из островитян, имеющие тесные сношения с французами»[2]. А через три года корсиканцам, которых было всего 140 тысяч человек, пришлось иметь с французами, которых было 28 миллионов человек, гораздо более тесные отношения, чем того желало большинство жителей острова (остров был передан Франции «за долги» Генуей, не нашедшей возможности своими силами подавить национальное движение корсиканцев).

Позднее сам Наполеон рассказал о своей матери: «Она возвращалась домой из церкви, когда почувствовала схватки, и она едва успела войти в дом, когда родился я – не на кровати, а на груде ковров».

Договор между Францией и Генуей был заключен 15 мая 1768 года, и юридически остров стал французским. Корсиканцы возмутились, и победить сторонников харизматичного вождя островных националистов Паскуале Паоли французским войскам удалось лишь в мае 1769 года. Иными словами, французская власть утвердилась на Корсике фактически лишь за три месяца до рождения будущего императора.

Наполеон происходил из семьи небогатых аристократов, владельцев дома и нескольких участков земли. Их итальянское происхождение шло из Сарцаны, небольшого городка на территории Генуи, откуда их предок Франческо переехал в Аяччо в 1514 году в качестве простого наемника.

Карло Буонапарте, отец Наполеона, работал судебным заседателем, благодаря чему имел неплохой доход. Высокого положения в обществе Карло смог достичь благодаря женитьбе на дочери корсиканского чиновника Летиции Рамолино. У Карло и Летиции родилось 13 детей, но до зрелого возраста удалось дожить только трем дочерям и четырем сыновьям. Наполеон был вторым из них.

Отец Наполеона сначала стоял на стороне Паскуале Паоли, отстаивавшего независимость родины, но после его поражения изъявил покорность французскому правительству и даже сделался фаворитом французского наместника графа де Марбёфа, получил хорошее место и ездил в качестве депутата от корсиканского дворянства в Версаль.

Одним из бонусов перехода Карло Буонапарте на сторону Франции стало то, что его сын Наполеон был в 1779 году принят на королевский счет в Бриеннскую военную школу. Там он пробыл около пяти лет, а потом был переведен в Парижскую военную школу, где и окончил курс в 1785 году.

Инстинкт и любовь к военным делам бессознательно влекли Наполеона к тем наукам, которые были полезнее для его исключительной карьеры, чем вся латынь, вместе взятая. Математика, стратегия, тактика и особенно история были его любимыми предметами.

Проведя первые десять лет жизни на родине и едва зная французский язык, Наполеон долгое время оставался, как написал его биограф Артюр Шюке, «корсиканцем душой и сердцем, корсиканцем с головы до ног», и он враждебно относился к Франции и благоговел перед своим кумиром Паоли.

То есть что же получается? Наполеон в возрасте неполных десяти лет был привезен в страну, завоевавшую его родину. Он был сыном человека, сражавшегося против французов, и до десяти лет совсем не умел говорить на языке завоевателей. Во всяком случае, чтобы поступить в военное училище, он вынужден был сначала учиться в Отенском коллеже, делая упор на изучение французского. Уже там одноклассники не приняли его. Для них все корсиканцы были рабами и жалкими подданными.

Еще он имел весьма странное для Франции имя. Дразня его, ребята стали называть корсиканца Наполеоне (по-французски звучит как «Напайонэ») «La-paille-au-nez» (Ля-пай-о-нэ), что означало «Соломинка в носу».

И как должен был чувствовать себя маленький корсиканец, из которого насильно хотели сделать француза, да еще среди одноклассников, относившихся к нему свысока и подсмеивавшихся над его выговором и над его странным именем? Да это просто приводило Наполеона в бешенство!

Кроме того, он был беден. Так что было множество поводов, чтобы Наполеон стал лучшей кандидатурой в школьные мальчики для битья. Но не тут-то было…

У немецкого историка Эмиля Людвига читаем:

«Молчаливый мальчик, замкнутый и чурающийся общения со сверстниками. Никакие наказания на него не действуют, и учителя, покачав головой, отступают, говоря: “Этот мальчик сделан из гранита, но внутри у него вулкан”. Он создал свой собственный мир и, болезненно реагируя на всякое нарушение личной свободы, не намерен туда никого пускать»[3].

В Бриеннском военном училище и позднее во время обучения в Парижской военной школе Наполеон окажется среди представителей высшей французской аристократии. И унижения, которым они его подвергнут, не пройдут для него бесследно. Ему постоянно приходилось защищаться – одному против всех. И чтобы быть с ними на равных, ему просто необходимо было быть лучше них. «Мысль, что я не первый ученик в классе, была для меня непереносима» – вспоминал позднее Наполеон.

Обостренное чувство собственного достоинства приведет его после непримиримых школьных драк сначала в ряды борцов за корсиканскую независимость, а затем уже во французскую революцию. В конце концов, он станет великим завоевателем.

Впоследствии он будет с насмешкой, как оно того и заслуживает, относиться к верноподданническим попыткам установить его происхождение от Карла Великого или же от Юлия Цезаря. Он будет отказываться даже от своих безусловных предков, имеющих несомненно благородное происхождение. Все свои достоинства он будет относить к своим личным заслугам. И это было не проявление скромности, такого у Наполеона не было вовсе, а честолюбием, ибо это доминировавшее в нем чувство отражалось во всем его существе.

1 сентября 1785 года Наполеон начал военную службу в чине лейтенанта артиллерии.

Как известно, Наполеон всегда придавал огромное значение качеству своего офицерского корпуса, установив строжайший контроль над чинопроизводством и очистив армию от случайных людей, которых на высокие должности занесло бурными волнами революции.

В своей книге «Армия Наполеона» историк О. В. Соколов справедливо замечает, что, «способствуя быстрому продвижению по службе талантливых людей, Наполеон одновременно желал сделать все, чтобы случайность или связи не могли занести на высокий пост человека, не понюхавшего пороха и не послужившего в младших чинах»[4]. В частности, императорским циркуляром от 5 мая 1805 года устанавливалось, что капитаном мог стать только офицер, имевший минимум восемь лет службы, а полковничье звание нельзя было получить без длительного командно стаж в войсках.

Поэтому средний возраст полковников в армии Наполеона в 1805 году составлял 36 лет, а в 1814 году – более 42 лет.

Но средние цифры – это для средних людей. Наиболее выдающиеся военачальники становились полковниками и генералами гораздо более молодыми (особенно в годы постреволюционной эйфории). Рассмотрим это на примере будущих маршалов Империи, ставших генералами в 1792–1794 гг. Статистика «великих» значительно опережает средние показатели. Так, например, Жан Ланн стал полковником в 24 года, Никола Жан де Дье Сульт и Мишель Ней – в 25 лет, Эммануэль Груши – в 26 лет, Жак Макдональд – в 27 лет, Виктор (Клод-Виктор Перрен) – в 28 лет, Гийом Брюн и Лоран де Сен-Сир – в 29 лет. Позже всех, в 35 лет, стал полковником Андре Массена, однако быстрее всех маршалов получил следующее воинское звание бригадного генерала – всего через пять дней после своего утверждения в чине полковника (Виктор стал генералом через 2 месяца, Сен-Сир и Сульт – через 5 месяцев, Макдональд – через 6 месяцев, Груши – через 7 месяцев, Брюн – через 10 месяцев и т. д.). Самыми молодыми генералами из всех будущих маршалов стали Сульт и Груши, которым не исполнилось и 26 лет.

На этом фоне весьма странно выглядит тот факт, что сам Наполеон получил генеральский чин в 24-летнем возрасте, причем с нарушениями всех принятых тогда норм, а также «перепрыгнув» сразу из майоров в генералы и ни одного дня не пробыв в чине полковника или шефа бригады.

Офицерская карьера Наполеона воистину уникальна. Окончив военную школу в шестнадцать с небольшим лет и получив в сентябре 1785 года лейтенантские эполеты, он был направлен (как теперь говорят, распределен) в королевский артиллерийский полк де ля Фэр, стоявший гарнизоном в Валансе.

Наполеону приписывают такие слова: «Лишь портупея принадлежит Франции, а острие шпаги принадлежит мне!» Говорил он так или нет – неважно. Важно другое: в шестнадцать лет он стал лейтенантом, и он будет носить мундир всю жизнь, лишь ненадолго меняя его на штатское платье.

Прибыл в полк Наполеон 5 ноября 1785 года, но уже в конце августа следующего года, то есть всего через девять месяцев службы, он получил полугодовой отпуск и уехал на Корсику. Там весной 1787 года Наполеон заболел лихорадкой и добился продления отпуска еще на шесть месяцев. Но и по окончании этого срока Наполеон не вернулся в полк, а подал новое прошение о продлении отпуска, якобы в связи с участием в собрании корсиканских сословий для заявления о правах своей семьи. Новый отпуск продолжался с 1 декабря 1787 года по 31 мая 1788 года, и лишь в июне 1788 года лейтенант Наполеон Бонапарт явился к месту службы. К этому времени его полк уже был передислоцирован в Оксонн, маленький городок в Бургундии.

Историк Жак Бенвиль в связи с этим пишет: «Это были каникулы. Он сделал так, что они длились двадцать месяцев, ссылаясь последовательно то на здоровье, то на семейные дела. Более полутора лет. Это много, тем более для жизни, которая окажется столь короткой и стремительной»[5].

Великая французская революция так подействовала на Наполеона, что он вновь попросился в отпуск и несмотря на тревожность обстановки получил его в августе 1789 года. Время с октября 1789 года по конец января 1791 года он вновь провел на Корсике, даже не позаботившись о законном продлении отпуска. Фактически он просто дезертировал из армии, но, как ни странно, его не только не наказали за это, но и даже выдали жалованье за «прогулянные» месяцы.

1 апреля 1791 года Наполеон был произведен в старшие лейтенанты и переведен в 4-й (Гренобльский) артиллерийский полк. Там, не прослужив и десяти месяцев, он снова стал проситься в отпуск. Непосредственный начальник возмутился и отказал Наполеону, но упрямый корсиканец решил не сдаваться и обратился лично к генерал-лейтенанту артиллерии Жану-Пьеру Дютёйю. Вопреки всем правилам военной службы отпуск на три месяца был получен, и Наполеон снова уехал к себе на Корсику.

После этого во Францию он вернулся лишь в июне 1793 года, и нас в данном случае совершенно не интересует, чем он занимался у себя на родине. Не избежать бы «прогульщику» серьезного наказания, но в Гренобле Наполеон случайно встретил младшего брата своего бывшего покровителя генерала Дютёйя.

Генерал Жан Дютёй был только что назначен начальником артиллерии армии, стоявшей на юге Франции, и он взял Наполеона к себе адъютантом. Бесспорно, генерал тогда здорово выручил Наполеона, за что ему позднее в «Воспоминаниях» последнего было даровано определение «он был добрый малый».

Это выглядит удивительно, но 8 марта 1793 года так и не успевший толком послужить в полку и понюхать пороху Наполеон Бонапарт был уже капитаном артиллерии. А ведь это было не мирное время, и Франция только и делала, что отбивалась от наседавших на нее со всех сторон врагов. Для справки отметим, что к этому времени будущие маршалы Никола Удино и Жан Жюно, например, уже успели отличиться в сражениях и были тяжело ранены, а Лефевр был дважды ранен и один раз контужен. Также небезынтересно будет отметить, что, например, будущий маршал Жан-Матье Серюрье, человек долга и совести, отважный и далекий от интриг, целых 17 лет не мог продвинуться дальше лейтенанта, а ведь он принимал участие в Семилетней войне и в одном из боев получил крайне неприятное ранение в челюсть.

По-настоящему капитан Наполеон Бонапарт начал военную службу лишь под Тулоном, куда он прибыл 12 сентября 1793 года. 18 октября он был назначен командиром батальона (майором) 2-го артиллерийского полка в осадной армии генерала Карто.

Читая подобную биографию, можно полностью согласиться со словами отца в ту пору сержанта Жюно, который в ответ на сообщение сына о том, что ему предложено стать адъютантом Бонапарта, с удивлением сказал:

– Бонапарт? Что такое Бонапарт? Где он служил? Никто этого не знает!

О поведении Наполеона под Тулоном историк Жак Бэнвилль отзывается следующим образом: «Не нужно преувеличивать впечатление, которое произвели его военные таланты. Легенда о Великом Наполеоне под Тулоном появилась позже, причем значительно позже»[6].

Как бы то ни было, 19 (30) декабря 1793 года при активном участии начальника артиллерии Тулон был взят, а через неделю Конвент устроил по этому поводу невиданный национальный праздник.

Биограф Наполеона А. З. Манфред отмечает: «Для поколений молодых людей девятнадцатого столетия Тулон стал символом резкого и стремительного поворота судьбы. Толстой нашел слова, точно определявшие смысл Тулона. То был “первый путь к славе”. Тулон вывел Наполеона Буонапарте из рядов множества офицеров, о существовании которых знали лишь товарищи по полку, полковой командир и скучающие барышни маленьких городков. Его имя узнала страна»[7].

И в самом деле, репутация артиллериста Бонапарта после взятия Тулона оказалась на высочайшем уровне. Этому способствовало множество факторов: и то, что генерал Карто был по образованию простым художником, ничего не смыслившим в фортификации и ведении осадных работ, и то, что комиссаром Комитета Общественного Спасения, во многом определившим эту самую репутацию, был земляк Наполеона Кристофано Саличетти, и многое-многое другое.

Генерал Дюгомье, сменивший Карто на посту командующего армией, представив Наполеона к повышению по службе (кстати сказать, по запросу все того же корсиканца Саличетти), написал в Комитет Общественного Спасения следующие строки: «Наградите и выдвиньте этого молодого человека, потому что, если по отношению к нему будут неблагодарны, он выдвинется сам собой»[8].

23 декабря 1793 года (3 января 1794 года) Наполеон полномочиями опьяненных Тулонским триумфом народных представителей был сразу номинирован в бригадные генералы. Согласно принятой процедуре, после этого ему необходимо было направить в военное министерство свой послужной список, что было обязательно для подтверждения генеральского чина. Но что было писать, если со дня выпуска из военной школы майор Наполеон Бонапарт только и делал, что отпрашивался в отпуск, болел да занимался личными делами у себя на Корсике? Да, без сомнения, Тулон – это большой успех, да – под Тулоном у Наполеона была заметная должность, и проявил он себя весьма хорошо, но это всего лишь три месяца из восьми лет так называемой «военной службы».

Для получения генеральского мундира нужно было нечто большее. Для примера отметим, что в мае-декабре 1793 года генералами стали будущие маршалы Брюн, Виктор, Даву, Журдан, Лефевр, Макдональд, Массена, Ожеро, Периньон и Серюрье. При этом Брюн уже успел повоевать в Северной армии и был членом Военного комитета Конвента; Виктор и Массена также отличились под Тулоном, командуя штурмовыми колоннами; Даву отличился в Северной армии (он захватил в плен помощника перешедшего на сторону австрийцев генерала Дюмурье) и в Вандее; Журдан участвовал в войне за независимость колоний в Америке, сражался в Северной армии при Жемаппе и Неервиндене, был ранен в грудь при Ондскоте, выиграл сражение при Ваттиньи; Периньон сражался в Восточно-Пиренейской армии и был ранен; Лефевр был трижды ранен и получил медаль от мэра Парижа; Макдональд отличился в сражении при Жемаппе; Ожеро послужил в прусской и неаполитанской армиях, а также в Восточно-Пиренейской армии; Серюрье участвовал в Семилетней войне, был ранен в челюсть при Варбурге, заслужил репутацию специалиста по горной войне в Приморских Альпах.

Следует отметить, что Виктор и Груши от момента поступления на военную службу шли к генеральскому чину 12 лет, Периньон – 13 лет, Журдан – 14 лет, Массена – 18 лет, Ожеро – 19 лет, Лефевр – 20 лет, Монсей – 25 лет, Келлерман – 36 лет, Серюрье – 38 лет. Тот же будущий маршал Келлерман стал генералом в 53 года, что в те времена считалось чуть ли ни пенсионным возрастом.

У Наполеона ничего этого не было и быть не могло, но зато имелись влиятельные покровители, а также весьма богатое воображение и искренняя убежденность в том, что успех оправдывает любые, в том числе и не самые благородные средства. Как говорится, спасибо революции, спасибо новым порядкам…

В самом деле, Наполеон оказался типичным продуктом этих самых новых порядков, выдвинувших на передний план массу новых людей, многие из которых не имели бы ни малейшего шанса при Бурбонах. И, кстати сказать, не только из-за своего низкого происхождения, но и из-за полного отсутствия объективных предпосылок. И Наполеон никогда не забывал, что обязан своей удачей революции.

По поводу послужного списка Наполеона, фактически сфальсифицированного им самим, американский историк Вильям Миллиган Слоон замечает: «Буонапарте считал совершенно излишним оставлять на пути к своему производству в генеральский чин какие-либо камни преткновения. Поэтому в послужном списке, посланном в Париж, он показывает, будто вступил в службу более чем годом раньше, чем это случилось на самом деле, не упоминает о таких фактах, которые могли бы быть истолкованы в неблагоприятную для него сторону, утверждает, будто при взятии Магдалены командовал батальоном, и в конце концов категорически отрицает, что когда-либо считался дворянином»[9].

Короче говоря, Наполеон послал в военное министерство свой послужной список, изобиловавший неточностями. Он прибавил себе несколько месяцев службы и чрезмерно преувеличил свои заслуги. А что касается дворянства, то его теперь пришлась отрицать, хотя в свое время отцу Наполеона доказательство аристократического происхождения стоило немалых трудов и расходов. Но времена изменились, и то, что еще несколько лет назад считалось большим плюсом, служило теперь помехой для дальнейшей карьеры.

Как бы то ни было, чиновники военного ведомства, заваленные работой, не удосужились проверить изложенные Наполеоном «факты», и 6 февраля 1794 года корсиканец был официально утвержден в генеральском чине (соответствующий патент он получил 16 марта).

Историк Фридрих Кирхейзен не без удивления констатирует: «Прослужив всего восемь лет, из которых половину, отчасти на основании официального отпуска, отчасти же без разрешения, он находился вдали от полка, он сделался бригадным генералом – поистине карьера, которой мог бы позавидовать любой поседевший на службе генерал!»[10]

26 декабря 1793 года (6 января 1794 года) Наполеон сам выхлопотал себе назначение на должность инспектора береговых укреплений побережья Средиземного моря от устья Роны до Ниццы. Уникальная карьера молодого «борца за качество офицерских кадров, строжайший порядок в чинопроизводстве и воинскую дисциплину» еще только начиналась…

Наполеон познакомился со своей будущей женой Жозефиной де Богарне в ноябре 1795 года. В то время он был простым генералом, на которого, однако, сразу после успеха под Тулоном «положил глаз» один из влиятельнейших руководителей Республики Поль Баррас. Грациозная креолка (Жозефина, как известно, родилась на острове Мартиника) сразу поразила воображение 26-летнего генерала, и он принялся испепелять ее горящим корсиканским взглядом.

Как предполагают одни историки, главную роль в этом знакомстве сыграл заговор двух подруг – Терезы Тальен и Жозефины, другие считают, что Жозефину с Наполеоном свел Поль Баррас, которому Жозефина-любовница поднадоела и который хотел «рулить» событиями.

Как бы то ни было, Наполеон, храбрый на поле битвы, оказался весьма робок в отношениях с женщинами, вниманием которых он в то время еще не был избалован. Несколько дней ему потребовалось на то, чтобы решиться первый раз заговорить с Жозефиной. Она же, будучи женщиной весьма опытной, ободрила его, с восторгом отозвавшись о его военных подвигах. По последующим признаниям самого Наполеона, эти похвалы тогда буквально опьянили его: он не мог говорить ни с кем другим и не отходил от нее ни на шаг. Совершенно очевидно, что это была любовь с первого взгляда.

Приведем для примера письмо Наполеона Жозефине:

Антуан-Жан Гро. Наполеон на Аркольском мосту. 1801

Как известно, 4 мая 1798 года Наполеон отправился в Тулон, где принял начальство над 38-тысячным войском, собранным в окрестностях города. А 19 мая (30 флореаля VI года) огромная французская эскадра (около 350 судов разного вида) вышла в открытое море. Так начиналась знаменитая экспедиция Бонапарта к берегам Египта.

9 июня 1798 года эскадра подошла к берегам Мальты. Отряд, высаженный на скалистый остров, быстро овладел большей его частью, а крепость Ла-Валетта капитулировала.

Десять дней прожил Наполеон на острове, захватил все запасы на складах и в арсеналах, взял из церквей золото и серебро, учредил республиканское правление и отправился дальше.

Вечером, 2 июля 1798 года, войска Наполеона начали высадку на Египетском берегу. Происходило это около Александрии, и уже на следующий день город был захвачен. Потом армия двинулась через пески на Каир. Во время этого марша солдаты и офицеры страдали от отсутствия воды: население деревень в панике покидало свои дома и, убегая, бросало отраву в колодцы. Воины-мамлюки медленно отступали, периодически беспокоя французов, а затем на своих великолепных лошадях скрываясь от погони.

21 июля 1798 года (3 термидора VI года) произошла знаменитая битва у Пирамид.

– Солдаты! Сорок веков смотрят на вас сегодня с высоты этих пирамид! – крикнул Наполеон, обращаясь к своей армии перед началом этого сражения.

Французская армия встала параллельно Нилу, на котором господствовал противник. В турецкой пехоте было мало порядка, и она не представляла собой особой опасности, равно как и арабы, ценность которых в реальном деле была почти равна нулю. Следовало опасаться только корпуса мамлюков[27].

Мурад-бей, главнокомандующий противника, имея многочисленную кавалерию, решил ударить в промежуток между дивизиями Дезэ и Ренье. Этот маневр был проделан с такой быстротой, что с трудом верилось, что генерал Дезэ успеет занять оборонительную позицию. Однако он успел построить своих солдат в каре. Генерал Ренье, со своей стороны, не замедлил занять оборонительную позицию и открыть огонь. Дивизия Дюгуа, с которой находился главнокомандующий, изменила направление движения и очутилась между Нилом и войсками генерала Дезэ.

В течение тридцати минут мамлюки упорно гарцевали среди пыли, дыма и пуль под стоны умирающих. В конце концов, ничего не добившись, они умчались за пределы досягаемости огня. Мурад-бей с тремя тысячами всадников отошел на Гизу, по дороге в Верхний Египет, а остальные начали метаться из стороны в сторону и, наконец, следуя естественному импульсу, бросились в воды Нила, где несколько тысяч человек тут же утонули.

Все пушки противника и обоз оказались в руках французов.

Французская армия лишилась всего 300 человек убитыми и ранеными. Противник же потерял убитыми, ранеными, утонувшими или пленными более 10 000 человек.

А потом французские войска торжественно вступили в Каир, насчитывавший тогда около 300 000 населения. Там была оборудована главная квартира, и город стал почитаться как столица того государства, которое Наполеон хотел образовать на Востоке.

Желая усилить свою власть, он не постеснялся объявить себя перед мусульманами посланником самого Господа Бога.

По возвращении из этой экспедиции Наполеон узнал об истреблении британцами своего флота в Абукирском заливе, произошедшем 21–23 июля (1–3 августа) 1798 года. Эта страшная весть повергла его в глубокую печаль.

Теперь, казалось, рушились все замыслы Наполеона о владычестве на Востоке, ведь адмирал Нельсон уничтожил при Абукире не только весь французский флот, но и всю будущность великого предприятия. Это и понятно, ведь британцы полностью взяли в свои руки контроль над Средиземным морем и над всеми коммуникациями, потенциально соединявшими запертую теперь в Египте французскую армию с внешним миром.

Между тем указ Султана, прочитанный во всех мечетях, возвестил мусульманам о вероломном вторжении французов в Египет и призвал их к оружию. В ночь на 21 октября 1798 года в Каире произошло восстание, но оно, похоже, только утвердило в этой стране власть Наполеона: большая часть мятежников, засевших в одной мечети, была разгромлена артиллерией, а все, взятые с оружием в руках, были казнены. Затем, на протяжении целого месяца, ежедневно расстреливали по 12 человек. Эта система террора дала Бонапарту и деньги, и съестные припасы, и совершенную покорность населения.

В феврале 1799 года Наполеон начал поход в Сирию, а в начале марта изнуренная многочасовыми переходами под палящим солнцем армия подошла к Яффе. Овладеть этой крепостью-портом было необходимо для того, чтобы открыть хоть какое-то морское сообщение и принять несколько судов с боеприпасами и продовольствием. Идти на Иерусалим, не заняв Яффу, было бы равно нарушению всех правил предосторожности.

Итак, Наполеон встал лагерем перед Яффой, блокировав город. Дивизия генерала Ланна образовала левый фланг осадной армии, генерала Бона – правый. Генерал Клебер был выделен для наблюдения за противником на реке Нахр, а Ренье командовал арьергардом.

6 марта Яффа была взята.

О том, что произошло дальше, сам Наполеон пишет: «Пленных оказалось 2500 человек, в том числе 800 или 900 из гарнизона Аль-Ариша. Последние, после того как они поклялись не возвращаться в Сирию раньше, чем через год, сделали три перехода в направлении Багдада, но затем обходным путем прибыли в Яффу. Таким образом, они нарушили свою клятву; их расстреляли»[28].

На самом деле, произошло следующее. Когда французская армия подошла к Яффе, Наполеон приказал объявить населению, что если город будет взят приступом, то все жители будут уничтожены, ибо в плен никого брать не станут. Яффа не сдалась. 6 марта последовал штурм, и, ворвавшись в город, солдаты принялись истреблять буквально всех, кто попадался под руку. Все дома и магазины подверглись разграблению. Некоторое время спустя, когда избиения и грабеж уже подходили к концу, Наполеону доложили, что около 4000 уцелевших турецких солдат укрылись в одном со всех концов закрытом месте, готовые обороняться до последней капли крови.

Эжен де Богарне (сын Жозефины от первого брака) был послан Наполеоном пообещать туркам сохранение жизни, и тогда они вышли из своего укрепления, сложив оружие. Французы заперли пленников в сараи. Однако после этого Наполеон заявил:

– И что мне теперь с ними делать? Чем их кормить? У меня нет провианта!

Действительно, у него не было ни достаточного количества судов, чтобы отправить пленных морем в Египет, ни свободных войск, чтобы конвоировать их через пустыню… В результате, Наполеон провел в размышлениях три дня, а на четвертый отдал приказ расстрелять пленных. Всех без исключения. Четыре тысячи человек были выведены на берег моря и там все до одного уничтожены.

Поль-Матье Лоран (Лоран де л’Ардеш) в своей «Истории императора Наполеона» пишет: «Шестого марта Яффа была взята приступом и предана на грабеж и убийство. Бонапарт, чтобы удержать неистовство солдат, послал своих адъютантов Богарне и Круазье, которые подоспели ко времени и спасли жизнь четырех тысяч албанцев и арнаутов, составлявших часть гарнизона и укрывшихся в пространных караван-сараях. Когда главнокомандующий увидел такое множество пленных, то воскликнул: “Что прикажете мне с ними делать? Чем мне их кормить? На чем переправить во Францию или в Египет? Вот наделали-то дела!” Адъютанты стали извиняться тем, что не принять капитуляции было бы опасно, и притом напомнили, что они были посланы именно для исполнения человеколюбивых видов главнокомандующего. Наполеон возразил: “Да, без сомнения, в отношении к женщинам, детям, старцам; но мое приказание вовсе не касалось вооруженных солдат; лучше было умереть, чем привести мне всех этих несчастных. Ну, что я с ними стану делать?” И Наполеон целых три дня рассуждал об участи пленников, ожидая, не придут ли с попутным ветром какие суда, которые бы избавили его от необходимости снова проливать кровь людей. Но на море не появлялось ни одного паруса; войско начинало роптать, и приказ о расстреле арнаутов и албанцев отдан 10 марта»[29].

Итак, 4000 пленников были выведены на берег моря и расстреляны. «Никому не пожелаю пережить то, что пережили мы, видевшие этот расстрел», – признался потом один из французских офицеров.

В книге «Тайные злодеяния и явные лжи и обманы Наполеона Бонапарта», изданной в 1816 году, по этому поводу говорится: «Пули и картечь градом посыпались на несчастные и беззащитные жертвы. Между тем Наполеон издали смотрел в зрительную трубку и, приметив поднявшийся дым, радостно воскликнул: “Их нет!” Генерал Клебер сильно выговаривал Наполеону за сие злодейство. С сего времени Наполеон воспылал мщением к Клеберу. Не умершие турки от пуль и картечи доколоты были штыками»[30].

Позднее о событиях в Яффе Наполеон рассказал лорду Эбрингтону, одному из наиболее просвещенных и заслуживающих доверия путешественников, посетивших его на острове Эльба, следующее:

– В Яффе я действительно приказал расстрелять около двух тысяч турок. Вы находите, что это чересчур крутая мера? Но в Эль-Арише я согласился на их капитуляцию под условием, что они возвратятся в Багдад. Они нарушили это условие и заперлись в Яффе; я штурмом взял этот город. Я не мог увести их с собой в качестве пленных, потому что у меня было очень мало хлеба, а эти молодцы были слишком опасны, чтобы можно было вторично выпустить их на свободу, в пустыню. Мне ничего другого не оставалось, как перебить их.

Безусловно, по военным законам, пленный, не сдержавший данного слова, уже не мог рассчитывать на пощаду. Тем не менее, это жестокое право победителя редко осуществлялось, а в те времена, то есть в самом конце XVIII века, вообще никогда не применялось к такому множеству людей одновременно.

Кстати, произошедшее в Яффе нанесло очень сильный удар по неокрепшей еще нервной системе сына Жозефины, который считал себя виновником гибели людей, которым он лично пообещал свободу. Однако, что бы он ни думал по этому поводу, изменить что-либо он был не в силах.

19 марта 1799 года (29 вантоза VII года) французская армия подошла к крепости Сен-Жан-д’Акр, находившейся в 30 льё[31] к северо-западу от Иерусалима и в 36 льё к юго-западу от Дамаска. Ее осада длилась более двух месяцев и окончилась полной неудачей. Причин тому множество: у Наполеона не было осадной артиллерии и других осадных принадлежностей, обороной крепости руководили опытные английские офицеры, с моря осажденным постоянно подвозились припасы и оружие, турецкий гарнизон был слишком силен и т. д.

В продолжение двухмесячной осады французы восемь раз ходили на приступ и каждый раз были отражены с большим уроном. Наполеон лишился трети своей армии и потерял бы ее до последнего человека, если бы не преодолел свое упрямство. В конечном итоге, ему пришлось снять осаду, за время которой французы потеряли около 3000 человек, в том числе дивизионного генерала Бона, бригадного генерала Рамбо, полковников Буайе и Вену, а также адъютанта главнокомандующего капитана Круазье. Но наиболее чувствительной потерей была гибель генерала Каффарелли дю Фальга.

Отметим, что у Сен-Жан-д’Акра Наполеон совершил еще одно злодеяние.

Он вызвал одного из французских врачей и сказал ему:

– Больницы завалены ранеными и больными. Для предупреждения заразы остается одно средство – истребление всех больных!

Человеколюбивый врач тщетно старался отговорить Наполеона от его зверского предприятия. Он даже настаивал на своем мнении. А потом заявил:

– Не хочу быть убийцей, и если злодеяния делают великих людей, то благодарю Бога, что я не способен к злодействам!

Между тем, по приказу Наполеона один аптекарь все же взялся за это дело: он подмешал в пищу опиум, и через несколько часов умерли около 180 человек.

Потом, уже на острове Эльба, Наполеон так ответил лорду Эбрингтону на его вопрос об этом отравлении:

– В этом есть доля правды. Несколько солдат моей армии заболели чумой; им оставалось жить меньше суток; надо было немедленно выступить в поход; я спросил Деженетта, можно ли взять их с собой; он ответил, что это связано с риском распространить чуму в армии и к тому же не принесет никакой пользы людям, вылечить которых невозможно. Я велел ему прописать им сильную дозу опиума и прибавил, что это лучше, чем отдать их во власть турок. Он с большим достоинством возразил мне, что его дело – лечить людей, а не убивать их. Может быть, он был прав, хотя я просил его сделать для них только то, о чем сам попросил бы моих лучших друзей, окажись я в таком положении. Впоследствии я часто размышлял об этом случае с точки зрения морали, спрашивал у многих людей их мнение на этот счет, и мне думается, что в сущности все же лучше дать человеку закончить путь, назначенный ему судьбою, каков бы он ни был. Я пришел к этому выводу позже, видя смерть бедного моего друга Дюрока, который, когда у него на моих глазах внутренности вывалились на землю, несколько раз горячо просил меня положить конец его мучениям; я ему сказал: «Мне жаль вас, друг мой, но ничего не поделаешь; надо страдать до конца».

Стендаль потом назвал это отравление своих больных солдат одним из трех «тягчайших преступлений» Наполеона в Египте. Первым же было убийство пленных в Яффе. Ну, а третьим вскоре станет его самовольное бегство из армии и оставление последней на произвол судьбы.

14 июня уцелевшие в Сирийском походе французы вернулись в Каир, а уже 22 августа 1799 года Наполеон объявил своим солдатам и офицерам следующее: «Солдаты, известия, полученные из Европы, побудили меня уехать во Францию. Я оставляю командующим армией генерала Клебера. Вы скоро получите вести обо мне. Мне горько покидать солдат, которых я люблю, но это отсутствие будет только временным. Начальник, которого я оставляю вам, пользуется доверием правительства и моим»[32].

Сказать, что армия была потрясена подобным решением своего главнокомандующего, значит – ничего не сказать. Фактически Наполеон бросал всех своих людей за тысячи километров от Франции на произвол судьбы…

Почему Наполеон поступил так?

С одной стороны, да, вести о поражениях, которые претерпели французские армии в Италии и Германии, равно как и о сомнительном положении республики, заставили его подумать о возвращении в Европу. Надо было спасать отечество, а то Суворов его завоюет…

С другой стороны, в Египте уже все было понятно, и для Наполеона лучше было бы, чтобы неизбежное поражение оказалось не на его совести. То есть Наполеону был необходим благовидный предлог для давно созревшего решения, продиктованного необходимостью.

Наполеон отчетливо понимал, что Египетская кампания проиграна.

Историк А. З. Манфред описывает сложившееся положение так:

«Армия таяла – от сражений, от чумы, от болезней, от климата. Особенно опустошительные потери принесла чума. Она уносила тысячи жизней и, несмотря на все принимаемые командованием меры, остановить эту смертоносную эпидемию было невозможно. Вести о страшной болезни, косящей французскую армию, проникли в иностранную печать, о ней сообщали русские газеты.

В завоеванных землях Египта Бонапарт не нашел поддержки ни у одной социальной группы местного населения. Он мог рассчитывать только на силу оружия. Но, несмотря на жестокие репрессии французских войск, а может быть, вследствие их, восстания арабских племен разгорались все сильнее. В бесконечных сражениях с восставшими французская армия несла урон. Бонапарт продолжал слать победные донесения Директории. Но он знал, что численный состав армии намного сократился, и в перспективе потери вырастут. Возглавляемая им армия шла к катастрофе, которую можно было ценой жертв и усилий отсрочить, но нельзя было избежать. И какие бы варианты он ни прикидывал, итог оставался одним и тем же: кампания проиграна, армия идет к гибели, и Египет придется очищать, и спасения от этого нет»[33].

В своей инструкции генералу Клеберу, назначенному главнокомандующим, Наполеон написал:

Зачем Наполеон бежал из Египта? По мнению многих историков, он вернулся во Францию с твердым намерением покончить с Директорией и захватить власть. Но вот, например, историк А. З. Манфред уверен, что, когда генерал Бонапарт, «спасаясь от неотвратимо надвигавшегося краха в Египте, приехал в Париж, он отнюдь не был обуреваем идеей государственного переворота, ему было не до того. Он был озабочен мыслью, как избежать возмездия за самовольное бегство из армии, брошенной на произвол судьбы. Но, встречаясь с разного рода людьми в столице, он своим даром быстрой ориентации в обстановке сразу же уловил идеи, носившиеся в воздухе»[44].

Положение во Франции было таким, что кризис представлялся неминуемым, и он разразился бы, даже если бы Наполеон остался на Востоке. Положение это характеризовалось внутренней нестабильностью (восстания бедноты, заговоры роялистов и т. д.). Последствия революции уже давно заставляли все большее количество людей мечтать о «порядке» и «твердой руке», которая его наведет. К 1799 году Директория не просто потеряла авторитет в глазах общества, но и всем уже порядком надоела.

Оноре де Бальзак, воссоздавая картину событий 1799 года в своем романе «Шуаны», писал: «Декреты Республики уже не опирались на идеи, обладавшие великой моральной силой, на патриотизм или террор, которые когда-то заставляли выполнять их, на бумаге создавались миллионы франков и сотни тысяч солдат, но ни деньги не поступали в казну, ни солдаты – в армию. Пружина революции ослабла в неумелых руках, и законы, вместо того чтобы подчинить себе обстоятельства, приспособлялись к ним»[45].

По сути, идея переворота и диктатуры, но при сохранении определенных основ конституционности, буквально витала в воздухе. Роль «сильной руки» мысленно примеряли на себя многие. Вокруг постоянно звучало, что так больше продолжаться не может…

И вот во Францию вдруг вернулся генерал Бонапарт.

Накануне государственного переворота 18 брюмера VIII года (9 ноября 1799 года) Наполеон обедал у Камбасереса – очень мудрого и очень влиятельного в Париже человека. В то время он был министром юстиции, и об этом обеде интересную ремарку делает историк Альбер Вандаль:

«По поводу этого обеда сложилась легенда по милости самого Бонапарта; рассказывали, будто он встретился там с Трейльяром, Мерленом, Тарге и другими знаменитыми юрисконсультами, и они все вместе обсуждали будущий гражданский кодекс, создавая основы этого великого уложения, причем генерал поражал своих собеседников необычайной свободой ума и неожиданностью интуиций. На самом деле, Камбасерес не пригласил ни одного юрисконсульта, а лишь нескольких генералов и администраторов, посвященных в тайну. Беседа отнюдь не поднималась до ясных высот разума, – напротив, шла очень вяло, и обед был совсем не веселый: каждый думал о завтрашнем дне и о том, что он, в сущности, рискует своей головой»[46].

Главные заговорщики (Наполеон, два директора Эмманюэль де Сийес и Роже Дюко, Жозеф и Люсьен Бонапарты, Мюрат, Ланн, Бертье и Лефевр) действительно очень сильно рисковали.

В ночь накануне переворота Камбасерес практически не спал. Задолго до рассвета он прибыл в здание своего министерства и сказал кучеру, чтобы тот оставался поблизости и ждал его указаний. Потом он приказал растопить камин…

Следует отметить, что на случай неудачи с генералом Бонапартом у осторожного Камбасереса был заготовлен запасной вариант триумвирата, в состав которого входили генералы Бернадотт и Ожеро, в душе ненавидевшие корсиканца и ждавшие первой возможности предать его суду в качестве государственного преступника.

Но «маленький наглец» не оплошал. На заре, часов в шесть, надежные офицеры собрались позавтракать в доме генерала Бонапарта. Потом Наполеон вскочил на лошадь, а остальные присоединились к нему со своими войсками. В семь часов собрался Совет Старейшин. Сийес устроил так, что приглашения на это чрезвычайное заседание получили не все – только посвященные в тайну…

Поль Баррас в это время ничего не знал и неторопливо принимал ванну. Потом к нему пришел Шарль-Морис де Талейран с советом подать в отставку. Баррас все сразу понял и согласился, и от него отправился секретарь к Наполеону. Последний накинулся на несчастного с такими словами:

– Что вы сделали с Францией, которую я возвеличил? Я оставил вам победы, а застал поражения. Я доставил вам миллионы из Италии, а нашел всеобщую нищету… Подобное не может продолжаться…

Два члена Директории Луи-Жером Гойе и Жан-Франсуа Мулен отказались подать в отставку и были взяты под стражу. Вечером победители собрались в Тюильри и держали совет, как завтра утром отделаться от оппозиции в Законодательном корпусе. Присутствовавшие депутаты высказали сильные опасения насчет настроения своих товарищей и заговорили про меры предосторожности. Но Наполеон и слышать этого не хотел.

– К чему эти опасения? – кричал он. – Ведь мы идем заодно с нацией, и нашему торжеству нет дела до меньшинства!

Большинство… Меньшинство… Понятно, что все это – понятия относительные. Большая часть торжествует. Но над кем? Над меньшей частью? А может быть, над лучшей? Да и вообще настоящий политик не должен представлять большинство, он должен его создавать. Как говорил британский историк и философ Томас Карлейль, «всякое новое мнение вначале разделяется меньшинством из одного человека»[47].

На другой день после полудня оппозиция явилась в полном своем составе и оживленно напала на Наполеона и его сторонников. Громче всех говорили приверженцы Директории в Совете Пятисот, и их никак не мог успокоить Люсьен Бонапарт. Его брат Наполеон вынужден был вмешаться, говоря о мрачных заговорах, о несправедливой клевете в адрес его особы, о спасении республики. Его постоянно прерывали.

Жан-Адриен Бигонне, депутат от города Макона, крикнул Наполеону:

– Что вы делаете, дерзновенный? Вы оскверняете святилище закона!

Наполеону на миг сделалось страшно. Он начал сбивчиво объяснять, что он не Кромвель и не Цезарь, что он всегда служил Республике, но его прервали и стали требовать имена других заговорщиков. Раздались крики: «Вне закона!» и «Долой диктатора!». Наполеон стоял словно в трансе, даже не отвечая на обвинения. Выручил его генерал Лефевр. Во главе группы гренадеров он ворвался в помещение и с криком: «Спасем нашего генерала!» буквально вытащил Наполеона из зала. Тот еще какое-то время бездействовал и никак не реагировал на предложение Мюрата решить все силой оружия. Но в последний момент, когда уже, казалось, все пропало, Наполеон вышел к войскам, сумел их убедить действовать решительно, а Мюрат и Леклерк разогнали законодателей. Разогнали в прямом смысле этого слова: Люсьен Бонапарт, возглавлявший Совет Пятисот, закричал в негодовании, что его брата хотят убить, вскочил на лошадь и обратился с речью к солдатам с призывом освободить собрание от кучки убийц, поработивших большинство. Забили барабаны, гренадеры со штыками наперевес вторглись в зал и насмерть перепуганные депутаты, только что клявшиеся умереть за конституцию, бросились бежать – кто в двери, кто в окна.

Так верховная власть республики – Директория и Совет Пятисот – были ликвидированы, а Совет Старейшин (верхняя палата законодательной власти) показал себя покорным и готовым исполнять приказы заговорщиков.

Франция безропотно склонилась к ногам Наполеона, возглавившего вместе с Эмманюэлем де Сийесом и Роже Дюко, вовремя ушедшими в отставку с постов директоров, временную консульскую комиссию, созданную для создания во Франции новой конституции. Камбасерес облегченно вздохнул и вышел из тени.

Временные консулы приступили к исполнению своих обязанностей с 11 ноября 1799 года. На первом же заседании было решено, что обязанности председателя каждый из них будет выполнять поочередно в течение одного дня, приобретая на этот срок лишь титул очередного консула.

Следуя алфавитному порядку, Бонапарт председательствовал на первом заседании, на втором председателем был Дюко, на третьем – Сийес и т. д. Таким образом, временное Консульство представляло собой ту же Директорию, но в составе, сокращенном до трех человек.

Через месяц была подготовлена соответствующая конституция, но ее необходимо было провести через процедуру всенародного голосования. Необходимо – нет проблем. Были пущены в ход все средства, чтобы обеспечить успех этого плебисцита. Историк Альбер Вандаль в связи с этим пишет: «Что конституция будет принята, это не подлежало сомнению, но друзья Бонапарта несколько боялись оцепенения и инертности масс. При прежних плебисцитах народ никогда не отвечал на поставленный ему вопрос отрицательно, но воздерживавшихся от подачи голоса всегда было несравненно больше, чем голосовавших»[48].

С 13 (25) декабря 1799 года вступила в силу Конституция VIII года. Фактически она установила диктатуру первого консула (Наполеона Бонапарта), но прямо не провозглашала ее. В тексте было указано нечто не вполне ясное: «Первый консул наделен особыми функциями и полномочиями, которые он может временно дополнять в случае надобности при помощи своих коллег»[49]. Однако при всей неопределенности этой статьи из нее все же можно было понять, что первый консул при желании может обладать неограниченной властью.

До этого был проведен плебисцит (от древнеримского Plebiscitum, что переводится как «Что народ устанавливает»), который еще называют плебисцитом VIII года, и на нем, по официальным данным, «за» проголосовало 3 011 007 человек, «против» – всего 1562 человека.

Следует отметить, что реальных голосов «за» было подано лишь чуть больше полутора миллионов. Эти цифры показались тогдашнему министру внутренних дел Люсьену Бонапарту слишком несерьезными, и он самовольно добавил к ним численность сухопутной армии и флота, подразумевая, что все военные, конечно же, проголосовали бы «за». В некоторых частях голосование действительно проводилось, но солдаты там отвечали на вопрос командира хором, поэтому голосов «против» просто не было слышно. Кроме того, Люсьен Бонапарт добавил к проголосовавшим «за» еще 900 000 человек. Главной задачей хитроумного брата Наполеона было всеми правдами и неправдами «перевалить» через трехмиллионный рубеж, что и было успешно сделано: вместо реальных 1 550 000 голосов было показано 3 011 007 голосов «за».

После объявления официальных результатов плебисцита Наполеон первым делом «убрал» неугодного ему консула Эмманюэля де Сийеса – заставил его замолчать, дав ему 350 тысяч франков и недвижимость в Версале и Париже.

Пост второго консула «незаметно» перешел к юристу Жан-Жаку-Режи де Камбасересу, а третьим консулом стал финансист Шарль-Франсуа Лебрён.

Согласно новой конституции, законодательная власть делилась между Государственным советом, Трибунатом, Законодательным корпусом и Сенатом, что делало ее беспомощной и неповоротливой. Исполнительная власть, напротив, собиралась в один кулак первого консула, то есть Наполеона. Второй и третий консулы (Камбасерес и Лебрён) имели, по сути, только совещательные голоса.

В 1802 году второй консул Камбасерес начал намекать законодателям, что следовало бы как-то наградить Наполеона от лица всей нации. В ответ поступило предложение дать ему почетный титул «Отца народа». Естественно, подобное никак не могло удовлетворить амбиций первого консула, и Камбасерес принялся поодиночке уговаривать членов Сената пожаловать Наполеону титул пожизненного консула. Удивительно, но у сенаторов хватило мужества воспротивиться, и они ограничились постановлением, согласно которому Наполеон провозглашался первым консулом всего лишь на новый 10-летний срок.

Тогда по совету Камбасереса Наполеон написал Сенату, что хочет обратиться к народу, чтобы узнать, стоит ли ему принимать это предложение. 10 мая Камбасерес созвал Государственный совет, чтобы решить в связи с этим письмом первого консула, каким образом и о чем должен быть спрошен французский народ.

Результат подготовительной работы Камбасереса известен: перед народом Франции был поставлен вопрос «Быть ли Наполеону Бонапарту пожизненным консулом?» Такая формулировка вопроса была равносильна очередному государственному перевороту, ведь существовавшая в то время в стране конституция ничего подобного не предусматривала. Но французские законодатели лишь склонили головы перед свершившимся фактом.

В результате, так называемый плебисцит Х года состоялся, и его результаты, официально оглашенные 2 августа 1802 года, оказались следующими: за пожизненное консульство Наполеона «проголосовало» 3 653 600 человек (99,8 % голосовавших), против – лишь 8272 человека (0,2 %).

Результаты эти оставляют двойственное впечатление. С одной стороны, показанные 99,8 % не удивительны, ведь голосование проводилось открыто, и тот, кто хотел проголосовать «против», должен был выражать свое мнение письменно и на глазах у многих свидетелей. Для этого необходима известная смелость. В 1802 году «свободное волеизъявление граждан» было связано с риском для жизни. В своих «Воспоминаниях» Станислас де Жирарден, например, рассказывает об одном генерале, который созвал своих солдат и заявил им: «Товарищи, сегодня стоит вопрос о провозглашении генерала Бонапарта пожизненным консулом. Все свободны в своих мнениях, но я должен предупредить, что первый из вас, кто не проголосует за пожизненное консульство, будет мною расстрелян прямо перед строем»[50].

С другой стороны, 8272 голоса «против» кажутся чем-то сверхъестественным. Ведь все эти тысячи людей очень рисковали, рисковали жизнью в самом прямом смысле этого слова. Кто же были эти отчаянные храбрецы? Прежде всего, «против» голосовали идейные республиканцы, которых было много среди высшего офицерского состава армии. В частности, отважный генерал Латур-Мобур открыто обратился к Наполеону с заявлением, что сможет голосовать «за» только при условии, если будет восстановлена свобода печати.

Лора д’Абрантес, жена генерала Жюно, в своих «Мемуарах» приводит рассказ о том, что, будучи простодушным и честным человеком, ее муж, бывший в то время военным комендантом Парижа, прямо сказал Наполеону о ходящих особенно в провинции сомнениях относительно законности и правильности проведения всенародного голосования.

Честолюбивый Бонапарт тогда вспылил:

– Что такое? Меня признала вся Франция, а я нахожу цензоров среди своих самых дорогих друзей!

– Ну вот, моя бедная Лора, – печально констатировал потом Жюно – я сказал то, что думал, но мне начинает казаться, что у нас уже нельзя говорить правду, чтобы не прогневить кого-либо.

И так думал один из самых преданных Наполеону людей! Что же говорить об остальных, например, о генералах Моро, Пишегрю, Лекурбе, Карно и многих других, так и не признавших власти Наполеона Бонапарта?

Голосовали «против» и простые солдаты. Так, например, в «Мемуарах» графа Мио де Мелито приводится такой факт: в одной артиллерийской роте, например, из 50 человек «против» проголосовали 38 человек или 76 %[51].

Высказался против пожизненного консульства и такой знаменитый политический деятель эпохи революции, как маркиз де Лафайетт. В целом можно сделать вывод, что плебисцит о пожизненном консульстве окончательно положил конец связи Наполеона с либералами закалки 1789 года.

Первый консул, пожизненный консул, император – такова удивительная эволюция человека, которому «всегда были ненавистны преступления, даже оправданные интересами государства», всего за пять лет, прошедших после его позорного бегства из Египта.

Историк Огюст Минье отмечает, что с Наполеоном французы «бросились в Империю, как в свое время они бросились в Революцию»[52]. И это было совсем не случайно. Как утверждает Натали Петито, «логика ситуации требовала, чтобы появился либо диктатор, чтобы продолжить Революцию, либо кто-то из Бурбонов, чтобы с ней покончить»[53]. В лице Наполеона Франция нашла такого диктатора, и он сел на пустовавший трон.

Теперь во Франции, как написал Стендаль, «правление десятка трусливых казнокрадов и предателей сменилось военным деспотизмом»[54].

По сути, Наполеон открыл царство деспотизма», отстранив других людей от участия в государственных делах. Диктатор и не думал продолжать то, что было начато Революцией. Будучи простым генералом, он решил командовать Францией как своими солдатами, и безо всяких возражений.

В момент прихода Наполеона к власти Франция находилась в состоянии войны с Англией и Австрией, причем последняя, пока Наполеона не было в Европе, вернула себе Северную Италию. Необходим был новый итальянский поход, и в мае 1800 года, перейдя за десять дней через Альпы, французская армия неожиданно появилась в Северной Италии.

Все было начато и закончено в битве при Маренго 14 июня 1800 года (25 прериаля VIII года).

Один из главных поклонников Наполеона историк Бен Вейдер в своей книге «Блистательный Бонапарт» пишет: «В июне 1800 года Наполеон победил австрийцев при Маренго»[55]. Это мнение давно стало каноническим, и его в разных вариантах повторяют очень многие. На самом же деле, как это часто бывает, все обстояло не совсем так. Вернее, совсем не так.

Краткая предыстория знаменитого сражения при Маренго такова.

После неудачи в Египте Наполеону необходима была быстрая, полновесная и триумфальная победа. И этот победоносный удар непременно должна была нанести армия под личным командованием новоявленного первого консула.

Готовясь к войне и желая усыпить бдительность австрийцев, Наполеон пошел на ряд хитростей. Официально было объявлено, что у восточных границ Франции собирается армия под командованием генерала Моро. Эта армия была предназначена для вторжения в Германию и последующего марш-броска на Вену. Одновременно, втайне от всех, недалеко от границы со Швейцарией стала формироваться другая армия, получившая название «резервной». В Дижоне был собран многочисленный штаб и примерно 7000–8000 солдат, в основном новобранцев и ветеранов. Очень быстро, как и надеялся Наполеон, эта армия «детей и калек» привлекла внимание австрийских шпионов, и в венских газетах было объявлено, что секрет Наполеона раскрыт.

Однако истинного плана Наполеона не знал никто. В обстановке полной секретности к юго-восточным границам Франции двигались войска. Армия не собиралась в одном месте, как это практиковалось обычно (иначе ее существование было бы мгновенно раскрыто), а состояла из самостоятельных разрозненных частей, которые в одно время должны были собраться в назначенном месте. 6 мая 1800 года Наполеон покинул Париж, 8 мая прибыл в Женеву, а 14 мая был отдан приказ выступать.

Общий план кампании был весьма рискованным: предполагалось преодолеть Сен-Готардский горный перевал, спуститься в Ломбардию и ударить в тыл австрийской армии, которой командовал генерал Михаэль Фридрих Бенедикт фон Мелас, отрезав ей пути к отступлению. Преодолев в труднейших условиях Альпы, армия Наполеона вторглась в Ломбардию. 24 мая авангард армии под командованием генерала Ланна разбил австрийский заслон у Ивреа, и 2 июня французы вступили в Милан.

И здесь, пытаясь перекрыть возможные пути отступления австрийцев, Наполеон совершил серьезную ошибку: он распылил свои силы, и в скором времени положение французов стало очень тяжелым.

Историк Вильям Миллиган Слоон характеризует действия Наполеона так: «На этот раз, впрочем, он как будто изменил своему принципу и разбросал не менее двадцати трех тысяч человек во все стороны, частью для того, чтобы отрезать австрийцам возможность уйти на север, восток или юг, частью же для различных целей, так что у него под рукой осталось всего лишь тридцать четыре тысячи человек. Самоуверенность первого консула до известной степени оправдывалась промахами неприятеля, но чуть не обошлась ему очень дорого»[56].

К вечеру 13 июня французы заняли деревню Маренго, при этом дивизия генерала Буде была послана на юг по дороге к Нови, дивизия Лапуапа была отправлена на север к Валенце, а дивизия Луазона – оставлена в тылу в Пьяченце.

Историк А. З. Манфред справедливо отмечает, что, «накануне сражения главнокомандующий вследствие фатальных просчетов в оценке сил и намерений противника ослабил свои собственные силы».[57] Ошибка Наполеона заключалась в том, что он считал совершенно невероятной возможность того, что австрийцы осмелятся сами атаковать его. Но они осмелились, и это застало французское командование врасплох.

Поле предстоявшего сражения выглядело так. Город Алессандрия находится на изгибе реки Танаро недалеко от места впадения в нее реки Бормида. На небольшом расстоянии в глубокой впадине протекает ручей, называемый Фонтаноне: он сначала следует почти параллельно большой реке, потом отходит от нее, снова приближается и, наконец, берет прежнее направление, впадая в болото в районе, где река Танаро впадает в полноводную По. Фонтаноне, изгибаясь, протекает через деревню Маренго. Территория между Бормидой, Фонтаноне и Маренго и представляла собой поле сражения.

14 июня генерал Виктор с двумя дивизиями и кавалерией Келлермана оборонял участок перед деревней Маренго и ее саму: ферма Стортильяна, расположенная между Бормидой и Фонтаноне, была основным опорным пунктом этой линии. Генерал Ланн с дивизиями Моннье и Ватрена и кавалерией Шампо составлял правое крыло французской армии. Одна бригада дивизии Моннье под командованием генерала Карра Сен-Сира должна была занимать и удерживать деревню Кастельчериоло, образуя крайний правый фланг: ее должна была поддерживать кавалерия генерала Шампо. Кавалерийская бригада генерала Риво, стоявшая в Сало, казалось бы, была забыта и в течение всего утра не получала никаких приказов.

Австрийцы синхронно атаковали Маренго и все пространство между деревней и Бормидой, а также ферму Стортильяна, но делали они это медленно и вяло. «При этом, – как утверждает участник сражения, будущий маршал Мармон, – один-единственный сильный удар мог решить вопрос и обеспечить удачный исход сражения».[58] Генерал Виктор долго сопротивлялся и в течение нескольких часов отбивал все атаки. Затем, когда австрийцы попытались обойти его правый фланг, вступил в действие Ланн. Кастельчериоло была с боем взята. Ланн был вынужден ввести в дело резервы: ему удалось вновь захватить деревню, но затем он опять уступил ее.

Ручей Фонтаноне перед фронтом армии Наполеона представлял собой большое препятствие для разворачивания австрийских войск, которые ничего заранее не подготовили, чтобы облегчить проход, и долго оставались зажатыми в этом узком пространстве… В конце концов, им удалось выбраться. Они захватили ферму Стортильяна, обошли левый фланг французов, и находившаяся здесь часть французской армии была приведена в большой беспорядок.

Французские войска, увидев реальную угрозу с обоих флангов, начали оставлять Маренго и отступать, правда, медленно и в полном порядке. Было взято направление на Сан-Джулиано, причем движение осуществлялось параллельно большой дороге. Кровопролитное сражение сократило численность практически всех батальонов на четверть, и почти все французские орудия были повреждены: только пять из них были способны отстреливаться при отступлении.

Наполеон послал адъютантов за Дезэ и Лапуапом. Его послание к генералу Дезэ было похоже на мольбу: «Ради Бога, приходи скорее, если можешь!»

К счастью, войска Дезэ, задержанные разлившейся рекой, не успели отойти слишком далеко, и адъютант Наполеона настиг их примерно в час дня. До Лапуапа же удалось добраться лишь к вечеру, и тот физически уже не мог принять участия в сражении.

В это время Наполеон ввел в бой резервы. Это ненадолго укрепило корпус Ланна и центр французской позиции. Однако, убедившись, что все возможности французов уже исчерпаны, австрийцы усилили натиск. Тогда в бой были брошены гренадеры консульской гвардии, то есть последнее, что оставалось у Наполеона. Гренадеры как «гранитный редут» встали под атаки австрийской пехоты и конницы, но решить участь сражения они уже не могли.

В 15 часов, после отчаянного сопротивления, французские войска стали отступать под прикрытием корпуса Ланна и консульской гвардии. Это героическое отступление запомнилось австрийцам. За три часа Ланн, отступая, прошел примерно четыре километра. Неоднократно он останавливался и под картечным огнем бросал своих солдат в штыки. При этом 24 австрийских орудия палили по нему практически в упор. Ядра пробивали в плотных каре целые коридоры, куда стремительно бросались австрийские кавалеристы и гренадеры, но французские гвардейцы еще теснее сжимали свои ряды и отражали атаки.

72-я полубригада дивизии Моннье отличилась во время этого отступления: приняв боевое построение, атакованная большим отрядом кавалерии и полностью окруженная, она не проявила ни малейшего страха: два первых ряда стреляли вперед, а третий ряд, совершив полуоборот, стрелял назад.

Однако мужество и героизм французов не могли спасти положение. Им грозило полное поражение, и поле боя оставалось за австрийцами. Счастливый барон фон Мелас даже послал в Вену курьера с известием о своей грандиозной победе. Австрийский двор в полном составе пустился в пляс, и шампанское полилось рекой. Сам Мелас, получив легкое ранение, уехал на отдых в Алессандрию, поручив преследование французов своему начальнику штаба генералу Антону фон Цаху. И тот, построив войска в походную колонну, пошел следом за отступавшими по всему фронту войсками Наполеона.

Было около 16 часов. Фактически Наполеона ждало бы полное фиаско, если бы генерал Дезэ с дивизией Буде в последний момент не подоспел ему на выручку.

Дезэ, ставший дивизионным генералом в 25 лет, обогнал быстро шедшую на помощь погибающей армии дивизию Буде и явился к первому консулу. Он нашел состояние дел ужасным и высказал об этом свое мнение. Не слезая с лошадей, генералы провели импровизированный военный совет. После этого Дезэ вынул часы и хладнокровно сказал:

– Первое сражение проиграно. Но еще есть время начать второе.

Затем он повернулся к начальнику артиллерии генералу Мармону и приказал:

– Надо обрушить на противника мощный огонь артиллерии, а уже затем предпринимать атаку; без этого она обречена на провал. Нам необходим хороший артиллерийский огонь.

Мармон смог составить батарею лишь из 18 оставшихся у него орудий. Как и предполагал Дезэ, сильный и внезапный артиллерийский огонь сначала вызвал замешательство в рядах уверенных в своей победе австрийцев, а затем и остановил их.

В это время подошедшая дивизия Буде построилась в атакующую побатальонную колонну. После двадцатиминутного непрерывного артиллерийского огня французы двинулись в наступление. Примерно 3000 австрийских гренадер во главе с генералом Цахом были уничтожены или взяты в плен. Около 2000 австрийских кавалеристов, стоявших на расстоянии полувыстрела пушки, наблюдали за этим беспорядком, но не оказали своим никакого содействия. Как впоследствии вспоминал Мармон, «они могли бы легко все поправить, и их бездействие покрыло позором их командира»[59].

К несчастью, в первые же минуты этой атаки отважный генерал Дезэ был сражен пулей, попавшей ему точно в грудь. Маршал Мармон, хорошо знавший Дезэ, характеризует его в своих «Мемуарах» следующим образом: «Он был храбрее всех, причем отличался той непритязательной храбростью, которая не стремилась быть отмеченной. Прежде всего, он был человеком совести, человеком долга, строгим к себе и справедливым к другим, очень деликатным в отношении денег, но экономным до скупости, уважаемым всеми, кто его окружал. Его смерть стала большой потерей для Франции»[60].

Итак, решительная атака Дезэ заставила австрийцев дрогнуть. Генерал Ланн контратаковал их центр, смял и опрокинул его. В рядах австрийцев началась паника. К 17 часам вся неприятельская армия побежала назад к реке Бормида. Проигранная первоначально битва превратилась в сокрушительную победу.

При Маренго австрийцы потеряли 6000 человек убитыми, около 8000 человек пленными, 25 знамен и 40 пушек. Их воля к сопротивлению была сломлена. На следующий день Мелас послал в штаб Наполеона парламентеров с просьбой о перемирии, и это оказалось весьма кстати, так как победители были слишком измучены, чтобы преследовать своего разбитого противника.

9 февраля 1801 года (20 плювиоза IX года) австрийский министр иностранных дел граф Людвиг фон Кобенцль заключил с французами Люневильский мир, по которому к Франции отошли Пьемонт, Ломбардия и вся Италия до реки Минчо. Как неизбежное следствие победы при Маренго 25 марта 1802 года (4 жерминаля X года) между Францией и Англией был заключен Амьенский мир. Десятилетие войн революции было закончено.

Маренго, без сомнения, стало важнейшим поворотным пунктом в карьере Наполеона. Он вернулся в Париж настоящим национальным героем.

Историк Жак Бенвиль пишет: «Что такое Маренго? Ватерлоо, которое закончилось удачно, из-за того, что Дезэ оказался Груши, прибывшим вовремя. 14 июня 1800 года Наполеон бросил вызов судьбе и победил <…> Если бы австрийцы победили при Маренго, а они считали себя таковыми до того момента, когда Дезэ решил исход дня, вполне возможно, что Консульство было бы лишь коротким эпизодом. Оно длилось бы всего на десять недель дольше, чем Сто дней»[61].

Получается, что Наполеону очень повезло с его подчиненными. Особенно с Дезэ. Именно он вырвал для Бонапарта эту победу. Но вся слава победителя при Маренго досталась именно Наполеону. И это на многие годы стало одним из важнейших элементов его «фирменного стиля». И сражение при Маренго именно в таком виде вошло в историю.

Можно себе представить ликующий австрийский двор, в который ворвался запыленный гонец с пренеприятнейшим известием: вышла небольшая ошибочка, мы не блистательно выиграли сражение при Маренго, а катастрофически проиграли его. Потеряли кучу людей, знамен и пушек, а вместе с этим и всю Италию…

Австрия была в очередной раз разгромлена, но оставались еще британцы, и для борьбы с ними Франции очень были нужны деньги. Так уж получилось, что Наполеон, никогда не имевший сильного флота, быстро потерял интерес к созданию Североамериканской империи, а вот в средствах он очень нуждался, и приказал своим посланникам предложить американцам купить не только Новый Орлеан, основанный французами весной 1718 года и названный так в честь герцога Филиппа Орлеанского, бывшего в тот момент регентом Франции, но и всю территорию Луизианы.

Кому продать? Конечно же, американцам.

В марте 1801 года президентом США стал Томас Джефферсон, человек демократического образа мыслей, не поддерживавший рабства, и сделка по покупке Луизианы в 1803 году позволила Соединенным Штатам практически удвоить свою территорию. Но главное, США получили контроль над рекой Миссисипи, важнейшей транспортной артерией, которая ранее была пограничной рекой.

Чтобы было понятно, с 1762 года Луизиана была колонией Испании. Новый Орлеан, находившийся на территории Луизианы, обладал очень выгодным географическим положением. Страна, владеющая этим городом, могла контролировать всю реку Миссисипи.

Однако в 1800 году Испания передала контроль над Луизианой Франции. Впрочем, договор, подписанный в Сан-Ильдефонсо, был секретным, и считалось, что Луизиана находится под испанской юрисдикцией до полной передачи ее под контроль французского государства. Окончательно передача контроля над Луизианой от Испании к Франции состоялась 30 ноября 1803 года, всего за три недели до продажи Соединенным Штатам.

По сути, американцами в 1803 году были куплены французские владения в Северной Америке, и размер приобретенной территории составил примерно 2,1 млн кв. км, что в четыре раза превосходило по размеру саму Францию.

Цена сделки составила 15 миллионов долларов или 80 миллионов французских франков. Исходя из этого, цена одного квадратного километра составила всего семь долларов.

Эта «странная» сделка Наполеона до сих пор продолжает удивлять историков. Что это было? Великая удача для американцев? Тонко продуманный ход, одним росчерком пера создавший ненавистной Наполеону «владычице морей» Великобритании нового серьезного соперника? Или, может быть, сделка имела прямое отношение к коррупции?

На отошедших в пользу США землях в настоящее время располагаются штаты Арканзас, Миссури, Айова, Оклахома, Канзас, Небраска, южная часть штата Миннесота, бо́льшая часть штата Северная Дакота, практически весь штат Южная Дакота, северо-восточная часть штата Нью-Мексико, бо́льшая часть штата Монтана, часть штата Вайоминг, северная часть Техаса, восточная половина Колорадо и часть штата Луизиана, включая город Новый Орлеан.

«Луизианская покупка», как уже говорилось, стала делом 3-го президента США Томаса Джефферсона, и он был весьма озабочен ее законностью, ибо Конституция США не содержала статей по поводу приобретения территорий у иностранных государств. Тем не менее, он решился на сделку, поскольку Франция и Испания мешали американской торговле через порт Нового Орлеана. А Новый Орлеан, как уже говорилось, полностью контролировал реку Миссисипи – одну из главных водных артерий Северной Америки.

Томас Джефферсон направил в Париж Джеймса Монро и Роберта Ливингстона для проведения предварительных переговоров. Сначала в качестве приобретения планировались только Новый Орлеан и его окрестности. Никто и предположить не мог, что французская сторона выдвинет совершенно другое предложение.

Дело в том, что еще в 1802 году в Париж был командирован Пьер-Самюэль Дюпон де Немур, родившийся в Париже и бежавший после революции в США. В Америке Дюпон, имевший множество полезных связей во французских правящих и деловых кругах, стал близким другом Томаса Джефферсона. И по тайным дипломатическим каналам вступил в переговоры с Наполеоном от имени президента США.

Кстати, ярым противником продажи Луизианы был наполеоновский министр иностранных дел Шарль-Морис де Талейран. Во всяком случае, когда Ливингстон сообщил о твердом намерении приобрести Новый Орлеан, предложения американцев были названы Талейраном «преждевременными».

Но потом потерпела неудачу французская экспедиция для подавления восстания рабов в Санто-Доминго (в настоящее время – Гаити). Там началась активная партизанская война против колониальных войск, плюс вспыхнула эпидемия страшной желтой лихорадки, которая унесла жизни трех четвертей французских солдат, включая генерала Шарля Леклерка (зятя Наполеона и командующего экспедицией).

Наполеон прекрасно осознавал, что Великобритания может легко захватить Луизиану. Он понимал, что новая война с британцами неизбежна, и, трезво оценивая положение, пришел к выводу, что его планы колониальной экспансии в Западном полушарии обречены на неудачу. Не располагая конкурентоспособным флотом, Франция не смогла бы удержать Луизиану, и та стала бы легкой добычей британцев. При этом Наполеону, как уже говорилось, нужны были деньги, и он решил одним выстрелом «убить сразу трех зайцев»: получить средства, столь необходимые для предстоящей войны, насолить британцам и заручиться благожелательным нейтралитетом набирающей силу заокеанской республики. И Наполеон, будучи человеком резким и быстрым в принятии решений, приказал своему министру финансов Франсуа де Барбе-Марбуа уведомить американскую сторону о своем желании продать всю территорию Луизианы, а не только Новый Орлеан.

При этом первый консул заявил: «Я отказываюсь от Луизианы. Я уступаю не только Новый Орлеан, но и всю колонию. Сожалею, но пытаться сохранить ее было бы ошибкой»[62].

11 апреля 1803 года Талейран официально признал это решение Наполеона и активно взялся за его реализацию. Однако, как оказалось, американская сторона была готова заплатить только за территорию Нового Орлеана сумму в 10 миллионов долларов, поэтому американцы были шокированы, когда всю огромную территорию Луизианы им предложили за 15 миллионов. Наполеон поначалу запросил 22,5 миллиона долларов. Американцы отказались. Наполеон через своих дипломатов намекнул, что вообще может передумать. А потом замолчал на несколько дней. 27 апреля Барбе-Марбуа явился в американское посольство и объявил, что Наполеон снизил цену до 16 миллионов. Американцы, торгуясь, предложили 12 миллионов. Сошлись на пятнадцати.

Окончательно обо всем договорились в Париже 30 апреля 1803 года, и, согласно этому договору, Французская республика уступила Соединенным Штатам территорию Луизианы «на вечное пользование вместе со всеми суверенными правами». Сделка прошла (то есть договор был подписан) 3 мая 1803 года (13 флореаля XI года).

Территория Луизианы была огромной – от Мексиканского залива на юге до Земли Руперта на севере, и от реки Миссисипи на востоке до Скалистых Гор на западе. Общая площадь проданной Наполеоном территории в два раза превосходила размеры самих Соединенных Штатов на тот момент.

Современные историки иронично называют покупку Луизианы самой крупной сделкой с недвижимостью в истории. Президент Джефферсон объявил американским гражданам о подписании договора 4 июля 1803 года и тут же ввел на новых территориях временное военное правительство.

20 октября Сенат ратифицировал Договор о покупке Луизианы, увеличивший размер Соединенных Штатов почти вдвое.

Огромная по величине территория была продана всего за 15 миллионов долларов, из них 11,25 миллионов долларов были выплачены авансом (30 апреля 1803 года), а остальная сумма (3,75 миллионов долларов) ушла в счет погашения долга Франции перед гражданами США: возмещение «за коммерческие убытки, понесенные американцами в результате абсурдных декретов Конвента», за действия французских корсаров, за потери кораблей и грузов во время военных действий 1798–1800 гг. Выгода для Соединенных Штатов, с какой стороны ни посмотри, была колоссальной.

Удивительно, но при этом французское правительство, грубо нарушив обещание, данное испанскому правительству, никогда и никому не передавать колонию, даже не подумало уведомить о сделке мадридский двор. Испанский посол в Париже Хосе-Николас де Асара узнал об этом лишь в середине мая, а 19 мая он сообщил своему министру иностранных дел: «Правительство только что продало Луизиану американцам, договор уже подписан и отправлен в Америку на ратификацию»[63]. Однако Мадрид в то время был бессилен предпринять какие-либо ответные действенные меры, а ноты протеста испанского правительства Наполеон просто проигнорировал. Аналогичные ноты были отправлены и в США. Осенью 1803 года испанский посланник в Вашингтоне выразил протест американскому правительству, заявив, что Франция не имела права передавать кому-либо колонию. Но испанскому дипломату было указано, что Соединенные Штаты не имеют отношения к «частным вопросам», касающимся Франции и Испании, которые они должны улаживать между собой сами.

Испанцы, планировавшие прикрыть как щитом французской Луизианой свои континентальные владения, были взбешены подобным поворотом. Они оказались в крайне невыгодной стратегической ситуации и позже вынуждены были уступить американцам и Флориду.

Мануэль Годой, первый министр королевства, фактически управлявший Испанией с 1792 по 1808 гг., назвал договор о продаже Луизианы «сигналом к гибели испанской колониальной империи». В своих «Мемуарах» он потом написал, что существовала статья договора о том, что Луизиана не будет передана какой-либо другой державе и будет возвращена Испании по праву в случае, если Франция захочет от нее избавиться. Годой возмущался, что продавать за деньги один народ другому правителю, не посоветовавшись с волей этого народа, – это акт варварства, достойный Средневековья.

Впрочем, возмущаться можно было бесконечно, но это ничего не меняло. Наполеон считал себя избранным, и делал только то, что хотел. В результате 4 июля 1803 года американское правительство оповестило о подписании договора по Луизиане испанского губернатора этой провинции Хуана-Мануэля де Сальседо и Себастьяна Кальво де ла Пуэрта, маркиза де Каса-Кальво, назначенного для передачи колонии французскому представителю. Удивительное дело, но получилось так, что Наполеон продал американцам Луизиану до того, как Франция вступила во владение ею. Поэтому формально требовалось, чтобы испанские уполномоченные сначала передали Луизиану французским властям. И вот 30 ноября 1803 года французский префект Пьер-Клеман де Лосса вступил во владение Луизианой. При этом требования губернатора Сальседо установить границы уступленной Испанией территории были отвергнуты французским префектом, заявившим, что он не уполномочен заниматься «демаркацией границ». Наконец, 20 декабря на церемонии в Новом Орлеане де Лосса, «управлявший» колонией всего три недели (генерал Виктор, назначенный в Луизиану военным комендантом, даже не успел туда прибыть), передал территорию американскому губернатору Уильяму Клейборну и командующему американской армией на Западе Джеймсу Уилкинсону.

После этого Пьер-Клеман де Лосса покинул Луизиану, чтобы занять новый пост префекта Мартиники, а договор, в соответствии с которым Франция отдала Луизиану США, так и остался без четких указаний по поводу ее границ.

Что же касается США, то там договор о покупке Луизианы вызвал больше опасений, чем радости. Опасения заключались в следующем: во-первых, конституция не содержала положений о расширении страны за счет покупки новой территории; во-вторых, многие боялись, что беспорядочное продвижение на Запад может изрядно рассеять шесть миллионов населения, которое и так было малочисленным для территории, в несколько раз превышающей любую европейскую страну. В любом случае, дебаты в Конгрессе по этому поводу были очень жаркими.

Франция, продав Луизиану, лишилась всех владений в Северной Америке и лишь в 1816 году к ней вернулись Сен-Пьер и Микелон, крошечные острова у побережья Ньюфаундленда.

За Луизиану американцы расплатились облигациями. Но Наполеону не нужны были американские облигации, и тогда Джеймс Монро и Роберт Ливингстон порекомендовали для проведения сделки использовать банкирский дом братьев Бэринг в Лондоне и банк Хоупа в Амстердаме. Французские представители приняли это предложение, и, учитывая нетерпение Наполеона, быстро обменяли облигации на наличные деньги. Понятное дело, с приличной скидкой.

Известный историк Е. В. Тарле, говоря о Шарле-Морисе де Талейране, написал потом об этом так: «По существу дела далеко не всегда можно определить цифру его взяток. Например, когда Наполеон приказал продать Луизиану Соединенным Штатам, то переговоры о сумме вел Талейран, и американцы вместо восьмидесяти миллионов [франков — Авт.], о которых шла речь вначале, уплатили Франции всего пятьдесят четыре миллиона: точная цена аргументов, которыми американцы вызвали такую широкую уступчивость со стороны министра иностранных дел, осталась невыясненной и доселе»[64].

Убийство герцога Энгиенского… Жозефу Фуше приписывается фраза: «Это больше, чем преступление. Это ошибка». По-французски это звучит так: C’est pire qu’un crime, c’est une faute. В действительности эту фразу произнес вовсе не Фуше, а Антуан Буле де ля Мёрт, председатель Законодательной комиссии, разработавшей знаменитый Гражданский кодекс Наполеона.

Как утверждает историк Натали Петито, Наполеон был не только «наследником революции, но и наследником революционного террора»[65]. С этим утверждением трудно не согласиться. В самом деле, к единоличной власти в стране Наполеон шел, не считаясь ни с кем, безжалостно устраняя любые препятствия на своем пути. После ареста генералов Моро и Пишегрю, в которых, по меткому определению Шатобриана, Наполеон видел соперников лишь «из мелкой зависти», этот «исполин, никак не могущий добраться до вершин власти», пребывал в ярости.

А о ярости Наполеона ходили легенды.

В данном случае, для ярости были причины. Прежде всего, «рука Лондона», которая виделась «набиравшему обороты» диктатору повсюду. Кроме того, в заговорах Наполеону представлялась очевидной и провокационная роль Бурбонов. Однажды в приступе гнева он заявил, что напрасно Бурбоны думают, будто он не может воздать им за попытки его уничтожить. Эти слова услышал министр иностранных дел Шарль-Морис де Талейран и, желая выслужиться, а также, чтобы безопасно отомстить ненавидевшим его роялистам, поддакнул:

– Бурбоны, очевидно, думают, что ваша кровь не так драгоценна, как их собственная.

Это привело Наполеона в бешенство. Тут-то и было впервые произнесено имя 32-летнего принца Луи-Антуана-Анри де Бурбона, герцога Энгиенского, последнего представителя рода Конде.

26 февраля (9 марта) 1804 года Наполеон наскоро собрал тайный совет, в который входили ближайшие его соратники Камбасерес, Лебрён, Талейран и Фуше. Но собрал их Наполеон не для того, чтобы узнать их мнение (оно его не особо интересовало), а для одобрения и поддержки того, что задумал он. А он задумал захватить герцога Энгиенского.

Талейран и Фуше решительно выступили «за» (существует даже мнение, что именно хитроумный Талейран выступил инициатором этой идеи). Третий консул Лебрён долго мялся, но в конце концов тоже присоединился к их мнению. Единственным, кто попытался высказаться «против», оказался второй консул Камбасерес.

– Генерал, – сказал он, – герцог живет за границей, а нарушение границы нейтрального государства и его похищение всколыхнут всю Европу. От нас все отвернутся.

– Месье, – холодно ответил ему Наполеон, – страна, укрывающая моего врага, не может рассматриваться как нейтральная. Возникшие обстоятельства оправдывают нарушение границы.

Камбасерес не сдавался, и это вынудило первого консула язвительно заметить:

– Что-то вы стали излишне щепетильны и скупы на кровь ваших королей.

Камбасерес тут же предусмотрительно замолк, а Наполеон, как и следовало ожидать, решил поступать по-своему (или, если кому-то так угодно, последовать совету Талейрана, хотя очевидно, что он был не из тех людей, которым можно навязывать чужие мнения).

В этом деле имелось лишь два затруднения: во-первых, герцог жил не во Франции, а в Бадене, во-вторых, он решительно никак не был связан с заговором против первого консула. Первое препятствие для Наполеона было несущественным: он уже тогда распоряжался в западной и южной Германии как у себя дома. Второе препятствие тоже особого значения не имело, так как Наполеон уже заранее решил судить герцога Энгиенского военно-полевым судом, который за доказательствами никогда особенно не гнался.

Герцог Энгиенский спокойно жил в небольшом городке Эттенхейме, не подозревая о страшной угрозе, нависшей над его головой. В ночь на 3 (15) марта 1804 года отряд французской конной жандармерии, подчинявшийся генералу Орденеру, вторгся на территорию Бадена, вошел в Эттенхейм, арестовал герцога Энгиенского и увез его во Францию. Баденские официальные власти не подавали никаких признаков жизни, пока происходила вся эта операция.

До 6 (18) марта арестованный герцог находился в Страсбурге, а 8 (20) марта он был привезен в Париж и заключен в Венсенский замок. Вечером того же дня собрался военно-полевой суд, обвинивший герцога Энгиенского в том, что он получал деньги от Англии и воевал против Франции. В три часа ночи 9 (21) марта 1804 года несчастный, которому не дали даже слова сказать в свое оправдание, был приговорен к смертной казни.

Председатель суда генерал Юлен хотел написать Наполеону ходатайство о смягчении приговора, но генерал Савари, специально посланный из Тюильри, чтобы следить за процессом, вырвал у Юлена перо из рук и заявил:

– Ваше дело кончено, остальное уже мое дело.

Через пятнадцать минут герцог Энгиенский был выведен в Венсенский ров и расстрелян.

По словам Д. С. Мережковского, «суд был пустая комедия, действительный приговор исходил от Бонапарта»[66]. Шатобриан приводит очень важное уточнение о том, что первый консул «распорядился заготовить все приказы касательно узника Венсенского замка. Один из этих приказов гласил, что если суд приговорит герцога Энгиенского к смерти, приговор надлежит привести в исполнение немедленно»[67].

Сразу после расстрела возник и стал распространяться слух, что именно герцога Энгиенского заговорщик-роялист Жорж Кадудаль и его сообщники планировали пригласить на французский престол после того, как будет покончено с Наполеоном. Все это была очевиднейшая клевета: несчастный герцог никогда не бывал в Англии и никогда не встречался с Кадудалем. Но этот слух сослужил большую службу Бонапарту.

Сразу после этого учреждения, изображавшие собой представительство народа (Трибунат, Законодательный корпус и Сенат), «вдруг» заговорили о необходимости раз и навсегда покончить с таким положением, когда от одного человека зависит спокойствие и благо всего народа, когда все враги Франции могут строить свои планы покушений. Вывод был ясен: пожизненное консульство просто необходимо превратить в наследственную монархию, а это – как раз то, что было нужно Наполеону. Таким образом, Венсенский ров, где был расстрелян невинный потомок Бурбонов, стал рубежом между старым и новым порядком, важной ступенью, приведшей Наполеона прямиком на императорский трон.

Анализируя события, Шатобриан писал в своих знаменитых «Замогильных записках»:

«Изучив все факты, я пришел к следующему выводу: единственным, кто желал смерти герцога Энгиенского, был Бонапарт; никто не ставил ему эту смерть условием для возведения на престол. Разговоры об этом якобы поставленном условии – ухищрение политиков, любящих отыскивать во всем тайные пружины. Однако весьма вероятно, что иные люди с нечистой совестью не без удовольствия наблюдали, как первый консул навсегда порывает с Бурбонами. Суд в Венсене – порождение корсиканского темперамента, приступ холодной ярости, трусливая ненависть к потомкам Людовика XIV, чей грозный призрак преследовал Бонапарта.

Мюрат может упрекнуть себя лишь в том, что передал комиссии общие указания и не имел силы устраниться: во время суда его не было в Венсене.

Герцог де Ровиго[68] приводил приговор в исполнение; вероятно, он получил тайный приказ: на это намекает генерал Юлен. Кто решился бы “безотлагательно” предать смерти герцога Энгиенского, не имея на то высочайших полномочий?

Что же до господина де Талейрана, священника и дворянина, он выступил вдохновителем убийства; он был не в ладах с законной династией… Трудно отрицать, что господин де Талейран подвиг Бонапарта на роковой арест, вопреки советам Камбасереса. Но так же трудно допустить, что он предвидел результат своих действий. Если он позволил себе дать роковой совет, то, разумеется, оттого, что недооценил возможных последствий. Князя Беневентского[69] не смущала проблема добра и зла, ибо он не отличал одного от другого: он был лишен нравственного чувства и потому вечно ошибался в своих предвидениях»[70].

Далее Шатобриан делает вывод, что смерть герцога Энгиенского в жизни Наполеона стала одним из тех «дурных поступков», которые «начали и довершили его падение».

«Напрасно надеялся он, – пишет Шатобриан, – что его слава вытеснит его злодеяния из памяти людской, они перевесили и погубили его. Подвело его именно то, в чем он видел свою силу, глубину, неуязвимость, когда попирал законы нравственности. Пока он нападал только на анархию да на иноземных врагов Франции, он одерживал победы, но стоило ему вступить на путь нечестия, как он лишился всей своей мощи.

В доказательство этой истины прошу отметить, что со смертью принца начался раскол, который вкупе с военными поражениями погубил виновника Венсенской трагедии.

Смерть герцога Энгиенского, подчинив поведение Бонапарта иному закону, подорвала его здравомыслие: ему пришлось усвоить, дабы пользоваться ими как щитом, максимы, которые он не мог применить в полной мере, ибо его слава и гений постоянно им противоречили. Он стал подозрителен; он сделался страшен; люди потеряли веру в него и в его звезду; ему пришлось терпеть, если не искать, общество людей, с которыми он в ином случае никогда не стал бы знаться и которые из-за его деяния сочли себя равными ему: их позор пал и на него. Он не смел ни в чем упрекнуть их, ибо утратил право осуждать. Достоинства его остались прежними, но благие намерения переменились и уже не служили поддержкой этим великим достоинствам; первородный грех точил его изнутри»[71].

Другой современник Наполеона Стендаль охарактеризовал историю с герцогом Энгиенским следующим образом: «Герцог Энгиенский, внук принца Конде, проживавший на территории герцогства Баденского, в нескольких километрах от Франции, был арестован французскими жандармами, увезен в Венсен, предан суду, осужден и как эмигрант и заговорщик расстрелян. Раскрытие этого заговора дало Наполеону возможность осуществить последний, величайший из его честолюбивых замыслов: он был провозглашен французским императором, и его власть была объявлена наследственной»[72].

Стендаль приводит очень интересные слова самого Наполеона, пытавшегося оправдать чрезмерную жестокость в отношении герцога Энгиенского исходившей от него угрозой его собственной жизни:

«Министры настаивали на том, чтобы я приказал арестовать герцога Энгиенского, хотя он проживал на нейтральной территории. Я все же колебался. Князь Беневентский дважды подносил мне приказ и со всей энергией, на которую он способен, уговаривал меня подписать его. Я был окружен убийцами, которых не мог обнаружить. Я уступил лишь тогда, когда убедился, что это необходимо. Мое законное право на самозащиту, справедливая забота о спокойствии общества заставили меня принять решительные меры против герцога Энгиенского. Я приказал его арестовать и назначить над ним суд. Он был приговорен к смертной казни и расстрелян. Разве не все средства являются законными против убийства?»[73]

Позаботиться хоть о каких-то доказательствах «вины» несчастного герцога Наполеону даже не пришло в голову. Зато на это не могло не обратить внимание ближайшее окружение Наполеона и так называемое общественное мнение. Тот же Стендаль писал:

«После того как герцог Энгиенский был казнен, при дворе говорили, что его жизнь была принесена в жертву. Я слышал от генерала Дюрока, что императрица Жозефина бросилась к ногам Наполеона, умоляя его помиловать молодого герцога; Наполеон с досадой отстранил ее; он вышел из комнаты; она ползла за ним на коленях до самой двери»[74].

Подавляющее большинство историков сурово осудило убийство Наполеоном герцога Энгиенского. Так, например Эмиль Людвиг в книге «Наполеон» написал: «Никто и не вспомнил бы об этом расстреле, не иди речь о Бурбоне – символе коронованных правителей Европы. Таким образом, этот поступок консула был наглым вызовом европейским тронам и многим миллионам европейцев, веривших в то, что королевская власть дается Божьей милостью. Он стал сигналом к борьбе против диктатора, который никогда раньше не прибегал к террору»[75].

А вот мнение Поля-Матье Лорана (Лорана де л’Ардеша): «В это время Наполеон запятнал себя кровавым, неизгладимым из памяти народов преступлением. Он велел похитить из баденских владений герцога Энгиенского, последнюю ветвь знаменитого дома Конде, и предал его смерти. Наполеон чувствовал и сам, что убийство герцога навлечет на него негодование современников и потомства»[76].

Как видим, все в один голос отмечают негативную реакцию общественности на кровавую выходку Наполеона. Один лишь Жан Тюлар по одной ему ведомой причине написал, что «смерть герцога Энгиенского, что бы там ни утверждал Шатобриан, не произвела никакого впечатления на французское общество»[77].

Шатобриан, как известно, указывал на то, что убийство герцога Энгиенского коренным образом изменило отношение людей к Наполеону. Самым бесповоротным образом изменило оно и самого Наполеона.

Понятно, что в лице герцога Энгиенского Наполеон стремился преподать урок всем роялистам, но это преступление навсегда обесчестило его. По меткому определению историка Роже Дюфреса, «отныне Бонапарта и Бурбонов разделял кровавый ров»[78].

Следует отметить, что в период становления Наполеона огромную роль играла его полиция. Наполеон сам говорил: «Нужно установить порядок». И в этом он был прав. Франция нуждалась в порядке. Но там, где устанавливался порядок, всегда возрастала роль полиции. Будучи бескомпромиссным сторонником укрепления порядка, Наполеон инициировал чрезвычайные карательные акции против наводнивших французские провинции роялистов и английских шпионов. Но полиция Наполеона – настоящая политическая инквизиция той эпохи – следила не только за заговорщиками. Она следила за всеми. Более того, у Наполеона было несколько полиций, и они умудрялись следить и друг за другом. При этом, если деятельность профессионального заговорщика Жоржа Кадудаля еще можно было трактовать как реальную угрозу жизни будущего императора, то несчастный герцог Энгиенский к этому не имел ни малейшего отношения и никак не заслуживал своей трагической участи.

В связи с этим историк Жак Годешо пишет: «Наполеон имел две стороны. Как частное лицо, он был простым и управляемым, не добрым и не злым. В качестве же государственного деятеля он не допускал никаких чувств, он не руководствовался ни привязанностью, ни ненавистью. Он уничтожал и устранял своих врагов, не сверяясь ни с чем, кроме необходимости или личного интереса»[79].

Раздел I

Статья 1. Управление республикой вверяется императору, который принимает титул императора французов.

Правосудие отправляется именем императора назначаемыми им должностными лицами.

Статья 2. Наполеон Бонапарт, нынешний первый консул республики, является императором французов.

Раздел II

Статья 3. Императорский титул передается по наследству по нисходящей линии кровному и законному потомству Наполеона Бонапарта по мужской линии в порядке первородства, с постоянным исключением женщин и их потомства…

После провозглашения Наполеона императором было сформировано несколько антинаполеоновских коалиций, и во всех активное участие принимала Австрия.

В 1805 году Австрия представляла собой мощную в военном отношении державу. Ее сухопутные силы составляли 373 435 человек, в том числе пехота – 291 821 человек, кавалерия – 50 800 человек, артиллерия – 18 534 человек. Пехота состояла из 63 линейных полков и иных войск. Кавалерия включала в себя 8 кирасирских, 6 драгунских, 6 легкоконных, 9 гусарских и 3 уланских полков. Войсками командовали эрцгерцоги Карл, Иоганн и Фердинанд, а также генералы Карл Мак фон Лейберих, Генрих фон Беллегард, Антон Майер фон Хельденсфельд, Антон фон Цах и др.

При соединении с русской армией командование было оставлено за австрийцами, а не за М. И. Кутузовым. То есть генерал Мак, например, имел право распоряжаться, действуя именем своего императора, и его армия в октябре 1805 года после серии столкновений с армией Наполеона была окружена и капитулировала.

Под Ульмом 16–19 октября генерал Мак сдался в плен с 30-тысячным войском. Около 20 тысяч человек спаслись бегством, а 10 тысяч были убиты или ранены. Потери французов составили всего 6000 убитых и раненых.

Отпущенный под честное слово, Мак вернулся в Австрию и был отдан под военный суд, по приговору которого его лишили всех чинов и орденов.

В начале ноября 1805 года войска Наполеона вошли в оставшуюся без защиты Вену. А 19 ноября (1 декабря) австрийцы и их союзники (русские) заняли исходное перед сражением положение в окрестностях Аустерлица, что в Моравии.

План сражения, предложенный австрийским генералом Францем фон Вейротером, состоял в обходе наполеоновской армии левым крылом, на котором находилось до половины всей союзной армии. Численность французской армии Вейротер определял не более чем в 40 000 человек. При этом он с презрением отзывался о полководческих качествах Наполеона и не ожидал каких-либо ответных действий с его стороны. Командующий русскими войсками М. И. Кутузов был не согласен с планом Вейротера, но своего плана он не предложил и не подал Александру I прошение об отставке, то есть он в полной мере разделил с Вейротером ответственность за последовавшее вслед за этим поражение.

В знаменитой «битве трех императоров» при Аустерлице союзная армия насчитывала 85 000 человек. У Наполеона непосредственно на поле боя оказалось примерно 75 000 человек, но разгром союзникам он учинил капитальный.

Сражение было проиграно, императоры Александр I и Франц II бежали с поля боя, а главнокомандующий М. И. Кутузов едва избежал плена.

Историк В. М. Безотосный пишет: «Нельзя оспорить то, что Аустерлицкое сражение в литературе считается классическим в истории наполеоновских войн и, без сомнения, составляет славу французского оружия и является самой яркой победой Наполеона. Но, анализируя ход и результаты этой битвы, даже сегодня трудно с точностью определить размеры катастрофы, постигшей русские и австрийские войска. Совершенно ясно одно – что разгром союзной армии был полным»[87].

Потери Наполеона составили около 10 000 человек (по другим данным – 8818 человек).

Русская армия, по оценкам, безвозвратно потеряла примерно 21 000–22 000 человек. Император Александр I дал распоряжение М. И. Кутузову прислать две реляции: в одной изложить все «по чистой совести», а другую – «для публикования». Реляция «для публикования» появилась в «Санкт-Петербургских ведомостях», и из нее вообще трудно было понять, кто вышел победителем в сражении. Читателю внушалась мысль если не о победе русских, то во всяком случае о ничейном исходе сражения с некоторыми преимуществами, оставшимися на стороне российских войск. Что же касается потерь, то они назывались в полтора раза меньше, чем у французов (12 000 против 18 000).

Следует отметить, что под Аустерлицем русская армия потеряла 133 орудия. Кроме этого, Наполеону достались 37 австрийских пушек, 45 знамен (29 русских и 16 австрийских) и около 300 зарядных ящиков и фур. Наконец, в плен попали два генерал-лейтенанта и шесть генерал-майоров.

Наполеон полностью добился поставленной задачи, причем этот блестящий результат был куплен относительно небольшой ценой.

21 ноября (3 декабря) 1805 года Наполеон написал свою знаменитую прокламацию, обращенную к войскам:

Гражданский кодекс французов (Code Civil des Français). Кодекс Наполеона (Code Napoléon). Кто не знает об этом масштабном творении человеческого разума?

Уже находясь в ссылке на острове Святой Елены, Наполеон заявил: «Моя истинная слава состоит не в том, что я выиграл сорок сражений; Ватерлоо сотрет воспоминания о стольких победах. Но, что никогда не забудется и будет жить вечно, так это мой Гражданский кодекс»[88].

«Мой Гражданский кодекс!» – эти слова амбициозного императора и стали буквальным «руководством» для многих его биографов, историков и исследователей. А амбиции у Наполеона были непомерными.

Историк Эмиль Терсен отмечает: «Несравненный гений Наполеона был продуктом Истории. Но так как человеческие амбиции стремились обогнать нормальную эволюцию событий, множество его проектов потерпело крах»[89].

В самом деле, множество. Но это как-то не принято замечать. А почему? Да потому, что одним из проявлений «несравненного гения» Наполеона было его умение заражать людей своими идеями, заставлять их искренне верить каждому его слову. История с Гражданским кодексом – типичный пример… Наполеон сказал: «Мой Гражданский кодекс», и для большинства это стало значить, что Кодекс создал именно Наполеон. В частности, Стендаль в свое время написал: «Наполеон ускорил судопроизводство и сделал его более справедливым. Он работал над самым благородным своим творением – Кодексом Наполеона. Таким образом, – пример, единственный в истории! – самому великому из полководцев Франция обязана устранением путаницы и противоречий, царивших в несметном множестве законов, которыми она управлялась»[90].

Но что Стендаль? Он же был натурой творческой, а таким людям свойственна любовь к красочным метафорами и восклицательным знакам. Даже доктор юридических наук С. В. Боботов в своей книге «Наполеон Бонапарт – реформатор и законодатель» говорит и о «пророческих мыслях» Наполеона, и о его «смелом новаторстве», и о его «большом уважении к законодательной власти».

А еще в научно-популярной литературе весьма распространено мнение о том, что «законы Наполеона ясно и разумно регламентировали» жизнь французов, что они «установили в стране порядок и давали ей возможность развиваться», что Кодекс Наполеона «вошел в историю как образец законодательства».

Да, Наполеон имеет прямое отношение к этому документу, который с некоторыми поправками действует во Франции до настоящего времени (а многие из его статей за двести с лишним лет ни разу не подвергались переработке). Никто же не станет отрицать тот факт, что Кодекс был принят 21 марта 1804 года, то есть еще при Консульстве, незадолго до провозглашения Наполеона императором. Это, как говорится, факт исторический.

Да, Кодекс был принят при Наполеоне, он был разработан под непосредственным руководством Наполеона, и инициатива в его создании принадлежала лично Наполеону.

Историк Бен Вейдер, в частности, пишет: «Имя Наполеона неразрывно связано с Гражданским кодексом». Он же отмечает, что «проект, включающий 36 законов и 2218 статей, был разработан за четыре месяца»[91]. Но это не совсем так. Точнее – совсем не так.

Юрист С. В. Боботов утверждает, что «о создании серии кодексов Наполеон стал размышлять сразу же после совершенного им государственного переворота»[92]. Но это было в 1800 году. И как же тогда быть с тем фактом, что первый проект Гражданского кодекса, состоявший из 695 статей, был представлен Конвенту еще в августе 1793 года, то есть семью годами раньше? Наполеон тогда еще не был даже бригадным генералом, а до его появления на исторической сцене под Тулоном оставалось четыре месяца…

Первый проект Гражданского кодекса представил Конвенту профессиональный юрист Жан-Жак-Режи де Камбасерес, который был в то время председателем комитета по законодательству. Второй проект, сокращенный до 287 статей, был представлен им же в сентябре 1794 года, третий – в июне 1796 года.

Камбасерес был профессиональным юристом, ученым-законоведом, человеком весьма сведущим и умным. На протяжении многих лет он был одной из самых влиятельных фигур во Франции, но при этом странным образом его имя упоминается историками крайне редко, гораздо реже имен людей менее заслуженных. Так, например, в тексте знаменитой книги академика Е. В. Тарле «Наполеон» на 600 страницах имя Камбасереса встречается лишь один раз.

Даже находившийся под магическим воздействием личности Наполеона Луи-Адольф Тьер признавал, что Камбасерес обладал способностью влиять на первого консула, причем он умел делать это не «в лоб», чего будущий император никогда бы не потерпел, а весьма тактично, не задевая его обостренного самолюбия.

При Наполеоне Камбасерес стал вторым консулом, потом – архиканцлером Империи. Историк Бернар Шантебу отмечает, что Камбасерес «был наставником Наполеона, слабо знавшего политиков, вышедших из революционных ассамблей». По мнению этого же историка, Камбасерес играл «важную роль в решении кадровых вопросов на уровне назначения министров, государственных советников и, естественно, сенаторов. Его советы были всегда ценны, и им часто следовали»[93].

В «Истории Консульства и Империи» Луи-Адольфа Тьера читаем о Камбасересе: «Он был несгибаемым, когда речь шла о поддержании порядка, но во всем остальном он всегда выступал за то, чтобы не торопиться с решениями <…> Он отдавал предпочтение реальности перед видимостью, настоящей власти – перед тем, что было лишь показной кичливостью <…> Действовать и не высовываться, никогда не принимать скоропалительных решений – такие принципы лежали в основе его мудрости»[94].

Наполеон и Камбасерес прекрасно дополняли друг друга. Наполеон действовал, а Камбасерес обеспечивал поддержку его действиям.

В августе 1800 года Наполеоном была учреждена подготовительная комиссия, которой предписывалось реализовать проект Гражданского кодекса. В комиссию были назначены такие видные юристы Франции, как председатель Кассационного суда Франсуа-Дени Тронше, правительственный комиссар при том же суде Феликс-Жюльен-Жан Биго де Преамно, а также члены Совета Старейшин Жан-Этьен Порталис и Жак де Мальвиль, который стал ученым секретарем комиссии.

Жак де Мальвиль впоследствии вспоминал, что работа над Гражданским кодексом закончилось 1 плювиоза IX года, то есть к 21 января 1801 года.

Статьи кодекса обсуждались на пленарных заседаниях Государственного совета, и Наполеон, как пишет С. В. Боботов, «проявил при этом не только великолепные организаторские способности, но и достаточно глубокие профессиональные знания».

Тот же автор особо подчеркивает: «При подготовке проекта Гражданского кодекса никаких научных исследований не проводили; ограничились обменом мнений сведущих в праве специалистов, участвовавших в разработке проекта. Бонапарт посчитал необходимым проконсультироваться с судьями. И проект Гражданского кодекса был направлен в Кассационный и Апелляционный суды в Париже. Их заключения оказались весьма ценными, и почти все они были учтены при окончательной доработке проекта. Отредактированный Государственным советом проект был прочтен в Законодательном корпусе и представлен Трибунату, который должен был снова обсудить его и выразить суждение о принятии или непринятии»[95].

Но Трибунат – орган, специально созданный в 1799 году для обсуждения и критики законопроектов, – тогда весьма враждебно относился к политике первого консула и подверг резкой критике проект Кодекса. Тогда Наполеон, видя, какой оборот принимает дело, решил во что бы то ни стало сломить сопротивление Трибуната, который, по его словам, «опустился до мелкой полемики». Как пишет С. В. Боботов, «обезвреживание» этого органа было произведено «весьма искусно». Грубо говоря, Наполеон просто освободился от наиболее строптивых и несговорчивых, воспользовавшись истечением срока их полномочий.

После этого в течение одного года, с марта 1803 по март 1804 года, все статьи Гражданского кодекса были вотированы и по мере принятия обнародованы. Последний закон, изданный 30 вантоза XII года (21 марта 1804 года), окончательно объединил их в единый Кодекс.

Фраза С. В. Боботова о том, что «при подготовке проекта Гражданского кодекса никаких научных исследований не проводили», выглядит более чем странно. На самом деле, исследования проводились, и еще как проводились.

Начнем с того, что проект кодекса более ста раз обсуждался только в Государственном совете. Более того, кодекс в огромной степени был многолетним трудом Камбасереса – этого «серого кардинала» Наполеона, имя которого почти не известно российскому читателю.

Историк Вильям Миллиган Слоон в связи с этим констатирует: «Проект Камбасереса послужил фундаментом для этого кодекса»[96].

Еще более однозначно высказывается по этому поводу биограф Камбасереса Лоранс Шатель де Брансьон. Она пишет: «Камбасерес остается главной движущей силой этого произведения, он контролировал его выработку с особым вниманием. При этом он знал, что не удостоится за это почестей. Но ведь у него их уже было столько!»[97]

Однако есть и другие мнения. Например, в книге «Кто есть кто во всемирной истории» утверждается: «В 1804 году Наполеон создал книгу, включавшую все гражданские законы того времени. Кодекс Наполеона послужил основой кодексов Европы, Центральной и Южной Америки». А «Словарь-справочник по праву» гласит: «Наполеон I Бонапарт – создатель Французского гражданского кодекса 1804 года, известного также под названием Кодекс Наполеона».

Хотя, конечно, более правильно было бы сказать, что Гражданский кодекс был разработан группой юристов во время правления Наполеона, или что Наполеон был инициатором принятия Гражданского кодекса.

Итак, подведем итоги. Первый проект кодекса, состоявший из 695 статей, был представлен Камбасересом 9 августа 1793 года (Наполеон в это время был простым майором, в очередной раз находился на Корсике и даже еще не успел отличиться под Тулоном).

Второй проект, состоявший уже из 287 статей, был представлен Камбасересом 9 сентября 1794 года.

Третий проект Кодекса был представлен Камбасересом в июне 1796 года: 1104 статей, три части.

26 августа 1796 года Камбасерес в очередной раз поднялся на трибуну, чтобы отстоять свой проект Гражданского кодекса. Он сказал:

– Сегодня в политике все поменялось, и стало необходимо противопоставить старым законам новый кодекс, состоящий из простых и понятных законов.

Но тогда консерваторы из Совета Пятисот (нижней палаты Парламента) вновь атаковали Камбасереса, и так продолжалось до конца января 1797 года. Потом все вроде бы успокоилось, но 26 февраля ряд депутатов вновь предложили вернуться к проекту Камбасереса. Стало очевидно, что так может продолжаться до бесконечности.

В 1800 году Наполеон вызвал к себе Камбасереса и спросил:

– Вы подготовили несколько проектов кодекса. Не кажется ли вам, что было бы полезно объединить их и представить Законодательному корпусу такой вариант, который был бы достоин нашего времени и нашего правительства?

Второй консул показал Наполеону все три своих проекта. Охваченный энтузиазмом, Наполеон предложил создать специальную комиссию по срочной доработке кодекса. Он обратился к Камбасересу:

– Назовите мне людей, способных выполнить эту работу.

Именно таким образом 12 августа 1800 года была создана упомянутая комиссия, в которую вошли Тронше, Порталис, Мальвилль и Биго де Преамно.

Спешная работа комиссии, как мы уже говорили, была закончена к 21 января 1801 года. Потом начались обсуждения проекта Кодекса в Государственном совете. Первое пленарное заседание по этому вопросу было проведено 17 июля 1801 года. Всего прошло 107 заседаний Государственного совета, и на 52 из них председательствовал Камбасерес.

В конечном итоге Гражданский кодекс, состоявший из 2281 статей, разбитых на четыре части, был окончательно принят.

Историк Натали Петито называет этот Кодекс «фундаментальным текстом наполеоновской Франции»[98].

Так какова все-таки роль Наполеона в создании этого выдающегося документа?

Некоторые историки утверждают, что он был «весьма одаренным законоведом», что он «от природы хорошо владел всеми методологическими приемами, необходимыми для юриста». Уже не раз упоминавшийся нами С. В. Боботов, в частности, пишет: «Обладая превосходными математическими способностями и склонностью к логическому анализу, Наполеон быстро овладел и юридической техникой, что дало ему некоторые преимущества в диспутах со своими коллегами по Государственному совету. Почтенные старцы французской юридической элиты были поражены тем, что первый консул цитировал наизусть римские дигесты и воспроизводил по памяти статьи из Декларации прав человека и гражданина».

Он же добавляет: «В вопросах юридической техники Бонапарт ни в чем не уступал своим коллегам; он свободно и уверенно обращался с такими терминами как: недействительность, ничтожность, безвестное отсутствие, обман, принуждение, заблуждение, собственность, плодопользование (узуфрукт), ипотека, контракт, обязательство, оспоримость купли-продажи вследствие чрезмерной ее убыточности (laesio enormis)»[99].

Конечно, это явное преувеличение. Наполеон действительно участвовал в обсуждении Кодекса, но его интерес вызывали не узуфрукт, ипотека и оспоримость купли-продажи, а в основном вопросы, которые были близки ему лично. В частности, уже тогда Наполеон, прекрасно знавший об изменах своей супруги Жозефины, очень интересовался проблемами развода, и несколько раз, как свидетельствуют очевидцы, задавал вопросы относительно того, в какой мере оставление одним из супругов другого может послужить поводом к разводу. Граф Буле де ля Мёрт, один из членов Государственного совета, возглавлявший с 4 января 1800 года его законодательную секцию, заметил, что ввиду трудности определить, что представляет собой «оставление», лучше этот повод отдельно не выделять. Он сказал, что этот повод входит составной частью в другие законные поводы для развода, например, перекрывается понятием безвестного отсутствия. Наполеон не согласился с этой точкой зрения и настаивал на выделении «оставления» как особого повода на том основании, что понятия «отсутствие» (absence) и оставление (abandon) различны по своей сути.

Совершенно очевидно, что Наполеон не понимал и не мог понимать очень многих юридических тонкостей и нюансов. Поначалу он с его стремительными манерами и военными привычками даже хотел весь Кодекс свести к ограниченному числу простых, ясных и общепонятных правил, которыми граждане могли бы без труда руководствоваться в своем поведении.

Много позже, уже на острове Святой Елены, он говорил об этом своему секретарю Лас Казу:

– Сначала я думал, что можно свести законы к простым геометрическим теоремам, так чтобы каждый мог бы их прочесть.

Потом он все же одумался, и Лас Каз приводит такую его фразу:

– С тех пор, как я стал слушать прения по обсуждению Кодекса, я часто замечал, что слишком большая простота в законодательстве лишь вредит.

В самом деле, Наполеон был убежденным противником всяких комментариев к законам. Он считал их главной причиной неясности и запутанности, что обычно обнаруживается в процессе их применения. Наполеон любил, чтобы все было просто и понятно. К сожалению, подобный подход явно непрофессионален, ибо ни функциональность, ни простота сами по себе вовсе не гарантируют высокого качества закона и его исполнения. Все зависит совсем от другого. Не даром же еще Фридрих Великий говорил, что «дурные законы в хороших руках исполнителей – хороши, а самые лучшие законы в руках дурных исполнителей – вредны».

Член Государственного совета Антуан-Клер Тибодо в своих «Мемуарах» пишет:

«Первый консул председательствовал на большей части заседаний Государственного совета, где обсуждался законопроект, и принимал активное участие в дискуссии. Он ее провоцировал, поддерживал, реанимировал. Он говорил без остановки, без стеснения, без притязаний, свободно <…> И он никогда не ставил себя выше других членов Совета»[100].

А вот мнение по этому вопросу известного наполеоноведа Жана Тюлара: «Бонапарт умел слушать и, когда он вмешивался, он был ясен и краток. Он высказывался тут же, если чувствовал, что дискуссия стопорится. Ни одна тема не оставляла его равнодушным, даже проблемы брака глухонемых. Все очевидцы, даже самые негативно настроенные, едины в вопросе об этой роли Бонапарта»[101].

И все же, можно ли называть именно Наполеона создателем Гражданского кодекса?

Если быть честным до конца, следует признать, что автором Кодекса был Камбасерес, юрист очень высокого уровня, который проделал бо́льшую часть работы. Наполеона же, ставшего первым консулом, можно называть, пожалуй, лишь инициатором возвращения к обсуждению Кодекса и главным «мотором» его принятия.

Историк Жан-Луи Альперен подробно изучил процесс создания Кодекса, и вот что он по этому поводу пишет:

«Вот уже несколько десятилетий, особенно в первой половине XX века, историки интересуются вопросом личного участия Бонапарта в работах по подготовке Гражданского кодекса. Исходя из того факта, что первый консул председательствовал на 55 из 107 заседаний Государственного совета, посвященных обсуждению проекта Кодекса, а также из того, что он много раз участвовал в дискуссиях – а об этом говорят воспоминания многих очевидцев, – исследователи постарались измерить роль Бонапарта в принятии Гражданского кодекса. Его дискуссии велись в основном по вопросам развода и усыновления, к которым будущий император имел личный интерес».

В конечном итоге, Жан-Луи Альперен утверждает:

«Нет сомнения в том, что Наполеон не является автором Гражданского кодекса. Он не был законодателем <…> Бонапарт также не является и редактором статей, входящих в Кодекс».

Относительно роли Камбасереса Жан-Луи Альперен делает следующий вывод:

«Многие статьи Кодекса 1804 года уже содержались, порой слово в слово, в третьем варианте проекта Камбасереса, представленном в 1796 году <…> Тронше, Порталис, Мальвилль и Биго де Преамно лишь использовали многочисленные наработки Камбасереса»[102].

Но Наполеон был человеком очень амбициозным, и он умел защитить собственные интересы и приоритеты. А посему он сказал: «Я дал французам Кодекс, который сохранит свое значение дольше, нежели прочие памятники моего могущества». С тех пор большинство людей так и думают, и это лишний раз подтверждает теорию о том, что в Истории властвует не факт, а интерпретатор факта, то есть тот, кто об этом рассказал. И, кстати, чем известнее и авторитетнее интерпретатор, тем порой даже хуже.

Сразу после революции 1789 года французская пресса не встречала более никаких преград: все мнения могли высказываться, каждая партия получила право выступать на газетно-журнальной сцене. В одном только 1789 году во Франции явилось 150 новых периодических изданий. Однако уже к 1792 году роялистские издания исчезли, а их редакторы или эмигрировали, или нашли смерть на эшафоте. Господство демократической журналистики продолжалось до ареста Робеспьера, а потом правление во Франции перешло в руки буржуазии, а она начала с равной настойчивостью преследовать как роялистов, так и демократов. Множество газет и журналов разной направленности были запрещены еще во времена Директории, облегчив Наполеону возможность окончательно разделаться с свободой мысли и слова в стране.

Многие историки отмечают, что Наполеон не любил журналистику просто потому, что он не допускал независимых убеждений, не терпел ни споров, ни противоречий. По его убеждению, все писатели и мыслители пустыми мечтателями, всегда готовыми обратиться в его противников, а посему они не заслуживали ни пощады, ни снисхождения.

В 1804 году Наполеон стал императором, однако и задолго до этого газеты и журналы возбуждали в нем сильнейшую антипатию, так как с самых первых его шагов на политическом поприще между восторженными похвалами ему нередко приходилось слышать неподкупные приговоры суровых журналистов-республиканцев или насмешки журналистов-роялистов, получавших за то деньги от эмигрантов и английского правительства.

Тогда Наполеон не имел еще достаточно сил, чтобы разом покончить с неприятной ему прессой, а вот в первый же год Консульства, как отмечает историк Е. В. Тарле, пресса «была задавлена быстро и бесповоротно»[103].

Социолог и публицист В. В. Берви-Флеровский в свое время написал: «Не подлежит никакому сомнению, что блистательные качества Наполеона давали ему полную возможность даровать Франции свободу речи и с тем вместе правильное развитие. В то же время он обеспечил бы и свою будущность, и будущность своего семейства. Но при своих восточных деспотических идеях он был менее всего способен поступить таким образом. Мог ли дать свободу речи человек, который писал: “Недостаточно, чтобы журналы не были против правительства, нужно требовать, чтобы они показывали полнейшую преданность царствующей династии”. Такими взглядами Наполеон обрекал себя на гибель и действительно погиб»[104].

Едва Наполеон стал первым консулом, он тут же поспешил отомстить журналистам. Постановлением от 17 января 1800 года он водворил во Франции «царство молчания», и средства к тому были употреблены самые простые и незамысловатые: он распорядился о запрещении всех политических журналов, за исключением тринадцати – надежных и безвредных для него лично. Кроме того, было строго запрещено открывать вновь какое бы то ни было периодическое издание.

У историка Е. В. Тарле читаем: «У Наполеона антипатия к периодической печати всегда смешивалась с презрением. Он этой печати как будто не боялся и вместе с тем зорко, с болезненной подозрительностью следил за ней, выдумывал небывалые вины. Он начисто изъял из сферы обсуждения всю внутреннюю и всю внешнюю политику и считал великой милостью дозволение редким уцелевшим при нем органам прессы помещения лишь самых коротеньких чисто информационных заметок “политического характера”, то есть попросту заметок о новостях, коротеньких сообщений о фактах. И все-таки эти запуганные льстивые газеты, не смевшие ни о чем иметь свое суждение <…> казались всемогущему властелину все-таки ненужными и неприятными, и вечно он возвращался к мысли, нельзя ли из многих газет сделать немногие, а из немногих одну»[105].

Сделать одну газету – отличная идея. Собственно, по этому пути Наполеон и пошел: он закрыл 60 газет из 73 существовавших. То есть он единовременно уничтожил все парижские политические газеты, кроме тринадцати, да и над теми, как отмечает Е. В. Тарле, в течение всего его царствования «висел дамоклов меч, тем более грозный, что решительно нельзя было догадаться, за что именно и когда именно он упадет и убьет»[106].

По сути, уцелевшие печатные органы были отданы в полную власть министра полиции и префектов, которые (каждый в своем департаменте) могли закрывать издающуюся там газету и лишь доносить о последовавшем закрытии в Париж.

Протестовать никто не смел.

Ну, казалось бы, что могло быть смиреннее запуганного Journal des Débats? Но вот что, оказывается, случилось с этой газетой в сентябре 1800 года. Один из префектов написал тогда министру полиции: «Согласно письму вашему от 3 числа сего месяца, я послал за собственником Journal des Débats, чтобы объявить ему, что его газета будет закрыта, если она по-прежнему будет составляться в дурном духе (être rédigée dans un mauvais esprit)».

Отметим, что газета Journal des Débats Politiques et Littéraires (Газета политических и литературных дебатов) выходила в Париже с 1789 года и быстро стала самой читаемой.

С 1791 года она стала трибуной для выступлений якобинцев. А в 1799 году ее за 20 000 франков приобрел Луи-Франсуа Бертен (старший) и его брат, и газета встала в роялистскую оппозицию к политике Наполеона. Кстати, Жозеф Фуше, тогдашний министр полиции, не раз потом говорил, что эта покупка была сделана при пособничестве англичан, бывших тогда отъявленными врагами Франции.

Бертен умел набирать талантливых сотрудников, поощрял молодые таланты и не скупился на вознаграждение за статьи.

Наполеон, казалось, был в состоянии даровать покой, которого так жаждала буржуазия, и она охотно уступила ему всю власть. Однако новый властитель и не думал о покое: честолюбивые его замыслы росли с каждым днем, а среднее сословие все более и более склонялось к прежнему порядку, господствовавшему до революции. Так вот Journal des débats под руководством Бертена представлял именно эту линию, а буржуазия в благодарность за это поддерживала газету, и у нее было больше всего подписчиков.

Это не ускользнуло от подозрительного внимания Наполеона, и он поручил Рёдереру (сначала барону, а потом графу Империи) представить свое мнение о газете. Рёдерер быстро составил пространную записку, которую вполне можно считать образцовым литературным доносом.

Вот фрагменты из этой записки Рёдерера:

Напомним, что Наполеон познакомился со своей будущей женой Жозефиной де Богарне в ноябре 1795 года. Вскоре они поженились. Однако годы шли, а детей у них не было, и рано или поздно должен был встать вопрос о разводе этих действительно любивших друг друга людей. Почему? Да потому что слишком уж много аргументов «против» оказалось у этого брака. Во-первых, категорически против креолки был весь клан Бонапартов, открыто объявивший войну той, кого в корсиканском семействе посчитали самозванкой. Во-вторых, как выяснилось, Жозефина не могла больше иметь детей, а ставшему императором Наполеону непременно нужен был наследник. В-третьих, на развод с Жозефиной Наполеона толкали его министры и политики, искавшие возможности укрепления через новый брак необходимого Франции союза с Россией или с Австрией.

В результате, человеческое чувство уступило место государственным соображениям и целесообразности. Решение о разводе созрело уже в 1807 году, а прошедшие после этого два года были полны горьких переживаний: доводами «за» были политика и интересы Франции, доводами «против» – любовь и жалость. Без сомнения, это решение было одним из самых трудных в жизни Наполеона, и оно потребовало от него нечеловеческого напряжения сил.

Наполеон почти до конца 1809 года медлил с решительным объяснением. Наконец, в последний день ноября он объявил той, которую всегда так любил, что намерен ее покинуть.

Историк Поль-Матье Лоран (Лоран де л’Ардеш) пишет:

«Это случилось 30 ноября 1809 года. В этот день император и императрица обедали вместе; он был мрачен и задумчив, она грустна и молчалива. После обеда присутствовавшие оставили их наедине.

– Жозефина, милая Жозефина, – сказал, наконец, Наполеон, – ты знаешь, я любил тебя!.. Тебе, одной тебе обязан я всеми минутами счастья, которые имел в жизни. Жозефина, моя судьба побеждает мою волю. Перед выгодами Франции я должен заглушить самый голос сердца»[115].

По словам Рональда Делдерфилда, Жозефина «приняла эти прозрачные намеки с неловким молчанием»[116].

Прозрачные намеки? Интересная трактовка…

Когда муж говорит, что намерен жениться на «брюхе», что династия без наследника – это династия без фундамента, что высшие государственные интересы требуют, чтобы у него был ребенок, разве это намеки? Для неспособной больше иметь детей жены, к сожалению, это – не намеки, это – приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию.

Собственно, Жозефина в глубине души уже давно была готова к этому. И все же заявление Наполеона стало для нее страшным ударом.

Барон Луи де Боссе, первый камергер двора императрицы, описывает события вечера 30 ноября следующим образом:

«Их Величества сели за стол. На Жозефине была большая белая шляпа с лентами, завязанными под подбородком, частично скрывавшая ее лицо. Тем не менее, я увидел, что она заплакана и сейчас с трудом удерживает слезы. Она показалась мне воплощением боли и отчаяния.

За столом в этот день царило безмолвие. Единственными словами, которые произнес Наполеон, обращаясь ко мне, были:

– Какая сегодня погода?

Задав этот вопрос, он вышел из столовой в гостиную.

Жозефина последовала за ним. Подали кофе; император взял чашку и знаком отослал всех из комнаты. Я немедленно вышел. Обуреваемый грустными мыслями, я сел в углу столовой в кресле, наблюдая за лакеями, которые убирали со стола. Вдруг из гостиной раздались крики императрицы Жозефины»[117].

Камердинер Наполеона Констан Вери дополняет этот рассказ: «Императрица лежала на полу, крича так, словно у нее разрывалось сердце»[118].

Это было очень сильное нервное потрясение.

После этого в течение нескольких дней пронзительные стоны Жозефины доносились из ее внутренних покоев, отдаваясь эхом в коридорах и на лестницах. Отзвуки их доходили даже до гостиных, переполненных встревоженными придворными. Родственники Наполеона не без наслаждения ловили их. Они всегда ненавидели Жозефину и теперь смаковали каждую ее жалобу, комментируя происходящее в весьма откровенных и совсем не великосветских выражениях.

– Вы только послушайте, как кричит эта шлюха! – восклицала Каролина Бонапарт.

– Да, старуху тряхнуло как следует, – смеялся Жером Бонапарт.

По словам биографа Наполеона Фридриха Кирхейзена, «Наполеона влекла к Жозефине только любовь. Он женился на ней только потому, что любил ее, – любил так, как только может любить мужчина женщину»[119]. Совершенно другими глазами смотрели на Жозефину братья и сестры Наполеона: они видели в ней только кокетку, слишком старую для императора.

Судьба Жозефины была окончательно решена в декабре 1809 года, когда на семейном совете ее поставили перед фактом. Наполеон тогда сказал:

– Один Бог знает, как тяжело было моему сердцу принять это решение. Но никакая жертва не может быть слишком велика для меня, если я уверен, что это необходимо для блага Франции.

О благе Франции говорила и рыдающая Жозефина. Отчаянию двух любящих сердец не было предела, но им обоим предстояло смириться с неизбежностью…

Стоит отметить, что Наполеон помнил о прекрасной и доброй Жозефине всю свою жизнь. Его второй брак с дочерью австрийского императора Марией-Луизой стал для него сущим наказанием. Останься он со своей любимой Жозефиной, разве она бросила бы его одного в изгнании? Конечно же, не бросила бы. Разве в 1814 году незадолго до своей смерти Жозефина не воскликнула:

– Зачем я согласилась тогда на этот развод? Наполеон несчастен, а я не могу быть возле него! Его обвиняют несправедливо, и кто может судить об этом лучше меня!

У немецкого историка Фридриха Кристофа Шлоссера читаем: «Сердцу Наполеона делает большую честь та форма, в которой он 30 ноября 1809 года объявил, что в угоду своей политике он решился расторгнуть свой брак; но его объявление о необходимости развода и все его прежние и последующие слова прискорбным образом показывают, что он придавал самую преувеличенную важность своему несчастному вступлению в родство с теми старинными фамилиями, которые утратили почти всю свою силу. 15 декабря, в присутствии всей императорской фамилии и под руководством архиканцлера, секретарь придворного императорского штата Реньо де Сен-Жан д’Анжели написал сентиментально-риторический протокол, в котором Наполеон и его супруга выражали добровольную решимость расторгнуть свой брак. Причиной этой решимости выставляется то, что император для блага государства должен разойтись с супругой, от которой не может надеяться иметь детей. Для формы оказался нужен по этому делу сенатский декрет, и Эжен де Богарне, являвшийся тут в первый раз в Сенат, внес предложение об этом. Из 87 сенаторов только 7 подали голос против предложения; другие 4 сенатора не подали голоса; один Грегуар хотел говорить против предложения, но ему не дозволили говорить»[120].

После развода Жозефина, бывшая супруга императора, немедленно удалилась в Мальмезон, в свой любимый дворец, подаренный ей когда-то Наполеоном. Там она и умерла 17 (29) мая 1814 года. Считается, что она сильно простудилась во время прогулки с императором Александром I, и это стало причиной ее неожиданной смерти. Ей было всего 50 лет.

После развода с Жозефиной Наполеон, исходя из политических соображений, женился на Марии-Луизе – высокой и дородной дочери императора Австрии.

Мария-Луиза Австрийская родилась в Вене 12 декабря 1791 года, когда Наполеону уже было 22 года. Она была дочерью эрцгерцога Франца из династии Габсбургов (он с 1804 года стал императором Австрии) и эрцгерцогини Марии-Терезии (дочери короля Неаполя Фердинанда).

Мария-Луиза появилась на свет в роскошных покоях королевского дворца Хофбург. О ее раннем детстве ее биограф Лука Гольдони пишет так: «Малышка всех умиляет: она и не думает двигаться с того места, куда ее поставили, обнаруживая ту самую покорность, которая сделает чересчур легким ее воспитание. “Первый долг девочки – послушание. Если ослушаешься, тебя посадят в тюрьму”, – так рассуждает ее мать <…> И ни намека на будущих Бенджаменов Споков, выявивших комплекс вины у родительниц конца XX века и сделавших наглыми и одновременно неуверенными в себе их детей»[121].

Отец и мать уделяли дочери, а потом и ее многочисленным братьям и сестрам совсем мало времени (он был вечно занят государственными делами, а она – своими переходящими из одной в другую беременностями). С самых ранних лет детей доверили заботам опытных фрейлин, а венценосные родители появлялись лишь в строго установленные часы и ровно настолько, чтобы дети совсем не забыли, кто их отец и мать.

По отзывам современников, Мария-Луиза была настоящим ангелом кротости. Вот, например, одно из сохранившихся писем, которое она написала отцу:

У Жозефины от первого брака было двое детей, а вот у Наполеона долгое время детей не было. Точнее так – у них не было совместных детей. Наполеона всегда крайне волновал этот вопрос, и он несколько раз пытался проверить свою детородную функцию на ком-то другом.

Типичная история. После победоносного сражения при Аустерлице, в начале 1806 года, Наполеон торжественно возвратился в Париж и тут же пал жертвой прелестей юной красавицы Элеоноры Денюэль де ля Плэнь, лектрисы его сестры Каролины.

Это была стройная брюнетка с огромными черными глазами, живая и очень кокетливая. Как оказалось, ни ее воспитание, ни краткосрочный брак не оказали благотворного влияния на ее нравственность. Поэтому, когда император, который, как известно, не любил тратить много времени на какие-то там прелюдии, передал ей через Каролину свои предложения, она пришла в восторг от возможности попасть в тайные апартаменты Тюильри и отправилась туда без малейших колебаний.

Очень скоро любовные встречи дали результат, на который очень рассчитывала Каролина и весь клан Бонапартов, мечтавший развести Наполеона с ненавистной им чужачкой Жозефиной де Богарне. Элеонора забеременела и, как положено, через девять месяцев родила мальчика. Наполеон в это время находился в Польше. Когда маршал Лефевр доложил императору о произошедшем, преисполненный радостью император воскликнул:

– Наконец-то, у меня есть сын!

Поначалу ему в голову даже пришла безумная идея усыновить незаконнорожденного ребенка и сделать его своим официальным наследником, но очень скоро он понял всю несостоятельность этого плана. Зато теперь его решение расстаться с неспособной произвести потомство Жозефиной укрепилось окончательно.

Символично, что мальчику, родившемуся 13 декабря 1806 года, было дано имя Леон, что составляло ровно половину имени Наполеон.

Маленький Леон был отдан на попечение бывшей кормилицы сына Каролины и маршала Мюрата. Наполеон выделил сыну пенсию в 30 000 франков, а его матери – в 22 000 франков. Но о самой Элеоноре он больше не хотел слышать ни слова. Когда в 1807 году она самовольно явилась в Фонтенбло, он отказался ее принять, заявив, что встречается только с теми, с кем хочет. Несчастная женщина выполнила свою функцию и больше не была нужна. Больше Элеонора и Наполеон не виделись.

Любопытно, что в свидетельстве о рождении Леона указано, что ребенок произведен на свет девятнадцатилетней Элеонорой Денюэль де ля Плэнь «от неизвестного отца». Впрочем, имя отца было всем прекрасно известно. Это и понятно, ведь Наполеон часто просил приводить мальчика в Тюильри, любил играть с ним, делал ему дорогие подарки. Казалось, что император не может нарадоваться ребенку, благополучно развеявшему сомнения относительно его способности к деторождению. Опекуном сына Наполеон назначил барона де Мовьера, тестя своего личного секретаря Меневаля. В 1812 году Леон вместе с детьми де Мовьера посещал учебное заведение на улице Матиньон в Париже, а когда император возвратился с Эльбы, его воспитание взяли на себя мать Наполеона и его дядя кардинал Феш.

С раннего детства Леон обнаружил буйный и непокорный характер. Он был как две капли воды похож на своего отца в детстве, что особенно умиляло его бабушку Летицию.

В январе 1814 года Наполеон добавил к пенсии Леона еще 12 000 франков, а в июне 1815 года подарил ему десять акций одной кампании общей стоимостью в 100 000 франков. В своем завещании на острове Святой Елены Наполеон также позаботился о Леоне: ему была выписана пенсия в 300 000 франков.

Отвергнутая императором мать Леона в 1807 году повторно вышла замуж за офицера Великой Армии, но тот погиб при отступлении из России. В 1814 году Элеонора нашла третьего мужа – баварского майора графа фон Люксбурга. Их свадьба состоялась в мае 1814 года, и Элеонора стала вполне обеспеченной женщиной. Двадцать шесть лет супруги фон Люксбург жили в Германии, а затем переехали в Париж, куда граф был назначен послом.

Достигнув совершеннолетия, молодой граф Леон стал вести распутную и расточительную жизнь. Внешне он был очень похож на отца, но при этом слыл патологическим бездельником и неисправимым игроком. Как следствие, через десять лет от его состояния не осталось ни франка.

В 1832 году граф Леон «отличился» тем, что дрался на дуэли в Венсенском лесу с адъютантом герцога Веллингтона Гессом и убил его. В 1834 году он был назначен командиром батальона национальной гвардии Сен-Дени, но вскоре его изгнали с этого места «за небрежное отношение к служебным обязанностям».

Леон считал, что, будучи сыном великого человека, он имеет полное право на выдающуюся роль в обществе. Выросший в блеске и роскоши, избалованный и захваленный с детства, он вырос испорченным эгоистичным человеком. Деньги не имели для него цены, пока он мог позволить себе разбрасывать их налево и направо. Однажды в одну ночь он проиграл 45 000 франков, а в другой раз – 16 000 франков. Никаких, даже очень значительных сумм ему не хватало на расточительную и полную приключений жизнь, которая протекала по большей части за кулисами театров и в будуарах не самых целомудренных дам. Наконец, в 1838 году он попал за долги в тюрьму, где ему пришлось пробыть два года.

Выйдя из тюрьмы, граф Леон не стал благоразумнее. Он поселился на улице дю Май у некоей мадам Лезьё и ее мужа, но этот «тройственный союз» оказался недолгим. Спасаясь от преследований полиции, Леон уехал в Англию. В Лондоне он заявился к принцу Шарлю-Луи-Наполеону, внуку Жозефины де Богарне и будущему императору Наполеону III, и принялся вытягивать из кузена деньги. Дело чуть было не завершилось дуэлью, которая уже была назначена в Уимблдоне: секунданты Шарля-Луи-Наполеона принесли две шпаги, а секунданты Леона – два пистолета. К счастью, кровопролития не допустила полиция.

Выдворенный обратно во Францию, он начал судебную тяжбу против своей матери, графини фон Люксбург, выиграв у нее 2 июля 1846 года пенсию в 4000 франков. А еще у него хорошо получались ехидные и злобные мемуары, которые стали приносить большие деньги, которые, впрочем, тут же проматывались в азартных играх.

После того, как к власти пришел Наполеон III, граф Леон неоднократно пользовался своим высочайшим родством, добиваясь субсидий на оплату своих долгов. Без всякого стеснения он получил от человека, которого двенадцать лет назад хотел убить на дуэли, 6000 франков пенсии и 225 000 франков капитала. Поведение графа Леона было столь нелепым, что можно было заподозрить в ущербности его психику. Известно, что он называл сам себя не только наследником императора Наполеона, но и директором некоего Общества Мира.

После падения Второй Империи граф Леон снова стал жить в Англии. Там в 1854 году он сошелся с одной портнихой, которая была на двадцать пять лет моложе его и родила ему четверых детей. После рождения третьего ребенка в 1862 году они официально поженились, но это не принесло им счастья.

После смерти матери графа Леона снова можно было увидеть во Франции. Жил он то в Тулузе, то Бордо, а затем в Туре – и везде в крайней бедности. Умер первый сын Наполеона в Понтуазе, 14 апреля 1881 года, в возрасте 75 лет.

А 4 мая 1810 года на свет появился еще один ребенок Наполеона, рожденный молодой польской графиней Марией Валевской, с которой император познакомился в 1807 году в Варшаве. Их связь длилась довольно долго. В самом ее начале Мария разошлась со своим мужем, старым графом Валевским, а затем переехала в Париж, где Наполеон устроил ей небольшую квартиру на улице Победы, недалеко от квартиры, в которой проживала Элеонора Денюэль де ля Плэнь.

В 1809 году влюбленная Мария последовала за императором в Австрию и жила в окрестностях Вены, регулярно встречаясь с ним при содействии верного камердинера Констана. Там в Шёнбрунне Мария и объявила Наполеону, что вскоре станет матерью.

В октябре 1809 года Наполеон возвратился во Францию, а беременная от него Мария отправилась в Польшу, чтобы там родить ребенка, названного Александром. После этого Мария с сыном на руках вновь приехала в Париж, но там все помыслы Наполеона и место рядом с ним уже занимала Мария-Луиза Австрийская.

Когда на свет появился Александр Валевский, Наполеон ограничился тем, что выделил на его содержание 10 000 франков в месяц. Все попытки Марии к продолжению романтических встреч с императором пресекались. Чрезвычайно обиженная графиня тихо уехала в Варшаву, и Наполеон был ей за это благодарен.

Забегая вперед, скажем, что, когда свергнутого Наполеона сослали на остров Эльба, и многие его бывшие друзья и сподвижники отвернулись от него, Мария с четырехлетним Александром тайно навестила его там. Однако свергнутый император довольно сухо встретил свою «польскую супругу», которая была готова разделить с ним его изгнание.

Лишь после второй Реставрации Мария Валевская сочла себя свободной от обязательств по отношению к бывшему императору. В сентябре 1816 года в Брюсселе она вышла замуж за бывшего полковника наполеоновской гвардии, а ныне генерала-эмигранта Филиппа-Антуана д’Орнано. Но Мария недолго наслаждалась счастьем брака. Рождение 9 июня 1817 года ребенка, названного Родольфом-Огюстом-Луи-Эженом, стало для нее роковым; Мария тяжело заболела и умерла 11 декабря того же года в возрасте всего 28 лет.

Александр Валевский, второй сын Наполеона, после смерти матери был привезен в Польшу. Потом он учился в Варшаве, но там за ним плотно наблюдала русская полиция, а посему в 1827 году ему пришлось нелегально перебраться во Францию и получить французское подданство.

В декабре 1830 года министр иностранных дел Франции граф де Себастьяни поручил Александру секретную миссию в Польше, и сын Наполеона оказался в рядах своих соотечественников во время Польского восстания 1830–1831 гг. В частности, 13 февраля 1831 года он в чине капитана и качестве адъютанта командующего принял участие в знаменитом сражении при Грохове, в котором противостояли русская армия под командованием генерал-фельдмаршала И. И. Дибича и польское войско под командованием князя Радзивилла. В этой битве русские потеряли около десяти тысяч человек, поляки – двенадцать тысяч человек, но после нее русские войска не рискнули штурмовать польскую столицу и отступили.

За это сражение Александр Валевский получил военный крест, а затем был послан польским правительством для переговоров в Лондон. После разгрома Польского восстания он вновь вернулся в Париж, где благодаря господствовавшему тогда культу Наполеона встретил весьма милостивый прием и был зачислен во французскую армию в чине капитана.

После прохождения службы в Алжире, в 1841 году Александр вышел в отставку, обратившись к дипломатической деятельности – он начал выполнять различные поручения влиятельных членов правительства Гизо и Тьера. Вскоре, став личным другом Тьера, он был назначен послом Франции во Флоренции.

Февральская революция 1848 года застала Александра Валевского в Буэнос-Айресе, откуда он немедленно поспешил в Париж, и после 10 декабря примкнул к Луи-Наполеону, будущему императору Наполеону III. Тот назначил его посланником Франции сначала в Копенгагене, затем снова во Флоренции, потом в Неаполе и, наконец, в Лондоне.

Приехав в июне 1851 года в Лондон, Александр повел дела настолько гибко, что способствовал сближению двух непримиримых стран-соперниц. Именно он организовал визит Наполеона III в Англию и королевы Виктории во Францию.

В мае 1855 года Александр Валевский стал министром иностранных дел Франции, и на его долю выпала роль председателя на Парижском конгрессе 1856 года, где был положен конец Крымской войне. За эту деятельность он получил высшую награду Франции – орден Почетного Легиона.

Но этого ему было мало. Сделавшись в 1855 году сенатором, он через десять лет отказался от сенаторства и в 1868 году был выбран президентом Законодательного корпуса. В том же году, ведая вопросами культуры, он был избран в Академию изящных искусств. Согласимся, что это была великолепная карьера, заслуживающая всяческого уважения!

К сожалению, здоровье стало все чаще подводить графа Валевского. В середине все того же 1868 года он отправился на лечение в Германию. На обратном пути его сразил сердечный приступ, и он скончался в Страсбургском госпитале. Произошло это 27 сентября 1868 года.

После себя этот сын Наполеона оставил дочь (от брака с Кэтрин-Кэролайн Монтегю, дочерью графа Сэндвича) и еще троих детей – сына и двух дочерей (от второго брака с Марией-Анной ди Риччи, дочерью графа ди Риччи и фавориткой Наполеона III).

Наполеон, как мы помним, впервые увиделся с Марией-Луизой 27 марта 1810 года, а ровно через год, 20 марта 1811 года, австриячка, как и планировалось, родила ему сына, которого назвали Наполеоном-Франсуа-Жозефом. Сразу после рождения этот ребенок был провозглашен Римским королем и наследником империи.

История этого ребенка Наполеона очень коротка и очень печальна.

С его рождения прошло всего три года, и в начале апреля 1814 года Наполеон отрекся от престола. После этого он был отправлен в ссылку на остров Эльба, а Мария-Луиза с малолетним сыном уехала к себе в Вену.

Победители Наполеона легко договорились между собой, как им следует поступить с бывшей императрицей и наследником. Во-первых, они единогласно решили, что нельзя допустить даже возможности их соединения с поверженным императором. Во-вторых, они сочли необходимым «ради мира в Европе» содержать юного Наполеона отдельно от матери и под строжайшим присмотром.

Вскоре рядом с Марией-Луизой все чаще и чаще стали замечать одного австрийского офицера. Его звали Адам фон Нойперг. Ему было около сорока лет, и обладал он весьма привлекательной наружностью, если не считать широкой черной повязки, скрывавшей пустую глазницу, но и она, впрочем, не особенно портила этого красавца-гусара.

Первоначально этот человек, не сводивший с Марии-Луизы пламенного взгляда своего единственного глаза, имел приказ шпионить за ней для пресечения малейших попыток контактов с Наполеоном. Мария-Луиза быстро поняла это, а посему поначалу отнеслась к Адаму фон Нойпергу не очень ласково. Однако прошло немного времени, и ее отношение к нему стало меняться. А кончилось все тем, что они стали любовниками к огромной, кстати сказать, радости императора Франца, отца Марии-Луизы.

С Наполеоном Мария-Луиза так больше никогда и не увиделась, а вот ее отношения с Адамом фон Нойпергом продолжали бурно развиваться. Когда Наполеон умер, Мария-Луиза вступила с Нойпергом в морганатический брак, а 9 августа того же года у них родился сын Вильгельм.

Что же касается Наполеона-Франсуа-Жозефа, то он в это время жил в Вене, долгое время оставаясь надеждой всех бонапартистов мира, а посему его охраняли так тщательно, как не охраняют даже самых опасных преступников. Его заставили забыть родной язык и говорить только по-немецки, да и звали его все исключительно Францем.

В 1818 году сыну Наполеона дали титул герцога Рейхштадтского. Говорят, что, живя при дворе деда, юноша, несмотря ни на что, помнил о своем великом отце, был его горячим поклонником и тяготился шёнбруннскими порядками. К несчастью, жизнь его оказалась недолгой – он умер 22 июля 1832 года от туберкулеза в возрасте всего 21 года.

Этот молодой человек вошел в историю под династическим именем Наполеон Второй, данным ему бонапартистами. Фактически он никогда не царствовал, хотя с 22 июня 1815 года (то есть после второго отречения Наполеона) в Париже в течение нескольких недель именно его признавали императором.

Он был похоронен в Вене в знаменитой Капуцинеркирхе рядом с прочими Габсбургами. Но это был сын Наполеона, а все, что связано с этим великим человеком, дорого для французов. В результате, в декабре 1940 года по приказу Адольфа Гитлера, желавшего показать свою лояльность к французам, его останки были перенесены из Вены, находившейся тогда в составе Третьего рейха, в Париж, оккупированный Германией, и погребены в Доме Инвалидов рядом с гробницей отца. Заметим, что это случилось ровно через сто лет после переноса в Дом Инвалидов праха самого Наполеона, умершего в ссылке на далеком острове Святой Елены.

Итак, Наполеон убедился в своей способности иметь потомство. Новая супружеская жизнь по-настоящему увлекла его до такой степени, что он даже на некоторое время ослабил внимание к государственным делам. Он был без ума от сына-наследника и от Марии-Луизы, а также от того, что с ним породнились высокомерные потомки римских императоров.

В то время Наполеон очень не хотел войны, и сохранилось много его высказываний на этот счет. Например, в мае 1812 года император в письме к русскому послу во Франции князю А. Б. Куракину поместил следующую фразу: «Мне нужен покой, я не хочу войны; благо моих народов требует моих забот, поэтому я жажду спокойствия». Ранее он также прямо говорил Куракину: «Я не хочу воевать с вами, но вы сами вызываете меня»[129].

Сами вызываете? На самом деле существование такого огромного государства как Россия, было немыслимо вдали от общеевропейских интересов, и это уже невозможно было отрицать. А поскольку война к тому времени превратилась в общепринятый способ решения всевозможных проблем, Россия не могла оставаться в стороне от бушевавшего в Европе пожара. При этом, конечно же, у Наполеона не было цели ни завоевать Россию, ни разрушить ее. Однако очень скоро выяснилось, что Россия не хочет активно поддерживать Континентальную блокаду, в которой император французов видел главное оружие против своего главного врага – Англии. И война Наполеона против России сделалась неизбежной.

При этом никто силой не заставлял Наполеона отдавать приказ о переходе границ. Просто логика принятия решения в данном случае оказалась такой: «не наказывать Россию за отказ проводить профранцузскую политику – это значит проявить не только непростительную слабость на глазах всей Европы, но и распрощаться с надеждой в будущем победить своего главного соперника – Англию»[130].

Историк Дэвид Чандлер в своей книге «Военные кампании Наполеона» пишет: «Результатом русской кампании было непоправимое разрушение легенды о непобедимости Наполеона»[131].

В самом деле, в 1812 году Россия разгромила более чем полумиллионную армию под предводительством императора французов. При этом в современных научных исследованиях не дается однозначных оценок целей Наполеона в войне с Россией. Почему? Да потому что они не декларировались в официальных документах. Одни считают, что, разгромив русских, Наполеон хотел аннексировать у России западные области и восстановить независимую Польшу (не зря же в своем воззвании к войскам император назвал вторжение в Россию Второй польской войной?). Другие уверены, что Наполеон хотел наказать Россию за то, что она нарушает условия Континентальной блокады. Третьи думают, что Наполеон желал навязать Александру I совместную военную экспедицию в Индию, дабы нанести сокрушительный удар по Британской империи. Нельзя полностью отрицать и другие высказываемые историками версии (например, мнение Роже Дюфреса о том, что Наполеон «думал, что крепостные крестьяне в России примут его сторону»[132]).

В любом случае, война началась, и план Наполеона заключался в разделении русских армий, сосредоточенных на западной границе, и в разгроме их поодиночке в приграничных сражениях. Как известно, этого Наполеону не удалось – несмотря на то, что он создал и обеспечил всем необходимым невиданную доселе по численности «Великую армию», которая насчитывала около 449 000 человек при 1146 орудиях. В дальнейшем, по мере развития событий, этих сил оказалось недостаточно, и в Россию дополнительно были введены еще 123 500 человек пехоты, 17 700 человек кавалерии и 96 орудий. Таким образом, общая численность «Великой армии» достигала неслыханных прежде размеров в 612 000 человек при 1372 орудиях (без учета еще примерно 25 000 человек гражданского обслуживающего персонала – торговцев, прислуги, чиновников и т. д.

При таком огромном количестве войск руководство у Наполеона было слабым, и главная проблема заключалась в том, что император сосредоточил его в своих руках, и это стало непосильной нагрузкой для одного человека. Инициатива маршалов у Наполеона практически исключалась, а сам Наполеон физически не мог лично находиться повсюду и одновременно. По мнению военного историка Дэвида Чандлера, масштаб задуманной Наполеоном войны «выходил за пределы даже его феноменальных способностей»[133].

Благодаря блестяще организованной разведке, начало войны 12 (24) июня 1812 года не стало чем-то внезапным для российского правительства. Сведения о составе и передвижениях наполеоновских корпусов становились известны русскому военному атташе во Франции полковнику графу А. И. Чернышёву порой даже раньше, чем они докладывались Наполеону. И тактику русские выбрали для Наполеона неожиданную: русские армии стали отступать, не позволяя противнику навязать им крупные сражения. Они соединились 4 (16) августа 1812 года у Смоленска, и этим были сорваны замыслы Наполеона, рассчитанные на быстрое завершение войны.

Центральным событием войны 1812 года стало Бородинское сражение 26 августа (7 сентября) 1812 года, в котором, по признанию самого Наполеона, «французы показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми».

Кто же победил в этом сражении? Сказать однозначно сложно.

При этом западные историки искренне не понимают, почему день Бородинского сражения в России празднуют, как победу русского оружия? Они не могут объяснить парадокс, почему отступившая с поля боя армия, которая затем еще и оставила столицу, считается победительницей…

Для участников сражения подобного парадокса не существовало: многие российские генералы считали Бородино серьезным поражением.

Вот лишь несколько примеров.

Генерал А. П. Ермолов назвал день сражения «ужасным днем». Генерал Л. Л. Беннигсен в своих «Записках» сделал следующие неутешительные выводы: «Мы были оттеснены на всех пунктах, на которые была произведена атака», а Наполеон «овладел всеми высотами и стоявшими на них батареями». Он же много говорил о том, что «одним из пагубных последствий Бородинской битвы была потеря Москвы, столицы Российской империи, что повлекло за собою огромные и неисчислимые потери для казны и множества частных лиц»[134].

Известный военный специалист Карл фон Клаузевиц пишет: «Кутузов, наверное, не дал бы Бородинского сражения, в котором, по-видимому, не ожидал одержать победу, если бы голоса двора, армии и всей России не принудили его к тому. Надо полагать, что он смотрел на это сражение, как на неизбежное зло».[135]

По оценкам, у русских армия насчитывала 155 000 человек, из которых 114 000 человек приходилось на регулярные войска (еще были казаки и ратники ополчения). В русской армии в день Бородинского сражения имелось 624 орудия. В свою очередь, армия Наполеона насчитывала в своих рядах примерно 133 000 человек и 587 орудий.

Как известно, по законам тактики наступающая сторона должна была обладать превосходством хотя бы в одну четверть. Однако умелое расположение батарей позволило бывшему артиллеристу Наполеону снивелировать это несоответствие. Ко всему прочему, расположение русских войск оказалось довольно странным: основная часть армии стояла на правом фланге, на берегу реки Колочи, и она была в этом месте практически бесполезна, так как против нее на другом берегу реки не было никого. При этом Наполеон сосредоточил свои главные силы в центре и на своем правом фланге, то есть значительно южнее села Бородино, где русских войск было относительно мало.

Говорят, что эту позицию выбрал даже и не сам М. И. Кутузов, а полковник К. Ф. Толь, назначенный главнокомандующим на должность генерал-квартирмейстера. Во всяком случае, генерал Беннигсен в своих «Записках» написал: «Полковник Толь овладел умом князя Кутузова, которому его тучность не позволяла самому производить рекогносцировку местности ни до сражения, ни после него»[136]. При этом сам М. И. Кутузов уверял императора Александра: «Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством»[137].

К сожалению, главнокомандующий и не попытался что-либо «исправить искусством». Более того, сражением он практически не руководил. Весьма красноречиво мнение опытнейшего генерала Н. Н. Раевского, который после сражения сокрушался: «Нами никто не командовал».

А вот свидетельство еще одного очевидца событий В. И. Левенштерна: «Кутузов показывался редко». Он же потом написал: «Кутузов не сходил весь день с места»[138]. Он постоянно пребывал в деревне Горки, которая находилась на крайнем правом фланге русской позиции, где боевых действий не было, но войск там Кутузов собрал огромное количество. Вопрос «зачем?» даже не хочется задавать…

Войска русского левого фланга, руководимые князем П. И. Багратионом, были довольно быстро уничтожены мощным ударом артиллерии и основных сил Наполеона. Чтобы хоть как-то исправить положение, было предпринято запоздалое перемещение находящихся в бездействии войск с правого фланга, но и это по большому счету не помогло. Левый фланг русской армии начал отступать, все больше и больше загибая линию русских позиций.

Положение не смог спасти даже предложенный Кутузову штабными офицерами рейд казаков и гусар в тыл французов.

О действиях казаков генерал А. П. Ермолов впоследствии вспоминал: «Атаман Платов перестал служить, войска его предались распутствам и грабежам, рассеялись сонмищами, шайками разбойников и опустошили землю от Смоленска до Москвы. Казаки приносили менее пользы, нежели вреда»[139].

Прусский военный теоретик Карл фон Клаузевиц утверждает: «Роль Кутузова в отдельных моментах этого великого сражения равняется почти нулю. Казалось, что он лишен внутреннего оживления, ясного взгляда на обстановку, способности энергично вмешаться в дело и оказывать самостоятельное воздействие»[140].

Нет смысла подробно описывать Бородинское сражение, это уже было сделано тысячи раз. Скажем лишь, что после занятия наполеоновскими войсками ключевых пунктов русских позиций (Багратионовых флешей и батареи Раевского) битва стала постепенно затихать.

Сражение это не даром получило название «битва генералов»: с французской стороны были убиты 12 и ранены 38 генералов, с русской – убиты 4 и ранены 23 генерала.

С наступлением темноты войска принялись готовиться к продолжению смертоубийства, однако в полночь поступил приказ Кутузова, отменявший приготовления к новому бою. Как отмечает белорусский историк М. А. Голденков, «главнокомандующий перед лицом неоспоримых фактов о страшных потерях решил отвести армию за Можайск»[141].

В результате русские войска оставили все свои позиции и отступили. Более того, русские отступили, понеся колоссальные потери.

Например, военный историк Анри Лашук оценивает потери обеих сторон в Бородинском сражении так: общие потери русских превышали 46 000 человек, у Наполеона общий урон составил 35 000 человек. Как видим, обороняющаяся сторона потеряла больше атакующей.

Историк Дэвид Чандлер приводит несколько иные цифры: согласно его данным, русские потеряли по меньшей мере 44 000 человек, а Великая армия – не менее 30 000 человек.

Вывод историка М. А. Голденкова однозначен: «Пафос российских и позже советских историков по поводу Бородино лишен всякого смысла, ибо с точки зрения логики, никакого перелома в войне после этой битвы не произошло. Битва была <…> бессмысленной потерей большого количества людей, пагубно сказавшейся на всей русской армии. Никакого изменения в ходе войны после Бородино не наступило – французы продолжили двигаться вперед, а русские отступили»[142].

И что же получается?

С одной стороны, потери русских были больше. С другой стороны, реально ни один из противников не решил поставленных перед собой стратегических задач. Наполеон не сумел полностью разгромить русскую армию, а Кутузов не смог изменить общий ход войны, остановить продвижение наполеоновских войск и защитить Москву. При этом на своей территории русские сумели быстро восстановить боеспособность армии, а вот Наполеон, оторвавшийся от тыловых баз, остался без пополнений и провианта и в итоге вынужден был начать отступление.

Историк В. М. Безотосный пишет: «Необходимо признать, что ни один из противников не решил поставленных задач и не добился существенных результатов. Наполеон не разгромил русскую армию, Кутузов не защитил Москву. Абсолютно бездоказательно выглядит бытовавшее в советской литературе утверждение, что Наполеон потерпел поражение в этой битве. Инициатива весь день была в его руках, французы постоянно атаковали, а все их полки и дивизии к концу дня сохранили боеспособность. На направлении главного удара французский полководец умело создавал превосходство во всех видах оружия, особенно в концентрации мощи артиллерийского огня, что было одной из причин крупных потерь среди русских войск. Но огромные усилия, предпринятые армией великого полководца, оказались бесплодными, он не добился, как хотел, решающей победы»[143].

Добавило проблем Наполеону и последовавшее вскоре сожжение русскими своей столицы. Именно русскими, потому что сейчас уже совершенно доказано, что пожар был хорошо спланированной акцией, разработанной и осуществленной по приказу военного губернатора Москвы Ф. В. Ростопчина. А вот Наполеону сожжение города было невыгодно ни с экономической, ни с политической, ни с военной точки зрения. Огненная стихия лишила войска Наполеона зимних квартир и провианта. В армии начались грабежи, которые морально разложили ее.

После занятия Москвы Наполеон ждал от Александра I предложений о мире и фактически прекратил активные боевые действия. Но русские использовали эту паузу для организации партизанской борьбы в тылу противника. Этот способ ведения боевых действий получил название «малая война».

Наполеон провел в Кремле 36 дней, но Александр I так и не вступил с ним в мирные переговоры.

Покидая 7 (19) октября 1812 года сожженную Москву, Наполеон думал отойти к Смоленску, где были сосредоточены его базы и резервы, и весной начать новую кампанию. Но всё у него пошло не так. Он отступал по разоренной Старой Смоленской дороге, и он окончательно утратил стратегическую инициативу. Его победоносная армия стала превращаться в толпу грабителей и мародеров. Доведенные до отчаяния люди начали дезертировать. А в это время русская армия получала подкрепления. Плюс в тот год рано ударили морозы, и отступление по разоренным землям превратилось в настоящее бегство. Солдаты и офицеры Наполеона без зимней одежды страдали от холода и несли огромные потери.

Кутузов вел преследование параллельными дорогами, южнее отступавших французов. Продвижение наполеоновской армии шло в тяжелейших условиях острого недостатка продовольствия, пополнить которое было невозможно вплоть до Смоленска. Постоянные набеги казаков и партизан, огромный обоз с награбленным имуществом, большое количество иностранных гражданских лиц, вышедших из Москвы вместе с армией, замедляли движение воинских колонн.

28 октября (9 ноября) Наполеон с армией прибыл в Смоленск, в котором рассчитывал найти запасы продовольствия и дать отдых войскам. Однако этим надеждам не суждено было сбыться. Солдаты разграбили продовольственные склады, и пребывание в сожженном городе стало бессмысленным.

2 (14) ноября изрядно поредевшая «Великая армия» оставила Смоленск и двинулась дальше на запад. Шли к Борисову, где Наполеон предполагал переправиться через Березину. Боеспособность армии резко упала. 3–6 (15–18) ноября под Красным Наполеон потерял практически всю свою артиллерию и обозы. Морозы вдруг сменились оттепелью с дождем, но это не принесло французам заметного облегчения. Марш приходилось совершать по раскисшим дорогам, ночевать под открытым небом в промокшей одежде, питаться падалью. Количество больных и бросивших оружие солдат, тащившихся за теми, кто еще оставался в строю, постоянно росло.

При таком состоянии «Великой армии», подошедшей к реке Березине, появилась возможность ее полного уничтожения. 3-я Западная армия под командованием адмирал П. В. Чичагова заняла Борисов и правый берег Березины и закрыла путь отступления наполеоновской армии на запад и юго-запад. С севера в район Борисова подходил корпус П. Х. Витгенштейна, с востока – главные силы под командованием М. И. Кутузова. Наполеон оказался в стратегическом окружении. «Дело становится серьезным», – мрачно сказал тогда император своим приближенным, впервые ощутив приближение полного разгрома.

Но гений Наполеона нашел выход из казалось бы безвыходного положения. Обманув П. В. Чичагова ложными демонстрациями, Наполеон с 13 (25) по 17 (29) ноября с боями по трем наведенным мостам форсировал Березину южнее Борисова, в районе Студянки.

На спасительный правый берег реки перешли гвардия и некоторые другие боеспособные соединения и части. А потом Наполеон приказал сжечь мосты. В результате на левом берегу Березины были брошены тысячи людей, главным образом безоружных, деморализованных солдат и примкнувших к армии гражданских лиц, среди которых было много женщин и детей.

После событий на Березине французы сложили легенду о том, что их якобы разгромили не столько русские, сколько «генерал Мороз». Но в конце ноября 1812 года сильных холодов еще не было. Ударь в те дни сильные морозы – и остатки «Великой армии» просто перешли бы реку по льду. «К несчастью, – вспоминал позднее один из офицеров наполеоновской армии, – не было холодно даже настолько, чтобы река замерзла; по ней плавали только редкие льдины <…> Второе неудобство происходило опять от недостатка холода и состояло в том, что болотистый луг, окаймлявший противоположный берег, был до того вязок, что верховые лошади с трудом шли по нему, а повозки погружались до половины колес».[144]

Плюс, чтобы ускорить отступление, за несколько дней до перехвата русскими моста у Борисова по приказу Наполеона были сожжены тяжелые понтонные парки. Без них строительство переправ даже через относительно неширокую Березину (не более сотни метров) превратилось в сложную задачу. И свою ошибку с поспешным сожжением понтонных парков император исправил ценой жизни своих солдат.

Вот как описывает те часы один из выживших офицеров наполеоновской армии: «Саперы спускаются к реке, становятся на лед и погружаются по плечи в воду; льдины, гонимые по течению ветром, осаждают саперов со всех сторон, и им приходится отчаянно с ними бороться. Куски льда наваливаются один на другой, образуя на поверхности воды очень острые края <…> Нельзя умолчать о благородном самопожертвовании и преданности понтонеров; память о них никогда не померкнет, и всегда будут их вспоминать при рассказах о переходе через Березину»[145].

По сути, мосты наспех сколотили из разобранных деревенских изб, но из-за малой их пропускной способности, из-за огромного скопления людей и обозов, из-за возникшей паники прорваться на запад удалось лишь небольшой части «Великой армии». Но и этот жалкий путь к спасению был уничтожен по приказу Наполеона, что фактически обрекло на гибель оставшихся на другом берегу солдат и офицеров (примерно 40 000 человек), большинство из которых утонуло в реке или попало в плен.

Получается, что те, кто грабил Москву, сполна расплатились за все на берегах Березины: всего Наполеон потерял там около 50 000 человек, а русские – примерно 8000 человек.

Сам Наполеон примерно с десятью тысячами оставшихся под ружьем солдат двинулся к Вильно, присоединяя по пути французские дивизии, действовавшие на других направлениях. Остатки армии сопровождала толпа небоеспособных людей, а 5 декабря император бросил все, оставил армию на маршалов Мюрата и Нея и отправился в Париж. По всей видимости, Березина окончательно сломила императора французов, и он фактически бросил армию, бежав в Париж. Но перед этим он продиктовал очередной бюллетень «Великой армии» – регулярный пропагандистский листок, излагавший для всей Европы французскую версию той войны. В нем было сказано, что «затруднение» армии связано с наступившими вдруг морозами. А далее в тексте бюллетеня следовало указание на то, что здоровье Его Величества «находится в самом лучшем состоянии». Конечно, это же – самое главное! Впрочем, бодрые строки про здоровье никого не обманули не только в Париже, но и во всей Европе. Именно после Березины все осознали глубину поражения Наполеона в России. Но еще важнее то, что впечатления спасшихся в корне изменили представление об этой войне у других европейцев.

Позднее, уже на острове Святой Елены, Наполеон разговаривал с доктором Эдвардом Барри О’Мира о событиях в России, и тот спросил у него, чему приписывает сам император свою неудачу в России?

«Холоду, раннему холоду и московскому пожару, – отвечал Наполеон. – Я ошибся на несколько дней. Я высчитал погоду за пятьдесят лет, и никогда сильные морозы не начинались раньше 20 декабря, [они всегда наступали] на двадцать дней позднее, чем начались в этот раз. Во время моего пребывания в Москве было три градуса холода, и французы переносили его с удовольствием. Но во время [отступления из Москвы] температура спустилась до восемнадцати градусов, и почти все лошади погибли. За недостатком лошадей мы не могли ни делать разведки, ни выслать кавалерийский авангард, чтобы узнать дорогу. Солдаты падали духом и приходили в замешательство. Вместо того, чтобы держаться вместе, они бродили в поисках огня. Те, которых назначали разведчиками, покидали свои посты и отправлялись в дома погреться. Они рассыпа́лись во все стороны и легко попадали в руки врагов. Другие ложились на землю, засыпали и, сонные, умирали. Тысячи солдат погибли так»[146].

Далее доктор О’Мира завел с Наполеоном беседу о московском пожаре, о котором ходило так много противоречивых слухов. Наполеон отвечал так: «Я очутился среди прекрасного города, снабженного провиантом на целый год. Многие хозяева [домов] оставили записочки, прося в них французских офицеров, которые займут их владения, позаботиться о мебели и других вещах; они говорили, что оставили все, что могло нам понадобиться, и что они надеются вернуться через несколько дней, как только император Александр уладит все дела, что тогда они с восторгом увидятся с нами. Многие барыни остались, так как знали, что ни в Берлине, ни в Вене жителей мы никогда не обижали»[147].

Затем Наполеон с горечью признал, что недооценил силу огня, казавшуюся ему сначала безопасной. «Чтобы увлечь других, – вспоминал император, – я подвергался опасности, волосы и брови мои были обожжены, одежда горела на мне. Нескольких генералов огонь поднял с постелей. Я сам оставался в Кремле, пока пламя не окружило меня <…> Этот ужасный пожар все разорил. Я был готов ко всему, кроме этого. Кто бы мог подумать, что народ может сжечь свою столицу? Если бы не этот роковой пожар, у меня было бы все необходимое для армии; на следующий год Александр заключил бы мир или я был бы в Петербурге»[148].

Под конец беседы доктор О’Мира спросил Наполеона: мог бы он «всецело покорить Россию?» И Наполеон ответил, что он мог бы принудить Россию заключить выгодный для Франции мир.

Итак, Наполеон планировал заключить мир в Москве или на следующий год двинуться на Петербург. Однако, по мнению Дэвида Чандлера, «замысел Наполеона был обречен на неудачу с самого момента отдачи приказа о вторжении в Россию»[149]. Просто он не учел характер народа и страны, которую он намеревался завоевать. И дело тут не в «генерале Морозе». Во всяком случае, в тот момент, когда Наполеон решил бросить свою армию на произвол судьбы, он ехал в карете на колесах, а в сани он пересел лишь через двое суток, уже за Ковно.

Что же стало главной причиной столь страшного разгрома?

В 1869 году французский инженер Шарль-Жозеф Минар опубликовал очень интересную карту (графическую визуализацию), на которой очень точно отобразил пять переменных величин в динамике: размеры, дислокацию и продвижение армии (красным – во время наступления, черным – во время отступления, и в каждом случае один миллиметр обозначал 10000 военнослужащих). Минар также составил запись падения температур, начиная с заморозков 6 (18) октября 1812 года (за день до того, как Наполеон покинул Москву).

Работа Минара наглядно показывает: толщина линий уменьшается, и это значит, что гибнут наполеоновские солдаты. Но эти линии уменьшаются не просто так. Это последствия «менеджерских» ошибок Наполеона. Вот как, например, ответить на такой вопрос: снег и мороз вполне предсказуемы в России в это время года, так почему же Наполеон выжидал шесть недель, прежде чем уйти из Москвы?

Почему у Наполеона было так безобразно организовано снабжение армии?

Зачем он вообще пошел на Москву, если можно было зиму 1812–1813 гг. спокойно провести в Смоленске, накапливая силы и припасы? Зачем ему была нужна Москва, если русский император и двор находились в Петербурге?

Почему, в конце концов, он решил вести войну одновременно на двух фронтах: в Испании и в России? Это же было чистым безумием!

По-видимому, прав Дэвид Чандлер, который пишет: «Хотя император продолжал считаться всемогущим, было много признаков угасания его физической и моральной энергии <…> Он пробыл в Вильне целые две недели, вместо того чтобы сразу же начать руководить крайне важными обходными движениями своих корпусов. По пути к Смоленску он потратил решающий день, устроив смотр в честь своего дня рождения. Он провел месяц в Москве, вместо того чтобы заняться разработкой новых способов оказания давления на царя. Его поведение на поле боя часто было совсем не таким, как раньше. В Смоленске он ушел с поля боя в пять часов вечера, до того, как решился его исход <…> На Бородинском поле он с насмешкой отверг предложенный Даву обход противника, но навязал свою собственную идею – безжалостную идею лобовой атаки – и затем провел весь день в полной безучастности, почти никак не управляя событиями и только постоянно отказываясь ввести в бой императорскую гвардию. Под Малоярославцем Наполеон был достаточно выбит из колеи стычкой с казачьим отрядом, где сам едва не попал в плен: там он не заставил своих генералов провести рекогносцировку местности за ближайшими возвышенностями, откуда было бы видно, что на дороге в Калугу русских нет. Все это свидетельства упадка его военных способностей»[150].

Проблема Наполеона заключалась в том, что он всегда и везде считал себя единственным источником всех решений.

Наполеоновским маршалам (а многие из них были очень способными полководцами) не позволялось думать или действовать самостоятельно, и поэтому они расслабились. Как вспоминал потом генерал Коленкур, «штаб ничего не предвидел, но, с другой стороны, поскольку император желал делать все сам, в том числе и отдавать каждый приказ, никто, даже генеральный штаб, не осмеливался взять на себя ответственность в отдаче самого незначительного приказа»[151].

Таким образом, совершенно очевидно, что в 1812 году в России у Наполеона снизилось качество его полководческого мастерства, что проявилось в отсутствии энергии и в нежелании лично вмешиваться в решающий момент (что он всегда он делал в годы своего расцвета). В России Наполеон очень часто принимал желаемое за действительное. И, конечно же, трагическим обстоятельством оказался и сам масштаб задуманного. По словам философа Монтеня, «большие и отдаленные замыслы гибнут от самого размаха приготовлений, делаемых для обеспечения их успеха».[152] В России проблемы пространства и климата оказались для Наполеона непреодолимыми. Да и вообще сомнительно, мог ли бы любой другой полководец в истории достичь большего в выполнении военных операций в условиях 1812 года.

Да, на Березине спастись удалось десяти маршалам, генералитету и остаткам гвардии. Но дальнейшее отступление, вплоть до самой русской границы, для французов превратилось в настоящее бегство. Истощение и деморализация основной массы наполеоновских солдат и офицеров достигли предела.

2 (14) декабря 1812 года остатки «Великой армии» (по данным Главной квартиры, численностью около 15 000 человек) пересекли границу Российской империи и ушли за Неман.

Император Александр I 25 декабря 1812 года (6 января 1813 года) издал манифест, в котором говорилось:

1 (13) января 1813 года, отслужив молебен, император Александр I и главнокомандующий М. И. Кутузов вместе с армией перешли Неман. Россия, «сокрушительница врага в собственных пределах», шла теперь освобождать от наполеоновского ига и другие страны. Твердо веря в грядущую победу, Михаил Илларионович в тот же день написал своей жене: «Дай Бог, чтобы тринадцатый год кончился так счастливо, как начинается»[154].

Остатки Великой армии Наполеона были изгнаны из России, и император Александр находился перед дилеммой: завершить войну подписанием мира или продолжить ее на территории Европы, добившись окончательного уничтожения Наполеона?

В пользу продолжения войны говорило то, что окончательный разгром Наполеона явно укрепил бы позиции России в Европе и позволял рассчитывать на приобретение новых территорий.

Соответственно, Александр I потребовал «следовать беспрерывно за неприятелем» и лично прибыл к армии в Вильно. Со своей стороны, Кутузов не торопился с заграничным походом и вообще предпочел бы обойтись без него. «Ваш обет исполнен, – говорил он царю, – ни одного вооруженного неприятеля не осталось на русской земле. Теперь остается исполнить и вторую половину обета: положить оружие»[155].

Рассуждал Михаил Илларионович так: новая война не увеличит славы России, а лишь принесет новые жертвы. Когда его спросили о перспективах похода в Европу, он ответил: «Вернемся с мордой в крови…» Плюс Кутузов был уверен, что Наполеона добивать не надо, ибо он должен оставаться противовесом Англии, интересы которой вовсе не всегда совпадают с интересами России.

Но Александр, не желавший останавливаться на достигнутом, настоял на своем, ибо для него война с Наполеоном была, как выразился историк М. В. Довнар-Запольский, «актом борьбы его личного самолюбия, независимо от тех политических причин, которые ее вызывали»[156].

В результате в январе 1813 года русские войска вошли в Польшу и Пруссию тремя армиями: Главной (с ней были сам император и Кутузов), 3-й Западной под начальством адмирала П. В. Чичагова, и Резервной. На направлении Кенигсберг-Данциг двигался также отдельный корпус генерала П. Х. Витгенштейна.

Наступление шло очень энергично, и вскоре на сторону русских перешел прусский корпус генерала Йорка фон Вартбурга.

Вскоре в армию был вызван М. Б. Барклай-де-Толли, в свое время замененный на Кутузова и долгое время находившийся в вынужденном бездействии. Этот благородный человек забыл все свои обиды и уже 23 января (4 февраля) принял командование 3-й Западной армией вместо заболевшего адмирала П. В. Чичагова.

4 (16) апреля прошли переговоры о капитуляции крепости Торн (Торунь), расположенной на правом берегу Вислы. В результате ее гарнизон сложил оружие. Было захвачено 52 орудия, более 10 000 ружей и значительный запас провианта. При этом русские потеряли лишь 28 человек убитыми и 167 человек ранеными. После этого Барклай двинулся со своей небольшой армией на соединение с основными русскими силами.

По прибытии 6 (18) апреля в Бунцлау император Александр и М. И. Кутузов расположились в городе на четыре дня. Здесь ими и было получено известие о том, что Барклай овладел Торном.

По взятии Торна его 3-я армия двинулась в Силезию. К этому времени тяжело больной 67-летний генерал-фельдмаршал Кутузов уже «тихо угас на лаврах». Произошло это 16 (28) апреля, и его тело было отправлено в Санкт-Петербург дабы быть погребено со всеми подобающими его высокому званию и заслугам почестями.

После этого армию возглавил генерал от кавалерии граф П. Х. Витгенштейн, имевший после 1812 года яркую славу «защитника Петрова града». Пруссаки, перешедшие к тому времени на сторону России, согласились с этим решением императора Александра, а вот генералы А. П. Тормасов и М. А. Милорадович отказались служить под его командой, ссылаясь на свое старшинство (Витгенштейн был действительно моложе обоих).

Уже с Витгенштейном во главе русско-прусская армия 19–20 апреля (1–2 мая) 1813 года провела сражение при Лютцене.

По оценкам, в этом сражении французы потеряли примерно 20 000 человек убитыми и ранеными (в том числе был убит командир конной гвардии Наполеона маршал Бессьер), а союзники – около 12 000 человек. Естественно, последние поспешили назвать Лютцен своим успехом.

Со своей стороны, Наполеон после сражения написал: «Лютценская битва будет поставлена выше сражений при Аустерлице, Йене, Фридланде и Москве-реке. Я уже двадцать лет командую французскими армиями, и никогда не видел еще столько смелости и преданности».

Как бы то ни было, после этого сражения русско-прусская армия, при которой находились союзные монархи, поспешно отступила за Эльбу и заняла позицию за Бауценом, саксонским городком, что в сорока километрах восточнее Дрездена.

Прибыв туда, генерал Витгенштейн нашел ожидавшее его желанное подкрепление. Это была армия Барклая-де-Толли, которая подошла от Торна.

Вслед за этим, 8 (20) мая, Наполеон с основными силами (а он совершил чудо и сумел быстро набрать новую армию примерно в 140 000 человек) форсировал в нескольких местах реку Шпрее.

У союзников в районе Бауцена имелось лишь 96 000 человек, в том числе 68 000 русских и 28 000 пруссаков. И Наполеон со своими мальчишками-новобранцами выиграл это сражение, но его преследование получилось медленным и малоэффективным.

После Бауценского сражения граф Витгенштейн, поняв, что с ролью главнокомандующего он не справился, сам попросил, чтобы его поставили под начальство Барклая.

Итак, Барклай встал во главе объединенной русско-прусской армии, которая насчитывала 140 батальонов, 182 эскадрона, 29 казачьих полков и 340 орудий.

Произошло это как раз накануне временного перемирия с Наполеоном. Сначала это перемирие было заключено на 36 часов, потом его продлили до 20 июня, а потом – еще на три недели. Делалось это для того, чтобы дать Австрии время закончить секретную мобилизацию. Наполеон, также желавший завершить свою подготовку, не возражал, и это, как считается, стало его роковой ошибкой: за время перемирия к антинаполеоновской коалиции присоединились Австрия и Швеция, и у союзников появился решающий перевес в силах.

После окончания перемирия армия Барклая-де-Толли вошла в состав Богемской армии союзников под командованием австрийского фельдмаршала Шварценберга, еще совсем недавно воевавшего против России на стороне Наполеона.

Согласно составленному плану, все силы союзников были разделены на три армии.

Богемская армия включала в себя примерно 238 000 русских, пруссаков и австрийцев при 698 орудиях. Союзные монархи находились при этой армии.

Силезская армия под командованием прусского генерала Блюхера состояла из трех русских корпусов и одного прусского. Всего эта армия насчитывала 95 000 человек и 356 орудий.

Наконец, Северная армия, состоявшая под начальством шведского наследного принца Бернадота (бывшего наполеоновского маршала), включала в себя русские, шведские и прусские войска – всего 155 000 человек при 387 орудиях.

Итого в союзных армиях насчитывалось 488 000 человек и 1441 орудие. Наполеон удивительным образом сумел набрать примерно 400 000 человек пехоты и 40 000 кавалерии при 1284 орудиях.

Перемирие закончилось 27 июля (8 августа) 1813 года, а 13 (25) августа Богемская армия фельдмаршала Шварценберга подошла к Дрездену, и вскоре началась сильная артиллерийская перестрелка.

На следующий день Наполеон вошел в Дрезден, собрав там около 70 000 солдат и офицеров. Союзники к тому времени имели под городом более 110 000 человек, но императора не смущал их численный перевес. Союзники не спешили атаковать город, так как никто не хотел брать ответственность на себя. Русские и пруссаки обвиняли в нерешительности австрийцев, австрийцы – Барклая-де-Толли. По словам генерала М. И. Богдановича, «осторожный Барклай действительно не решался штурмовать укрепленный город, находясь, по непростительной небрежности главнокомандующего, в совершенном неведении насчет средств, которыми располагает неприятель»[157].

Как бы то ни было, из-за несогласованных действий союзников взять укрепленный город с ходу не удалось.

На другой день, 15 (27) августа, стрельба возобновилась с новой силой. К этому времени Наполеон располагал уже 120-тысячной армией против почти 150 000 австрийцев, русских и пруссаков у Шварценберга.

Согласно диспозиции, Барклай-де-Толли, находившийся на правом фланге союзной армии, должен был спуститься от Лёйбница к Зёйдницу. Войска, которые должны были атаковать французов с фронта, ждали, пока Барклай спустится с гор вниз. Но еще ночью начался сильный дождь, который сильно ухудшил видимость и создал страшную грязь на дорогах. В таких условиях передвигать войска и тяжелые орудия стало практически невозможно. К тому же примерно в это время Барклаю привезли донесение о поражении австрийских войск, находившихся на левом фланге у Плауэна.

В результате, союзные монархи приняли решение отказаться от дальнейших попыток овладеть Дрезденом.

Общие потери союзников под Дрезденом оцениваются разными источниками в 20 000–28 000 человек. Из 12 000–15 000 пленных большую часть составили австрийцы. Русских выбыло из строя около 1300 человек.

Был смертельно ранен и генерал Моро, находившийся рядом с императором Александром. Этот бывший герой Франции и соперник Наполеона, обвиненный им в участии в заговоре и изгнанный в США, в 1813 году вернулся в Европу и стал советником при главной квартире союзных монархов. Под Дрезденом, согласно легенде, Наполеон увидел своего личного врага в подзорную трубу, а потом сам навел орудие. Ядро оторвало Моро правую ногу, прошло навылет через лошадь и сильно ранило левую голень. Истекающего кровью генерала отнесли в деревню Каиц, где ему ампутировали обе ноги, а через две недели после операции он скончался. Кстати, похоронили Моро в Санкт-Петербурге в католической церкви Святой Екатерины.

Отступление началось поздно вечером.

Генерал Марбо в своих «Мемуарах» потом написал: «Дождь парализовал огонь пехоты обеих армий и намного замедлил движение кавалерии, поэтому основную роль в сражении сыграла артиллерия, особенно французская. Принимая во внимание большую трудность передвижения по земле, промокшей от проливных дождей, Наполеон приказал вдвое увеличить число лошадей, тащивших орудия, за счет тех лошадей, которых быстро выпрягли из повозок администрации, находившихся в безопасности в городе Дрездене. Поэтому наши орудия нанесли противнику большой урон».

По оценкам этого генерала, в первый день сражения «враг потерял 5000 человек убитыми и ранеными и 3000 солдат были взяты в плен. С французской стороны было убито и ранено 2500 человек, среди них 5 генералов». Во второй день «неприятель оставил на поле битвы 18 знамен, 26 пушек и 40 тысяч человек, из которых 20 тысяч были взяты в плен. Главные потери понесла австрийская пехота, потерявшая двух генералов убитыми, трех ранеными и двух захваченными в плен»[158].

Потери французов под Дрезденом составили не более 10 000 человек (по некоторым оценкам, от 9000 до 12 000 человек). При этом выбыли из строя 15 генералов и около 600 офицеров. И стало казаться, что миф о непобедимости Наполеона снова жив.

Генерал М. И. Богданович пишет: «Наполеон справедливо гордился своим успехом. Ему помогли много ошибки его противников, но тем не менее изумительна победа, одержанная им над союзниками, имевшими полуторный перевес силы; у Наполеона было только до двадцати пяти тысяч человек кавалерии, а у союзников до сорока тысяч; войска его состояли почти исключительно из конскриптов [новобранцев – Авт.]; напротив того, союзники имели в рядах своих много старых солдата; превосходство в артиллерии также было на их стороне. Но все эти преимущества не могли вознаградить недостатка в единоначалии, в быстроте общего соображения и исполнения действий»[159].

Французский военный историк Анри Лашук оценивает итоги сражения при Дрездене следующим образом: «Все французские войска, воодушевленные присутствием Наполеона, проявили себя при Дрездене самым лучшим образом… Увы, замечательная победа при Дрездене, эта новая демонстрация полководческого искусства Наполеона, была в значительной степени сведена на нет неудачами других военачальников, командовавших отдельными группировками Великой армии в Германии»[160].

После этого расстроенные войска союзников стали отступать на юг, в сторону Богемии. Целью князя Шварценберга, естественно, было прикрытие направления на Вену. Барклаю-де-Толли со всеми бывшими у него войсками было предписано отступить к Теплицу.

Увидев это, Наполеон решил, что его корпус под командованием генерала Вандама успеет опередить русских и пруссаков и атаковать их с тыла.

При успешном выполнении Вандамом поставленной перед ним задачи для союзных войск могла сложиться крайне опасная и даже критическая ситуация. Но на пути корпуса Вандама (а у него было около 35 000 человек) близ местечка Кульм, что в сорока километрах к югу от Дрездена, оказался 10-тысячный отряд под командованием графа А. И. Остерман-Толстого.

А вечером 17 (29) августа к Кульму подошел М. Б. Барклай-де-Толли и принял личное начальство над всеми находившимися там союзными войсками. Медлительность австрийцев его просто бесила. Он писал императору Александру: «Князь Шварценберг хочет совершенно раздробить армию вашу <…> Ежели случится несчастие, то нам собраться не можно будет и подкрепить себя некем. Против Наполеона надобно действовать массами, а не растянуто»[161].

Тем не менее, под Кульмом русские действовали отменно, а граф Остерман-Толстой «решительностью своею стяжал бессмертие». Ему помог и генерал фон Клейст, который, пытаясь спастись от преследовавшего его маршала Сен-Сира, неожиданно наткнулся на войска Вандама в самый острый момент его боя с графом Остерманом-Толстым.

В результате, 18 (30) августа французский корпус был совершенно разбит: примерно 12 000–13 000 человек были взяты в плен, в том числе пять генералов и сам Вандам, и с ними 84 орудия, несколько знамен, 200 зарядных ящиков и весь обоз.

В лагере союзников ликовали. Как совершенно справедливо считают многие историки, Кульмское сражение решительно положило конец успехам Наполеона в 1813 году.

Силы союзников стягивались под Лейпциг по частям. Первыми подошли Силезская армия Блюхера и Богемская армия князя Шварценберга. В ходе сражения подтянулись Северная армия кронпринца Бернадота, а также немалое количество иных войск. Всего союзная армия насчитывала более 300 000 человек, из которых 127 000 составляли русские, 89 000 – австрийцы, 72 000 – пруссаки и 18 000 – шведы.

У Наполеона под Лейпцигом было девять пехотных корпусов (более 120 000 человек), императорская гвардия (около 42 000 человек), пять кавалерийских корпусов (до 24 000 человек) и гарнизон города Лейпцига (около 4000 человек). Итого: около 190 000 человек.

По количеству орудий Наполеон также существенно уступал союзникам: у него их имелось в наличии 717, а у союзников – 893.

Сражение под Лейпцигом стало одной из величайших битв эпохи наполеоновских войн, и оно вошло в историю под названием «Битва народов».

Историк К. К. Абаза пишет: «За исключением турок, все народы Европы послали детей своих на Лейпцигское поле <…> Войсками руководили лучшие вожди того времени. Как участники или свидетели боя были три императора: Александр, Франц и Наполеон; три короля: Фридрих-Вильгельм Прусский, Мюрат, король Неаполитанский, и Фридрих-Август, король Саксонский <…> Ни одна битва не представляла ничего подобного: одна половина Европы стояла против другой, но из-за чего? Из-за ненасытного честолюбия, безмерной жажды власти одного человека. В первый день боя силы противников были почти равны до 200 тысяч у каждого, но союзники с часу на час ожидали сильных подкреплений; еще не подошла Северная армия, ждали армию из Польши. Зато французы имели перевес в другом: они подчинялись единой власти самого талантливого со времен Ганнибала вождя, тогда как союзники, раскинутые вокруг Лейпцига на десятки верст, подчинялись отдельным начальникам»[162].

3 (15) октября 1813 года Наполеон разместил свои войска вокруг Лейпцига, при этом большую часть своей армии (примерно 110 000 человек) он поставил южнее города. Корпус генерала Бертрана (около 12 000 человек) расположился на западе от города, а на севере находились войска маршалов Нея и Мармона (около 50 000 человек).

Союзники к этому моменту имели в наличии примерно 200 000 человек, так как австрийский корпус графа Коллоредо и русская Польская армия генерала Л. Л. Беннигсена лишь только подтягивались к месту битвы, равно как и Бернадот, возглавлявший Северную армию.

Согласно плану фельдмаршала Шварценберга, основная часть войск союзников должна была обойти правый фланг французов. При этом около 20 000 человек под командованием графа Гиулая должны были атаковать Линденау, а Блюхеру следовало наступать на Лейпциг с севера.

В русском генеральном штабе считали австрийскую диспозицию «в высшей степени несоответственной обстоятельствам» и старались убедить в этом как самого Шварценберга, так и его советников. Естественно, князь Шварценберг принялся упорно защищать свой план действий, но в конечном итоге было принято решение, что австрийский корпус графа фон Кленау, русские войска генерала Витгенштейна и прусский корпус генерала фон Клейста под общим командованием Барклая-де-Толли будут атаковать французов в лоб с юго-востока. Таким образом, Богемская армия оказалась разделенной на три части: на западе находились австрийцы Гиулая, другая часть австрийской армии должна была действовать на юге между реками Эльстер и Плейссе, а остальная часть Богемской армии под начальством Барклая-де-Толли – на юго-востоке, между Дрезеном и Хольцхаузеном.

В результате под общим командованием Барклая оказались примерно 84 000 человек с 404 орудиями, и эти войска встали в две линии.

4 (16) октября еще до рассвета войска Барклая начали выдвижение, и около восьми часов утра был открыт сильный артиллерийский огонь по французам.

Примерно в 9.30 войска генерала фон Клейста захватили деревню Маркклееберг. Затем была взята деревня Вахау, однако из-за наносящего большой урон огня французской артиллерии к полудню она была оставлена.

Такие же упорнейшие бои шли за любую деревню на юго-востоке от Лейпцига. Обе стороны несли тяжелые потери.

На юге наступление австрийцев не имело успеха, и после полудня князь Шварценберг направил один австрийский корпус на помощь Барклаю-де-Толли.

А к 15 часам Наполеон решил перейти в контрнаступление, направив кавалерию маршала Мюрата (около 10 000 сабель) на прорыв центра союзников у Вахау. Но и это действие не имело успеха, равно как неудачей закончилась и попытка наступления корпуса генерала Лористона.

В это время на западе наступление войск графа Гиулая также было отбито генералом Бертраном. С другой стороны, на севере большого успеха добилась Силезская армия. Не дожидаясь подхода Северной армии, прусский фельдмаршал Блюхер отдал приказ присоединиться к общему наступлению на Лейпциг через Мёккерн, который защищали войска маршала Мармона. В результате корпус последнего был смят, и фронт французских войск севернее Лейпцига оказался прорван. Это отвлекло Наполеона от сражения в районе Вахау, и он не смог довершить начатое.

С наступлением ночи боевые действия прекратились. Несмотря на огромные потери, в целом день завершился без особого преимущества для какой-либо из сторон.

А вот в воскресенье, 5 (17) октября, к союзникам подошло подкрепление, и положение Наполеона стало очень тяжелым. Однако генерал Беннигсен заявил, что его солдаты слишком устали после долгого перехода и не могут немедленно включиться в сражение. Было принято решение возобновить общее наступление утром следующего дня.

Что же касается Наполеона, то он ночью оставил свои старые позиции и отступил к Лейпцигу. У него к этому времени оставалось лишь примерно 150 000 человек, силы союзников были примерно в два раза больше. Несмотря на это, бои, начавшиеся 6 (18) октября, получились крайне ожесточенными и далеко не на всех участках удачными для союзников.

В 7 часов утра князь Шварценберг отдал приказ о наступлении, и вскоре французов начали теснить на всех пунктах. А потом саксонская дивизия, сражавшаяся в рядах наполеоновских войск, неожиданно перешла на сторону союзников, а чуть позже то же самое совершили вюртембергские и баденские части.

Барон Марбо в своих «Мемуарах» по этому поводу потом написал: «Подобное предательство со стороны наших союзников привело к образованию ужасной пустоты в самом центре французской армии»[163].

Короче говоря, в тот день Наполеона спасла лишь темнота, прекратившая боевые действия. А 7 (19) октября, когда утренний туман рассеялся, стало ясно, что штурма Лейпцига не понадобится: некоторые приближенные советовали Наполеону сжечь предместья Лейпцига и обороняться за городскими стенами, но император предпочел отступить.

В образовавшейся толчее сам Наполеон лишь с огромным трудом смог выбраться из города. Но значительной части его армии повезло гораздо меньше. Дело в том, что по ошибке был взорван каменный мост через Эльстер, и внутри города осталось около 30000 французов, в том числе маршалы Макдональд и Понятовский, а также генералы Рейнье и Лористон. Что это было? Предательство? Вовсе нет… Как пишет военный историк Анри Лашук, «просто один капрал инженерных войск потерял голову»[164].

Что же на самом деле произошло? Под мост в Лейпциге была подведена лодка с тремя бочонками пороха для взрыва. Но, позаботившись об уничтожении единственного моста, французы не подумали об устройстве нескольких дополнительных переправ, что, конечно, ускорило бы переход через Эльстер огромной армии Наполеона. Однако заблаговременное устройство таких переправ могло обнаружить план отступления, а Наполеон предпочитал тщательно скрывать это до последней минуты.

К сожалению, император возложил ответственность за подготовку моста к уничтожению на генерала Дюлолуа. Тот, в свою очередь, перепоручил эту задачу некоему полковнику Монфору, а тот покинул свой пост, оставив какого-то капрала в одиночестве со всеми подрывными зарядами. На вопрос капрала, когда следует зажечь заряд, ему ответили: «При первом появлении противника».

В результате, после того как несколько русских стрелков заняли близлежащие дома, и оттуда посыпались пули, капрал запаниковал и в час дня вдруг взорвал мост – несмотря на то, что он был запружен французскими войсками.

Марселен Марбо свидетельствует: «Катастрофа была полной и ужасной! После взрыва моста многие французы, отрезанные от пути к отступлению, бросились в Эльстер, чтобы его переплыть. Многим это удалось. Среди них был и маршал Макдональд. Но огромное количество наших солдат и офицеров, в том числе и князь Понятовский, погибли, потому что, переплыв через реку, они не смогли взобраться на крутой берег реки, к тому же с противоположного берега в них стреляли вражеские пехотинцы»[165].

При взрыве моста знаменитая Старая гвардия Наполеона, находившаяся уже за Эльстером, встала в боевой порядок фронтом к городу и выдвинула свои батареи. Но эта мера не могла уже помочь французам и полякам, находившимся на другом берегу от того, что еще совсем недавно было мостом.

По оценкам, примерно 20 000 человек не успели перейти по мосту и были взяты в плен. Маршалу Макдональду повезло: он пришпорил свою лошадь, и та счастливо переплыла через Эльстер, а вот лошадь Понятовского в воде сбросила своего седока, и тот утонул. Тело его было найдено рыбаком лишь через неделю. Подобным образом погиб и дивизионный генерал Дюмутье.

Французская армия, по разным оценкам, потеряла под Лейпцигом от 60 000 до 70 000 человек. Были убиты три генерала, в плен взяты король Саксонский, два корпусных начальника Рейнье и Лористон, два десятка дивизионных и бригадных генералов. Среди погибших, как уже говорилось, оказался и Юзеф Понятовский, получивший свой маршальский жезл лишь за два дня до этого рокового дня. Кроме того, союзникам достались в качестве трофеев 325 орудий, 960 зарядных ящиков и большая часть обоза. Примерно 15 000–20 000 немецких солдат, служивших в армии Наполеона, перешли на сторону союзников.

Потери союзников составили примерно 54 000 человек убитыми и ранеными, из них до 23 000 – русские, 16 000 – пруссаки, 15 000 – австрийцы. У союзников были убиты и ранены 21 генерал и 1800 офицеров.

После «Битвы народов» при Лейпциге союзные войска заняли Потсдам.

12 (24) октября 1813 года маршал Мюрат бросил Наполеона и уехал к себе в Неаполитанское королевство, вступив там в сепаратные переговоры с австрийцами.

13 (25) октября Наполеон оставил Эрфурт, а на следующий день Вюртемберг перешел на сторону союзников. Вслед на ним последовали герцогства Вюрцбургское, Гессенское и Баденское.

23 октября (4 ноября) Наполеон переправил остатки своей армии через Рейн и расположился у Майнца. Гарнизоны крепостей, оставшихся на правом берегу Рейна, начали капитулировать один за другим, а союзные монархи объявили, что воюют не против Франции, а против Наполеона, и война закончится лишь после его низложения.

Таким образом, кампания 1813 года завершилась для Наполеона неудачно, и уже в январе 1814 года союзные армии перешли через Рейн и вторглись на территорию Франции. Состояние французской армии в тот момент было критическим: готовых к бою солдат у Наполеона осталось всего около 47 000 человек. У вторгшихся в пределы Франции союзников их было в пять раз больше, и еще почти 200-тысячные подкрепления шли разными дорогами им на подмогу.

Все страшно устали от войны, но Наполеон, теперь уже один против всей Европы, как ни странно, оставался энергичен и рвался в бой. Чтобы противостоять нашествию, он, по выражению военного историка Анри Лашука, «должен был сотворить настоящее чудо»[166].

15 (27) января 1814 года Наполеон выбил русские войска генерала С. Н. Ланского из Сен-Дизье. 17 (29) января при городе Бриенне была одержана новая победа над пруссаками и русским корпусом генерала Ф. В. Остен-Сакена. Тотчас после поражения прусский генерал-фельдмаршал Блюхер поспешил на юго-восток к Бар-сюр-Об, где были сосредоточены главные австрийские силы князя Шварценберга.

Союзники располагали между Шомоном (что на Марне) и Бар-сюр-Об силами в 120 000 человек. У Наполеона в этот момент было чуть больше 36 000 человек, но он, избалованный прежним «военным счастьем», решил не отступать, а принять бой. Сражение в районе деревни Ла-Ротьер (175 км к востоку от Парижа) началась рано утром 20 января (1 февраля) и продолжалось до поздней ночи.

Французы при Ла-Ротьере в течение дня отражали атаки союзников, но были охвачены с левого фланга превосходящими силами, вытеснены из центральной позиции и вынуждены отступить к Труа. Превосходство союзников в численности не могло не сказаться, и французы отошли, потеряв около 6000 человек и бросив почти половину своей артиллерии (от 60 до 70 орудий). Союзники потеряли при Ля-Ротьере менее 5000 человек.

Сражение при Ла-Ротьере сильно сказалось на моральном духе войск и всей французской нации: Наполеон потерпел первое поражение на своей территории, а при отступлении его войска потеряли много людей из-за дезертирства.

После Ля-Ротьера Наполеон 22 января (3 февраля) вошел в город Труа, расположенный на берегу Сены. Его положение оставалось крайне опасным, ибо подкреплений подходило мало, и поступали они крайне медленно, гораздо медленнее, чем того хотелось бы императору.

Как ни странно, по мере возрастания опасностей, император французов становился все энергичнее.

29 января (10 февраля), после нескольких быстрых переходов на северо-запад, он напал на стоявший у Шампобера отряд генерала З. Д. Олсуфьева и разбил его наголову.

По словам генерала А. И. Михайловского-Данилевского, русские потеряли под Шампобером до 2000 убитых и пленных и 9 орудий, но в бюллетенях Наполеона, возвестивших об этом сражении, было сказано, что он отбил 40 пушек, взял в плен 6000 человек, а остальных потопил в прудах и озерах. По мнению военного историка Анри Лашука, русские потери составили 1200–1500 человек, и еще 1837 человек, включая самого генерала Олсуфьева, были взяты в плен. Потери французов оцениваются в несколько сот человек.

На другой день Наполеон повернул от Шампобера к Монмирайю, где стояли русские и пруссаки. Сражение при Монмирайе, происшедшее 30 января (11 февраля), закончилось новой блестящей победой Наполеона. Союзники потеряли в этот день до 3700 человек, а Наполеон – около 2000 человек. Союзники поспешно отступали с поля боя, оставив 6 знамен, 26 орудий и около 200 повозок.

Потом Наполеон резко двинулся на север, и битва при Шато-Тьерри 31 января (12 февраля) вновь завершилась его победой. Более того, если бы не ошибочное движение и опоздание маршала Макдональда, дело кончилось бы полным истреблением сражавшихся у Шато-Тьерри союзных сил. 2 (14) февраля Наполеон уничтожил авангард Блюхера у деревни Вошан: там пруссаки потеряли около 9000 человек.

6 (18) февраля произошло новое сражение при Монтрё (это уже на юго-западе от Вошана), и опять союзники, потеряв 6000 человек и 15 пушек, были отброшены на сорок миль к югу. Французы потеряли примерно 2500 человек. Но потом Наполеон был вынужден отстать от Блюхера, который соединился в Шалоне с Йорком и Остен-Сакеном и смог привести свои потрепанные войска в порядок. То есть, получается, союзники, несмотря на поражения, не пали духом: слишком многое было поставлено на карту. И в самом деле, следовавшие одна за другой победы Наполеона заставляли их с тревогой думать о том, что же будет, если этот человек останется на престоле, отдохнет, соберется с новыми силами? Кто справится с ним тогда, через год, через два?

Историк В. М. Безотосный пишет: «Так закончилась мощная многоходовка или так называемая “шестидневная кампания Наполеона” 1814 года (некоторые называют «пятидневной»). Кроме как блистательной или «дорогой победой» ее историки не именуют. Это была яркая вспышка полководческого таланта, действительно шедевр военного искусства (если его можно именовать искусством). За это время французский император как будто обрел былую поразительную энергию и продемонстрировал высшее тактическое и стратегическое мастерство. И снова засверкало военное счастье Наполеона <…> Шутка ли сказать, за шесть дней было захвачено в плен четыре русских генерала, для сравнения – за весь 1812 год французы в бою взяли лишь двоих израненных генералов. Отступающая Силезская армия была дезорганизована, потеряла моральный дух и находилась в полном расстройстве. Но вот только догнать и добить противника Наполеон уже не мог, хотя этого требовала оперативная обстановка и логика военного успеха. Ему мешал лимит времени, выделенный судьбой»[167].

У Наполеона к началу марта было уже больше 75 000 человек, из них 40 000 он выставил заслонами против отступившего князя Шварценберга, а с 35 000 устремился за Блюхером, который сам по чистой случайности чуть было не попал в плен. Но, спасшись от плена, Блюхер не ушел от сражения: 23 февраля (7 марта) Наполеон настиг его у Краона (это уже на северо-востоке от Монтрё, гораздо севернее Вошана) и завязал бой с выдвинутым ему навстречу корпусом генерала М. С. Воронцова. Итог дня: русские потеряли 5000 человек, французы – на 500 человек больше. А тем временем вся армия Блюхера сосредоточилась еще севернее, у Лаона. 25–26 февраля (9–10 марта) Наполеон предпринял попытки выбить союзников из лаонской позиции, но попытки эти не удались. Потеряв около 9000 человек, Наполеон отвел свои войска на юго-запад, к Суассону.

В это же время маршалы Удино и Макдональд, которым было приказано следить за князем Шварценбергом, были отброшены в район Прованса.

Не успев отдохнуть и не дав отдохнуть своей армии после безрезультатного сражения у Лаона, Наполеон, который, как утверждает военный историк Дэвид Чандлер, «несмотря на угнетающую обстановку, был преисполнен боевого духа»[168], бросился на вошедший в Реймс 15-тысячный русско-прусский отряд под начальством русского генерала графа де Сен-При. 1 (13) марта Наполеон неожиданно ворвался в Реймс, наголову разгромив противника (при этом сам де Сен-При был убит). После этого Наполеон двинулся на юг для встречи с князем Шварценбергом.

Встреча эта произошла 8 (20) марта у Арси-сюр-Об. У Наполеона было около 30 000 человек, у Шварценберга – около 90 000. Сражение, в котором принимал участие и Барклай-де-Толли, длилось целый день, французы нанесли союзникам большие потери, но преследовать Шварценберга сил уже не было, и Наполеон, контратакованный гренадерами Н. Н. Раевского и кирасирами принца Евгения Вюртембергского, был вынужден уйти обратно за реку Об.

После сражения при Арси-сюр-Об Наполеон со своей 50-тысячной армией задумал зайти в тыл союзников и напасть на их пути сообщения. При этом Париж был оставлен практически неприкрытым, и вот тут-то союзники и решили рискнуть: воспользоваться тем, что Наполеон далеко на востоке, и идти прямо на французскую столицу, рассчитывая захватить ее раньше, чем император французов успеет лично прийти на ее защиту.

Прямой путь на Париж преграждали только маршалы Мармон и Мортье, но у них в общей сложности было не более 25 000 человек, да и то не регулярные войска, а неопытные новобранцы и национальные гвардейцы. Фактически они оказались брошены Наполеоном на произвол судьбы. Сражение при Фер-Шампенуазе 13 (25) марта не могло не закончиться их полным поражением.

В результате, почти 150-тысячная армия союзников, оставив Наполеона далеко на востоке, 17 (29) марта 1814 года подошла к парижским пригородам Пантен и Роменвилль.

О настроениях, царивших в Париже, сам маршал Мармон написал в своих «Мемуарах» следующее: «Жители Парижа мечтали о падении Наполеона: об этом свидетельствует их полное безразличие в то время, как мы сражались под его стенами. Настоящий бой шел на высотах Бельвиля и на правом берегу канала. Так вот, ни одна рота национальной гвардии не пришла нас поддержать. Даже посты полиции, стоявшие на заставах для задержания беглецов, сами разбежались при первых выстрелах противника»[169].

Короче говоря, падение Парижа «уже не могло быть отсрочено».

Маршал Мармон возглавлял оборону Парижа от Марны до высот Бельвиля и Роменвиля, а маршалу Мортье была поручена линия обороны, шедшая от этих высот до Сены. Войск у того и другого было так мало, что выполнение задачи выглядело маловероятным.

Союзники подошли к Парижу с севера и с востока тремя колоннами: правую (Силезскую армию) вел прусский фельдмаршал Блюхер, центральную возглавлял М. Б. Барклай-де-Толли, а левая колонна под командованием кронпринца Вильгельма Вюртембергского двигалась вдоль правого берега Сены. Боевые действия в центре и на левом фланге союзников возглавлял Барклай.

Как мы уже говорили, союзники спешили овладеть Парижем до подхода армии Наполеона, поэтому Барклай не стал дожидаться сосредоточения всех сил для одновременного штурма со всех направлений.

Одним из первых перешел в атаку генерал Н. Н. Раевский. Выделенный из его войск сильный отряд в шесть часов утра 18 (30) марта пошел на Пантен и к лесу между этой деревушкой и Роменвилем, а сам генерал Раевский с пехотой князя Горчакова и кавалерией графа Палена 1-го пошел на штурм высот Роменвиля. Как обычно, гвардия оставалась в резерве.

Но французы сумели предупредить атаку Н. Н. Раевского. Понимая, что Пантен и Роменвиль составляют ключ к их позиции, они вознамерились овладеть ими, и были в полном движении, когда принц Евгений Вюртембергский приближался к Пантену. Угадав замысел противника, принц оставил в этом селении одну дивизию, а с другой пошел навстречу французам, к холму за Пантеном. Фактически генерал Евгений Вюртембергский (племянник императрицы Марии Федоровны, супруги Павла I) один вынужден был выдержать кровопролитный бой, в котором он потерял только убитыми до 1500 человек. После этого он запросил подкреплений, известив Барклая следующей запиской: «Второй корпус обрекает себя на жертву. Подумайте о нас и помогите нам». Михаил Богданович ответил: «С благодарностью признаю вашу решимость. Гренадеры готовы подкрепить вас».

Как видим, решительные действия Барклая, пославшего вперед две дивизии 3-го гренадерского корпуса, во многом способствовали общему успеху сражения под Парижем. Он ввел в бой резерв и «немедленно определил жребий сражения».

После этого Барклай приказал приостановить наступление, ожидая вступления в дело запоздавшей Силезской армии Блюхера и войск кронпринца Вильгельма Вюртембергского. Однако выяснилось, что Блюхер слишком поздно получил диспозицию и не смог занять назначенных ему мест, а кронпринца нельзя ожидать ранее, чем через несколько часов.

Позднее Блюхер оправдывался тем, что его армия запоздала с началом штурма из-за канала Урк, который не был нанесен на карты и который пришлось долго и трудно форсировать.

Лишь примерно в одиннадцать часов корпуса Йорка и фон Клейста приблизились к укрепленному селению Лавилетт, что на севере от Парижа, а корпус А. Ф. Ланжерона пошел на Монмартр, высокий холм, господствующий над Парижем.

Когда у Лавилетта разгорелся упорный бой, французы возобновили атаки на Пантен, но прибытие Силезской армии решило судьбу битвы.

И именно в это время, наблюдая с Монмартрского холма огромное превосходство союзных сил, командующий французской обороной Жозеф Бонапарт, старший брат Наполеона, решил покинуть поле боя.

Примерно в час дня колонна кронпринца Вильгельма Вюртембергского перешла Марну и атаковала крайний правый фланг французской обороны с востока, пройдя через Венсенский лес и захватив селение Шарантон.

В это же время Барклай возобновил наступление в центре, и вскоре пал Бельвиль.

Можно утверждать: атака на Париж была подготовлена из рук вон плохо. Союзное командование не показало нужного единства, оно предпочитало действовать числом, а не умением, но при этом бросало в самое пекло исключительно русские войска. В результате, русские понесли очень большие потери (78 % от общих потерь союзников).

Тем не менее, на всех направлениях союзники раньше или позже вышли к городским кварталам, и бои закипели на улицах города. Видя это, маршал Мармон, желая спасти многотысячный город от разрушения, отправил парламентеров к русскому императору. На это Александр I ответил, что «прикажет остановить сражение, если Париж будет сдан: иначе к вечеру не узнают места, где была столица»[170].

В ночь с 18 на 19 (с 30 на 31) марта маршал Мармон, посчитав дальнейшее сопротивление бессмысленным, заключил с союзниками перемирие и отвел остатки своих войск на юг от столицы.

Вот этот шаг и инкриминируется Мармону. Очень многие историки утверждают, что Мармон сдал Париж, встав на путь предательства. Очень часто при этом употребляются такие слова, как «измена» и «капитуляция». А. З. Манфред, в частности, утверждает, что Мармон «изменил воинскому долгу и открыл фронт противнику»[171]. Почему же в том же самом не обвиняется маршал Мортье, все время находившийся рядом с Мармоном и тоже согласившийся на сдачу Парижа? Вопрос без ответа.

Войсками в Париже командовал Жозеф Бонапарт. Видя, что дальнейшее сопротивление не имеет смысла, маршал Мармон решил срочно связаться с Жозефом Бонапартом, но того на месте уже не оказалось.

В своих «Мемуарах» маршал Мармон пишет: «Я получил от короля Жозефа разрешение на ведение переговоров о сдаче Парижа иностранцам. 30 марта он писал: «Если господа маршал герцог Рагузский и маршал герцог Тревизский не смогут держаться, они уполномочиваются войти в переговоры с князем Шварценбергом и русским императором, находящимися перед ними»[172].

Это очень важное заявление. Мармон утверждает, что Жозеф Бонапарт, бывший его непосредственным начальником, давал ему право вступать в переговоры с противником.

Эта версия находит свое подтверждение у биографа Наполеона Вильяма Миллигана Слоона, который пишет, что «Жозеф именем императора уполномочил Мармона вступить в переговоры», а также что у Мармона «имелись положительные инструкции спасти во что бы то ни стало Париж от разграбления»[173].

Почему же Жозефа Бонапарта никто не упрекает в предательстве и оставлении Парижа? Еще один риторический вопрос…

Пока договаривались с французскими маршалами о сдаче Парижа, император Александр I некоторое время оставался на Бельвиле и Сен-Шомоне. Потом он объезжал стоявшие вблизи полки, поздравляя их с победой.

Капитуляция Парижа была подписана в два часа утра 19 (31) марта 1814 года в селении Лавилетт. К семи часам утра по условиям соглашения французская регулярная армия должна была покинуть Париж. А в полдень того же дня части союзной армии (главным образом русская и прусская гвардия) во главе с императором Александром триумфально вступили в столицу Франции.

Через день после вступления союзников в Париж генерал-фельдмаршал Блюхер, заболев, сложил с себя звание главнокомандующего Силезской армией, и она, по желанию прусского короля, 21 марта (2 апреля) была передана М. Б. Барклаю-де-Толли. Начальство же над русско-прусскими резервами перешло к цесаревичу Константину Павловичу.

Для тех, кто считал Наполеона величайшим человеком в мире, все дальнейшее произошло с ужасающей скоростью: еще в октябре 1812 года император смотрел на руины захваченной Москвы, а в конце марта 1814 года враги Наполеона победоносно вступили в поверженный Париж.

Британский историк Чарльз Алан Файф пишет: «В течение двух дней Наполеон не переставал торопить своих солдат; наконец, не будучи в состоянии выносить дольше нестерпимой неизвестности, он оставил армию утром 30-го и с величайшей поспешностью поехал через Фонтенбло по дороге в столицу. К вечеру он получил известие, что сражение уже началось, а прибыв в десять часов ночи в деревню Фроманто, в пятнадцати милях от Парижа, он узнал, что Париж уже сдался»[174].

После капитуляции Парижа, состоявшейся 19 (31) марта 1814 года, Сенат Франции издал декрет о низложении Наполеона. А 23 марта (4 апреля) под давлением собственных маршалов Наполеон, находившийся во дворце Фонтенбло, написал заявление об «условном отречении» в пользу своего сына Наполеона II при регентстве его австрийской жены Марии-Луизы, однако союзники не приняли предложенные условия отречения.

В итоге, по настоянию императора Александра I, 25 марта (6 апреля) 1814 года Наполеон написал другой акт отречения, и в тот же день Сенат провозгласил королем Людовика XVIII.

Британский историк Чарльз Алан Файф объясняет происходившее так: «Царство Наполеона приходило к концу <…> Союзники порешили поставить условием мира низвержение его с престола. По мере наступления развязки становилось очевидным, что единственным возможным для него преемником является глава дома Бурбонов, хотя Австрия согласилась бы, вероятно, на установление регентства в лице императрицы Марии-Луизы, а у царя был одно время план поставить во главе французского государства Бернадота. Немедленно после занятия Парижа решено было возвести на трон изгнанного Людовика XVIII»[175].

Получается, что последний и решающий удар в спину императору нанесла армия. От великого полководца отвернулись его верные маршалы Ней, Бертье и Лефевр. Поняв, что он проигрывает по всем статьям, и ему незачем больше сражаться, Наполеон отрекся от престола. С ним остались только несколько слуг, врач и генерал Арман де Коленкур.

30 марта (11 апреля) 1814 года был подписан договор между Наполеоном, с одной стороны, и Россией, Австрией и Пруссией, с другой стороны. С французской стороны его подписали Ней, Макдональд и Коленкур.

Договор состоял из 21 статьи и выглядел следующим образом.

Переезд Наполеона на юг оказался достаточно непростым. В сопровождении комиссаров стран-победительниц он двигался через Лион, где было много приверженцев Наполеона, и этот город постарались миновать ночью. Но дальше уже кричали: «Долой тирана! Смерть тирану!» Например, в Авиньоне толпа требовала выдачи корсиканца, хотела утопить его в реке. Комиссаров же встречали дружелюбно и кричали им: «Да здравствуют союзники!»

В одном месте народ остановил карету Наполеона, пытался вытащить его наружу и разорвать на части. Ни один из комиссаров союзников не пришел бывшему императору на помощь, только граф П. А. Шувалов пробился через толпу и грудью прикрыл Наполеона. После этого инцидента граф Шувалов предложил Наполеону поменяться шинелями. Утверждается, что он сказал, что они одного роста, и в случае следующего нападения это может спасти жизнь бывшему императору. Наполеон удивился и захотел выяснить, почему русский генерал делает такое предложение? И П. А. Шувалов ответил:

– Мой император Александр поручил мне доставить вас к месту ссылки живым и невредимым. Я считаю долгом чести выполнить приказ моего императора.

В дальнейшем, уже в русской шинели, Наполеон сидел молча, только время от времени горькая улыбка искажала его холодное лицо. «Сознавал ли он в эти тяжкие минуты, – пишет историк К. К. Абаза, – свои ошибки, свои заблуждения? Осталось неизвестным»[200].

А потом Наполеон сел на английский фрегат и на шестой день плавания высадился на острове Эльба. Жители острова, полные гордости при виде столь знаменитого гостя, встретили его с восторгом.

На Эльбе Наполеону разрешили держать при себе личную охрану из 600 человек, также он был объявлен императором этого острова, но при этом его морские границы контролировались британскими военными судами.

Наполеон находился на Эльбе 9 месяцев и 21 день, после чего он тайно переправился с острова во Францию, и начался период, который вошел в историю под названием «Сто дней».

В сентябре 1814 года в Вене начал работу Венский конгресс – общеевропейская конференция, в ходе которой должна была быть выработана система договоров, направленных на восстановление монархий, разрушенных французской революцией 1789 года и наполеоновскими войнами.

Переговоры в Вене проходили в условиях тайного и явного соперничества, бесконечных интриг и закулисных сговоров. К началу февраля 1815 года конфронтация между участниками конгресса стала настолько очевидной, что благодаря ей была выстроена целая система компромиссных соглашений по территориальному переустройству Европы. Члены Венского конгресса были полностью погружены в рутину совещаний и развлечений, как вдруг грянул гром… В Вену пришла страшная весть: Наполеон бежал с острова Эльба.

Некоторое время прошло в догадках о том, где Наполеон сойдет на берег. Одни полагали, что он отправится в Америку, другие – что он поплывет в Неаполь, но большинство думали, что он высадится во Франции.

Так и произошло: 17 февраля (1 марта) 1815 года Наполеон высадился на юге Франции, в бухте Жуан.

21 февраля (5 марта) монархи, находившиеся в Вене, обнародовали манифест, в котором Наполеон был объявлен вне закона, а 1 (13) марта представители России, Австрии, Пруссии и Англии обязались не слагать оружия до тех пор, пока окончательно не лишат его возможности нарушать спокойствие Европы.

Узнав о неожиданном возвращении императора, бывшие маршалы Наполеона повели себя по-разному. Кто-то без рассуждений бросился к нему на помощь, кто-то затаился, ожидая, куда все это выведет. А, например, маршал Лефевр открыто выступил с заявлением о том, что это возвращение гибельно для страны. При этом он якобы даже сказал:

– Он не будет доволен, пока нас не перебьют всех до последнего!

Наполеон отплыл с Эльбы с небольшой флотилией, состоявшей из брига и шести малых судов, на которых находилось всего 1100 человек.

17 февраля (1 марта) 1815 года он сошел на берег в бухте Жуан, недалеко от небольшого тогда городка Канны. Из представителей власти первыми Наполеона и его спутников встретили сотрудники таможенной службы и мэры ближайших муниципалитетов. Никто из них даже не попытался противодействовать императору.

Вступив на французскую землю, Наполеон приказал напечатать прокламацию, обращенную к народу, в которой говорилось:

Французы! Я возведен на престол вашим выбором; все, что совершено без вас, противозаконно. В изгнании услышал я ваши жалобы и желания; вы хотите избранного вами правления; вы обвиняли мое успокоение; вы упрекали, что я ради своего покоя жертвую благом отечества! Я переплыл моря, невзирая на опасности; хочу вступить снова в права мои, основанные на ваших. Все сказанное, написанное или сделанное со взятия Парижа останется мне навсегда неизвестным и не будет иметь влияния на важные услуги, мне оказанные.

Наполеон двинулся через границу Бельгии со 170-тысячным войском и сначала, 3 (15) июня 1815 года, обрушился на генерал-фельдмаршала Блюхера. После мужественного сопротивления пруссаки принуждены были начать отступление, но отступили они в полном порядке в направлении к Вавру. Затем Наполеон обратился против британского полководца герцога Веллингтона и атаковал его, 18 июня, при Ватерлоо (в 15 километрах к югу от Брюсселя). Британцы с удивительной стойкостью выдержали нападение.

Задача их состояла в том, чтобы оспаривать у французов победу до той минуты, пока Блюхер не подоспеет к ним на помощь, чтобы затем окончательно вырвать у Наполеона победу. И британцы успешно выполнили эту задачу. Они отбивались от французов, не уступая своих позиций, пока не показались пруссаки.

Появление Блюхера решило битву: французы пустились бежать, и бегство это повлекло за собой полный распад наполеоновской армии. Сам Наполеон едва избежал плена, но потом все равно был вынужден вторично отречься от престола, что лично для него закончилось ссылкой на далекий остров Святой Елены.

Главным виновником этой катастрофы вот уже 200 лет считается маршал Груши: якобы это он допустил фатальную ошибку, он вовремя не пришел на помощь императору, он своим опозданием погубил французскую армию, и, наконец, он в самый ответственный момент чуть изменил своему благодетелю.

Это распространенное мнение наиболее авторитетно выразил автор знаменитой «Истории Консульства и Империи» французский историк Луи-Адольф Тьер, который заявил: «Настоящей причиной наших несчастий <…> был маршал Груши»[202].

Но так ли все обстояло на самом деле? Мы уже хорошо знаем, как легко и быстро Наполеон умел находить виновников всех своих бед, не допуская и мысли о том, что истинную причину разумнее искать в себе самом. При этом он обладал удивительным даром убеждения, и у всех его «версий» реальных событий тут же находилось множество поклонников, активно развивавших их и находивших им массу «подтверждений». Не обстояло ли все так и на этот раз?

Известный историк Эдит Саундерс в своей книге «Сто дней» пишет: «Пропаганда с острова Святой Елены сделала из Груши козла отпущения: некомпетентного, апатичного маршала, который мог бы спасти положение»[203].

Рассмотрим же события 16, 17 и 18 июня 1815 года более подробно.

Как известно, 4 (16) июня маршалу Груши было поручено командование правым крылом французской армии, которое должно было атаковать пруссаков в направлении Сомбрефа.

В 7 часов утра 4 (16) июня Груши получил от начальника генерального штаба приказ следующего содержания:

Господин маршал, император приказывает, чтобы вы выдвигались <…> в направлении Сомбрефа, где вы должны будете занять позиции. Такой же приказ отдан и генералу Вандаму с 3-м пехотным корпусом и генералу Жерару с 4-м корпусом.

Как известно, Наполеон мечтал о величии. И он, без сомнения, вошел в историю. Но как? Как великий полководец, как завоеватель, как вершитель судеб других народов, как решительный перекраиватель карты Европы. Да что там Европы… Всего мира! Но вот внутренние дела Франции его, похоже, интересовали мало.

С приходом Наполеона к власти (а он совершил государственный переворот в 1799 году) проблема огромного государственного долга, накопленного Францией со времен Старого Режима и Директории, достигла своего апогея. В 1793 году государственный долг превысил 3 миллиарда ливров[222]. Все налоги были потрачены на три-четыре года вперед, и королю пришлось брать частные кредиты у евреев-ростовщиков. Поскольку вернуть разом такую сумму было невозможно, предлагалось пожизненно выплачивать кредиторам годовые 5 %, не возвращая основной вложенный капитал. Директория пошла еще дальше, убрав часть долга при помощи пресловутого «банкротства на две трети», в результате чего пропали 2/3 задолженности кредиторам. Последние, однако, получили пожизненное начисление 5 % от оставшейся трети.

Следует признать, что наследство от Директории Наполеон получил самое плачевное: экономика в стране не развивалась, а инфляция была просто чудовищной.

Встав во главе страны, Наполеон старался не увеличивать государственный долг. Один из его принципов заключался в том, чтобы не делать государственных заимствований, но ему явно не хватало налоговых поступлений, и он пользовался краткосрочными частными займами. Так он ежегодно получал от 400 до 500 миллионов франков.

Банк Франции был учрежден в 1800 году. Безусловно, Наполеон понимал опасность, связанную с появлением в стране центрального банка. Он говорил: «Рука дающая выше руки берущей. У денег нет родины, у финансистов нет патриотизма и нет порядочности: их единственная цель – это прибыль»[223]. Правильно, кстати, говорил…

Банкир Майер Амшель Ротшильд предложил Наполеону стать его кредитором, но тот отказался. Чтобы быть независимым от Ротшильдов, он все-таки принял решение создать национальный банк, но находящийся под его жесточайшим контролем. Естественно, он ввел в правление банка своих родственников, а с 1806 года стал лично назначать управляющего и его заместителей.

А еще 16 июля 1806 года Наполеон инициировал создание так называемой «Кассы обслуживания» (Caisse de service), в которой клиенты могли возмещать вложенные средства за счет военных контрибуций. Понятно, что только по мере их поступления. Плюс с 1806 года начали выпускаться облигации: это были краткосрочные займы (капитал возвращался через два года) на общую сумму в 444 миллиона франков.

Вот только вопрос: а горели ли держатели капитала желанием одалживать деньги наполеоновскому режиму? Особенно с того момента, когда войны резко изменили свой характер? Всем же было очевидно уже в 1807 году, что Наполеон не остановится на мире, подписанном с русским императором Александром I. И все понимали, что война вредна для бизнеса, что она выгодна только торговцам оружием и военным снаряжением.

Вопреки уверениям Наполеона, война и в самом деле дорого обходилась государственным финансам, принося ничтожную экономическую выгоду. Безусловно, часть функционирования армий обеспечивалась за счет оккупированных стран, но первоначальные инвестиции (рекрутский набор, снаряжение, вооружение сотен тысяч человек) практически никогда не окупались завоеванием. В общей сложности, лишь примерно 40 % расходов на войны компенсировались контрибуциями, а остальные 60 % (а это около 1,8 миллиарда франков) ложились тяжелым бременем на государственную казну. В 1814 году Империя имела почти 500 миллионов франков неоплаченных военных долгов, что было эквивалентно половине госбюджета, который вырос до 1 миллиарда франков.

Будущее для деловых людей Франции всегда казалось неопределенным. Доказательством тому служит провал выпуска облигаций в 1812 году: из запланированных 100 миллионов франков было размещено только 12 миллионов. Для сравнения: доверие к Англии направило сотни миллионов франков в Лондон. По оценкам, Альбион в период с 1792 по 1814 гг. смог занять 29 миллиардов франков, что в пять-шесть раз превышало мировую денежную массу.

Государственные расходы при Наполеоне постоянно повышались: с примерно 700 миллионов франков в 1805 году до почти 1 миллиарда франков, начиная с 1811 года. За весь период военные расходы составили 67 % от общих расходов. Для сравнения: военный бюджет до 1789 года составлял 40 % всех расходов и 65 % – к концу Директории.

Для обеспечения доходов Наполеон сохранил введенные во время Революции прямые налоги и создал большое количество косвенных налогов (на въезд в города, на алкогольные напитки, на соль и табак, таможенные пошлины и т. д.). Психолог и социолог Гюстав Лебон отмечает: «Изменение налоговой системы при Наполеоне не было радикальным: тот, по сути, воссоздал систему косвенных налогов, которая была отменена Великой французской революцией как унижающая гражданина <…> но они теперь назывались “сборами”, “акцизами” или как-то еще»[224].

Налоговое бремя при Директории почти вернулось к уровню до 1789 года. С 1807 года оно выросло на 50 %, а с 1811 по 1813 гг. – стало вдвое больше, чем было до Революции.

Монополия на эмиссию бумажных денег при Наполеоне осуществлялась через Банк Франции, частное учреждение, действовавшее под контролем государства. В 1803 году в обращение был введен серебряный франк весом в 5 г, свободно обменивавшийся на бумажные деньги.

Был введен наполеондор – золотая монета достоинством в 20 франков, содержащая 5,8 г чистого золота. Чеканились также двойные наполеондоры (в 40 франков), 1/2 наполеондора (в 10 франков) и 1/4 наполеондора (в 5 франков).

При этом при Наполеоне Франция имела высокий дефицит, особенно из-за военных расходов, произведенных в течение последних двух лет. А в последние месяцы казна Империи вообще практически перестала функционировать. Неоплаченные расходы по состоянию на 1 апреля 1814 года составили 503 миллиона франков.

Экономические кризисы следовали один за другим: 1803 год, 1806 год, 1810 год…

В 1810–1811 гг. разорились парижские банки Лафита, Фула, Туртона. Жак Неккер, отец знаменитой мадам де Сталь, хранил в банках только половину своих денег, а то и меньше. Количество банкротств росло. «Все рынки Франции, Германии и Италии пришли в упадок», – сообщалось в донесении полиции. В Лионе число шелкоткацких станков сократилось вдвое, мануфактуры Руана потребляли лишь треть обычного количества сырья…

Удивительно, но Наполеон испытывал врожденную неприязнь ко всему, что связано с торговлей и поставками. Он называл это спекуляцией и даже бросил в тюрьму известного предпринимателя Габриэля-Жюльена Уврара, занимавшегося военными поставками и открыто говорившего о том, что Континентальная блокада отрицательным образом сказывается на делах.

После Ватерлоо наполеоновский баланс резко ухудшился. Одни только расходы на содержание оккупационных сил на территории Франции составили 328 миллионов франков. Плюс со всей Европы стали поступать требования о компенсации от частных лиц, пострадавших в наполеоновских войнах.

По словам историка Пьера Бранда, авантюра с возвращением Наполеона с острова Эльба действительно составила сто дней – «сто самых дорогих дней в истории Франции».

Конечно же, Наполеон был осведомлен об экономическом и финансовом положении страны. Министр финансов Мартен-Мишель-Шарль Годен и директор государственного казначейства Франсуа де Барбе-Марбуа регулярно передавали ему подробные отчеты. Император в 1812 году создал Министерство мануфактур и торговли – первое в истории Министерство экономики. Но вот имел ли он собственную экономическую политику?

Прежде всего, Наполеон считал, что деятельность государства должна быть сосредоточена на трех областях: стратегия развития, внешняя торговля и удовлетворение потребностей населения. Так что сегодня Наполеон выглядел бы скорее «либералом».

Во Франции Наполеон поощрял альтернативные культуры (например, сахарную свеклу) для устранения проблем, связанных с утратой колоний и Континентальной блокадой.

Кстати, история с сахарной свеклой весьма интересна. В 1789 году на одного француза приходилось в среднем около 1 кг сахара в год. Во времена Директории во Франции уже имелось не менее 25 сахарных заводов, и поставляли они на рынок чуть ли ни 1/5 всего европейского запаса сахара.

Наступил 1800 год, и производство сахара начало сокращаться. «Почему нет сахара?» – возмущались французы. Конечно же, во всем обвинили Англию, вечно строившую французам козни благодаря своему контролю над морями и океанами. Английский флот блокировал французские корабли, груженые сахаром. В Лондоне вынашивали планы вынудить Францию все колониальные товары покупать только у Англии.

С провозглашением Империи и установлением Континентальной блокады, ситуация стала еще хуже. Континентальную блокаду или систему экономических и политических мер, направленных против Англии, объявил Наполеон. Его декрет запрещал вести торговые, почтовые и другие сношения с Британскими островами; блокада распространялась на все подвластные Франции, зависимые от нее или союзные ей страны. Со своей стороны, Англия ответила на Континентальную блокаду контрблокадой, широким развертыванием морской торговой войны и контрабандной торговли, с которой организованная французскими властями и их союзниками таможенная охрана была не в состоянии справиться.

Короче говоря, проблем возникло масса. А с сахаром положение вообще стало катастрофическим: Франция оказалась отрезанной от Вест-Индии, поставлявшей этот сладкий продукт, производившийся из сахарного тростника.

И тут на помощь Наполеону и всем французам пришел потомственный банкир Делессер, изобретший метод экстракции сахара из сахарной свеклы.

Жюль-Поль-Бенжамен Делессер родился 14 февраля 1773 года в Лионе. Его отец Этьен Делессер был человеком деловым, создавшим сеть банков и страховых компаний. С детства Бенжамен увлекался науками и изобретательством, был знаком с Адамом Смитом и Джеймсом Ваттом. Окончив артиллерийскую школу, он быстро стал капитаном национальной гвардии. Потом он служил в Бельгии под началом генералов Пишегрю и Кильмена, причем у последнего был адъютантом.

В 1795 году отец возложил на Бенжамена руководство банком, и впоследствии он стал одним из создателей французской сети сберегательных касс, которой сам управлял почти 20 лет, а потом передал под контроль государства. В год его смерти эта сеть насчитывала 350 сберкасс, аккумулировавших более 400 миллионов франков.

В 1801 году, будучи человеком весьма небедным, Делессер основал первый завод по производству сахара в Пасси, а потом еще десяток подобных заводов в различных районах Франции.

После провозглашения Континентальной блокады дела Делессера пошли плохо, и он спешно занялся поиском новых способов получения сырья для производства сахара и изобрел промышленный метод экстракции сахара из сахарной свеклы.

Строго говоря, появление нового альтернативного тростнику сахароноса историки науки связывают с открытием немецкого ученого-химика Андреаса-Сигизмунда Маргграфа, умершего, когда Делессеру было всего 9 лет. Он первым в 1747 году выделил твердый сахар из свекольного сока. Полученный сахар, как утверждал Маргграф, по своим вкусовым качествам не уступал тростниковому, однако сам он не увидел широких перспектив практического применения своего открытия.

Дальше в исследовании и изучении данного открытия пошел ученик Маргграфа Франц-Карл Ахард. Он с 1784 года активно взялся за усовершенствование открытия своего учителя. Ахард прекрасно понимал, что одним из важнейших условий успеха нового, весьма перспективного дела, является улучшение сырья, то есть повышение сахаристости свеклы. Уже в 1799 году труды Ахарда увенчались успехом. Появилась новый сорт культурной свеклы – сахарная свекла. В 1801 году в своем имении в Силезии Ахард даже построил первый в Европе завод, на котором он освоил получение сахара из свеклы. Но и тогда выработка сахара из свеклы была сочтена нерентабельной.

Но Бенжамен Делессер, к счастью, был не просто ученым, а банкиром, и на многие вещи он смотрел совершенно иначе. Поняв, что Франция осталась без сахара из тростника, он стал искать не способ переработки на сахар сахарной свеклы (он был известен), а именно новую технологию промышленного производства сахара. Вкладывая в это деньги, он увидел в развитии новой отрасли возможность одновременного развития сельского хозяйства и промышленности. Ну, и конечно, он увидел в этом возможность собственного обогащения. Очень часто именно такой подход оказывается эффективнее многолетних опытов и ожиданий «озарения», характерных для большинства ученых-теоретиков.

Делессер внимательно следил за деятельностью Ахарда, причем не просто следил, а совершенствовал его методы.

Тем временем, Наполеон тоже не сидел сложа руки. Идея получения сахара из свеклы пришла в голову и ему. В 1808 году он обратился к своим академикам с вопросом: что они думают о сахарной свекле. Ученые долгое время тянули с ответом, а потом выдали заключение, что свекла самой природой предназначена для кормления скота, и в промышленности ее значение равно нулю.

Крайне негативно реагировали на подобный вариант и знатные парижане. Известное дело: сахар – это сахар, а свекла – это свекла. Не пить же, в самом деле, кофе со свеклой? Если так дело пойдет, то завтра вместо хлеба предложат есть сено…

Наполеону оставалось только терпеливо собирать донесения полиции по поводу «свекольной» бури, охватившей Париж, и просвещенные мнения членов Академии.

А тем временем, в XVI-ом округе Парижа, в Пасси, Бенжамен Делессер вовсю экспериментировал со своей установкой по производству сахара методом Ахарда. Один из министров Наполеона был химиком по образованию и оказался в курсе опытов Делессера. Он сообщил императору о скромном сахарном заводике. 2 января 1812 года Наполеон посетил предприятие Делессера в Пасси, все тщательно осмотрел, выслушал объяснения хозяина и остался очень доволен. На прощание он снял со своего мундира орден Почетного Легиона и прикрепил к лацкану сюртука Делессера, а потом сделал его и бароном Империи.

В тот же день император издал декрет о выделении 80 000 акров земли для выращивания сахарной свеклы, подготовке специалистов и строительстве заводов для получения сахара из свеклы, а также выделил значительные субсидии для стимулирования крестьян, выращивавших свеклу, и освободил производителей от налогов.

К 1814 году сахар из свеклы производили уже 40 небольших заводов в нескольких странах.

Огромное содействие развитию сахарной промышленности оказал граф Империи Жан-Антуан Шапталь, долгие годы бывший министром внутренних дел Наполеона. В 1812 году именно ему было официально поручено патронировать исследования по производству сахара из свеклы. Уйдя из большой политики, Шапталь – друг и последователь великого химика Бертолле – занимался наукой и созданием заводов по производству соды, сахара, серной кислоты и т. д. Именно Шапталя можно назвать основателем химической промышленности Франции.

Результатом столь активной деятельности Делессера и Шапталя стало перепроизводство сахара и рост его потребления. Если в 1789 году, как уже говорилось, на одного француза приходился 1 кг сахара в год, то в 1880 году потребление сахара во Франции составило 8 кг на человека, а 20 лет спустя – 30 кг на человека.

Но сахар – сахаром, а вот в других отраслях промышленности Наполеон был менее активен (если это не была военная промышленность или отрасль, хоть как-то связанная с его военными потребностями). Например, толчок, который получила ткацкая промышленность, был связан с военными предприятиями Наполеона (обмундирование армии). С другой стороны, в экономике царил волюнтаризм, а Наполеон считал нужным прибегать к высоко покровительственным, а порой и прямо запретительным таможенным тарифам. Вывозная торговля Франции при Наполеоне падала (в 1805–1807 гг. вывоз в среднем составлял 402 миллиона франков, а в 1808–1810 гг. – 343 миллиона франков). При этом ввоз, затрудняемый тарифами и политическими соображениями, сильно колебался из года в год, но тоже падал (в 1802 году – 465 миллионов франков, в 1812 году – 257 миллионов франков).

Государство при Наполеоне становилось заметным лишь благодаря масштабным работам, в которых Франция остро нуждалась после Революции (строительство дорог, мостов, каналов, обустройство портов, а также восстановление дворцов и общественных зданий). За 15 лет правления Наполеона на это было потрачено 820 миллионов франков.

Во внешней торговле Наполеон был явным протекционистом. Континентальная блокада, как он считал, должна была вынудить всю французскую промышленность развиваться. Но этого не происходило. Напротив, процветала контрабанда, а начиная с 1810 года, тройной кризис (финансовый, промышленный и хлебный) выбросил на улицы десятки тысяч рабочих.

Как отмечает историк Е. В. Тарле, сановники Наполеона докладывали ему, что «покоренные страны слишком разорены, и что до их покорения французские товары сбывались в большем количестве, чем после их покорения»[225]. Наполеону говорили, что народ голодает, что потребление внутри страны круто сократилось… Наполеон давал субсидии, но не смягчал блокады.

В 1811 году Наполеон прибег к гигантским заказам за счет казны: он произвел закупки шерстяных тканей для армии, дал большие заказы лионским шелковым и бархатным мануфактурам для дворцов, приказывал всем подвластным ему европейским дворам делать закупки в Лионе…

Наполеон часто говорил, что единственная революция, которая может быть опасна, – это «революция пустых желудков». Он боялся народных восстаний, вызванных отсутствием хлеба. По его словам, проще было провести сражение против армии в 200 000 человек.

Если говорить прямо, Наполеон буквально угробил страну своими амбициями, но во Франции он до сих пор – национальный герой.

Казалось бы, к 1812 году наполеоновская Франция была на пике своей военной мощи, но… оказалась полным банкротом: у императора до всего просто не доходили руки.

Британский историк Чарльз Алан Файф констатирует: «Коалиция старых монархий оказалась, в конце концов, сильнее гения и честолюбия одного лица. Но если Франция, находясь всецело в руках Наполеона, истощила свое богатство, погубила свой флот и пожертвовала миллионом жизней, и все это для того, чтобы потерять свои прежние завоевания и возвратиться к тем границам, за пределы которых она перешла еще до вступления во власть Наполеона, то не такова была судьба тех перемен, которые произведены были в Европе за последние двадцать лет революционными движениями Франции, ко вреду или в пользу последней. В течение эпохи, приходившей теперь к концу, две плодотворные идеи проникли во все страны континента до границ Австрии и России, – идеи национальности и политической свободы. Две нации явились в Европе на место существовавших до того времени агрегатов искусственно созданных государств. Германия и Италия перестали быть простым географическим термином: в обеих странах, хотя и не в одинаковой степени, пробудившееся чувство национальности вызвало потребность в единстве и независимости»[226].

Французы! Начав войну для сохранения национальной независимости, я рассчитывал на объединение всех усилий, всех желаний и на содействие всех авторитетов нации. Я имел основания надеяться на успех и не придавал значения всем направленным против меня декларациям. По-видимому, обстоятельства изменились. Я приношу себя в жертву ненависти врагов Франции. Дай Бог, чтобы они были искренними, заявляя, что им всегда нужна была только моя личность! Моя политическая жизнь закончилась. Нынешние министры временно образуют государственный совет. Объединитесь же все для общественного спасения и сохранения национальной независимости.