Улица Нёв-Сент-Огюстен; плотное скопление экипажей не позволяло проехать фиакру, который вез Октава и три его чемодана с Лионского вокзала. Несмотря на довольно ощутимый послеполуденный холод этого ненастного ноябрьского дня, молодой человек опустил стекло дверцы экипажа. Его удивили ранние сумерки в этом квартале с тесными улочками, забитыми густой толпой. Грубая брань кучеров, которые хлестали фыркающих лошадей, нескончаемая толкучка на тротуарах, тесная череда магазинчиков, битком набитых приказчиками и покупателями, – все это привело Октава в полную растерянность: в мечтах он представлял себе Париж куда более благостным и не ожидал увидеть здесь такую грубую, настырную торговлю – казалось, город отдан на растерзание алчным завоевателям.

Кучер обернулся к седоку и спросил:

– Так вам в пассаж Шуазель?

– Да нет, на улицу Шуазель… Мне кажется, там есть новый дом…

Фиакру оставалось только свернуть, и вот наконец показался новый дом, второй от угла, – высокое пятиэтажное строение; его каменная облицовка еще сохраняла природный охристый оттенок, выделяясь на фоне блеклой штукатурки соседних старых фасадов. Октав вышел из экипажа и задержался на тротуаре, машинально оглядывая здание снизу вверх, от магазина шелков на первом этаже и в полуподвале до пятого, чьи окна отделяла от карниза узкая терраса. Балкон второго этажа с затейливыми чугунными перилами поддерживали головы кариатид. Каждое окно окаймляли вычурные наличники, грубо вырезанные по шаблону, а внизу, над парадной дверью, два амурчика держали развернутый свиток с номером дома, который по ночам освещался газовым рожком.

Грузный светловолосый господин, выходивший из этого дома, остановился как вкопанный, заметив Октава.

– Как, это вы?! – воскликнул он. – А я-то вас ожидал только завтра!

– Прошу прощения, я выехал из Плассана днем раньше… – ответил молодой человек. – А что – моя комната еще не готова?

– Да готова, конечно готова! Я ее снял две недели назад и сразу же обставил, как вы и просили. Погодите-ка, я вас сейчас же устрою.

И он вернулся в дом, не слушая возражений Октава. Кучер выгрузил из экипажа три чемодана. В швейцарской стоял осанистый человек с длинным, гладко выбритым лицом дипломата, он просматривал «Монитёр». Тем не менее он соблаговолил обратить внимание на багаж, поставленный у двери, и, выйдя в вестибюль, спросил у своего жильца – «архитектора с четвертого», как он его называл:

– Господин Кампардон, это тот самый жилец?

– Именно так, Гур, это и есть Октав Муре, я снял для него комнату на пятом. Он будет там жить, а столоваться у нас… Господин Муре – друг родителей моей жены, рекомендую его вам.

Октав разглядывал вестибюль с панелями «под мрамор» и потолком, украшенным розетками. Мощеный и зацементированный дворик в глубине дышал холодной чистотой богатого частного дома; в дверях конюшни сидел кучер, начищавший замшевым лоскутом упряжь. Казалось, в этот уголок никогда не проникает солнечный свет.

Тем временем Гур бдительно осматривал чемоданы Октава. Подтолкнув их ногой, он убедился, что багаж весит изрядно, и предложил вызвать носильщика, чтобы тот занес чемоданы наверх по черной лестнице.

– Мадам Гур, я выйду ненадолго, – крикнул он, обернувшись к ложе консьержа.

Она представляла собой небольшую комнату с чисто вымытыми окнами, красным цветастым ковром на полу и палисандровой мебелью; в глубине, через полураскрытую дверь, был виден уголок спальни с кроватью под бордовым репсовым покрывалом. Госпожа Гур, тучная дама в чепце с желтыми лентами, полулежала в кресле, праздно сложив руки на животе.

– Ну что ж, пошли наверх, – сказал архитектор.

Он отворил дверь красного дерева, ведущую из вестибюля к квартирам, и, заметив, какое впечатление произвели на Октава небесно-голубые домашние туфли и черная бархатная ермолка господина Гура, добавил:

– Знаете, он был лакеем у герцога де Вожелада.

– Вот как! – отозвался Октав.

– Да-да, и вдобавок женат на вдове какого-то мелкого чиновника из Мор-ля-Виль. У них там даже свой домик имеется. Но они решили сперва накопить достаточную сумму, чтобы иметь три тысячи франков годового дохода, и тогда уж обустроиться там. А пока… это вполне приличные консьержи!

Вестибюль и лестница отличались крикливой роскошью. Внизу стояла женская фигура в наряде неаполитанки, сплошь позолоченная, с амфорой на голове, откуда торчали три газовых рожка с матовыми абажурами. Стены были облицованы панелями из искусственного мрамора, белыми с розовой окантовкой; эта отделка повторялась на всем протяжении круглой лестничной клетки с перилами красного дерева и литыми стойками «под старинное серебро», украшенными позолоченными листьями. Красная ковровая дорожка, прижатая к ступеням медными прутьями, стелилась по всей лестнице, снизу доверху. Но больше всего Октава удивила поистине оранжерейная жара: едва он вошел сюда, как в лицо ему повеяло теплым воздухом из калорифера.

– Ну надо же! – воскликнул он. – Неужто здесь отапливают даже лестничную клетку?

– Разумеется, – ответил Кампардон. – Нынче все уважающие себя домовладельцы идут на такой расход… Этот дом превосходен, поистине превосходен…

И он вертел головой, пристально оглядывая стены со знанием дела, как опытный архитектор, и приговаривая:

– Вам будет здесь хорошо, дорогой мой, этот дом поистине великолепен… А главное, люди здесь вполне благопристойные!

И он начал перечислять жильцов, грузно поднимаясь по ступеням. На каждом этаже было две квартиры, одна окнами на улицу, другая – во двор; их двери из полированного красного дерева располагались справа и слева на лестничной площадке. Первым Кампардон назвал Огюста Вабра, старшего сына домовладельца. Этой весной тот открыл на первом этаже магазин шелковых тканей, заняв также и полуподвальное помещение.

Далее, на втором этаже, в квартире окнами во двор, проживал второй сын хозяина Теофиль Вабр с супругой, а в квартире окнами на улицу – сам домовладелец, бывший нотариус из Версаля, который, впрочем, расположился у своего зятя Дюверье, советника судебной палаты.

– А ведь этому молодцу всего лишь сорок пять лет! – воскликнул, остановившись, Кампардон. – Ну-с, как вам нравится?! Прекрасно, не правда ли?

Он поднялся еще на две ступеньки и, неожиданно обернувшись, объявил:

– Вода и газ во всех квартирах!

На лестничных площадках высокие окна в рамах с греческим орнаментом пропускали внутрь дневной свет; на каждой стояла узкая скамья с бархатной обивкой. Архитектор не замедлил разъяснить, что это сделано для пожилых людей, – таким образом, они могут передохнуть. Как ни странно, на площадке третьего этажа он прошел мимо дверей молча, не назвав жильцов.

– А здесь кто живет? – спросил Октав, указав на эти двери, ведущие в большую квартиру, занимавшую весь этаж.

– О, тут живут люди, которых никто не видел и не знает… Наш дом прекрасно обошелся бы без таких. Но что делать: даже на солнце есть пятна! – И Кампардон презрительно хмыкнул. – Кажется, этот господин пишет книги.

Однако на четвертом этаже к нему вернулось прежнее благодушие. Квартира окнами во двор была разделена на две половины; в одной жила мадам Жюзер («молодая женщина, очень несчастная»), в другой – некий весьма изысканный господин; он снимал комнату, куда приходил раз в неделю, для каких-то таинственных занятий. Продолжая свои объяснения, Кампардон отпер дверь квартиры напротив.

– Ну-с, а вот и моя обитель! – объявил он. – Постойте-ка минутку, я зайду за вашим ключом… Мы сперва поднимемся в вашу комнату, а потом я познакомлю вас с супругой.

На несколько минут Октав, уже завороженный торжественным безмолвием лестницы, остался один. Он прислонился к перилам и почувствовал, как его окутывает теплый воздух, поднимавшийся снизу, из вестибюля; подняв голову, он пытался уловить хоть какие-нибудь звуки, однако наверху царила тишина – строгая тишина надежно изолированного салона, куда не проникал никакой шум извне. Казалось, за красивыми полированными дверями красного дерева таятся бездны благопристойности.

– У вас будут прекрасные соседи! – объявил Кампардон, появившийся с ключом в руке. – Во-первых, семейство Жоссеран: отец – кассир на фабрике хрустальных изделий Сен-Жозеф, у него две дочери на выданье; во-вторых, супруги Пишон, рядом с вами; глава семейства – мелкий служащий; это люди скромного достатка, но прекрасно воспитанные… Что поделаешь: приходится сдавать все до последней каморки, даже в таком доме, как этот.

После четвертого этажа красный ковер исчез, его сменила серая полотняная дорожка, и Октав почувствовал легкий укол самолюбия. До этого вид роскошной лестницы внушал ему гордость: он был глубоко польщен возможностью жить в таком благопристойном – по выражению архитектора – доме. Проходя за ним по коридору, ведущему к его комнате, Октав заглянул в приоткрытую дверь и увидел молодую женщину, стоявшую у колыбели. Услышав шаги, она встрепенулась. Это была блондинка со светлыми, пустыми глазами; он успел отметить только ее пристальный взгляд, так как женщина, внезапно покраснев, захлопнула дверь с видом человека, застигнутого врасплох.

Кампардон обернулся и повторил:

– Вода и газ на всех этажах!

Вслед за чем указал на дверь, расположенную рядом с черной лестницей, ведущей наверх, в комнатки прислуги. Остановившись перед этой последней дверью, он объявил:

– Ну вот и добрались!

Комната – квадратная, довольно просторная, с серыми в голубой цветочек обоями – была обставлена очень просто. Рядом с альковом выгородили уголок с раковиной, где можно было только помыть руки. Октав сразу направился к окну, откуда в комнату проникал зеленоватый свет. Внизу он увидел дворик – унылый, но чистенький, замощенный ровной плиткой, с водоразборной колонкой, чей медный кран ярко блестел на солнце. Но и там не было ни души, не раздавалось ни звука: одни только окна, одинаковые как на подбор, без птичьих клеток, без цветочных горшков, все укрытые за белыми занавесками. Чтобы хоть как-то украсить высокую глухую стену соседнего здания, замыкавшую двор слева, на ней намалевали фальшивые окна с опущенными жалюзи – чудилось, что за ними протекает та же потаенная жизнь, что и в квартирах этого дома.

– О, я прекрасно здесь заживу! – воскликнул очарованный Октав.

– Не правда ли? – подхватил Кампардон. – Клянусь Богом, я тут все устроил как для самого себя, в точности следуя инструкциям, которые вы мне давали в письмах… Стало быть, обстановка вам нравится? Тут есть все нужное поначалу для молодого человека. А дальше уж сами решите.

И поскольку Октав горячо благодарил Кампардона, пожимая ему руку и извиняясь за причиненные хлопоты, тот заговорил, уже чуть строже:

– Только учтите, мой милый, никакого шума, а главное, никаких женщин!.. Уж поверьте мне, если вы приведете сюда женщину, это будет настоящий скандал!

– О, будьте спокойны! – прошептал молодой человек, слегка смутившись.

– Нет, позвольте, я хочу вам объяснить: этим вы в первую очередь скомпрометируете меня… Вы видели дом – здесь живут солидные, приличные люди; между нами говоря, даже иногда чересчур щепетильные. Ни одного лишнего слова, никакого шума – ничего такого… А иначе Гур пожалуется господину Вабру – хороши же тогда будем мы оба! Итак, дорогой мой, настоятельно прошу вас, ради моего спокойствия, уважать обычаи этого дома.

Октав, проникшийся почтением к такому благонравию, горячо обещал подчиняться этим требованиям. А Кампардон, опасливо оглядевшись и понизив голос, словно его кто-то мог подслушать, добавил с хитрым огоньком в глазах:

– Вне дома – все, что угодно, там это никого не касается! Поняли? Париж достаточно велик, в нем всему есть место… Я-то сам в глубине души художник и плевать хотел на условности!

Тем временем на лестнице показался носильщик, тащивший чемоданы. Когда их водворили в комнату, архитектор с отеческой заботой подождал, пока Октав сполоснет лицо и руки, а затем, встав, объявил:

– Ну-с, теперь давайте спустимся, я вас представлю моей жене.

На четвертом этаже горничная, худенькая, чернявая кокетливая девица, объявила, что хозяйка занята. Кампардон, желавший, чтобы его молодой друг поскорее освоился здесь, и вдобавок воодушевленный собственными объяснениями, заставил Октава осмотреть всю квартиру: во-первых, просторную бело-золотистую гостиную с обилием лепных украшений, а затем маленький салон с зелеными стенами, который служил ему рабочим кабинетом; в спальню их не допустили, но хозяин описал ее как узкую комнату с лиловыми обоями. Затем он провел гостя в столовую, отделанную панелями под дуб с чрезмерным обилием резьбы и кессонным потолком. Восхищенный Октав вскричал:

– Боже, какая роскошь!

Правда, через кессоны на потолке проходили две широкие трещины, а в углу облупилась краска, обнажив гипсовую основу.

– Выглядит эффектно, вы правы! – медленно сказал архитектор, подняв глаза к потолку. – Понимаете ли, этот дом с тем и строился, чтобы производить впечатление… Вот только не стоит слишком внимательно приглядываться к стенам: со дня постройки не прошло и двенадцати лет, а все уже осыпается… Зато фасад облицован благородным камнем и украшен скульптурами, лестничные перила покрыты тройным слоем лака, лепнина в квартирах раскрашена и позолочена, и все это льстит жильцам, внушает им почтение. О, этот дом простоит долго, он еще и нас переживет!

И он снова провел гостя через переднюю, куда свет проникал сквозь матовые стекла. Слева находилась вторая спальня, окнами во двор, отведенная его дочери Анжель; от белой комнатки в этот ноябрьский полдень веяло какой-то кладбищенской печалью. Дальше, в конце коридора, находилась кухня, которую хозяин также непременно желал показать гостю, объявив, что тот должен все здесь увидеть.

– Входите, входите же! – твердил он, отворяя дверь в кухню.

Но едва они вошли, как на них обрушился адский шум. Окно, несмотря на холод, было распахнуто. Чернявая горничная и кухарка – грузная старуха, – облокотившись на подоконник, смотрели вниз, в узкий внутренний дворик, куда выходили кухонные окна всех квартир. Они перекрикивали друг дружку, а снизу, со двора, им отвечали грубые голоса, перемежавшие слова наглым хохотом и бранью. Казалось, все сточные канавы города извергли сюда скопившуюся грязь; прислуга, выглянувшая из всех квартир, тешилась этой сварой. Октаву вспомнилось величавое спокойствие парадной лестницы.

Но тут обе служанки инстинктивно обернулись и в изумлении застыли при виде хозяина и незнакомого господина. Раздался легкий свист, окна мгновенно захлопнулись, и воцарилась мертвая тишина.

– Что тут случилось, Лиза? – спросил Кампардон.

– Опять эта неряха Адель… – ответила горничная, еще не остывшая от перебранки. – Она вывалила во двор кроличью требуху прямо из окна… Вы бы пожаловались господину Жоссерану.

Но Кампардон нахмурился и промолчал: ему не хотелось впутываться в эти дрязги. И он снова повел Октава в свой кабинет, говоря по пути:

– Ну вот, теперь вы все увидали. Планировка квартир на каждом этаже одинакова. Я плачу за свою две тысячи пятьсот франков в год, хотя она на четвертом этаже! Квартирная плата растет как на дрожжах… Господин Вабр ежегодно выручает со своего дома примерно двадцать две тысячи франков. И это еще не предел – сейчас собираются проложить широкую улицу от Биржевой площади до Новой Оперы… А ведь участок под этот дом он приобрел за сущие гроши двенадцать лет назад, после большого пожара – он случился по вине служанки аптекаря!

Они вошли в кабинет, и Октаву тотчас бросился в глаза образ Девы Марии в роскошной раме, висевший над рабочим столом и озаренный ярким светом, лившимся из окна; в ее разверстой груди пылало огромное сердце. Он не смог сдержать удивления и оглянулся на Кампардона, которого знали в Плассане как насмешника и вольнодумца.

– О, я забыл вам сообщить, – сказал тот, слегка покраснев. – Меня ведь назначили епархиальным архитектором в Эврё. Жалованье, конечно, мизерное – каких-нибудь две тысячи франков годовых. Но и делать там особенно нечего, разве что изредка наведываться, а в остальное время за порядком присматривает мой инспектор. Главное, эта должность считается почетной – как-никак, «архитектор на государственной службе»; такое звание на визитных карточках производит впечатление. Вы даже не представляете, сколько заказов в высшем обществе мне приносит эта должность.

Говоря это, архитектор не сводил глаз с изображения Девы Марии и ее пылающего сердца.

– Честно говоря, – сознался он в приступе откровенности, – мне плевать на все эти сказки.

Октав рассмеялся, что встревожило Кампардона: с какой стати он откровенничает с этим юнцом? Покосившись на него, он состроил пристыженную мину и начал неуклюже оправдываться:

– Ну да, мне на все это плевать… хотя, с другой стороны… Ладно, признаюсь как на духу: я готов пойти на это! Да вы и сами скоро убедитесь, мой друг, – вот поживете здесь немного и заговорите точно так же.

И он заговорил о том, что ему уже сорок два, о пустом, бессмысленном существовании, изобразил меланхолию, так явно противоречившую его внушительной комплекции. Образ свободного художника с разметавшейся шевелюрой и бородкой а-ля Генрих IV, который он стремился создать, никак не сочетался с низким лбом и квадратной челюстью ограниченного буржуа с его неутолимыми плотскими желаниями. В молодые годы он отличался несокрушимым жизнелюбием.

Взгляд Октава упал на номер «Газетт де Франс», валявшийся среди чертежей. И тут сконфуженный Кампардон позвонил горничной, чтобы узнать, освободилась ли наконец его супруга.

– Да, доктор уже уходит, мадам сейчас выйдет, – ответила та.

– А что, разве госпожа Кампардон хворает? – спросил молодой человек.

– Да нет же, все как обычно, – досадливо ответил архитектор.

– Но… тогда что же с ней?

Смущенный супруг уклончиво ответил:

– О, вы же знаете женщин, у них вечно что-нибудь да не ладится… У нее это тянется уже тринадцать лет, с самых родов… Но в остальном здоровье у нее крепкое. Вы даже сочтете, что она располнела.

Октав не стал выяснять подробности. В этот момент горничная вернулась в комнату и вручила хозяину чью-то визитную карточку; архитектор извинился и торопливо ушел в кабинет, попросив молодого человека побеседовать пока с его супругой, чтобы не скучать. Гость успел заметить в открытой и проворно захлопнутой двери, в центре бело-золотой гостиной черное пятно – сутану.

Но в этот момент к нему через переднюю вышла госпожа Кампардон. Октав с трудом узнал ее. Некогда, еще ребенком, он познакомился с ней в Плассане, в доме ее отца, господина Домерга, смотрителя дорог и мостов; в те времена это была тщедушная, невзрачная девица, в свои двадцать лет похожая скорее на незрелого подростка, со всеми приметами этого неблагодарного возраста; сейчас перед ним стояла пухлая, волоокая особа со светлым, невозмутимым лицом монашки и ямочками на щеках, всем своим видом напоминавшая сытую кошечку. Ее, конечно, нельзя было назвать красавицей, однако она совершенно расцвела к тридцати годам и теперь источала сладкий аромат и свежесть сочного осеннего фрукта. Он отметил только, что она ходит с трудом, переваливаясь с ноги на ногу; на ней был длинный шелковый пеньюар цвета резеды, придававший ее облику еще большую томность.

– Да вы превратились в настоящего мужчину! – весело воскликнула она, протянув к нему руки. – Как же вы возмужали с тех пор, как мы в последний раз виделись в Плассане!

Она с удовольствием разглядывала рослого, красивого шатена с холеными усами и бородкой. Когда он назвал свой возраст – двадцать два года, – она снова воскликнула, что ему можно дать все двадцать пять!

А сам Октав, которого присутствие любой женщины, вплоть до последней служанки, приводило в восхищение, смеялся переливчатым смехом, лаская ее глазами цвета старого золота, мягкими, как бархат.

– Ну да, – томно отвечал он, – я вырос, я и впрямь вырос… А помните, как ваша кузина Гаспарина покупала мне шарики?

Затем он сообщил ей новости о ее родителях. Господин и госпожа Домерг счастливо живут в домике, где поселились на старости лет; единственное, что их печалит – это одиночество; они никак не могут простить Кампардону, что он, приехав в Плассан для каких-то работ, похитил их любимую Розу. Но молодой человек постарался перевести разговор на ее кузину Гаспарину; его по-прежнему снедало жгучее любопытство преждевременно созревшего подростка, вызванное историей, которую в те давние времена никто ему не разъяснил: внезапная страсть архитектора к Гаспарине – стройной красавице (увы, бедной), и неожиданный брак с худышкой Розой, за которой давали тридцать тысяч франков приданого; а дальше – бурная сцена со слезами, разрыв с семьей и бегство покинутой девушки в Париж, к тетке-портнихе. Однако госпожа Кампардон, чье безмятежное лицо сохранило свой бледный румянец, сделала вид, будто не понимает его. Октав так и не добился от нее никаких разъяснений.

– Ну а что ваши родители? – спросила она в свою очередь. – Как они поживают?

– Благодарю вас, прекрасно, – ответил он. – Матушка посвящает все свое время саду. Если бы вы увидели дом на улице Банн, то нашли бы его точно таким, каким он был при вас.

Госпожа Кампардон, которой, вероятно, трудно было долго стоять, присела на высокий чертежный стул, вытянув ноги под длинным пеньюаром; Муре придвинул поближе к ней низкое сиденье и теперь разговаривал, глядя на нее снизу вверх, с привычным для него видом почтительного восхищения. Этот молодой широкоплечий человек был наделен женской душой: он прекрасно понимал женщин и этим тотчас завоевывал их сердца. Не прошло и десяти минут, как они уже болтали, точно старые друзья.

– И вот теперь, как видите, я ваш пансионер, – говорил он, поглаживая бородку красивой рукой с тщательно отполированными ногтями. – Мы вполне уживемся, уверяю вас… Вы были так любезны, что вспомнили о мальчишке из Плассана и по первой просьбе занялись моим устройством!

На что она возразила:

– О нет, не благодарите меня. Я слишком ленива, почти не двигаюсь. Это все устроил Ашиль… Впрочем, как только моя мать сообщила нам, что вы хотели бы столоваться в семейной обстановке, мы сразу же решили открыть вам двери нашего дома. Таким образом, вам не придется иметь дело с чужими людьми, а нам будет приятно ваше общество.

И тут Октав рассказал ей о своих делах. Получив диплом бакалавра – лишь ради того, чтобы утешить родителей, – он провел три года в Марселе, в большой фирме, занимавшейся торговлей набивным ситцем, который производила фабрика, расположенная в окрестностях Плассана. Торговля стала его страстью – причем именно торговля предметами роскоши для женщин, основанная на соблазне, на постепенном завоевании женских сердец с помощью медовых речей и томных взглядов. И он рассказал, сопровождая свои слова победным смехом, как ухитрился, с чисто иудейской осторожностью, скрытой под внешним любезным простодушием, заработать пять тысяч франков, без которых ему никогда не пришло бы в голову рискнуть и приехать в Париж.

– Вы только представьте себе, у них был ситец с рисунком в стиле помпадур, настоящее чудо!.. Но никто и смотреть на него не хотел, так он и лежал там в подвале целых два года… А я в ту пору занимался продажами в департаментах Вар и Нижние Альпы и подумал: а не закупить ли его по дешевке, чтобы сбыть как свой собственный товар. Так вот, представьте себе, это был успех, сумасшедший успех! Женщины буквально рвали его из рук целыми рулонами; сейчас, я думаю, там нет ни одной, которая не носила бы платья из этого ситца… Должен признаться, я тогда здорово нажился на этих дамах! Все они принадлежали мне, я мог делать с ними что угодно.

И он смеялся от души, а госпожа Кампардон, уже покоренная, уже взволнованная мыслью об этом ситце «помпадур», жадно его расспрашивала. Что это за рисунок – маленькие цветочные букетики на кремовом фоне, не правда ли? А ведь она именно такую и разыскивает повсюду для летнего пеньюара!

– И вот так я разъезжал по стране целых два года, – продолжал Октав. – А теперь решил покорить Париж… И незамедлительно начну искать что-нибудь подходящее.

– Как, разве Ашиль вам еще не сказал? – ахнула мадам Кампардон. – Но он уже нашел вам место, в двух шагах от дома!

Октав пылко благодарил ее, дивясь своему везению и шутливо вопрошая, не найдет ли он у себя в комнате уже к вечеру жену и сто тысяч франков ренты. Но тут дверь отворилась, и в гостиную вошла девочка лет четырнадцати, долговязая и неказистая, с тусклыми светлыми волосами; увидев гостя, она испуганно вскрикнула.

– Входи, не бойся, – сказала госпожа Кампардон. – Это господин Октав Муре, ты ведь слышала, как мы с папой говорили о нем. – И, обернувшись к гостю, добавила: – Познакомьтесь, это моя дочь Анжель… Мы не брали ее с собой в нашу последнюю поездку – у нее такое хрупкое здоровье! Но вот теперь она понемногу выправляется.

Анжель с мрачной миной, свойственной подросткам в неблагодарном возрасте, уселась позади матери, украдкой поглядывая оттуда на улыбчивого молодого человека. Вскоре вернулся и Кампардон, весьма оживленный, и, не удержавшись, коротко поведал жене о своей удаче: аббат Модюи, викарий церкви Святого Роха, предложил ему работу – на первый взгляд простой ремонт, но который может вылиться и в нечто большее. Впрочем, он тут же запнулся, вспомнив, что говорит в присутствии Октава, хлопнул в ладоши и объявил:

– Итак, чем мы займемся?

– Вы ведь, кажется, собирались уходить, – заметил Октав, – я не хотел бы вам мешать.

– Ашиль, – шепнула госпожа Кампардон, – что с этим местом у Эдуэнов?

– Ну конечно же! – вскричал архитектор. – Дорогой мой, это место старшего приказчика в магазине модных товаров. Я там знаю одного человека, и он замолвил за вас словечко… Так что вас там ждут. Сейчас еще нет и четырех часов – хотите, я вас тотчас представлю?

Октав колебался: его беспокоило, прилично ли он одет, правильно ли завязан галстук. Но госпожа Кампардон заверила его, что все в порядке, и он решился. А она томно подняла голову, подставив лоб мужу, который с наигранной нежностью поцеловал ее со словами:

– Прощай, кошечка моя… до свиданья, милочка…

– Не забудьте: мы ужинаем в семь, – сказала она, пока мужчины искали шляпы в передней.

Анжель неохотно вышла проводить их. Однако ее ждал учитель музыки, и через минуту они услышали, как она забарабанила худыми пальцами по клавишам, заглушая голос Октава, который задержался на минуту, рассыпаясь в благодарностях перед хозяйкой. Пока он спускался по лестнице, звуки пианино словно преследовали его в этом теплом безмолвии; им вторили, на всех этажах, другие фортепианные мелодии, приглушенные и благообразные, доносившиеся из-за массивных дверей квартир госпожи Жюзер, Вабров, Дюверье.

Выйдя из дому, Кампардон повернул на улицу Нёв-Сент-Огюстен. Он шел молча, с задумчивым видом человека, подыскивающего предлог для новой темы разговора.

– Вы помните мадемуазель Гаспарину? – спросил он наконец. – Нынче она заведует отделом в магазине Эдуэнов… Сейчас вы ее увидите.

Октав ухватился за этот вопрос, чтобы удовлетворить свое любопытство.

– Ах вот как! – воскликнул он. – Уж не живет ли и она в вашем доме?

– Нет-нет, как можно! – воскликнул архитектор, явно шокированный этим вопросом. Однако, увидев, что резкий отпор удивил молодого человека, он смущенно добавил чуть мягче: – Видите ли, они с моей женой больше не встречаются… Такое часто бывает в семьях… Я-то с ней виделся и решил, что нужно ее поддержать, тем более что бедняжка отнюдь не богата. В общем, теперь они узнают друг о дружке лишь через меня… Эти старые семейные распри… видите ли, требуется время, чтобы затянулись раны.

Октав решил было порасспросить архитектора о его женитьбе, но тот перебил его на полуслове, объявив:

– Ну вот мы и пришли!

Магазин модных товаров располагался на углу улиц Нёв-Сент-Огюстен и Мишодьер; двери его выходили на узкую треугольную площадь Гайон. Большие золотые буквы на вывеске, скрывавшей два окна бельэтажа, гласили «„Дамское Счастье“ основано в 1822»; на стеклах витрин – прозрачных, без амальгамы, – можно было прочесть выписанное красным официальное название – «Делёз, Эдуэн и К°».

– Предприятие, конечно, не шик-модерн, но зато честное и основательное, – торопливо разъяснял Кампардон. – Господин Эдуэн, бывший приказчик, женился на дочери Делёза-старшего, который умер два года назад; таким образом, магазином управляют нынче молодые супруги, старый дядюшка Делёз и еще один компаньон, но мне кажется, что двое последних участвуют в деле чисто номинально… Вы сейчас увидите госпожу Эдуэн. О, это женщина с головой!.. Ну-с, войдемте.

Оказалось, что сам Эдуэн уехал в Лилль закупать холст. Их приняла его супруга. Она стояла в зале, с пером за ухом, отдавая распоряжения двум приказчикам, которые выкладывали на полки рулоны тканей. Госпожа Эдуэн, с правильными чертами лица и гладкими полукружьями волос, обрамлявшими лоб, со скупой улыбкой, в черном платье, на котором ярко выделялись простой белый воротничок и коротенький мужской галстук, показалась Октаву такой высокой, такой величественно-красивой, что он, отнюдь не робкий от природы, тут даже забормотал что-то несвязное. Дело, однако, уладили в считаные минуты.

– Ну что ж, – спокойно сказала она, с привычной любезностью продавщицы, – раз вы теперь свободны, можете осмотреть магазин.

Она вызвала рассыльного и поручила ему Октава, потом вежливо ответила на вопрос Кампардона, что мадемуазель Гаспарина ушла по делам, и, отвернувшись, снова занялась делом, раздавая приказчикам короткие указания, мягко, но лаконично:

– Нет, не туда, Александр… Шелка сложите наверху… Это уже другой артикул, будьте внимательнее!

Кампардон, поколебавшись, сказал наконец Октаву, что зайдет за ним позже, ближе к ужину. Таким образом, молодой человек целых два часа самостоятельно осматривал магазин. Он счел, что помещение скверно освещено и загромождено тюками и рулонами тканей, которые, не уместившись в подвалах, скапливались в углах торгового зала, мешая свободному проходу. Несколько раз он сталкивался с госпожой Эдуэн, по-прежнему занятой делами и ухитрявшейся так ловко пробираться между грудами товаров, что ни разу не задела их подолом платья. Казалось, это живая и властная душа предприятия, чей персонал беспрекословно подчинялся любому мановению ее белоснежных рук. Октава покоробило то, что она больше ни разу не взглянула на него. Без четверти семь, когда он в последний раз поднялся из подвала, ему сказали, что Кампардон ждет его на втором этаже вместе с мадемуазель Гаспариной.

Там находился отдел белья, которым она заведовала. Молодой человек, поднимавшийся по лестнице, вдруг застыл как вкопанный на повороте, за штабелем аккуратно сложенных стопок коленкора: он услышал, что архитектор обращается к Гаспарине на «ты».

– Да я тебе клянусь, что это не так! – вскричал тот, забыв понизить голос.

Наступило короткое молчание.

– Как она себя чувствует? – спросила девушка.

– О господи, да у нее вечно одно и то же. То лучше, то хуже… Она прекрасно знает, что теперь у нас с ней все кончено. И уже не повторится.

Гаспарина прошептала с болью в голосе:

– Мой бедный друг, это тебя можно пожалеть… Ну что ж, раз уж ты сумел устроиться иначе… Передай ей, что я сочувствую; жаль, что она все еще хворает…

Но Кампардон, не дав девушке договорить, схватил ее за плечи и начал страстно целовать в губы, под газовым рожком, в теплом воздухе, особенно душном в этом низком помещении. Девушка в свою очередь поцеловала его, шепнув:

– Если сможешь, приходи завтра в шесть часов… Я буду ждать в постели. Постучи три раза.

Изумленный Октав только теперь начал понимать, что происходит; он кашлянул и вышел из своего укрытия. И тут его ждал другой сюрприз: Гаспарина высохла, стала какой-то угловатой, с жесткими волосами и землистым цветом лица, на котором выдавался вперед костлявый подбородок; от былой красоты остались одни лишь огромные, прекрасные глаза. Ее упрямый лоб и волевая складка чувственного рта ошеломили его так же сильно, как Роза, томная блондинка, очаровала своим поздним расцветом.

Гаспарина поздоровалась с молодым человеком учтиво, но без особой радости. Она вспомнила Плассан, заговорила об их прежней жизни. А на прощанье, когда они с Кампардоном спустились к выходу, пожала обоим руки. Стоявшая внизу госпожа Эдуэн коротко сказала Октаву:

– До завтра, сударь.

Выйдя на улицу, Октав, оглушенный грохотом фиакров и толчеей, все-таки не удержался и сказал, что хозяйка магазина очень хороша собой, но держится не слишком любезно. Яркие, освещенные газовыми рожками свежеукрашенные витрины магазина отбрасывали светлые квадратные блики на мостовую, тогда как старые лавки с их темными помещениями и чадящими лампами, тусклыми, словно далекие звезды, казались мрачными провалами в череде домов. Проходя мимо одной из таких лавок на Нёв-Сент-Огюстен, недалеко от поворота на улицу Шуазель, архитектор поклонился.

На пороге стояла молодая женщина, стройная и элегантная, в шелковом манто; она удерживала за руку мальчугана лет трех, чтобы он не угодил под колеса экипажа, и болтала с пожилой простоволосой женщиной, без сомнения хозяйкой лавки, к которой обращалась на «ты». Октав не мог различить ее черты в этой полутьме, под пляшущими отсветами газовых рожков; она показалась ему хорошенькой, но он увидел только пару пламенных глаз, которые на миг обожгли его.

Лавка за ее спиной зияла, как темный сырой погреб; оттуда исходил смутный запах плесени.

– Это мадам Валери, жена Теофиля Вабра, младшего сына домовладельца, – я вам говорил, они живут у нас на втором этаже, – сообщил Кампардон, когда они прошли мимо. – Очаровательная женщина!.. Она и родилась в этой галантерейной лавке, одной из самых прибыльных в нашем квартале; ее родители – супруги Луэт – до сих пор торгуют там, лишь бы не сидеть без дела. И отнюдь не бедствуют, уж можете мне поверить!

Но Октав не одобрял такого вида коммерции в темных закутках старого Парижа, где вывеской издавна служил рулон какой-нибудь ткани. И он твердо решил, что ни за какие блага не станет ютиться в затхлой дыре, где легче легкого нажить ревматизм.

Так, за разговором, они поднялись по лестнице. Их уже ждали. Госпожа Кампардон принарядилась: надела серое шелковое платье, сделала кокетливую прическу и теперь выглядела изящной, холеной дамой. Кампардон поцеловал ее в шею, нежно, как любящий муж, приговаривая:

– Добрый вечер, кошечка моя… добрый вечер, душенька…

Все направились в столовую. Ужин прошел чудесно. Госпожа Кампардон сначала рассказала Октаву о Делёзах и Эдуэнах: к этим семействам относился с уважением весь квартал, здесь их прекрасно знали, – один из кузенов держал лавку канцелярских товаров на улице Гайон, дядюшка торговал зонтами в пассаже Шуазель, племянники и племянницы устроились тут же, неподалеку. Потом разговор зашел об Анжель, застывшей в деревянной позе на своем стуле; девочка ела, неуклюже орудуя ложкой. Госпожа Кампардон сказала Октаву, что воспитывает ее дома, считая, что так надежнее; не желая распространяться на эту тему при дочери, она лишь многозначительно щурилась, давая понять, что в «этих пансионах» воспитанницы узнают много всяких гадостей. Тем временем ее дочь коварно подложила нож под свою тарелку, и Лиза, которая подавала на стол, чуть не разбила ее, воскликнув:

– Это все ваши проделки, барышня!

Анжель с трудом сдерживала приступ хохота. Госпожа Кампардон только укоризненно покачала головой и, когда служанка вышла из столовой, чтобы принести десерт, начала расхваливать ее: такая умница, такая работящая, истинная парижанка, так ловко со всем справляется. Они вполне могли бы обойтись без кухарки Виктории, дряхлеющей и теперь уже не очень-то чистоплотной, но она служила в доме еще в те времена, когда родился хозяин, и ее оставили здесь из уважения к старости. В этот момент вошла Лиза с блюдом печеных яблок, и Роза продолжала говорить, но уже на ухо Октаву:

– Эта девушка ведет себя безупречно. Мне пока не в чем ее упрекнуть… Она берет выходной только раз в месяц, чтобы навестить старую тетушку, которая живет очень далеко отсюда.

Октав пригляделся к Лизе. И заподозрил, что эта девица – нервная, порывистая, плоскогрудая, с опухшими веками, – уж верно, недурно развлекается у своей престарелой тетки. Но при этом он одобрительно кивал хозяйке дома, которая продолжала делиться с ним мыслями о воспитании дочери: оно накладывает на нее такую тяжкую ответственность, дочь следует ограждать буквально от всего, а главное, от вредного влияния улицы. Тем временем Анжель всякий раз, как Лиза наклонялась к ней, чтобы сменить тарелку, щипала ее за ляжки с жестоким наслаждением подростка, хотя и у той, и у другой было при этом непроницаемое лицо, разве только обе моргали чаще обычного.

– Человек должен быть добродетельным ради себя самого, – назидательно объявил архитектор, словно делал вывод из собственных невысказанных мыслей. – Лично мне плевать на посторонние мнения, я вольный художник!

После ужина все засиделись в гостиной до полуночи. Это было из ряда вон выходящее нарушение обычного распорядка, в честь приезда Октава. Мадам Кампардон выглядела очень утомленной и время от времени задремывала, откидываясь на спинку дивана.

– Тебе нездоровится, моя кошечка? – заботливо спросил ее супруг.

– Нет-нет, – ответила она вполголоса, – это все то же. – И, взглянув на мужа, тихо спросила: – Ты ее видел у Эдуэнов?

– Да, видел. Она спрашивала о тебе.

Глаза мадам Кампардон увлажнились.

– Уж верно, она-то чувствует себя прекрасно!

– Ну-ну, успокойся, успокойся! – приговаривал архитектор, осыпая легкими поцелуями волосы жены, словно забыв, что они здесь не одни. – Ты расстроишься, и тебе опять будет плохо. Не забывай, моя курочка, что я тебя обожаю!

Октав, который сперва из скромности отошел к окну, якобы желая посмотреть на улицу, обернулся и пытливо взглянул в лицо госпожи Кампардон; его мучило любопытство, он спрашивал себя: а знает ли она? Однако к Розе скоро вернулось привычное выражение кроткой, томной печали, и она свернулась клубочком в уголке дивана, словно женщина, привыкшая получать свою порцию мужниных ласк.

В конце концов Октав пожелал супругам спокойной ночи. Он еще стоял на лестничной площадке, со свечой в руке, как вдруг услышал шелест шелковых юбок, задевавших ступени. Октав вежливо посторонился. Вероятно, это возвращались с вечеринки госпожа Жоссеран и ее дочери.

Проходя мимо молодого человека, мать – полная, представительная дама – пытливо взглянула ему в лицо; что касается дочерей, то старшая из них надменно прошла наверх, стараясь не задеть Октава, а младшая посмотрела на него с веселым изумлением, не скрывая улыбки, ясно видной при ярком огоньке свечи. Эта девушка, с задорной гримаской на светлом личике, каштановыми волосами, отливавшими золотом, и дерзкой грацией новобрачной, возвращавшейся с бала, была очаровательна, хотя ее наряд, с множеством бантиков и кружев, выглядел слишком пышным – девушки на выданье такого не носят. Их шлейфы исчезли за поворотом лестницы, и наверху захлопнулась дверь. А Октав все еще стоял на площадке, с улыбкой вспоминая веселый взгляд девушки.

Наконец он в свой черед медленно поднялся наверх. Его путь освещал один-единственный газовый рожок, еще горевший внизу; лестница дремала в душном тепле. Сейчас она казалась ему еще более внушительной, так же как и прочные двери из благородного красного дерева, за которыми скрывались добродетельные супружеские спальни. Сквозь эти двери не проникал ни один вздох, всюду царила благопристойная тишина: воспитанные обитатели дома не позволяли себе храпеть. Но вдруг Октав услышал шорох внизу и, перегнувшись через перила, увидел в вестибюле Гура, в домашних туфлях и ночном колпаке; консьерж гасил последний газовый рожок. Мгновенно все исчезло: дом погрузился в непроницаемую ночную тьму, в торжественное безмолвие всеобщего сна.

А Октаву долго еще не удавалось заснуть. Он беспокойно вертелся в постели, перебирая в памяти увиденные новые лица и спрашивая себя: отчего Кампардоны так любезны с ним? Уж не мечтают ли они позже выдать за него свою дочь? А может быть, Кампардон поселил его здесь, чтобы он, Октав, развлекал и занимал его супругу? И что за странная болезнь мучит эту бедную женщину? Вслед за тем его мысли и вовсе спутались, и перед ним прошла целая череда образов: малютка Пишон с ее светлыми, пустыми глазами; прекрасная госпожа Эдуэн в черном платье, сосредоточенная и серьезная; и Валери с ее пламенным взглядом, и мадемуазель Жоссеран с ее веселой улыбкой. Скольких женщин увидал он всего за несколько часов здесь, в Париже! А ведь он всегда мечтал о том, как прекрасные дамы возьмут его за руку и поведут по дороге делового успеха. И теперь ему мерещились все, кого он узнал за нынешний день; их образы преследовали его с пугающим упорством. Но он не знал, которую из них выбрать, с трудом пытался сдержать свой нежный голос и ласкающие движения. Потом, внезапно устав и придя в раздражение, уступил врожденной грубости и жестокому презрению к женщинам, таившимся под внешним, показным восхищением перед ними.

– Дадут ли они мне заснуть, наконец?! – вскричал он, резко повернувшись на спину. – Я возьму первую же из них, которая меня захочет, все равно какую, или всех разом, если им будет угодно!.. А теперь – спать, завтра будет новый день!

Госпожа Жоссеран вышла вслед за дочерьми из гостиной мадам Дамбревиль, жившей на пятом этаже дома, на углу улиц Риволи и Оратуар, и яростно захлопнула за собой дверь, дав наконец волю гневу, который сдерживала целых два часа. Ее младшая дочь Берта опять упустила жениха!

– Ну чего же вы ждете? – сердито спросила она девушек, которые медлили в подворотне, глядя на проезжавшие экипажи. – Идите пешком!.. И не надейтесь, что я найму фиакр! Я не собираюсь выбрасывать еще два франка, ни в коем случае!

Ее старшая дочь Ортанс пробормотала:

– Ничего себе – шлепать по такой грязи! Мои туфли развалятся вконец!

Услышав это, мать пришла в ярость:

– Идите, вам говорят! Когда у вас развалятся туфли, будете лежать в постели, вот и все. Стоит ли тратиться, чтобы вывозить вас в свет?!

Берта и Ортанс, понурившись, вышли из подворотни и свернули на улицу Оратуар. Они шагали, сутулясь и дрожа от холода под тоненькими бальными накидками, стараясь как можно выше подобрать пышные длинные юбки. Госпожа Жоссеран следовала за ними, кутаясь в старую, вконец облысевшую пелерину из беличьих брюшек, больше похожих на кошачьи. Все три были без шляп и прикрывали головы лишь тонкими кружевными шарфами; их пышные прически вызывали любопытство поздних прохожих, которые с удивлением смотрели, как эти дамы пробираются гуськом вдоль домов, сутулясь и глядя под ноги, чтобы не ступить в лужу. А мать разъярялась все сильнее, вспоминая о таких же прежних возвращениях за три прошедшие зимы, по черной уличной грязи, в помятых платьях, под хихиканье поздних гуляк. Нет, с нее довольно; пора наконец с этим покончить и не таскать больше этих девиц по парижским улицам, не позволяя себе роскошь нанять фиакр из страха, что назавтра придется сократить меню ужина!..

– И эта особа еще занимается сватовством, нечего сказать! – громко сказала она в адрес мадам Дамбревиль, не обращаясь к дочерям, единственно для собственного утешения, когда они свернули на улицу Сент-Оноре. – Собирает у себя кучу фифочек, набранных неизвестно где! Ах, если бы не надобность!.. И она еще хвастает своим последним успехом – этой невестой, которую затащила к себе, чтобы доказать нам, какая она умелая сваха, – хорошенький же она выбрала пример! Эту несчастную девчонку после скандала полгода продержали в монастыре, чтобы покрыть грех!

Девушки уже переходили через площадь Пале-Рояль, как вдруг хлынул жестокий ливень. Это была настоящая катастрофа. Они остановились на скользком тротуаре, не решаясь идти дальше и с надеждой глядя на пустые фиакры, катившие мимо.

– Идите, идите! – закричала их безжалостная мать. – Мы уже почти у дома, не стоит тратить сорок су на экипаж… Подумать только: ваш братец Леон не захотел идти с нами – видно, боялся, что мы заставим его платить! У него какие-то делишки с этой дамой – что ж, тем лучше, но уж поверьте мне, что там все нечисто. Женщина, которой давно за пятьдесят, принимает у себя только молодых людей! Ничтожная бабенка, а ведь как повезло: некий важный господин выдал ее за этого болвана Дамбревиля, за что и назначил его столоначальником!

Ортанс и Берта семенили под дождем, одна за другой, делая вид, что не слышат мать. Когда она утешала себя таким образом, без стеснения облегчая душу и забывая о правилах хорошего тона, которые навязывала дочерям, они по привычке притворялись глухими. Но сейчас, у поворота на темную, безлюдную улицу Эшель, Берта вдруг взбунтовалась.

– Ну вот! – воскликнула она. – У меня сломался каблук! Как я пойду дальше?

Мадам Жоссеран рассвирепела:

– А ну, идите сейчас же. Я вот иду и не жалуюсь! А разве мне пристало брести по улицам в такое время, да в такую погоду?! Господи, хоть бы папаша ваш был приличным человеком, как другие отцы! Но нет, он преспокойно сидит дома да наливается вином. И никогда в жизни не согласится помочь – это я почему-то обязана вывозить вас в свет. Ну так вот, объявляю вам, что с меня хватит. Пускай ваш отец возится с вами, коли ему угодно выдать вас замуж; будь я проклята, если еще хоть раз повезу вас в такие дома, где меня смешивают с грязью!.. И этот человек похвалялся своими талантами, наплел мне с три короба… а я до сих пор расплачиваюсь за свою ошибку! О господи боже мой! Знай я все это заранее, ни за что не вышла бы за него!

Ее дочери уже не спорили: они наизусть знали нескончаемые жалобы матери по поводу ее разбитых надежд. Все три торопливо шагали по улице Сент-Анн; кружевные шарфы липли к их щекам, туфли промокли насквозь. Вдобавок на улице Шуазель, уже рядом с домом, госпожу Жоссеран подстерегало последнее унижение: экипаж возвращавшегося семейства Дюверье обрызгал ее грязью.

И только на лестнице мать и обе дочери, измученные и озлобленные, вновь обрели достойную осанку, когда им пришлось пройти мимо Октава. Однако едва за ними захлопнулась дверь, как они бросились через всю квартиру, натыкаясь на мебель, к столовой, где Жоссеран что-то писал при тусклом свете небольшой лампочки.

– Опять не вышло! – вскричала госпожа Жоссеран, рухнув на стул.

Она разъяренно сорвала с головы кружевной шарф, сбросила на спинку стула меховую накидку и осталась в своем платье огненного цвета, с черной атласной отделкой и низким декольте, открывающем все еще красивые плечи, похожие сейчас на лоснящиеся бедра кобылицы. Ее квадратное одутловатое лицо со слишком большим носом выражало трагическую ярость королевы, с трудом сдерживающей гнев, чтобы не разразиться грубой бранью.

– Вот как? – промямлил Жоссеран, подавленный этим нежданным объявлением.

Он испуганно хлопал глазами. Жена неизменно пугала его, когда обнажала свой мощный бюст; бедняге так и чудилось, что эта лавина плоти вот-вот обрушится на его голову. На нем был старенький сюртук, который он донашивал дома; лицо, блестевшее от пота, поблекло, словно его краски стерла тридцатипятилетняя служба в канцелярии. С минуту он горестно глядел на жену большими голубыми, уже выцветшими глазами. Потом, заправив за уши вьющиеся полуседые волосы и так и не найдясь с ответом, попытался вновь приняться за работу.

– Вы что, не поняли меня?! – гневно вскричала госпожа Жоссеран. – Я вам повторяю: нас вновь постигла неудача, а ведь это уже четвертая попытка!

– Да-да, я помню, четвертая… – пробормотал ее супруг. – Это прискорбно, весьма прискорбно…

И чтобы не смотреть больше на пугающую наготу жены, он с ласковой улыбкой повернулся к дочерям. Они также освободились от своих кружевных шарфов и бальных накидок – голубой у старшей и розовой у младшей; платья девушек, чересчур смелого покроя, с чересчур вычурной отделкой, выглядели на них слишком вызывающими. Старшей, Ортанс, с ее желтым лицом, которое вдобавок портил материнский нос, придававший ему выражение упрямого пренебрежения, недавно исполнилось двадцать три года, а выглядела она на все двадцать восемь; Берта, двумя годами младше, пока еще не утратила юную прелесть. Она унаследовала от матери те же, но более тонкие черты и, кроме того, могла похвастаться идеально белой кожей, так что лицо ее огрубеет не ранее чем к пятидесяти годам.

– Ну и когда же вы удостоите нас взглядом, всех трех? – вскричала госпожа Жоссеран. – Ради бога, оставьте свою писанину, это действует мне на нервы!

– Не могу, моя дорогая, – мягко ответил ее супруг, – я заполняю бандероли.

– Ах, скажите пожалуйста! Он, видите ли, заполняет бандероли, по три франка за тысячу!.. Уж не на эти ли три франка вы надеетесь пристроить своих дочерей?!

И в самом деле, стол, едва освещаемый скудным светом лампочки, был завален широкими лентами серой бумаги с печатными строчками, которые шли с интервалами; вот эти-то пропуски Жоссеран и заполнял от руки для одного крупного издателя, выпускавшего множество периодических изданий. Поскольку жалованья кассира на жизнь не хватало, он занимался этой неблагодарной работой целыми ночами, тайком от посторонних, стыдясь выдать свою бедность.

– Что ж, три франка – тоже деньги, – устало ответил он. – Они позволяют вам покупать ленты к вашим платьям и угощать пирожными гостей по вторникам.

Впрочем, он тут же пожалел об этих словах, поразивших его супругу в самое сердце и ранивших ее гордость. Она залилась краской со лба до низкого выреза платья и, казалось, уже готова была излить свою ярость в жестоких попреках, однако все же сдержалась, пробормотав только:

– О господи боже мой!..

И, презрительно передернув могучими плечами, взглянула на дочерей, словно желала сказать: «Вы слыхали что-нибудь подобное?! Какой идиот!» На что обе девушки молча кивнули. А их отец, признав свое поражение, нехотя отложил перо и развернул «Газетт де Франс», которую приносил каждый вечер из своей канцелярии.

– Сатюрнен спит? – сухо спросила госпожа Жоссеран об их младшем сыне.

– Давным-давно, – ответил ее муж. – И я уже отослал Адель… А что Леон, вы видели его у Дамбревилей?

– Еще бы! Он ведь там и ночует! – бросила его супруга, не совладав с яростью.

На что ее удивленный супруг наивно переспросил:

– Ах вот как? Ты полагаешь?..

Ортанс и Берта сделали вид, будто не слышат. Однако между собой они обменялись легкой усмешкой, притворившись, будто всецело заняты своими туфлями, пришедшими в плачевное состояние. А супруга, решив сменить тему, нашла новый предлог для претензий: она ведь требовала, чтобы он каждое утро уносил из дому эту свою газетенку: нечего ей валяться в квартире весь день, как это было, например, вчера, а там напечатали отчет об одном гнусном судебном процессе, – ведь дочери могли его прочесть! Вот оно – доказательство его безнравственности!

– Ну что, неужели нам так и идти спать на пустой желудок? – спросила Ортанс. – Я ужасно проголодалась.

– Вот именно, – подхватила Берта, – я так просто умираю с голоду!

– Как это – вы голодны? – возмутилась госпожа Жоссеран. – Вы что же, ничего там не ели, даже пирог? Вот дуры бестолковые! Где же еще и есть, как не в гостях?! Уж я-то поела.

Но девушки не унимались, жалуясь, что хотят есть, им дурно от голода. В конце концов мать отвела их на кухню – проверить, не осталось ли там чего-нибудь съестного. Едва они вышли, как отец семейства снова боязливо взялся за свои бандероли. Он прекрасно знал, что без этого приработка роскошный образ жизни его семейства невозможен, а потому, невзирая на ссоры и несправедливые обвинения супруги, упорно занимался до рассвета своей тайной работой; этот достойный человек наивно полагал, что какой-нибудь лишний клочок кружева поможет дочерям найти себе богатых женихов. Семья уже урезала себя в питании, однако на туалеты и на вторничные приемы гостей денег все равно не хватало, и он решился взять эту каторжную работу, просиживая ночи напролет, в обносках, пока жена и дочери развлекались в чужих гостиных, принаряженные, с цветами в волосах.

– Господи, какая вонь! – воскликнула госпожа Жоссеран, войдя в кухню. – Когда же я добьюсь от этой неряхи Адель, чтобы она оставляла на ночь окно приоткрытым?! А она, видите ли, заявляет, что к утру кухня выхолаживается!

С этими словами она отворила окно, и снизу, из тесного внутреннего двора, в кухню тотчас проник холодный сырой воздух, пропитанный затхлой вонью подвальной плесени. Свеча, которую держала Берта, отбрасывала на стены гигантские тени женщин с обнаженными плечами.

– А грязь-то какая! – продолжала госпожа Жоссеран, принюхиваясь и шаря по углам. – Похоже, она не мыла стол для готовки уже две недели… Смотрите, вон тарелки с позавчерашнего обеда! Нет, ей-богу, это просто мерзость!.. А раковина… вы только понюхайте, как она пахнет, эта раковина! – вскричала она, гневно расшвыривая посуду руками в золотых браслетах, белыми от рисовой пудры, и волоча по заляпанному полу шлейф своего огненно-красного платья, который задевал стоявшие на полу кастрюли и овощные очистки, пачкавшие ее роскошный, тщательно продуманный туалет.

В конце концов вид щербатого ножа привел ее в совершенную ярость.

– Я завтра же утром вышвырну ее за дверь!

– И напрасно! – спокойно возразила Ортанс. – Тогда у нас вообще никого не останется. Это первая служанка, которая продержалась в доме три месяца… А все остальные, кто хоть как-то соблюдал чистоту и умел готовить соус бешамель, тотчас брали расчет.

Госпожа Жоссеран прикусила язык. Дочь была права: одна только бестолковая, вшивая Адель, приехавшая из Бретани, могла кое-как прислуживать в этом нищем, но тщеславном добропорядочном семействе, где ее держали в черном теле, пользуясь ее темнотой и нечистоплотностью. Сколько раз, увидав гребень с оческами, лежащий на хлебе, или отведав мерзкое рагу, от которого начинались колики, хозяйка собиралась уволить Адель, но в конечном счете смирялась, ибо заменить ее было некем: даже самые вороватые служанки и те отказывались наниматься в этот дом, где хозяйка считает куски сахара.

– Что-то я ничего не нахожу, – пробормотала Берта, обшаривая шкаф.

И в самом деле, полки были прискорбно пусты, свидетельствуя о тщеславии этого семейства, где питались мясными обрезками, лишь бы поставить на стол цветы, когда приходят гости. Там нашлись только фарфоровые тарелки с золотой каемкой (увы, пустые!), щетка для сметания хлебных крошек со стола, с облезлой посеребренной ручкой, судки с засохшими потеками масла и уксуса, а больше ничего – ни забытой корки, ни крошки десерта, ни фруктов, ни сладостей, ни корочки сыра. Вечно голодная Адель так усердно, до последней капли соуса, выскребала все хозяйские блюда и тарелки, что стирала с них позолоту.

– Да что же это – неужто она доела кролика?! – вскричала госпожа Жоссеран.

– Похоже на то, – ответила Ортанс. – А ведь там оставался кусочек… Хотя нет, вот он! А я было удивилась – как это она посмела… Ну так вот, я его беру. Правда, он холодный, но делать нечего!

Что касается Берты, она тщетно искала хоть какую-нибудь еду и наконец обнаружила бутылку, в которую ее мать слила сироп от старого смородинового варенья, чтобы приготовить напиток для гостей. Девушка налила себе полстакана, пробормотав:

– Ага, вот что я сделаю: буду макать в него хлеб!.. Все равно больше ничего нет.

Однако госпожа Жоссеран все же обеспокоилась и строго взглянула на дочь:

– Давай не стесняйся, наливай себе, раз уж добралась! А вот что я завтра предложу гостям – простую воду?

К счастью, она обнаружила новый проступок Адель, что избавило Берту от попреков. Ее мать все еще кружила по кухне в поисках других преступлений служанки, как вдруг углядела на столе книгу, вызвавшую у нее новый приступ ярости:

– О боже, эта поганка опять притащила в кухню моего Ламартина!

Это был томик «Жослена». Схватив книгу, госпожа Жоссеран стала тереть переплет, стряхивая крошки и твердя, что она двадцать раз запрещала кухарке таскать ее по квартире и записывать на полях домашние расходы. Тем временем Берта и Ортанс поделили между собой последний жалкий кусок хлеба и унесли в спальню скудный ужин, сказав матери, что хотят снять бальные платья. Та бросила последний взгляд на давно остывшую плиту и вернулась в столовую, крепко зажав своего Ламартина под мышкой.

А Жоссеран продолжал писать. Он надеялся, что его половина ограничится презрительным взглядом, направляясь в спальню. Но она снова рухнула на стул напротив мужа и молча, пристально посмотрела на него. Бедняга почувствовал на себе этот пронизывающий взгляд и пришел в такое смятение, что его перо процарапало насквозь тонкую бумагу бандероли.

– Так это вы запретили Адель приготовить крем для завтрашнего приема? – спросила она наконец.

Вот тут ее изумленный супруг решился поднять глаза:

– Я… запретил? Ну что вы, моя дорогая!

– О, ну конечно, вы опять станете отрицать, как всегда… Но тогда почему же она не сделала крем, как я велела?.. Вы же прекрасно знаете, что завтра, перед нашим приемом, у нас будет ужинать дядюшка Башляр, – его именины так неудачно совпали с нашим приемным днем. И если не будет крема, придется заказывать мороженое – это еще пять франков, выброшенных на ветер!

Ее супруг даже не пытался отрицать свою вину. Не смея продолжить работу, он сидел, вертя в руках вставочку с пером. Воцарилось короткое молчание.

– Так вот, – приказала госпожа Жоссеран, – будьте любезны зайти утром к Кампардонам и вежливо – очень вежливо! – напомнить, что мы ждем их завтра к вечеру… Нынче к ним приехал родственник, молодой человек. И вы попро́сите их привести его тоже. Вы слышите: я хочу, чтобы он к нам пришел.

– Какой молодой человек?

– Я сказала: молодой человек, и точка, слишком долго вам объяснять… Я о нем уже разузнала. Приходится все делать самой – вы же бросили дочерей на произвол судьбы, все свалили мне на руки, их замужество вас совершенно не заботит! – Она говорила, с каждым словом распаляясь все сильнее. – Как видите, я еще сдерживаюсь, хотя, видит Бог, забот у меня выше головы!.. Молчите, молчите, или я действительно рассержусь…

Жоссеран молчал, но и это привело его супругу в ярость.

– В общем, все это уже невыносимо! Предупреждаю вас: в один прекрасный день я уйду из дому и оставлю на вас этих двух дур, ваших дочерей… Неужто я родилась на свет, чтобы прозябать в нищете?! Считать каждый грош, не позволять себе купить пару туфель; более того, даже не иметь возможности достойно принять у себя в доме друзей! И все это по вашей вине!.. Вы меня обманули, бесстыдно обманули. Порядочные люди не женятся, если у них нет ни гроша в кармане, чтобы обеспечить жену. А вы пыжились, хвастали своим блестящим будущим, дружили с сыновьями вашего хозяина, с этими братьями Бернгейм, которым всегда было плевать на вас… Да еще смеете утверждать, что они вас не надули! Вы давным-давно должны были стать их компаньоном! Разве не вы сделали их хрустальную фабрику тем, чем она является сегодня, – одним из лучших предприятий Парижа?! А вы как были, так и остались у них простым кассиром, жалким подчиненным, мальчиком на побегушках… Вот так! И не смейте возражать, вы просто жалкое ничтожество!

– Я получаю восемь тысяч франков, – пробормотал кассир. – Это хорошее жалованье.

– Хорошее жалованье?! После тридцати-то лет беспорочной службы?! – фыркнула госпожа Жоссеран. – Вами помыкают, а вы и рады стараться… А знаете, что я сделала бы на вашем месте? Я давным-давно прибрала бы к рукам их хваленую компанию. Это ведь было легче легкого; я сразу все поняла, еще когда выходила за вас, и с тех пор постоянно склоняла вас к этому. Но для такого требуются мозги и предприимчивость, тогда как вы спали наяву, тюфяк эдакий!

– Но, помилуйте, – прервал ее Жоссеран, – ведь не станете же вы упрекать меня в том, что я вел себя как честный человек?!

Услышав это, супруга встала и надвинулась на мужа с угрожающим видом, размахивая своим Ламартином:

– Честный человек? И как вы это понимаете?.. Да вы сперва станьте честным по отношению ко мне! А все остальные – это уж потом, я надеюсь! Так вот что я вам скажу, милостивый государь: честный человек не стал бы завлекать девушку в свои сети, хвастаясь, что он разбогатеет в один прекрасный день, а в результате сделавшись сторожем при чужой кассе. Нечего сказать, хорошо же вы обвели меня вокруг пальца!.. Ах, если бы можно было вернуть то время; если бы знать, в какую семейку я угодила!..

И она в гневе металась по комнате из угла в угол. Ее супруг, горячо желавший заключить мир с женой, все же не сумел сдержать раздражения и сказал:

– Вам лучше бы лечь спать, Элеонора. Время уже второй час ночи, а у меня срочная работа, уверяю вас… Мои родные ничего плохого вам не сделали, давайте не будем о них говорить.

– А почему бы мне о них не поговорить?! Я не думаю, что ваше семейство лучше прочих… И в Клермоне всем известно, что ваш папаша, поверенный, продал свою контору и разорился из-за какой-то служанки. Вам уже давно удалось бы выдать замуж своих дочерей, если бы он не путался с этой шлюхой в семьдесят с лишним лет. Вот он-то первый меня и обокрал!

Господин Жоссеран побледнел. И ответил дрожащим голосом, который мало-помалу окреп:

– Послушайте, давайте не будем попрекать друг друга нашими семьями. Напоминаю, что ваш отец так и не отдал мне обещанные тридцать тысяч франков вашего приданого.

– Что?..

– Да, именно так, и не притворяйтесь, будто ничего не знаете!.. Если мой отец и поплатился за свои грехи, то ваш повел себя непорядочно по отношению ко всем нам. Я так и не разобрался в его наследственных делах; он пошел на всякие низкие уловки, чтобы пансион на улице Фоссе-Сен-Виктор достался мужу вашей сестры, этому ничтожеству, который нынче даже не здоровается с нами… Они нас попросту ограбили, как разбойники с большой дороги.

Госпожа Жоссеран смертельно побледнела; она даже не сразу нашлась с ответом, чтобы опротестовать дерзкие упреки восставшего супруга.

– Не смейте говорить плохо о папе! Он был гордостью школы целых сорок лет. Спросите кого хотите об учебном заведении Башляра в квартале Пантеона!.. А что касается моей сестры и зятя, то… да, они именно таковы; я знаю, что они меня обобрали, но не вам о них судить, я этого не потерплю, слышите вы, не потерплю! Разве я вас попрекаю вашей сестрой из Лезандли, которая сбежала из дому с офицером?! Так как же вы смеете меня оскорблять после этого?!

– Да, с офицером – который женился на ней, мадам!.. А вы лучше вспомните о дядюшке Башляре, вашем брате, человеке и вовсе беспутном…

– Да вы просто рехнулись, сударь! Он богат, он зарабатывает кучу денег на посреднических сделках, и он обещал дать Берте приданое… разве это не вызывает уважения?

– Ах вот как, приданое для Берты! Могу биться об заклад, что он не даст ей ни гроша, и все наши старания вытерпеть его отвратительные манеры пропадут втуне! Когда он бывает у нас, я просто сгораю со стыда. Лжец, развратник, эксплуататор, который пользуется нашим положением, который вот уже пятнадцать лет, зная, как мы стелемся перед ним из-за его богатства, каждую субботу заставляет меня проводить два часа в его конторе и проверять его накладные! На этом он экономит целых сто су… Мы еще убедимся, чего стоят его посулы.

Госпожа Жоссеран, задохнувшись от возмущения, смолкла на минуту. Потом выкрикнула последний довод:

– А зато ваш племянник служит в полиции, сударь мой!

Наступило короткое молчание. Огонек маленькой лампы становился все бледнее, ленты бандеролей взлетали под лихорадочными взмахами рук Жоссерана; он глядел на супругу, сидевшую напротив, на ее низкодекольтированное платье, готовясь высказать все, что у него накипело, и дрожа от собственной храбрости.

– На восемь тысяч франков можно жить вполне благополучно, – произнес он. – Не понимаю, почему вы все время жалуетесь. Просто не нужно жить с таким размахом. А эта ваша мания наносить визиты, назначать у нас журфиксы, потчевать гостей чаем с пирожными…

Однако жена прервала его на полуслове:

– Ага, вот вы и проговорились! Ну что ж, заприте меня в своем доме, обвините в том, что я не выхожу на улицу голая… А вот как быть с нашими дочерьми, где они найдут себе женихов, если мы перестанем знаться с людьми? За ними и так никто не ухаживает. Так стоит ли жертвовать собой, если вам потом будут приписывать такие низкие помыслы?!

– Мадам, мы уже и так пожертвовали очень многим. Леону пришлось ради сестер уйти из дому без гроша, в чем был. Что же касается Сатюрнена, бедный мальчик даже не умеет читать… Я лишаю себя буквально всего, работаю по ночам…

– О, тогда к чему же было заводить дочерей?.. Неужто для того, чтобы потом попрекать их образованностью? Любой другой на вашем месте гордился бы аттестатами Ортанс и талантами Берты, которая не далее как нынче вечером очаровала всех своим исполнением вальса «На берегах Уазы», а завтра несомненно вызовет восхищение наших гостей своей последней картиной… Нет, сударь, вы дурной отец; будь ваша воля, вы давно послали бы своих детей пасти коров, вместо того чтобы обучать их в пансионе.

– Вспомните, что я оплачивал страховку для Берты. И что же вы сделали, когда наступил срок четвертой выплаты? Потратили эти деньги на обивку мебели в гостиной! А затем потребовали вернуть вам три первые выплаты!

– Конечно! Ведь вы попросту морили нас голодом… Ну, погодите, сударь, вы еще раскаетесь, когда ваши дочери останутся старыми девами.

– Это я раскаюсь?!. Да вы же сами, черт подери, распугиваете женихов своими туалетами и дурацкими суаре!

Жоссеран никогда еще не позволял себе такой дерзости. Его супруга, задыхаясь от ярости, бормотала:

– Это я… это у меня-то дурацкие суаре?!

Но тут растворилась дверь и вошли Ортанс с Бертой, обе с распущенными волосами, в нижних юбках и сорочках, в шлепанцах на босу ногу.

– Господи, до чего же у нас в спальне холодно, прямо зуб на зуб не попадает! – воскликнула Берта. – Слава богу, нынче вечером хотя бы здесь протопили.

И девушки придвинули стулья поближе к печке, еще хранившей остатки тепла. Ортанс держала в руке кроличью спинку, которую старательно обгладывала до костей. Берта макала хлебные корочки в стакан с сиропом. Впрочем, их родители, похоже, даже не заметили появления дочерей, они продолжали препираться.

– «Дурацкими суаре»?.. Что ж, я больше не стану их устраивать, мои «дурацкие суаре»! Пусть мне отсекут голову, если я куплю еще хоть пару перчаток для того, чтобы выдать их замуж… Занимайтесь этим сами! И постарайтесь при этом выглядеть не так по-дурацки, как я!

– Черт побери, да как же их пристроить, после того как вы, сударыня, таскали и компрометировали их повсюду?! Делайте что хотите – сватайте их, не сватайте, мне на все наплевать!

– И мне тоже наплевать, еще больше, чем вам! До того наплевать, что я выгоню их на улицу, если вы опять посмеете меня мучить. А если вам их станет жаль, можете убираться вместе с ними, скатертью дорога!.. О боже мой, наконец-то я тогда избавлюсь от вас!

Девушки, давно уже привыкшие к родительским скандалам, спокойно слушали эту перебранку. Они сидели у печки, прижимаясь к теплым фаянсовым плиткам, не обращая внимания на скандал и продолжая жадно есть, очаровательные в своих сорочках, спадавших с плеч, с сонными глазами.

– Зря вы ругаетесь, – сказала наконец Ортанс, не переставая жевать. – Мама расстроится, а папа завтра пойдет в свою контору с головной болью… По-моему, мы уже достаточно взрослые, чтобы самим сыскать себе женихов.

Ее слова прервали родительскую ссору. Отец, в полном изнеможении, сделал вид, будто продолжает работать; он сидел, уткнувшись в свои бумаги, но не мог писать, так сильно тряслись у него руки. Зато мать, метавшаяся по комнате, словно разъяренная львица, тут же налетела на Ортанс.

– Если ты имеешь в виду себя, то ты просто дура набитая! – крикнула она. – Твой Вердье никогда в жизни на тебе не женится!

– Ну, это уж моя забота, – спокойно возразила девушка.

Презрительно отказав пяти или шести претендентам на ее руку – скромному служащему, сыну портного и другим молодым людям, не имевшим никакого будущего, – она положила во что бы то ни стало выйти за адвоката Вердье, встреченного у Дамбревилей; ему было уже сорок лет. Ортанс считала этого господина очень успешным и прочила ему блестящую карьеру. Но на ее беду, Вердье уже лет пятнадцать жил с любовницей, которую в их квартале даже считали его законной супругой. И хотя девушке все было известно, она не придавала этому никакого значения.

– Дитя мое, – сказал ее отец, снова подняв голову, – я ведь просил тебя не рассчитывать на этот брак… Ты же знаешь, каково положение вещей.

Девушка, отложив кроличью косточку, сердито спросила:

– Ну и что? Вердье положительно обещал мне бросить эту глупую курицу.

– Ортанс, напрасно ты так говоришь… Что, если этот человек в один прекрасный день бросит тебя и вернется к той, которую ты заставила его покинуть?

– А это уж моя забота! – так же резко оборвала его дочь.

Берта внимательно слушала их, хотя давно знала эту историю, подробности которой ежедневно обсуждала с сестрой. Впрочем, она, как и ее отец, втайне сочувствовала несчастной женщине, которую собирались выбросить на улицу после пятнадцати лет жизни с любовником. Но тут вмешалась госпожа Жоссеран:

– Ах, оставьте! Эти развратницы всегда кончают жизнь в канаве. Тут дело в другом: Вердье никогда в жизни не решится ее выгнать… Он просто водит тебя за нос, милочка. На твоем месте я ни минуты не ждала бы, пока он решится, а постаралась бы найти еще кого-нибудь.

Ортанс побелела, от злости ее голос стал пронзительным:

– Мама, ты меня хорошо знаешь… Мне нужен только Вердье, и я этого добьюсь, буду ждать его хоть сто лет, но никогда не выйду ни за кого другого!

На что ее мать ответила, пожав плечами:

– И ты еще считаешь других дурочками!

Но девушка в ярости вскочила на ноги и закричала:

– Не смей так говорить! Я доела кролика и уж лучше пойду спать. Раз тебе не удается выдать нас замуж, так позволь нам действовать самим!

И она вышла, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Госпожа Жоссеран величественно повернулась к своему супругу. И мрачно изрекла:

– Вот, сударь, плоды вашего воспитания!

Но муж не ответил: он ставил пером чернильные точки на своем ногте, выжидая, когда же ему наконец дадут поработать. Берта, доевшая хлеб, запустила палец в стакан, чтобы собрать остатки сиропа. Она сидела спиной к печке, разомлев в тепле и не спеша уходить, – ей вовсе не хотелось возвращаться в холодную спальню и выслушивать сварливые речи сестры.

– Вот она – награда за мои труды! – продолжала госпожа Жоссеран, снова расхаживая взад-вперед по столовой. – Двадцать лет гнешь спину на дочерей, лишаешь себя всего, чтобы воспитать их как настоящих барышень, а эти неблагодарные даже не позволяют матери выбрать им жениха на ее вкус… И добро бы им в чем-нибудь отказывали!.. Я тратила на них все до последнего сантима, экономила на своих платьях, наряжала их, как принцесс, словно у нас пятьдесят тысяч франков ренты… Нет, поистине, это полная нелепица! Даешь этим нахалкам блестящее воспитание, светское и религиозное, учишь их манерам богатых барышень, и вот нате вам! – в один прекрасный день они объявляют, что намерены бросить родителей и выйти замуж за какого-нибудь адвоката, за авантюриста, погрязшего в разврате!

Тут она осеклась, вспомнив о присутствии Берты, и ткнула в нее пальцем:

– Запомни: если ты пойдешь по стопам своей сестрицы, будешь иметь дело со мной!

И продолжала разглагольствовать, уже ни к кому не обращаясь, перескакивая с одной темы на другую и противореча самой себе, с тупым упрямством женщины, считающей, что она всегда права.

– Итак, я исполнила свой долг и, если бы понадобилось, повторила бы то же самое… В этой жизни проигрывают самые стыдливые. А деньги есть деньги, и когда их нет, самое разумное – держать рот на замке… Вот я, когда у меня в кармане было двадцать су, всегда говорила, что сорок, потому что это умнее: уж лучше вызывать зависть, чем жалость… Можно быть сколько угодно образованным, но, если вы не устроены, люди все равно будут вас презирать. Это несправедливо, но такова жизнь… Я готова носить грязные нижние юбки, нежели ходить в чистом ситцевом платьишке. И вот мой девиз: ешьте картошку в семейном кругу, но подавайте курицу, когда созываете гостей на ужин. А те, кто утверждает обратное, попросту безмозглые дураки!

И она вперила взгляд в мужа, которому предназначались последние слова. Бедняга, вконец обессилев, решил сдаться и трусливо объявил:

– Золотые слова, нынче одни только деньги в почете.

– Слыхала, что говорит отец? – подхватила госпожа Жоссеран, обратившись к дочери. – А теперь марш в постель и постарайся больше не огорчать родителей… Как же это ты ухитрилась сегодня упустить жениха?!

Берта поняла, что настал ее черед.

– Не знаю, мама, – пробормотала она.

– Помощник столоначальника! – продолжала ее мать. – Еще и тридцати нет, а у него уже такое блестящее будущее! Каждый месяц будет приносить в дом деньги, и положение у него прочное, вот что самое важное! А ты, верно, держалась с ним так же глупо, как со всеми предыдущими?

– Нет, мама, уверяю тебя, что нет… Он, верно, навел справки и разузнал, что за мной ничего не дают.

Госпожа Жоссеран возмущенно вскинулась:

– А как же приданое, которое тебе обещал твой дядюшка? Все это знают, все слышали об этом приданом… Нет, тут что-нибудь другое – слишком уж внезапно он оборвал знакомство… Когда вы с ним танцевали, то зашли в малую гостиную, верно?

Берта смущенно потупилась:

– Да, мама… И когда мы остались там наедине, он пустился на всякие гадости – обнял меня и прижал к себе, вот так, крепко… Я испугалась, оттолкнула его, и он ударился о комод…

Разъяренная мать прервала ее:

– Оттолкнула… ударился о комод?.. Да ты просто дура набитая!

– Но, мама, он меня схватил…

– Ну и что тут такого?.. Он вас схватил, мадемуазель, – подумаешь, какая важность! Вот и посылайте после этого таких дур в пансион! Чему только вас там учили, скажи, пожалуйста?!

Щеки и плечи девушки залила краска. На глазах выступили слезы оскорбленной стыдливости.

– Я не виновата, у него был такой свирепый вид… Откуда я знаю, что нужно делать в таких случаях?!

– Что нужно делать?! Она еще спрашивает, что нужно делать!.. Сколько раз я вам твердила, что ваша стыдливость просто смешна! Вы родились, чтобы жить в обществе. Когда мужчина обходится с вами чересчур фамильярно, это доказывает, что вы ему нравитесь; и есть десятки способов поставить его на место мягко, не обижая… Подумаешь, какой-то поцелуй за дверью! На самом деле вам не обязательно и докладывать об этом родителям! – И она продолжала назидательным тоном: – Ну, с меня хватит, это безнадежно, вы просто глупая курица, дочь моя… Мне надоело вдалбливать вам правила поведения, все равно толку не будет. Поскольку у вас нет денег, поймите же наконец, что нужно ловить мужчин на иную приманку. Держитесь любезно, глядите томно; если вас возьмут за руку, не отнимайте ее, позволяйте себе как бы между прочим невинные шалости – одним словом, ловите себе мужа… И не надейтесь, что вы станете красивее оттого, что льете слезы как последняя дурочка!

Берта разрыдалась еще пуще.

– Ох, как ты меня раздражаешь своим хныканьем! Жоссеран, прикажите вашей дочери не портить лицо слезами. Не хватает еще, чтобы она подурнела!

– Дитя мое, будь благоразумна, – сказал отец. – Слушайся мать, она тебе плохого не посоветует. Ты же не хочешь подурнеть, моя дорогая?

– Но больше всего меня бесит то, что она, когда хочет, может быть вполне хорошенькой, – продолжала госпожа Жоссеран. – А ну-ка, вытри глаза и посмотри на меня так, словно я мужчина, который с тобой флиртует… Улыбнись, урони свой веер, чтобы этот господин, поднимая его, мог коснуться твоих пальчиков… Да нет же, все не так. Чего ты надулась и смотришь как больная курица? Откинь головку, покажи свою шею: она достаточно свежа, чтобы ею можно было похвастаться.

– Вот так, мама?

– Ну вот, теперь получше… И не держись так напряженно, изгибайся, показывай, какая у тебя гибкая талия. Мужчины не любят женщин, похожих на доску… А главное, если они заходят слишком далеко, не строй из себя недотрогу. Мужчина, который ведет себя чересчур вольно, доказывает тем самым свою пылкость, моя милая.

Часы в гостиной уже пробили два часа ночи, а мать, все еще возбужденная этим затянувшимся бдением и обуреваемая неистовым желанием скорейшего замужества дочери, забыв обо всем на свете, говорила и говорила, вертя дочь во все стороны, точно картонного паяца. Девушка вяло, безвольно подчинялась ей, как ни тяжело было у нее на сердце, как ни сжималось у нее горло от страха и стыда. В конце концов, оборвав серебристый смех, которому учила ее мать, она горько разрыдалась, бессвязно лепеча с искаженным лицом:

– Нет… нет! Это слишком отвратительно!..

Госпожа Жоссеран, растерянная и уязвленная, на секунду умолкла. Еще с того момента, как они покинули квартиру Дамбревилей, у нее прямо руки чесались – надавать пощечин дочери. И теперь она, размахнувшись, влепила Берте жестокую оплеуху:

– Вот тебе, получай! Ты мне надоела!.. Боже, какая дура! Ей-богу, мужчины правы, что обходят тебя!

От этого резкого движения Ламартин, которого госпожа Жоссеран так и не выпустила из рук, свалился на пол. Она подобрала его, обтерла и, волоча шлейф своего парадного платья, величественно направилась в спальню.

– Ну вот, так я и знал, что этим кончится, – прошептал ее супруг; он даже не посмел задержать дочь, которая тоже вышла из комнаты, держась за щеку и плача еще горше.

Пробираясь ощупью через переднюю, Берта наткнулась на своего брата Сатюрнена, который подслушивал их, стоя босиком, под дверью. Это был рослый малый двадцати пяти лет, нескладный, со странными глазами, оставшийся сущим ребенком после перенесенного воспаления мозга. Он не был безумен, но постоянно терроризировал домашних приступами бешенства, когда ему в чем-нибудь противоречили. И только Берта могла успокоить его одним взглядом. Во время ее долгой болезни, когда она была еще маленькой, брат ухаживал за ней, подчинялся, как верный пес, малейшим ее капризам и с тех пор, став спасителем сестры, относился к ней со слепым и преданным обожанием.

– Она опять тебя била? – спросил он возбужденным шепотом.

Берта, испуганная этой встречей, попыталась отослать его из передней:

– Иди к себе и ложись спать, это тебя не касается.

– Нет, касается. Я не хочу, чтобы она тебя била, слышишь, не хочу!.. Она меня разбудила своими криками… Пусть она больше так не делает, а то я ее убью!

Сестра схватила его за руки, успокаивая, словно разъяренного пса.

Сатюрнен тут же притих и пробормотал, по-детски всхлипывая:

– Она тебе сделала больно?.. Ну скажи, где у тебя болит, дай я поцелую. – И, найдя ощупью щеку сестры, обцеловал ее, обслюнявил, омочил слезами, твердя: – Ну все, уже не больно, уже не больно!

Тем временем Жоссеран, оставшийся в одиночестве, уронил на стол свое перо, не в силах справиться с нахлынувшим горем. Посидев так несколько минут, он встал, на цыпочках подошел к двери и прислушался. Его супруга уже храпела в спальне. Дочери у себя в комнате больше не плакали. В квартире воцарились тьма и покой. Слегка утешенный, он вернулся к столу, поправил потрескивавший фитиль лампы и машинально погрузился в работу. Две крупных слезы, которых он и не заметил, скатились на бандероли в торжественной тишине уснувшего дома.

За рыбным блюдом – это был сомнительной свежести скат, в пережаренном масле, которого эта поганка Адель вдобавок щедро полила уксусом, – Ортанс и Берта, сидевшие по обе стороны от Башляра, наперебой уговаривали дядюшку выпить, наполняя его бокал и твердя:

– Нынче ведь ваши именины, дядюшка!.. Выпейте за свое здоровье, дядюшка!..

Сестры сговорились непременно выжать из дяди двадцать франков. Каждый год их предусмотрительная мамаша сажала девушек рядом со своим братом и отдавала им его на растерзание. Но это была крайне сложная задача, она требовала упорства и настойчивости обеих девиц, неустанно мечтавших о модных бальных туфельках и о перчатках до локтя, на пяти пуговках. Для этого нужно было напоить дядюшку допьяна. Он относился к родным как последний скаред, притом что спускал в сомнительном обществе весь свой доход в восемьдесят тысяч франков, заработанных на посреднических сделках. Однако нынче вечером девицам повезло: Башляр явился к ним уже в подпитии, так как провел день в предместье, на Монмартре, у красильщицы, которая заказывала специально для него вермут в Марселе.

– За ваше здоровье, кошечки мои! – всякий раз отвечал дядюшка своим грубым, хриплым голосом, осушая бокал.

Он сидел во главе стола, сверкая драгоценными перстнями, с розой в петлице, – грузный старик с повадками торговца, гуляки и крикуна, погрязшего во всех пороках. Его искусственные, подозрительно белые зубы никак не сочетались с грубой, морщинистой физиономией; огромный красный нос пылал под седым ежиком густых, коротко остриженных волос; морщинистые веки то и дело падали, прикрывая бледные, мутные глаза. Гелен – племянник его покойной жены – утверждал, что дядюшка «не просыхает» уже десять лет, с тех пор как овдовел.

– Нарсис, съешь еще кусочек ската, он сегодня удался! – уговаривала госпожа Жоссеран, улыбаясь пьяному брату, хотя ее тошнило от одного его вида.

Она сидела напротив, по другую сторону стола; слева от нее помещался юный Гелен, справа – молодой человек по имени Эктор Трюбло, которому она была кое-чем обязана. Обычно она пользовалась этим семейным ужином, чтобы не устраивать отдельных приемов для некоторых гостей, вот почему их соседка мадам Жюзер также сидела здесь рядом с Жоссераном. Вдобавок дядюшка вел себя за столом крайне бесцеремонно, и чтобы спускать ему отвратительные манеры, нужно было очень уж рассчитывать на его наследство; впрочем, она показывала его только самым близким знакомым или людям, которым необязательно было пускать пыль в глаза. К таким, например, относился молодой Трюбло, на которого она прежде смотрела как на будущего зятя. Он служил у какого-то маклера, ожидая, когда его отец, человек с немалым состоянием, купит для него долю в этом деле; но, поскольку Трюбло выказывал крайнее отвращение к браку, хозяйка дома перестала с ним церемониться и теперь усаживала его рядом с Сатюрненом, который всегда ел крайне неряшливо. Берте, сидевшей по другую сторону от брата, поручалось сдерживать строгим взглядом его выходки – например, когда он запускал пальцы в соус.

После рыбного блюда служанка принесла паштет, и девушки сочли, что настал подходящий момент для новой атаки.

– Выпейте же, дядюшка! – сказала Ортанс. – Нынче ваши именины… Неужто вы не подарите нам что-нибудь по этому случаю?

– Да, верно! – добавила Берта намеренно простодушным тоном. – По случаю именин всегда делают подарки… Подарите нам двадцать франков!

Стоило девушке заговорить о деньгах, как Башляр притворился мертвецки пьяным.

Это была его обычная уловка: он прикрывал глаза, делал вид, будто ничего не понимает, и бормотал:

– Что-что? Какие еще двадцать франков?..

– Двадцать франков; и не притворяйтесь – вы прекрасно знаете, что такое двадцать франков, – настаивала Берта. – Подарите нам двадцать франков, и мы будем вас любить еще крепче, крепко-крепко!

И сестры принялись обнимать старика, осыпая его ласковыми словечками, целуя в багровые щеки и ничуть не брезгуя исходившим от него запахом самого низкого разврата. Жоссеран, с отвращением вдыхавший эту стойкую вонь – смесь абсента, табака и мускуса, – брезгливо передернулся, глядя, как его дочери прижимаются свежими личиками к физиономии старика, от которого так и несло мерзкой вонью порока.

– Оставьте его в покое! – выкрикнул он.

– С какой стати? – возмутилась госпожа Жоссеран, бросив испепеляющий взгляд на своего супруга. – Девочки просто забавляются… Если Нарсису захочется подарить им двадцать франков, он волен поступать, как ему угодно.

– Господин Башляр так добр к девочкам! – с умилением прошептала мадам Жюзер.

Однако дядюшка отбивался от племянниц и только твердил, совсем обмякнув, роняя слюну:

– Ну и дела… Ничего не понимаю, честное слово, ничего…

Ортанс и Берта, переглянувшись, оставили дядю в покое, – похоже, он еще был недостаточно пьян. И они начали усердно подливать ему вина, хихикая, словно уличные девки, решившие выбить деньгу из клиента. Их красивые обнаженные, по-девичьи свежие руки так и мелькали перед огромным багровым носом дяди.

Тем временем Трюбло, молчаливый юнец, развлекавшийся на свой лад, не спускал глаз с Адель, которая неумело хлопотала за спинами гостей. Он был очень близорук и потому считал красоткой эту девицу, с ее топорным лицом бретонки и волосами цвета грязной пакли. А она, подавая жаркое из телятины, как раз в этот момент налегла на его плечо, чтобы дотянуться до середины стола, и юноша, притворившись, будто поднимает упавшую салфетку, свирепо ущипнул ее за лодыжку. Но служанка так ничего и не поняла и только недоуменно покосилась на него, решив, что он просит подать ему хлеб.

– Что случилось? – спросила мадам Жоссеран. – Она вам на ногу наступила? Ах, она так неуклюжа, ну да что с нее взять – деревенщина!

– О, ничего страшного, – ответил Трюбло, спокойно поглаживая густую черную бородку.

В столовой сперва было очень холодно, но постепенно, от пара горячей еды, беседа становилась все более оживленной. Мадам Жюзер уже в который раз начала жаловаться Жоссерану на свою одинокую, унылую жизнь – а ведь ей всего-то тридцать лет! Муж покинул ее на десятый день после свадьбы; о причинах она умалчивала. И вот теперь она влачит одинокое существование в своей уютной квартирке, куда впускает одних лишь священников.

– Ах, это так грустно, в мои-то годы! – с томной печалью говорила она, изящно поднося ко рту вилку с кусочком мяса.

– Бедняжка, как ей не повезло! – шепнула госпожа Жоссеран на ухо Трюбло, с видом глубокого сочувствия.

Однако тот с полнейшим безразличием смотрел на эту святошу с невинными глазами, подозревая в ней тайные пороки, скрытые под пресной личиной. Ему не нравились такие женщины.

Но тут случилась неприятность: Сатюрнен, за которым Берта, подступив к дяде, перестала следить, вздумал играть со своей порцией мяса, разрезая его на кусочки и выкладывая их мозаикой на тарелке. Бедный малый раздражал мать – она стыдилась сына, боялась его выходок, не знала, как от него избавиться, но из самолюбия не решалась сделать из него простого рабочего, пожертвовав им ради его сестер; в свое время мать забрала его из пансиона, где этот отсталый подросток никак не развивался; с тех пор Сатюрнен уже много лет бродил по дому, бесполезный, тупой, и всякий раз, как матери приходилось выводить его на люди, это было для нее тяжким испытанием. Ее гордость была задета.

– Сатюрнен! – прикрикнула она.

Однако Сатюрнен, крайне довольный проделкой, только хихикнул. Он нисколько не уважал мать, открыто насмехался над ее грубым, лживым нравом и громко уличал ее в этом с прозорливостью, свойственной психически ненормальным. Сейчас все грозило скандалом: он вполне мог швырнуть тарелку ей в лицо, если бы Берта, вспомнив о своей обязанности, не устремила на брата строгий пристальный взгляд. Сатюрнен хотел было возмутиться, но его глаза тут же померкли, он съежился на своем стуле и до конца ужина так и просидел в прострации.

– Гелен, я надеюсь, вы не забыли принести свою флейту? – спросила госпожа Жоссеран, желая развеять тягостное впечатление от этой сценки.

Гелен играл на флейте по-любительски и только в тех домах, где к нему относились снисходительно.

– Мою флейту? Ну разумеется, принес, – рассеянно ответил он.

Его волосы и бакенбарды сейчас взъерошились больше обычного – он был крайне заинтересован маневрами девушек, наседавших на своего дядю. Сам он работал в одной страховой компании, встречал Башляра на выходе из конторы и уже не оставлял его, таскаясь за ним по одним и тем же кафе и злачным местам. Если кто-нибудь видел на улице грузную, развинченную фигуру одного, можно было с уверенностью сказать, что тут же появится бледная, испитая физиономия другого.

– Смелее, девушки, не отпускайте его! – внезапно воскликнул он, точно судья, считающий удары.

Дядюшка и в самом деле мало-помалу начал сдавать позиции. Когда после овощного блюда – зеленой фасоли – Адель подала ванильное и смородиновое мороженое, гости внезапно развеселились, и девицы воспользовались ситуацией, чтобы заставить дядю выпить полбутылки шампанского, которое госпожа Жоссеран покупала у соседа-бакалейщика по три франка за бутылку. После этого он совсем размяк и перестал притворяться непонимающим:

– Что, двадцать франков?.. А почему двадцать?.. Ага, вы, стало быть, хотите получить двадцать франков… Но у меня нет их с собой, клянусь Богом! Вот хоть спросите у Гелена. Не правда ли, Гелен, я оставил в конторе кошелек, и тебе пришлось заплатить за меня в кафе… Будь у меня двадцать франков, кошечки мои, я бы охотно дал их вам, уж больно вы милые!

Гелен, с обычным своим холодным взглядом, визгливо посмеивался, и этот смех походил на скрип несмазанного колеса. Он бормотал себе в бороду:

– Ох уж этот старый жулик! – Затем во внезапном приступе злорадства крикнул: – Да обыщите вы его!

Ортанс и Берта снова, совсем уж бесцеремонно, набросились на дядю. Страстное желание раздобыть двадцать франков, которое доселе сдерживалось строгим воспитанием, в конечном счете привело их в полное неистовство, и они совсем забыли о приличиях. Одна из сестер обшаривала жилетные карманы старика, вторая запустила руку в карманы редингота. Тем не менее дядюшка, отвалившийся от стола, все еще сопротивлялся, хотя его одолевал смех – смех, перебиваемый пьяной икотой.

– Честное слово, у меня нет ни гроша… – бормотал он. – Да прекратите же, вы меня щекочете!

– Ищите в панталонах! – вскричал Гелен, донельзя возбужденный этим зрелищем.

И Берта решительно, без стеснения, начала копаться в кармане панталон старика. Руки девушек дрожали, обе вели себя совсем уж бесцеремонно, готовы были отхлестать дядю по щекам. Но тут Берта с победным воплем вытащила из глубины дядиного кармана горсть мелочи, высыпала ее на тарелку и там, среди медных и серебряных монет, заблистала золотая двадцатифранковая.

– Вот она, голубушка! – вскричала она, растрепанная и красная от возбуждения, подбрасывая и ловя вожделенную добычу.

Все сидевшие за столом аплодировали, найдя эту сценку весьма забавной. В комнате стоял гам, ужин получился веселее некуда. Госпожа Жоссеран глядела на дочерей с растроганной материнской улыбкой. Дядюшка, сгребавший с тарелки свою мелочь, назидательно объявил, что тот, кому понадобились двадцать франков, должен их заработать. А его племянницы, усталые и довольные, тяжело переводили дух; их губы все еще дрожали от нервного напряжения, вызванного неудержимым желанием добычи.

Но тут кто-то позвонил в дверь. Вечерняя трапеза слишком затянулась, это уже явились остальные гости. Жоссеран, решивший, в подражание своей супруге, посмеяться над недавним инцидентом, начал распевать за столом куплеты Беранже, однако та велела ему замолчать: Беранже оскорблял ее поэтические вкусы. Она поторопила служанку с десертом, тем более что дядюшка, расстроенный вынужденным подарком – потерей двадцати франков, – искал предлога для ссоры и жаловался, что его племянник Леон не снизошел до того, чтобы поздравить его с именинами. Леон должен был прийти только поздним вечером. Когда гости уже вставали из-за стола, Адель доложила, что в салоне ждет архитектор «снизу», а еще какой-то молодой человек.

– Ах да, тот самый юноша, – прошептала госпожа Жюзер, опершись на подставленную руку Жоссерана. – Так вы и его пригласили?.. Я нынче приметила его внизу, у консьержа. Он выглядит очень прилично.

Госпожа Жоссеран уже собралась взять под руку Трюбло, как вдруг Сатюрнен, оставшийся в одиночестве за столом, где он задремал во время суеты с двадцатью франками, проснулся, открыл глаза, вскочил, яростно опрокинув свой стул, и завопил:

– Я не хочу, черт побери! Не хочу!

Именно этого и боялась его мать. Она знаком велела мужу увести в салон мадам Жюзер. Потом освободилась от руки Трюбло, который все понял и исчез, но, видимо, ошибся дверью, так как попал в кухню, следом за Адель. Башляр и Гелен, не обращая внимания на «помешанного», как они его величали, хихикали в углу, хлопая друг друга по спине.

– Он сегодня вел себя очень странно; я так и знала, что вечером он устроит скандал, – в панике пролепетала госпожа Жоссеран. – Берта, иди скорей сюда!

Но Берта ее не слушала, она торжествующе показывала Ортанс двадцатифранковую монету. А Сатюрнен уже схватил нож, твердя:

– Черт бы их побрал! Я не хочу… я им всем распорю животы!..

– Берта! – в отчаянии позвала мать.

Наконец девушка подбежала к брату и как раз вовремя успела схватить его за руку, помешав ворваться в гостиную. Она яростно трясла его за плечи, а он все еще пытался объяснить ей со своей логикой сумасшедшего:

– Пусти меня, я должен это сделать… Говорю тебе, так будет лучше… Мне осточертели их грязные истории. Они всех нас продадут!

– Но это уже невыносимо! – закричала Берта. – Что ты тут мелешь?

Брат изумленно взглянул на нее, сотрясаясь от ярости, и сбивчиво пробормотал:

– Тебя опять хотят выдать замуж… Никогда, слышишь – никогда этому не бывать! Я не хочу, чтобы тебе было плохо.

Девушка невольно рассмеялась. С чего он взял, что ее хотят выдать замуж?

Но ее брат упрямо мотал головой: он знает, он это чувствует! И когда мать подошла к нему, желая успокоить, он сжал в руке нож так свирепо, что она отступила. Побоявшись, что их услышат гости, она шепотом велела Берте увести брата в его комнату и запереть там, а он тем временем, распаляясь все сильнее, уже кричал во весь голос:

– Я не хочу, чтобы тебя отдавали замуж, не хочу, чтобы тебе причиняли зло… Если тебя выдадут замуж, я их всех зарежу!

Но Берта схватила его за плечи и, пристально глядя в глаза, сказала:

– Слушай меня внимательно: успокойся, не то я тебя разлюблю.

Сатюрнен пошатнулся, его лицо горестно исказилось, из глаз покатились слезы.

– Ты меня больше не любишь… не любишь… Не надо так говорить! Прошу тебя, скажи, что ты меня еще любишь и всегда будешь любить и никогда не полюбишь никого другого!

Берта взяла брата за руку и увела; он шел за ней послушно, как ребенок.

Тем временем в гостиной госпожа Жоссеран с преувеличенной любезностью беседовала с Кампардоном, величая его «дорогим соседом». Отчего госпожа Кампардон не осчастливила ее своим визитом? И, услышав от архитектора, что его супруге всегда неможется, воскликнула, что ее приняли бы здесь даже в пеньюаре и домашних туфлях. Однако при этом ее радушная улыбка была обращена к Октаву, который беседовал с Жоссераном; все ее любезности предназначались только ему, через плечо Кампардона. Когда супруг представил ей молодого человека, она обратилась к нему с такой горячей любезностью, что тот поневоле смутился.

Тем временем подходили новые гости – матери с худосочными дочерьми, отцы и дядья, еще не стряхнувшие с себя дремоту канцелярий, и все они выталкивали вперед стайки невест на выданье. Две лампы под розовыми бумажными абажурами освещали салон так слабо, что едва можно было разглядеть старую мебель с некогда желтой бархатной обивкой, ободранное фортепиано и три темные литографии с швейцарскими видами, которые выделялись черными пятнами на холодной белизне стенных панно с позолотой. В этом скупом свете гости, с их унылыми, словно стертыми чертами, поношенными туалетами и поникшими фигурами, выглядели призраками.

Госпожа Жоссеран надела давешнее платье огненно-красного цвета, но, чтобы сбить с толку гостей, провела накануне целый день за работой, пришивая к лифу новые рукава и мастеря кружевную пелерину, скрывавшую плечи; тем временем ее дочери, сидя рядом, в грязных сорочках, так же усердно работали иголкой, добавляя новые украшения к своим единственным нарядам, которые мало-помалу меняли еще с прошлой зимы.

После каждого звонка в дверь из передней доносилось шушуканье. Гости говорили тихо; любой смешок, вырвавшийся у одной из девушек, вносил фальшивую ноту в тишину этой мрачной комнаты. Башляр и Гелен, стоя позади маленькой мадам Жюзер, подталкивали друг друга локтями, изрекая непристойные шутки, и госпожа Жоссеран то и дело с тревогой поглядывала на них: она опасалась неприличного поведения брата. Однако мадам Жюзер явно все слышала: иногда у нее подрагивали губы, она улыбалась, с ангельской добротой выслушивая их фривольные истории. Дядюшка Башляр считался в этом отношении человеком опасным. Зато его племянник Гелен был, напротив, человеком в высшей степени целомудренным. Он упорно избегал близкого знакомства с женщинами, но не оттого, что презирал их, а из боязни последствий близких отношений, уверяя, что от них «вечно одни неприятности».

Наконец вернулась Берта. Она торопливо подошла к госпоже Жоссеран.

– Ну, все в порядке… ох и намаялась я с ним! – шепнула она матери на ухо. – Он никак не желал ложиться в постель, пришлось запереть его на ключ… Боюсь только, как бы он не переломал все там, у себя в комнате.

Мать свирепо дернула ее за платье: Октав, стоявший рядом с ними, обернулся и взглянул на них.

– Господин Муре, позвольте представить вам мою дочь Берту, – сказала госпожа Жоссеран самым что ни на есть ангельским тоном. – А это господин Муре, моя дорогая.

И она пристально взглянула на дочь. Берта, хорошо зная этот взгляд, означавший приказ «к бою», вспомнила вчерашние наставления матери и тут же пустила их в ход, умело изобразив девицу, безразличную к ухаживаниям кавалеров. Она прекрасно вошла в роль веселой, грациозной парижанки, уставшей от светской жизни, но посвященной во все ее тонкости; затем принялась горячо расхваливать юг, где никогда не бывала. Октав, привыкший к чопорным манерам провинциальных барышень, был очарован болтовней этой юной женщины, которая вела себя так непринужденно, почти дружески.

Но тут появился Трюбло, исчезнувший сразу после ужина; он проскользнул в салон через дверь столовой, и Берта, заметив его, наивно спросила, где это он пропадал. Трюбло промолчал, и она смутилась, потом, желая исправить свой промах, представила друг другу молодых людей. Мать, сидевшая поодаль в кресле, не спускала с дочери глаз, точно главнокомандующий, следивший за ходом боя. Наконец, сочтя, что первая «вылазка» окончилась успешно, она знаком подозвала к себе дочь и шепотом приказала:

– Дождись, когда придут Вабры, и тогда уж садись за пианино… Да играй погромче!

Тем временем Октав, оставшись один на один с Трюбло, пытался расспросить его о Берте:

– По-моему, она очаровательная девушка, верно?

– Да, недурна.

– А вон та особа в голубом платье – это ее старшая сестра, не правда ли? Она-то не так привлекательна.

– Ну еще бы, черт возьми! Она какая-то тощая.

Трюбло – близорукий, да и не желавший приглядываться к предмету их беседы – на самом деле был опытным мужчиной, твердо уверенным в своих вкусах и предпочтениях. Он вернулся в гостиную ублаготворенным и теперь грыз какие-то черные ядрышки, в которых Октав с удивлением признал кофейные зерна.

– Скажите, – внезапно спросил Трюбло, – у вас там, на юге, женщины, небось, куда более полнотелые?

Октав усмехнулся, и они с Трюбло тотчас почувствовали себя друзьями: их сближали общие вкусы. Присев в сторонке на диванчик, они пустились в откровения: Октав заговорил о хозяйке «Дамского Счастья» госпоже Эдуэн – чертовски красивая женщина, но слишком уж неприступная; Трюбло в свой черед поведал, что работает с девяти утра до пяти писцом в конторе биржевого маклера господина Демарке, у которого очень аппетитная служанка. В этот момент дверь салона растворилась и вошли трое новых гостей.

– А вот и Вабры, – шепнул Трюбло, придвинувшись поближе к своему новому другу. – Долговязый, похожий лицом на хилого барашка, – старший сын владельца дома, ему тридцать три года, и он всю жизнь мается мигренью, от которой у него глаза на лоб лезут; эта хворь когда-то помешала ему доучиться в коллеже; в результате бедняге пришлось заняться торговлей… А младший, Теофиль, вон тот рыжеватый недоносок с жидкой бороденкой, в свои двадцать восемь лет выглядит старичком; его донимают приступы кашля и бешенства. Он испробовал кучу всяких занятий, потом женился; молодая женщина, что идет впереди, – это его супруга Валери…

– Да я уже видел ее, – прервал его Октав. – Это дочь местного галантерейщика, не так ли? Но до чего же коварны эти дамские вуалетки: тогда она показалась мне хорошенькой… А на самом деле она всего лишь своеобычна – лицо какое-то бескровное, болезненное…

– Да, еще одна, которая не в моем вкусе, – самоуверенно заметил Трюбло. – Одни только глаза у нее великолепны; что ж, некоторым мужчинам только того и надо… Но до чего же тощая!

Хозяйка дома встала и радушно приветствовала Валери.

– Как, неужели господин Вабр не пришел с вами?! – воскликнула она. – И почему Дюверье не оказали нам честь своим визитом? А ведь они обещали прийти. Ах, как это дурно с их стороны!

Молодая женщина извинилась за свекра: почтенный возраст удерживает его дома, а к тому же он предпочитает работать по вечерам. Что же касается ее зятя и золовки, то они поручили ей извиниться перед хозяйкой дома: их пригласили на официальный прием, куда они не могли не пойти. Госпожа Жоссеран обиженно поджала губы. Уж она-то сама никогда не пропускала субботние приемы этих заносчивых соседей, которые сочли для себя позором тащиться к ней на пятый этаж. Разумеется, ее скромные «суаре» не идут ни в какое сравнение с их помпезными домашними концертами. Ну да ничего, главное – терпение! Когда обе дочери выйдут замуж, и зятья с их родней заполнят ее салон, она тоже начнет устраивать концерты с музыкой и хорами. И она шепнула на ухо Берте:

– Приготовься!

В комнате собралось около тридцати человек; гости сидели тесно, так как малую гостиную не открывали: она служила спальней для хозяйских дочерей. Новоприбывшие обменивались рукопожатиями с остальными. Валери села рядом с мадам Жюзер; тем временем Башляр и Гелен громко, не стесняясь, отпускали нелестные замечания в адрес Теофиля Вабра, которого величали «полным ничтожеством». В углу салона притулился Жоссеран; он робел в собственном доме, словно в гостях; его вечно теряли из виду даже тогда, когда он был на глазах у всех. Сейчас он с ужасом слушал историю, которую рассказывал один из его старых друзей: Бонно (он хорошо знал Бонно, бывшего старшего бухгалтера в управлении Северной железной дороги) прошлой весной выдал свою дочь замуж, и – что же вы думаете?! – он, Бонно, недавно узнал, что его зять, с виду вполне достойный господин, некогда работал клоуном в цирке и чуть ли не десять лет жил на содержании у какой-то цирковой наездницы…

– Тише, тише! – зашикали соседи, готовясь слушать музыку.

Берта подняла крышку фортепиано.

– Будьте снисходительны! – объявила госпожа Жоссеран. – Это небольшая скромная композиция… Господин Муре, вы, я думаю, любите музыку, подойдите ближе! Моя дочь исполняет эту пьеску довольно хорошо – о, разумеется, как любительница, но с душой, да-да, от всего сердца!

– Ага, попался! – пробормотал Трюбло. – Сейчас последует номер с музыкой.

Октаву поневоле пришлось подняться с места и встать около пианино. Видя, как госпожа Жоссеран увивается вокруг этого гостя, нетрудно было догадаться, что она заставила Берту играть специально для него.

– «Берега Уазы»! – объявила хозяйка дома. – Это и впрямь чудесная пьеса, простенькая, но поэтичная… Ну же, играй, моя дорогая, и не тушуйся. Надеюсь, господин Муре будет к тебе снисходителен.

Девушка, нимало не смущенная, начала играть. Мамаша не спускала с нее глаз – точь-в-точь сержант, готовый наградить оплеухой новобранца, нарушившего устав. Она была в отчаянии оттого, что инструмент, обезголосевший после пятнадцати лет ежедневных гамм, никак не мог соперничать с раскатистыми звуками рояля Дюверье; вдобавок ей вечно казалось, что дочь играет слишком тихо.

Уже с десятого такта Октав, который сосредоточенно кивал в такт музыке, перестал слушать. Он исподтишка разглядывал аудиторию, отмечая вежливо-рассеянное внимание мужчин и наигранный восторг дам, а на самом деле – короткую передышку людей, предоставленных самим себе, размышляющих о повседневных заботах, тень которых омрачала их усталые лица. Матери, несомненно, мечтали сейчас о замужестве дочерей и, судя по хищному оскалу, представляли себе будущих зятьев; это неистовое стремление снедало их, всех до одной, в этом салоне, под астматические вздохи фортепиано. Девицы, уставшие от напряжения, задремывали, уронив голову и забыв держаться прямо. Октав пренебрегал этими незрелыми созданиями, его гораздо больше интересовала Валери: эта женщина в своем странном желтом платье с черными атласными вставками была откровенно некрасива, однако его взгляд, боязливый и все-таки завороженный, постоянно обращался к ней; а она, явно взбудораженная этой сумбурной музыкой, смотрела в пустоту с какой-то странной, безумной улыбкой.

И тут произошло неожиданное. Из передней донесся звонок, и в комнату бесцеремонно вошел новый гость.

– Ах, это вы, доктор! – воскликнула госпожа Жоссеран с плохо скрываемой злостью.

Доктор Жюйера́ жестом извинился за вторжение и замер на месте. В этот момент Берта в замедленном темпе, пианиссимо, сыграла пассаж, который общество наградило льстивым шепотом. Ах, это очаровательно! Изумительно! Мадам Жюзер буквально млела от восторга. Ортанс, которая переворачивала ноты, стоя рядом с сестрой, бесстрастно пережидала этот поток дифирамбов, чутко вслушиваясь в тишину передней – не прозвучит ли там звонок, – а когда вошел доктор, от разочарования нечаянно надорвала страницу нот на пюпитре. Но вот внезапно пианино вновь содрогнулось под пальцами Берты, молотившими по клавишам: поэтичная мелодия завершилась бурным каскадом громких аккордов.

Наступила нерешительная пауза. Слушатели стряхивали с себя дрему, еще не понимая, закончилась ли пьеса. Потом разразилась буря аплодисментов.

– Очаровательно! Какой талант!

– Да, мадемуазель и впрямь первоклассная исполнительница! – воскликнул Октав, оторванный от своих наблюдений за аудиторией. – Никогда еще я не получал такого удовольствия.

– Не правда ли? – восторженно вскричала госпожа Жоссеран. – Должна признать, что она весьма недурно с этим справилась… Ах, боже мой, мы ведь ни в чем и никогда не отказывали нашей дорогой девочке, нашему сокровищу! И все таланты, которые ей захотелось развить, она развила… О, если бы вы знали ее поближе…

Гостиную снова заполнил нестройный хор голосов. Берта с полным спокойствием принимала комплименты, но не вставала из-за инструмента, ожидая, когда мать избавит ее от этого тяжкого испытания. А та уже рассказывала Октаву, с каким блеском ее дочь исполняет виртуозный галоп «Жнецы», как вдруг присутствующих испугали глухие удары, все сильнее и сильнее, словно кто-то пытался выломать дверь. Все умолкли, вопросительно глядя на хозяев дома.

– Что это? – испуганно спросила Валери; такие же удары звучали совсем недавно, ближе к концу исполнения пьесы.

Госпожа Жоссеран смертельно побледнела: судя по силе ударов, это ломился в дверь Сатюрнен. Ах, несчастный безумец! Мать уже представляла, как он врывается в комнату и нападает на гостей. Если он продолжит колотить в дверь, еще один жених будет потерян!

– О, это, верно, хлопает дверь в кухне! – воскликнула она с принужденной улыбкой. – Наша Адель никогда ее не закрывает… Иди-ка взгляни, Берта, что там такое.

Девушка тоже сразу поняла причину шума. Она встала и выбежала из комнаты. Удары тотчас прекратились, но она вернулась не сразу. Дядюшка Башляр, который бесцеремонно мешал исполнению «Берегов Уазы» громкими замечаниями, вконец расстроил сестру, крикнув Гелену, что ему надоела эта музыка: теперь пора выпить грогу. После чего они оба вернулись в столовую, с грохотом захлопнув за собой дверь.

– Ах, наш милый Нарсис такой оригинал! – сказала госпожа Жоссеран Валери и мадам Жюзер, сев между этими дамами. – У него только дела на уме! Вы знаете: он ведь заработал в этом году около ста тысяч франков!

Октав, наконец-то освободившись, поспешил подойти к Трюбло, дремавшему на диванчике. Рядом мужчины собрались вокруг доктора Жюйера, всю жизнь практиковавшего в этом квартале, человека заурядного, но в результате долгой практики ставшего опытным врачом, который принимал роды у присутствующих дам и лечил их дочерей. Он специализировался на женских болезнях, и потому мужья присутствующих дам, желая получить бесплатную консультацию, то и дело уединялись с ним в уголке гостиной. В частности, например, Теофиль поведал ему, что у Валери накануне снова был припадок – она постоянно задыхалась, утверждая, что у нее к горлу подступает комок, – а заодно объявил, что и сам чувствует себя неважно, хотя его недомогание совсем иного рода. И перевел разговор на себя, поведав о собственных горестях. Сперва он изучал право, затем поработал в литейной мастерской, потом в кредитной конторе и, наконец, занялся фотографией; в настоящее время он уверял, что изобрел способ, позволяющий экипажам двигаться без лошадей, ну а пока суд да дело, из чистой любезности помогает одному из друзей сбывать его изобретение – так называемое флейтопьяно. Затем он вернулся к разговору о своей супруге: да, у них все не ладится, но это ее вина, она просто убивает его своими постоянными нервными припадками.

– Доктор, пропишите ей хоть что-нибудь! – умолял он с ненавистью в глазах, кашляя и содрогаясь в безутешном гневе своего бессилия.

Трюбло молча, с презрением смотрел на него, потом с беззвучной ухмылкой перевел взгляд на Октава. Тем временем доктор Жюйера утешал Теофиля общими словами: о, разумеется, он вылечит эту милую даму! В четырнадцать лет, в лавке ее родителей на улице Нёв-Сент-Огюстен, она уже страдала такими приступами удушья, и в ту пору он лечил ее от обмороков, которые кончались носовыми кровотечениями. Но Теофиль в отчаянии вспоминал, что в те времена девушка была куда более кроткой, хотя и недомогала, а теперь она просто терзает его, выдумывая бог весть что, а настроение у нее меняется по двадцать раз на дню. В ответ врач только сокрушенно покачал головой: что делать, замужество помогает далеко не всем женщинам.

– Черт побери! – прошептал Трюбло. – Папаша, который тридцать лет торговал иголками и нитками; мамаша с ее прыщавой физиономией, лавка – затхлая конура в старом Париже; ну откуда же там взяться здоровым дочерям?!

Октав слушал их с удивлением. Он уже начал презирать эту гостиную, куда поначалу вошел с робким восторгом провинциала. Но в нем проснулось любопытство, когда он заметил, что Кампардон, в свой черед, советуется с врачом, только совсем тихо, как разумный человек, не желающий никого посвящать в перипетии своего брака.

– А кстати, раз уж вы знаете этих людей, – спросил он у Трюбло, – объясните мне, от какой болезни страдает госпожа Кампардон?.. Я заметил, что все тут говорят о ней с сочувствием.

– Ах, дорогуша, – откликнулся тот, – да у нее просто…

И он шепотом, на ухо, ответил Октаву. Пока тот слушал, на его лице сперва мелькнула усмешка, потом растерянность, и наконец он изумленно спросил:

– Да может ли это быть?..

Но Трюбло поклялся, что это чистая правда. Он знает еще одну даму, оказавшуюся в таком же положении.

– Впрочем, – заключил он, – иногда бывает, что после родов…

И он снова перешел на шепот. Октав, убежденный его доводами, приуныл. Он-то воображал, что здесь его ждет романтическое приключение, а на самом деле архитектор, заводивший интрижки на стороне, предоставил ему право развлекать супругу, зная, что в любом случае ничем не рискует. И теперь молодые люди болтали друг с другом как сообщники, возбужденно перебирая интимные качества женщин и не заботясь о том, что их могут подслушать.

Как раз в ту же минуту мадам Жюзер делилась с хозяйкой салона впечатлениями об Октаве. Она находила его очень приличным молодым человеком и, без сомнения, подходящим женихом, но все же отдавала предпочтение господину Огюсту Вабру. А тот молча стоял в углу гостиной, страдая от ежевечерней мигрени и сознания своего ничтожества.

– Меня удивляет, моя милая, что вы не считаете господина Муре подходящим для вашей Берты. У этого молодого человека хорошее положение, он так рассудителен. И теперь ему нужна жена – я наверное знаю, что он хочет вступить в брак.

Госпожа Жоссеран с удивлением слушала ее. Она и в самом деле не думала об этом торговце новинками как о женихе. А Жюзер упорно гнула свою линию: невзирая на собственные горести, она обожала устраивать счастье других женщин и потому вникала во все сердечные истории этой семьи. Она утверждала, что Огюст не сводит глаз с Берты. Однако тут же объявила, сославшись на свое знание мужчин, что господин Муре не даст себя женить, тогда как милый господин Вабр – человек весьма сговорчивый, а главное, солидный. Тем не менее госпожа Жоссеран, обмерив этого последнего зорким взглядом, решительно объявила, что такой зять никак не украсит ее салон.

– Моя дочь терпеть его не может, – добавила она. – А я никогда не пойду против ее воли.

Какая-то долговязая тощая девица сыграла на пианино «фантазию на темы» из оперы «Белая дама». Поскольку дядюшка Башляр заснул в столовой, Гелен исполнил на своей флейте мелодию, имитирующую соловьиные трели. Впрочем, его никто не слушал: все присутствующие сплетничали о Бонно. Жоссеран был потрясен, прочие отцы воздымали руки, матери задыхались от возмущения. Как?! Оказывается, зять Бонно был клоуном?! Кому же после этого верить? – в ужасе вопрошали родители, мечтавшие пристроить дочерей; им уже мерещились зятья – бывшие каторжники в черных фраках. А дело объяснялось очень просто: Бонно был так рад пристроить наконец дочь, что удовольствовался скудными сведениями о женихе, несмотря на всю свою осторожность и опыт.

– Матушка, чай подан! – объявила Берта, распахивая вместе с Адель двери в столовую.

И пока гости медленно проходили туда, она шепнула матери:

– Ну, не могу больше!.. Он хочет, чтобы я сидела подле него и рассказывала сказки, а иначе грозится все разнести вдребезги!

В столовой, на вытертой, далеко не белой скатерти уже был заботливо сервирован чай; вокруг бриоши, купленной в соседской булочной, были разложены птифуры и бутерброды. Зато на обоих концах стола красовались роскошные дорогие розы, искупавшие своей пышностью лежалое масло и черствые бисквиты. Гости восторженно заахали, скрывая проснувшуюся зависть: нет, решительно, эти Жоссераны лезут из кожи вон, лишь бы выдать замуж дочерей! И все они, завистливо поглядывая на букеты, жадно пили скверный чай и неосторожно набрасывались на черствые бисквиты и непропеченную бриошь: после скудного ужина все только и мечтали о том, как улягутся спать с полным желудком. Тем из гостей, что не любили чай, Адель подавала смородиновый сироп в стаканчиках. Его восторженно хвалили.

Тем временем дядюшка храпел в углу комнаты. Его не стали будить и сделали вид, будто не замечают старика. Одна из дам заговорила о том, как утомительна торговля. Берта хлопотала, предлагая гостям тартинки, поднося чашки с чаем, спрашивая у мужчин, не добавить ли им сахару. Но ей было не охватить всех, и госпожа Жоссеран оглянулась в поисках Ортанс. Наконец она увидела старшую дочь в углу опустевшей гостиной; девушка разговаривала с каким-то мужчиной.

– Ах вот он, голубчик! – не сдержавшись, пробормотала госпожа Жоссеран. – Наконец-то пожаловал!

Гости зашептались. Это был тот самый Вердье, что вот уже пятнадцать лет жил с любовницей, но собирался жениться на Ортанс. Все присутствующие знали его историю; правда, девицы только молча переглядывались, но и остальные также воздерживались от сплетен из почтения к хозяевам. Октав, которого посвятили в суть дела, с интересом смотрел ему в спину. Трюбло был знаком с любовницей Вердье, бывшей уличной девкой, которая, по его словам, давно остепенилась и вела себя куда пристойнее многих добропорядочных дам: заботливо обихаживала своего сожителя, следила за чистотой его гардероба; он относился к ней с чисто дружеской симпатией. Гости внимательно наблюдали из столовой за этой парой: Ортанс бурно, с озлоблением непорочной и строго воспитанной девицы, упрекала Вердье за опоздание.

– Надо же, смородинный сироп! – воскликнул Трюбло, увидев рядом с собой Адель, державшую поднос со стаканчиками.

Однако, понюхав сироп, отказался. Но пока служанка поворачивалась, сидевшая рядом толстая дама толкнула ее локтем, прижав к нему, и он свирепо ущипнул ее за ляжку. Адель, ухмыльнувшись, снова протянула ему поднос.

– Нет-нет, благодарю! – громко сказал он. – Не сейчас, после.

Дамы сидели вокруг стола, а мужчины ели, стоя за их стульями. Всеобщее оживление слегка улеглось, радостные возгласы постепенно стихали, рты были заняты едой. Начали звать запоздавших мужчин. Госпожа Жоссеран воскликнула:

– Ах, боже мой, о чем я только думала… Взгляните, господин Муре, вы ведь так любите искусство!

– Берегитесь, – шепнул ему Трюбло, хорошо изучивший обычаи этого дома, – сейчас вас будут прельщать акварелью!

Однако это была не акварель, а нечто иное. На столе как бы случайно оказалось фарфоровое блюдо на новенькой блестящей бронзовой подставке, с изображением «Девы над разбитым кувшином»[1], в бледных тонах от светло-лилового до небесно-голубого. Берта польщенно улыбалась в ответ на похвалы гостей.

– О, мадемуазель прямо-таки блистает талантами, – великодушно сказал Октав. – Такие нежные краски, а главное, как верно схвачено!

– Да, что касается рисунка, я отвечаю за точность! – торжествующе подхватила госпожа Жоссеран. – Тут ни прибавить, ни убавить… Правда, Берта скопировала это с гравюры, а не с самой картины. В Лувре слишком много обнаженной натуры, да и народ там всякий толчется…

Говоря это, она понизила голос, желая внушить молодому человеку, что ее дочь, пусть и даровитая художница, никогда не опустится до неприличия. Впрочем, Октав, вероятно, показался ей слишком хладнокровным, она чувствовала, что не достигла цели, и начала поглядывать на него с подозрением; тем временем Валери и мадам Жюзер, пившие уже по четвертой чашке чая, восторженно ахали, любуясь этой росписью.

– А вы все еще интересуетесь этой, – шепнул Трюбло Октаву, заметив, как пристально тот разглядывает Валери.

– Да… верно, – ответил тот слегка смущенно. – Как странно, она сейчас так хороша. И сразу видно, что это страстная натура… Как вы думаете, мне стоит рискнуть?

Трюбло надул щеки:

– Пылкая? Да разве так сразу определишь?.. Странный у вас вкус! В любом случае это будет получше, чем жениться на малютке.

– На какой малютке? – забывшись, вскричал Октав. – Неужто вы думаете, что я так просто дам себя взнуздать? Да никогда в жизни! Мы, марсельцы, не женимся, милый мой!

В этот момент к ним подошла госпожа Жоссеран, и услышанное поразило ее в самое сердце. Еще одна проигранная битва! Еще один потерянный вечер! Удар был таким жестоким, что ей пришлось опереться на спинку стула, и ее отчаянный взгляд упал на разоренный стол, где от бриоши осталась одна только подгоревшая верхушка. Госпожа Жоссеран пережила много таких поражений, но это было уже чересчур, и она поклялась себе страшной клятвой, что никогда больше не станет кормить людей, которые и приходят-то к ней лишь для того, чтобы набить себе брюхо. Так она и стояла, потрясенная, убитая, озирая столовую и тщетно выискивая среди мужчин того, кому сможет отдать свою дочь. И вдруг заметила Огюста, который робко жался к стене, ничего не взяв со стола.

Как раз в этот момент Берта с улыбкой направилась к Октаву, протягивая ему чашку чая. Она, как послушная дочь, продолжала осаду. Но мать схватила ее за плечо и шепотом обозвала круглой дурой.

– Отнеси эту чашку господину Вабру, он ждет уже целый час, – громко сказала она с сияющей улыбкой. А затем прошептала дочери на ухо, грозно сверкая глазами: – И обходись с ним полюбезнее, иначе будешь иметь дело со мной!

Берта пришла было в растерянность, но тут же оправилась: такое порой случалось по нескольку раз за вечер. Она поднесла чашку чая Огюсту с улыбкой, предназначавшейся до этого Октаву, и завела с ним любезную беседу о лионских шелках, изображая обходительную особу, которая прелестно выглядела бы за прилавком магазина. У Огюста слегка задрожали руки, он залился краской; этим вечером головная боль терзала его сильней обычного.

Некоторые гости из вежливости ненадолго вернулись в салон. Они наелись, теперь можно было уходить. Начали искать Вердье, но оказалось, что он уже исчез, и юные девицы с огорчением унесли с собой всего лишь его мимолетный образ со спины. Кампардон не стал ждать Октава и ретировался вместе с врачом, которого еще ненадолго задержал на лестничной площадке, желая выспросить, действительно ли ему больше нечего надеяться на выздоровление жены. Во время чая одна из ламп погасла, распространив по комнате едкий запах гари, а вторая, с чадящим фитилем, освещала комнату таким мрачным, потусторонним светом, что даже семейство Вабр встало из-за стола, несмотря на любезности, которые расточала им госпожа Жоссеран. Октав обогнал их в передней, где его ждал сюрприз: Трюбло, надевавший шляпу, бесследно исчез – не иначе как сбежал через кухонный коридор.

– Вот так так, куда же он подевался? Неужто прошел черным ходом? – подивился Октав, но решил не придавать этому значения.

Рядом стояла Валери, искавшая свой крепдешиновый шарф. Братья Теофиль и Огюст, не обращая на нее внимания, уже спускались по лестнице. Молодой человек разыскал шарф и подал ей с той восхищенной улыбкой, с какой обслуживал красивых покупательниц в «Дамском Счастье». Она посмотрела на него, и он мог бы поклясться, что в ее взгляде, устремленном на него, вспыхнул огонек. Но она коротко сказала:

– Вы очень любезны, сударь.

Мадам Жюзер, уходившая последней, одарила их обоих нежной и скромной улыбкой.

А Октав, возбужденный донельзя, вернулся в свою комнату, взглянул в зеркало и сказал себе:

– Черт возьми, а не попытаться ли!

Тем временем госпожа Жоссеран молча бродила в опустевшей, разоренной квартире, по которой будто пронесся жестокий ураган. Она сердито захлопнула крышку пианино, погасила вторую лампу, затем прошла в столовую и начала тушить свечи, дуя на них так свирепо, что дрожали подсвечники. Вид разоренного стола с грудами пустых тарелок и чашек усугубил ее раздражение; она ходила вокруг него, бросая разъяренные взгляды на старшую дочь: Ортанс сидела, спокойно доедая подгоревшую корку бриоши.

– Ты снова злишься, мама, – сказала девушка. – Что случилось, опять не повезло?.. Лично я очень довольна. Он покупает ей рубашки, лишь бы выдворить ее из дому.

Мать молча пожала плечами.

– Ну и что? Ты хочешь сказать, что это ничего не доказывает? Ладно, устраивай свои дела, а я уж сама устрою свои… Господи, до чего же мерзкий вкус у этой сдобы! Не знаю, какими неразборчивыми нужно быть, чтобы наедаться подобной мерзостью!

Жоссеран, которого вконец изнуряли «суаре» жены, рухнул было на стул, но, побоявшись, что она выместит на нем свою ярость, придвинулся к Башляру и Гелену, сидевшим напротив Ортанс. Дядюшка уже очнулся от дремоты, обнаружил рядом с собой бутылочку рома и осушил ее, с горечью вспоминая о двадцати франках:

– Меня огорчила не столько потеря денег, сколько это нахальство… Ты же знаешь, как я отношусь к женщинам, – последнюю рубашку готов им отдать, но терпеть не могу, когда у меня вымогают деньги… Стоит кому-то начать клянчить, как я прихожу в ярость, и от меня гнилой редиски не получишь.

Однако едва сестра собралась напомнить ему о данном обещании, как он раскричался:

– Помалкивай, Элеонора! Я сам знаю, что должен сделать для малышки… Но пойми одно: когда женщины выпрашивают деньги, это сильней меня, ни одна из них у меня не задержалась, верно, Гелен?.. И потом, отчего меня здесь третируют? Леон даже не соизволил поздравить меня с именинами!

Госпожа Жоссеран, сжав кулаки, снова зашагала по комнате. Он прав: ох уж этот Леон… чего только не обещал, а бросил ее, как и все остальные. Вот уж кто не пожертвовал бы вечером ради того, чтобы выдать замуж своих сестер! Но тут она приметила птифур, свалившийся с блюда, и припрятала его в ящик буфета. Берта выпустила Сатюрнена из заточения и привела в столовую. Она успокаивала брата, а тот лихорадочно метался из стороны в сторону, подозрительно оглядывая и чуть ли не обнюхивая все углы, с усердием собаки, слишком долго просидевшей взаперти.

– Вот дурачок! – говорила Берта. – Воображает, будто меня отдали замуж. И теперь ищет «мужа»! Давай-давай, бедняга Сатюрнен, можешь искать сколько угодно… Я же тебе говорила, что свадьба расстроилась! Ты ведь прекрасно знаешь, что свадьбы всегда расстраиваются.

Но тут ее мать взорвалась:

– Ну так вот: я вам обещаю, что на сей раз она не расстроится, хотя бы мне пришлось притащить сюда жениха на аркане! И пускай он расплачивается за всех остальных. Да-да, так и будет, дорогой супруг, и нечего на меня пялиться и делать вид, будто вы не понимаете; этот брак состоится даже без вашего согласия, пусть жених и не придется вам по нраву… Слышишь, Берта, тебе нужно только нагнуться и подобрать этого голубчика!

А Сатюрнен как будто не слышал ее: теперь он заглядывал под стол. Девушка указала на него матери, но та лишь отмахнулась, давая понять, что сына по такому случаю спрячут подальше. И Берта прошептала:

– Значит, решено – это господин Вабр? Ну и ладно, какая разница?! Жаль только, что мне ничего не оставили поесть!

На следующий же день Октав приступил к обольщению Валери. Он разузнал все ее привычки, время, когда мог встретить ее на лестнице, и чаще обычного поднимался к себе в комнату, пользуясь тем, что ходил ужинать к Кампардонам, или под каким-нибудь предлогом сбегая ненадолго из «Дамского Счастья». Вскоре он установил, что молодая женщина водит своего ребенка в Тюильри и около двух часов дня проходит по улице Гайон. Теперь в это время он появлялся на пороге магазина и, дождавшись ее появления, приветствовал одной из своих обаятельных улыбок дамского угодника. Валери всякий раз отвечала ему вежливым кивком, но никогда не останавливалась, хотя он видел огонек страсти, таившийся в ее черных глазах, и находил поощрение своим авансам в ее бледности и грациозном покачивании стана. У него давно уже составился план – дерзкий план опытного соблазнителя, привыкшего к легким победам над добродетелью юных продавщиц. Оставалось всего лишь заманить Валери к себе в комнату на пятом этаже; парадная лестница об эту пору была пуста, наверху их там никто не застанет, и Октав уже заранее посмеивался над высокоморальными запретами архитектора приводить к себе женщин с улицы: к чему такие хлопоты, если можно овладеть какой-нибудь из них, не выходя из дому?!

Однако было одно затруднение, беспокоившее Октава. Кухня Пишонов располагалась через коридор от их столовой, что заставляло хозяев постоянно держать дверь открытой. В девять часов утра муж уходил в свою контору и возвращался только к пяти вечера, а по четным будним дням он еще занимался своими конторскими книгами после ужина, с восьми часов до полуночи. Впрочем, молодая женщина, стеснительная и нелюдимая, заслышав шаги Октава, всякий раз захлопывала свою дверь, и он едва успевал разглядеть, да и то лишь со спины, ее фигуру и блеклые волосы, стянутые в крошечный пучок. Иногда он успевал заметить в дверную щель дешевую, но чистенькую мебель, белые занавески, казавшиеся серыми в тусклом свете, сочившемся из окна, которое Октав не мог видеть из коридора, и детскую кроватку в глубине второй комнаты – словом, все, что составляло монотонное существование женщины, которая с утра до вечера неукоснительно выполняла одни и те же семейные обязанности. И никогда ни звука; ребенок казался таким же тихим и вялым, как его мать; лишь изредка из комнаты доносилась монотонная мелодия, которую мадам Пишон напевала часами, слабеньким, еле слышным голосом. Но Октав буквально возненавидел эту «глупую курицу», как он ее называл. Ему казалось, что она за ним шпионит. Во всяком случае, ясно было, что Валери никогда не сможет подняться к нему, если дверь Пишонов будет вот так постоянно отворена.

Впрочем, он полагал, что дела его не так уж плохи. Однажды в воскресенье, когда муж Валери отсутствовал, Октав успел сойти на площадку второго этажа в тот момент, когда молодая женщина в халате вышла из квартиры своей невестки; ей поневоле пришлось задержаться около него на несколько минут, и они обменялись несколькими любезными словами. Теперь он надеялся в следующий раз попасть в ее квартиру. А дальнейшее не представит трудности с женщиной такого темперамента.

В тот вечер, за ужином у Кампардонов, Октав завел разговор о Валери – он надеялся разузнать о ней побольше у хозяев. Но поскольку их беседа проходила в присутствии Анжель, которая бросала мрачные взгляды на Лизу, пока та с непроницаемым видом подавала запеченную баранью ногу, супруги сперва рассыпались в похвалах этой семье. Заодно архитектор снова начал восхвалять респектабельность всего их дома с таким тщеславным пылом, словно это укрепляло его личную репутацию.

– Эти Вабры, милый мой, весьма почтенные люди… Вы ведь видели их у Жоссеранов. Муж – человек неглупый, у него полно всяческих идей, и в конце концов он подыщет себе какое-нибудь дельце повыгоднее. Что же касается жены, то в ней есть особый шарм, как выражаемся мы, художники.

Госпожа Кампардон, которой со вчерашнего дня нездоровилось сильнее обычного, полулежала в кресле; впрочем, страдания не мешали ей поедать большие куски слабопрожаренного, сочащегося кровью мяса. Она плаксиво шептала в свой черед:

– Ах, этот бедный господин Теофиль… он страдает совсем как я и точно так же еле таскает ноги… И все-таки Валери – хорошая жена: ну легко ли бесконечно терпеть рядом с собой человека, которого треплет лихорадка; из-за этой болезни он всегда и обращается с ней так грубо и бесцеремонно…

За десертом Октав, сидевший между архитектором и его женой, узнал больше, чем надеялся. Забыв о присутствии Анжель, супруги говорили прозрачными намеками, подчеркивая скрытый смысл многозначительными взглядами, а когда не могли подыскать приличное слово, наклонялись к собеседнику и шептали непристойности на ухо. Их разговор сводился к тому, что Теофиль – кретин и импотент, сполна заслуживший то, во что превратила его жена. Что же касается Валери, то она ничуть не лучше мужа и вела бы себя так же скверно, даже если бы супруг ее удовлетворял, – такая уж у нее натура. В их квартале всем известно, что через два месяца после свадьбы, убедившись, что от мужа ей никогда не забеременеть, и побоявшись лишиться своей части наследства от старика Вабра, если Теофиль умрет, она родила малыша Камиля от приказчика мясной лавки с улицы Сент-Анн.

В заключение Кампардон шепнул на ухо Октаву:

– Словом, настоящая истеричка, вот так-то, милый мой!

В его словах звучало чисто буржуазное упоение чужой непристойностью, плотоядная ухмылка отца семейства, чье воображение, вырвавшись на свободу, тешится картинами чужого разврата. Анжель уткнулась в тарелку, стараясь не смотреть на Лизу, чтобы не засмеяться, словно она подслушала разговор родителей. Однако собеседники сменили тему, заговорив о семье Пишон, и вот тут-то они не поскупились на похвалы.

– О, это такие милые люди! – твердила госпожа Кампардон. – Когда Мари вывозит на прогулку свою Лилит, я иногда позволяю ей брать с собой нашу Анжель. А уж вы можете не сомневаться, господин Муре, что я не доверю свою дочь кому попало, я должна быть абсолютно убеждена в порядочности такого человека… Ты ведь очень любишь Мари, не правда ли, Анжель?

– Да, мама, – ответила девочка.

Тут последовали и другие подробности. Трудно найти более воспитанную женщину, с такими строгими правилами. Так стоит ли удивляться тому, что ее муж совершенно счастлив?! Эта молодая пара так мила, так скромна, они обожают друг друга, и ни от него, ни от нее никогда не услышишь резкого слова!

– Впрочем, им и не позволили бы жить в нашем доме, если бы они вели себя дурно, – важно заявил архитектор, начисто забывший свои сплетни насчет Валери. – Мы хотим, чтобы здесь, рядом с нами, обитали только порядочные люди… Честное слово, я тут же отказался бы от квартиры, если бы моей дочери грозило встречаться на лестнице с сомнительными особами.

В тот вечер Кампардон собирался тайком повести кузину Гаспарину в «Опера́ Коми́к». Поэтому сразу после ужина он поспешил в переднюю за шляпой, объявив, что у него важное дело, которое задержит его допоздна. Тем не менее Роза, вероятно, знала правду: когда ее супруг подошел к ней, чтобы поцеловать с обычной нежностью, Октав услышал, как она шепнула с привычной, материнской нежностью:

– Приятного вечера, дорогой, и смотри не простудись, когда выйдешь на улицу.

На следующий день Октаву пришла в голову мысль: а не завязать ли ему дружбу с мадам Пишон, оказывая ей услуги, как положено добрым соседям; таким образом, если она когда-нибудь углядит Валери на их этаже, то закроет на это глаза. И в этот же день ему представился удобный случай. Госпожа Пишон собиралась на прогулку с Лилит, которой было полтора года; она посадила дочку в плетеную ивовую коляску, неизменно вызывавшую недовольство Гура: консьерж был решительно против того, чтобы коляску возили по парадной лестнице, ее надлежало спускать и поднимать только по черной. На беду, дверь, ведущая в коридор, была слишком узкой, и приходилось каждый раз снимать с коляски ручку и колесики, а это была работа не из легких. Как раз в тот день Октав, вернувшийся из магазина, увидел на лестничной площадке соседку, которая никак не могла отвинтить колесики, – в перчатках ей было трудно с ними справиться. Увидев, что позади стоит мужчина, ожидающий, когда она освободит проход, бедная женщина совсем растерялась; у нее затряслись руки.

– Сударыня, стоит ли вам так мучиться с этой коляской? – спросил наконец Октав. – Гораздо проще было бы поставить ее в глубине коридора, за моей дверью.

Женщина, онемевшая от робости, не ответила; она так и сидела на корточках, не в силах подняться. Октав увидел, что ее лицо под шляпкой, шею и уши заливает горячий румянец. Он настойчиво повторил:

– Уверяю вас, сударыня, меня это нисколько не стеснит.

Вслед за чем, не ожидая ответа, поднял коляску и легко, без усилий, внес ее в коридор. Ей поневоле пришлось идти следом, но она была так смущена, так напугана этим происшествием, столь необычным в ее серенькой повседневной жизни, что позволила ему действовать, несвязно лепеча только:

– О боже мой, сударь, вы слишком любезны… Мне так неловко вас затруднять… Мой муж будет очень доволен…

Затем она вошла к себе в комнату и на сей раз плотно прикрыла за собой дверь, словно чего-то стыдилась. Октав подумал: а ведь она глуповата. Коляска очень стесняла его, мешая распахнуть дверь комнаты: теперь ему приходилось протискиваться к себе через узкую щель. Зато соседку он, видимо, покорил, тем более что Гур из уважения к влиятельному жильцу – Кампардону – милостиво согласился с этим неудобством, позволив держать коляску в темном углу коридора.

По воскресным дням родители Мари – супруги Вюйом – приходили к ним в гости на целый день. В следующее воскресенье Октав, выйдя из своей комнаты, увидел все семейство за столом: они пили кофе. Он ускорил было шаг, стараясь незаметно пройти мимо их двери, но тут молодая женщина нагнулась к мужу, что-то шепнула ему на ухо, и тот поспешно встал с места со словами:

– Господин Муре, прошу меня простить, я мало бываю дома и еще не успел вас поблагодарить. Не могу выразить, как я был бы счастлив…

Октав тщетно отказывался от приглашения – в конечном счете ему все же пришлось войти. И хотя он уже выпил кофе, ему буквально навязали еще одну чашку. В знак глубокого уважения гостя посадили между господином и госпожой Вюйом. Напротив, по другую сторону круглого стола, сидела Мари, до того сконфуженная, что ее лицо то и дело вспыхивало ярким румянцем. Октав взглянул на нее повнимательней: никогда еще она не выглядела такой довольной. Однако, как сказал бы Трюбло, это был не его идеал: несмотря на красивые, тонкие черты лица, она показалась ему неказистой – плоская фигура, жидкие волосы… Постепенно освоившись с гостем, Мари начала со смехом вспоминать эпизод с коляской – эта тема ей не надоедала.

– Ах, Жюль, если бы ты видел, как господин Муре занес ее, прямо на руках… О, ну просто в один миг, я и опомниться не успела!

Пишон снова рассыпался в благодарностях. Это был высокий худой малый болезненного вида, уже ссутулившийся от бесконечного сидения в конторе; в его блеклых глазах застыло покорное, тупое выражение, как у цирковой лошади.

– О, прошу вас, не будемте больше говорить об этом! – взмолился наконец Октав. – Поверьте, оно того не стоит… Мадам, у вас замечательный кофе, я никогда еще такого не пил.

Мари снова залилась румянцем, у нее порозовели даже руки, не только лицо.

– Вы ее испортите своими похвалами, – важно заметил господин Вюйом. – Кофе у нее, конечно, хорош, но я пивал и получше. Посмотрите, как она возгордилась!

– Гордость – плохая черта! – объявила мадам Вюйом. – Мы всегда приучали нашу дочь к скромности.

Супруги Вюйом, низкорослые и сухощавые, с поблекшими, серыми лицами, выглядели совсем дряхлыми; жена носила тесное черное платье, муж был одет в поношенный редингот, на котором выделялась ярко-красная орденская розетка.

– Знаете, – продолжал старик, – я получил эту награду в возрасте шестидесяти лет, в день моей отставки, после того как тридцать девять лет отработал младшим письмоводителем в Министерстве народного образования. Так вот, заметьте: в тот вечер я отужинал ровно так же, как и во все предыдущие дни, и даже это отличие не заставило меня изменить своим привычкам… Я честно заслужил свою награду, знал это и чувствовал одну только благодарность.

Вся жизнь старика была как на ладони, и ему хотелось, чтобы об этом знали. После двадцати пяти лет усердной службы он получал четыре тысячи франков в год. Таким образом, его пенсия составила две тысячи. Однако ему пришлось продолжать работать в качестве экспедитора, с жалованьем полторы тысячи франков, так как у них родилась Мари; девочка появилась на свет очень поздно, когда мадам Вюйом уже и не надеялась иметь детей. И теперь, когда старики пристроили дочь, они жили на эту пенсию, экономя каждый грош, на улице Дюрантен, на Монмартре, где все было дешевле, чем в центре города.

– Мне уже семьдесят шесть лет, вот так-то! – объявил он в заключение. – А это мой зять, прошу любить и жаловать!

Пишон молча, с усталым видом, смотрел на тестя и его награду. Да, такой же будет и его история – если, конечно, повезет. Он был младшим сыном владелицы фруктовой лавки, которая продала ее, чтобы сын мог получить степень бакалавра, поскольку весь их квартал считал юношу очень способным; мать умерла в бедности, за неделю до того, как он получил диплом бакалавра в Сорбонне. После трехлетней жизни впроголодь в лавке дяди ему несказанно повезло попасть на службу в министерство, где у него были хорошие виды на будущее; к тому времени он уже был женат.

– Человек выполняет свой долг, а правительство свой, – пробормотал он, мысленно прикинув, что ему осталось проработать еще тридцать шесть лет, прежде чем удастся получить такую же награду и две тысячи франков пенсии, как у тестя. Затем он обратился к Октаву: – Видите ли, дети… они обходятся дорого.

– Верно, – подхватила мадам Вюйом. – Будь у нас еще один ребенок, мы никогда не свели бы концы с концами… Вспомните, Жюль, какое условие я поставила, отдавая за вас Мари: только один ребенок, не больше, иначе мы поссоримся!.. Это только рабочие плодят детей, как куры цыплят, не беспокоясь о том, как их прокормить. Впрочем, они попросту выставляют ребятишек на улицу, где эти несчастные бродят, как дикие звери, – не могу смотреть на них без отвращения!

Октав взглянул на Мари, полагая, что такая деликатная тема заставит ее стыдливо покраснеть. Но нет, ее лицо осталось таким же бледным, и она с простодушием невинной девушки кивала, слушая рассуждения матери. Ему стало смертельно скучно, но он не знал, каким образом сбежать отсюда. Эти люди, сидевшие в тесной, холодной столовой, привыкли проводить так послеобеденное время, обмениваясь каждые пять минут тягучими рассуждениями, посвященными только их делам. Даже игра в домино казалась им слишком азартной.

Госпожа Вюйом продолжала излагать свои соображения. После долгого молчания, которое ничуть не смутило остальных членов семьи, как будто им нужна была пауза, чтобы привести в порядок мысли, она заговорила снова:

– У вас ведь нет детей, господин Муре? Но когда-нибудь они будут… Ах, вы не представляете, какая это тяжкая ответственность, особенно для матери! Взять хоть меня: когда я родила эту малышку, мне было уже сорок девять лет, а в этом возрасте женщина, к счастью, умеет себя вести. Мальчики – они растут сами по себе, но воспитать девочку!.. Слава богу, мне удалось выполнить свой материнский долг, да, удалось!

И она принялась вкратце излагать свою систему воспитания. Во-первых, пристойное поведение. И никаких игр на лестнице – малышка должна находиться дома, под строгим надзором, ведь у этих девчонок только дурное на уме. Двери должны быть заперты, окна наглухо закрыты, никаких сквозняков, ничего, что приносит с улицы всякие мерзости. На прогулках нужно крепко держать ребенка за руку, приучать девочку ходить с опущенными глазами, чтобы избавить ее от всяких непристойных зрелищ. Не злоупотреблять религиозным воспитанием – ребенок должен получать ровно столько, чтобы это служило ему моральным тормозом. Затем, когда девочка вырастет, нанимать ей домашних учительниц, никоим образом не отдавая ее в пансион, – эти заведения развращают даже самые невинные души; более того, присутствовать на домашних уроках, следить за тем, чтобы она не услышала чего-нибудь недозволенного; разумеется, прятать от нее газеты и не допускать в библиотеку.

– Нынешние девушки и без того узнают слишком много лишнего! – заключила старая дама.

Пока мать разглагольствовала, Мари сидела, устремив взгляд в пространство. Ей вспоминалась тесная, уединенная квартирка на улице Дюрантен, узкие комнаты, где ей не разрешали даже подходить к окну. До замужества ее жизнь представляла собою длинное, нескончаемое детство со сплошными запретами, смысла которых она не понимала, с зачеркнутыми строчками в модных журналах (эти черные линии заставляли ее краснеть) и текстами уроков с великим множеством купюр, которые приводили в недоумение даже самих учительниц, когда она начинала их расспрашивать. Впрочем, детство это было вполне мирным, подобным ленивой жизни растения в жаркой теплице, где разбуженные мечты и повседневные события вырождались в невнятные, блеклые образы. Вот и сейчас, когда она глядела перед собой, предаваясь воспоминаниям, у нее на губах играла улыбка девочки, сохранившей младенческую невинность даже в браке.

– Вы не поверите, – сказал господин Вюйом, – но наша дочь до восемнадцати лет не прочитала ни одного романа… Не правда ли, Мари?

– Да, папа.

– У меня дома, – продолжал ее отец, – есть один роман Жорж Санд, в прекрасном переплете, и я, невзирая на опасения матери Мари, решился позволить дочери прочесть его за несколько месяцев до ее свадьбы. Это «Андре»[2], совершенно безобидное сочинение, полностью вымышленная история, очень полезная для духовного развития… Лично я стою за либеральное образование. Литература, несомненно, имеет свои права на существование… И вот эта книга, сударь, произвела на мою дочь потрясающее впечатление. Она даже плакала по ночам, во сне: вот вам доказательство того, что только чистые, неиспорченные души способны понять гения.

– Ах, это так прекрасно! – прошептала молодая женщина; у нее даже заблестели глаза.

Но когда господин Пишон изложил свое кредо – никаких романов до свадьбы, все романы только после свадьбы, – его супруга покачала головой. Лично она никогда ничего не читала и прекрасно жила без этого. Но тут Мари робко заговорила о своем одиночестве:

– Ах, боже мой, я иногда открываю какую-нибудь книжку. Правда, их выбирает для меня Жюль в библиотеке пассажа Шуазель… Если бы еще я могла играть на фортепиано!

Октав, который давно уже собирался вставить слово в эту беседу, воскликнул:

– Как, неужели вы не играете на фортепиано?!

Наступила неловкая пауза. Потом родители заговорили о череде тягостных обстоятельств, не желая признаться, что попросту испугались расходов на музыку. Впрочем, госпожа Вюйом утверждала, что Мари пела чуть ли не с пеленок и даже в детстве знала множество прелестных романсов; ей достаточно было хоть раз услышать мелодию, и она ее тут же запоминала; в доказательство мать привела песню об Испании, где пленная дева тосковала о своем возлюбленном: малышка исполняла ее так трогательно, что вызывала слезы даже у самых черствых слушателей. Однако сама Мари выглядела печальной и не смогла удержать крик души, указав на дверь соседней комнаты, где спала ее дочка:

– Ах, я непременно буду учить Лилит играть на фортепиано, чего бы мне это ни стоило!

– Ты сперва подумай о таком же воспитании, какое мы дали тебе, – строго сказала госпожа Вюйом. – Я, конечно, не против музыки – она пробуждает благородные чувства. Однако прежде всего ты должна зорко следить за дочерью, ограждать ее от всех вредных влияний, стараться, чтобы она сохранила детскую невинность…

Старая дама неустанно поучала дочь, особенно подчеркивая благое влияние религии, указывая, сколько раз в месяц положено ходить на исповедь, какие мессы необходимо посещать – словом, делать все, что необходимо, ради благопристойности. Вот тут-то Октав, которому до смерти наскучила эта беседа, «вспомнил» о назначенной встрече и объявил, что ему пора идти. У него гудела голова от этих нудных рассуждений, и он предвидел, что они продолжатся до конца вечера. Словом, он сбежал, оставив супругов Вюйом и Пишон за столом, где они, верно, собирались и дальше вести все те же беседы, что и каждое воскресенье, неспешно попивая кофе. Когда он уже откланивался, Мари вдруг, без всякой причины, залилась краской.

С того дня Октав по воскресеньям старался поскорее проскользнуть мимо двери соседей, особенно когда из-за нее доносились дребезжащие голоса супругов Вюйом. Впрочем, его мысли были целиком заняты победой над Валери. Увы, несмотря на пламенные взгляды, которые, как воображал Октав, предназначались ему, она держалась с ним необъяснимо холодно, что он расценивал как бессердечное кокетство. Однажды днем он по чистой случайности встретил ее в саду Тюильри, и она спокойно заговорила с ним о вчерашней грозе; это окончательно убедило его, что она хитрая, опытная кокетка. А потому Октав постоянно торчал теперь на лестнице, надеясь улучить момент и вторгнуться в ее квартиру, где решил вести себя напористо и грубо.

Зато Мари теперь при каждой встрече улыбалась ему и краснела. Они только здоровались как добрые соседи. Однажды утром ему пришлось подняться, чтобы передать ей письмо по просьбе консьержа, которому не хотелось затруднять себя восхождением на пятый этаж, и он застал Мари в полной растерянности: она усадила Лилит в одной сорочке на круглый стол и пыталась ее одеть.

– Что у вас тут случилось? – спросил молодой человек.

– Да вот никак не справлюсь с малышкой, – ответила Мари. – Она капризничала, и я по глупости вздумала переодеть ее. А теперь прямо не знаю, что делать, ничего не получается!

Октав удивленно взглянул на нее. Она вертела в руках детскую юбочку, ища застежки. Потом объяснила:

– Понимаете, обычно ее отец по утрам, перед уходом, помогает мне одевать дочку… Потому что я сама никак не могу разобраться в ее одежках. Мне это неприятно, я раздражаюсь…

Тем временем малышка, уставшая сидеть в одной рубашке и напуганная видом Октава, опрокинулась на стол, барахтаясь и отбиваясь от матери.

– Осторожно, она упадет! – крикнул Октав.

Это была настоящая катастрофа. Мари словно остолбенела, не смея дотронуться до ребенка; она смотрела на дочку с изумлением девственницы, не понимавшей, откуда та взялась. Казалось, она боится повредить ей что-нибудь, и в ее неловкости чувствовалось смутное отвращение к этому живому детскому тельцу. Однако с помощью Октава, который ее успокаивал, ей все же удалось одеть Лилит.

– Как же вы будете справляться, когда у вас будет дюжина детей? – со смехом спросил он.

– Нет-нет, у нас их больше не будет, – испуганно ответила она.

Однако он стал подшучивать над ней: напрасно она так в этом уверена, детишки появляются на свет божий так быстро, только успевай пеленать!

– Нет, ни за что! – упрямо твердила Мари. – Вы ведь слышали, что тогда сказала мама. Она строго запретила моему мужу… Вы ее плохо знаете: если у нас родится еще один, она будет устраивать скандал за скандалом.

Октава позабавило то, что она так уверенно это утверждает. Он побудил ее к откровенности, но это ее ничуть не смутило. Впрочем, она послушно исполняла все, что захочет муж. Да, разумеется, она любит детей, и, если он пожелает завести ребенка, она не станет возражать. Под этим смирением и готовностью подчиняться приказам угадывалось равнодушие женщины, в которой еще не пробудились материнские чувства. Лилит занимала ее ровно так же, как домашнее хозяйство, которое она вела из чувства долга. Но, вымыв посуду и сходив с малышкой на прогулку, она вновь погружалась в прежнюю жизнь, в пустое сонное существование, отмеченное смутной надеждой на радость, которая так и не приходила. Когда Октав спросил, не наскучило ли ей постоянное одиночество, Мари очень удивилась: нет-нет, она никогда не скучает, дни проходят сами по себе, так незаметно, что она, ложась спать, даже не может вспомнить, чем нынче занималась. А по воскресеньям они с мужем иногда отправляются на прогулку; потом их навещают родители, и еще она читает. Ах, если бы от чтения у нее не болела голова, она занималась бы этим с утра до вечера – теперь, когда ей позволили читать все, что угодно.

– Самое печальное то, что у них там, в пассаже Шуазель, нет ничего стоящего… Я хотела взять и перечитать «Андре» – когда-то я плакала над этой книгой. Ну так вот: как раз ее-то у них и украли… А свой экземпляр отец мне не дает – боится, что малышка порвет там гравюры.

– Позвольте! – воскликнул Октав. – У моего друга Кампардона есть полное собрание сочинений Жорж Санд. Я попрошу у него для вас «Андре».

Мари залилась краской, у нее радостно вспыхнули глаза. О, как он любезен! И когда Октав ушел, она долго еще стояла перед Лилит, с праздно опущенными руками, без единой мысли – точно так же, как проводила все свои дни, с утра до прихода мужа.

Она терпеть не могла шить и только вязала крючком одно-единственное изделие, которое постоянно валялось неоконченным где-нибудь в комнате.

На следующий день, в воскресенье, Октав принес Мари книгу. Пишона не было дома: он вышел, чтобы оставить поздравительную визитную карточку в доме одного из своих начальников. Войдя к соседке, молодой человек застал ее одетой, после похода в ближайшие лавки, и из чистого любопытства спросил, не ходила ли она к мессе, поскольку считал ее набожной. Она ответила, что нет, в церкви она не была. До замужества мать регулярно водила ее туда. И после свадьбы в первые полгода Мари так же аккуратно посещала службы, ужасно боясь, что опоздает к началу. Затем, сама не зная почему, пропустила несколько месс, и с тех пор ноги ее не было в церкви. Супруг Мари ненавидел священников, и теперь ее мать даже не заговаривала о религии в его присутствии. Тем не менее Мари до сих пор не давали покоя слова Октава о том, что она скучает, – словно они разбудили в ее душе нечто, казалось бы навсегда похороненное под ленивым спокойствием ее нынешнего существования.

– Надо бы как-нибудь утром сходить в церковь Святого Роха, – сказала она. – Стоит забросить какое-нибудь привычное занятие, как в душе становится пусто.

Ее бледное личико позднего ребенка, дочери слишком старых родителей, выдавало горькое сожаление о другой, совсем иной жизни, являвшейся ей некогда в мечтах, в стране химер. Она не умела скрывать свои чувства, они тут же отражались на этом лице с нежной, болезненно-прозрачной кожей. Затем, растроганная до глубины души, Мари безбоязненно сжала руки Октава:

– Ах, как я вам благодарна за эту книгу!.. Приходите к нам завтра после обеда. Я верну ее вам и расскажу про свои впечатления… Вас это позабавит, не правда ли?

Выйдя из комнаты, Октав подумал: странная она все-таки! В конце концов она его заинтересовала; ему хотелось поговорить с Пишоном, слегка встряхнуть его и заставить уделять побольше времени жене, ибо эта юная женщина явно нуждалась в том, чтобы ею занялись. Как нарочно, на следующее утро он столкнулся на лестнице с ее мужем, уходившим на работу, и проводил его до конторы, решив, что может опоздать в «Дамское Счастье» на четверть часика. Однако Пишон показался ему еще более пришибленным, чем его жена; все его мысли были заняты коммерческими соображениями, а больше всего он боялся забрызгать грязью башмаки в эту дождливую погоду. Он шагал буквально на цыпочках, бесконечно рассказывая при этом о своем начальнике – помощнике заведующего. Октав, питавший к этой семье чисто братские чувства, в конечном счете расстался с ним на улице Сент-Оноре, посоветовав напоследок чаще водить Мари в театр.

– Это еще зачем? – изумленно спросил Пишон.

– Видите ли, женщинам это полезно. Они становятся более отзывчивыми.

– О, вы так считаете?

Он обещал подумать об этом и перешел улицу, испуганно шарахаясь от фиакров и думая только об одном: как бы его не забрызгало грязью.

Днем Октав постучался к Пишонам, чтобы забрать книгу. Мари читала, поставив локти на стол и запустив пальцы в растрепанные волосы. Она только что поела, даже не постелив скатерть: на столе царил хаос, валялся обеденный прибор, в жестяном блюде стыли остатки омлета. Лилит, забытая матерью, спала на полу, уткнувшись носиком в осколки тарелки, которую, видно, сама и разбила.

– Ну как? – спросил Октав.

Мари ответила не сразу. На ней был утренний пеньюар с оторванными пуговицами, обнажавший шею; она выглядела неряшливой, как женщина, только что вставшая с постели.

– Я едва успела прочитать сто страниц, – сказала она наконец. – Вчера к нам приходили мои родители.

И заговорила сбивчиво, с трудом подыскивая слова. В молодости ей хотелось жить в лесной чаще. Она мечтала встретить охотника, трубящего в рог. Он подойдет к ней, преклонит колени. Все это происходило очень далеко, в лесных дебрях, где цвели розы, прекрасные, как в парке. Потом вдруг оказывалось, что они уже повенчаны и ведут счастливую, праздную жизнь, с утра до вечера прогуливаясь по лесу. Она была счастлива и ничего больше не желала. А он, нежный и покорный, как раб, лежал у ее ног.

– Сегодня утром я побеседовал с вашим мужем, – сказал Октав. – Вы слишком засиделись дома, и я уговаривал его повести вас в театр.

Но она вздрогнула, побледнела и замотала головой. Наступило молчание. Мари снова очутилась в тесной столовой с ее тусклым холодным светом. Образ Жюля, унылого и педантичного, внезапно заслонил собой сказочного охотника из романсов, которые она пела, – охотника, чей рог все еще звучал у нее в ушах. Иногда она даже прислушивалась: а не идет ли он? Ее муж никогда не сжимал ее ноги, чтобы поцеловать их, никогда не преклонял перед ней колени и не клялся в пламенной любви. Тем не менее она любила Жюля, очень любила, вот только ее удивляло, что любовь эта со временем утратила свою сладость.

– Видите ли, меня поражает одно, – продолжала Мари, возвращаясь к разговору о книге. – В романах есть такие места, где люди признаются друг другу в своих чувствах.

Вот тут Октав наконец присел. Ему хотелось смеяться, такими пустяшными выглядели в его глазах подобные сентиментальные глупости.

– Лично я, – сказал он, – терпеть не могу напыщенные фразы… Когда люди обожают друг друга, самое лучшее – тотчас перейти к делу.

Но Мари как будто не поняла его, ее взгляд был по-прежнему простодушным. Протянув руку, он коснулся ее пальцев, наклонился, чтобы увидеть, какую страницу она читала, и придвинулся так близко, что его дыхание согрело ее обнаженное плечо в распахнутом вороте пеньюара, но она даже не вздрогнула, сидела как каменная. Октав встал, исполненный презрения, к которому примешивалась жалость. Когда он направился к двери, она успела сказать вслед:

– Я читаю медленно – наверно, не закончу до завтра. Вот завтра будет о чем поговорить! Приходите вечером.

Разумеется, Октав не собирался соблазнять Мари, и, однако, это не давало ему покоя. Его влекли к этой молодой паре какие-то странные дружеские чувства, смешанные с раздражением, настолько нелепыми казались ему их представления о жизни. И почему-то хотелось помочь молодым супругам, оказать им услугу даже вопреки их воле. Что, если пригласить их куда-нибудь на ужин, накачать вином допьяна, посмотреть, как они будут виснуть друг у друга на шее, – в общем, развлечься? В другое время Октав никому не подал бы и десяти франков, но в приступе доброты он был готов швыряться деньгами, лишь бы соединить влюбленных, подарить им счастье.

Впрочем, холодный темперамент юной мадам Пишон лишь разжигал интерес Октава к пылкой Валери. Вот уж той наверняка не потребуется растолковывать, чего от нее ждут. И Октав дерзко пытался добиться успеха: однажды, поднимаясь по лестнице следом за ней, он рискнул отпустить комплимент ее ножкам; она и не подумала рассердиться.

И вот наконец ему представился давно желанный удобный случай. Это произошло в тот вечер, когда Мари предлагала ему зайти к ним: ее муж должен был вернуться домой очень поздно, – таким образом, они будут одни и смогут потолковать о романе. Но молодой человек предпочел уйти из дому: его пугала сама мысль об этом литературном пиршестве. Однако к десяти часам вечера, когда он рискнул вернуться, ему встретилась на площадке второго этажа перепуганная служанка Валери, которая бросилась к нему со словами:

– У мадам нервный припадок, хозяина, как на грех, нет дома, а жильцы из квартиры напротив ушли в театр… Умоляю вас, пойдемте со мной! Я не знаю, что делать, а больше никого нет!

В спальне Валери недвижно, словно парализованная, полулежала в кресле. Служанка расшнуровала ей корсет, обнажив грудь. Впрочем, приступ почти сразу же прошел. Валери открыла глаза, удивленно воззрилась на Октава и заговорила так, словно перед ней был врач.

– Прошу прощения, – хрипло прошептала она. – Эта девушка служит у нас только со вчерашнего дня, вот она и потеряла голову со страха.

Бесстрастное спокойствие, с которым она сняла корсет и одернула на себе платье, возбудило молодого человека. Он стоял перед ней, даже не смея присесть, но твердо намереваясь остаться, пока не добьется успеха. Валери отослала служанку, раздражавшую ее своим видом, затем подошла к окну и начала жадно вдыхать холодный воздух улицы, широко раскрывая рот и нервно позевывая. После короткого молчания они разговорились. Эти странные припадки начались у нее в возрасте четырнадцати лет; доктору Жюйера давно уже надоело пичкать ее лекарствами, когда у нее сводило то плечи, то поясницу. В конечном счете она свыклась с этими приступами – уж лучше это, чем что-нибудь похуже; почти никто из окружающих не мог похвастаться идеальным здоровьем. Пока она говорила, устало поникнув, он с возраставшим возбуждением разглядывал эту женщину, находя ее весьма соблазнительной в беспорядочно смятом платье, со свинцово-бледным лицом, осунувшимся после приступа, как после бурной ночи любви. За черной волной ее распустившихся волос, ниспадавших на плечи, казалось, мелькнуло жалкое, безбородое лицо ее мужа. И внезапно он грубым рывком, точно уличную девку, привлек Валери к себе, готовый овладеть ею.

– Вот так так! Это еще что?! – изумленно воскликнула она.

Теперь уже она разглядывала Октава – так холодно, так бесстрастно, что его пробрал озноб, и он медленно, неловко опустил руки, осознав всю смехотворность своего порыва. А Валери, едва скрыв последний нервный зевок, медленно добавила:

– Ах, дорогой мой, если бы вы знали!..

И пожала плечами, ничуть не рассерженная, а просто подавленная своим усталым презрением к мужчинам. Октав увидел, что она направилась к шнуру звонка, волоча за собой полурасстегнутые юбки, и уже было испугался, что она сейчас прикажет вышвырнуть его вон. Однако она всего лишь велела служанке принести чаю – некрепкого, но очень горячего. Октав, совсем сбитый с толку, пролепетал какие-то извинения и направился к двери, а она снова улеглась в кресло, с видом усталой, озябшей женщины, мечтающей только об одном – крепко заснуть.

А Октав поднимался по лестнице, в недоумении приостанавливаясь на каждой площадке. Значит, Валери это не нравится? Он ясно ощутил ее безразличие, холодность, лишенную как желания, так и возмущения, такую же непреодолимую, как и у владелицы «Дамского Счастья» госпожи Эдуэн. Но почему же Кампардон считал Валери истеричкой? Неужто архитектор сознательно ввел его в заблуждение своими россказнями? Ведь не будь этих лживых измышлений, Октав никогда не отважился бы на подобную дерзость. Молодой человек, ошеломленный подобной развязкой, никак не мог разобраться в своих представлениях об истерии, припоминая известные ему случаи. Он вспомнил слова Трюбло: с этими ненормальными, у которых глаза горят, как раскаленные уголья, нельзя иметь дела – никогда не знаешь, во что это выльется!

Поднявшись на свой этаж, Октав, рассерженный на женщин, пошел по коридору на цыпочках, стараясь ступать потише. Но дверь Пишонов вдруг распахнулась, и ему пришлось смириться с неизбежным: Мари поджидала его, стоя в узкой комнате, едва освещенной карбидной лампой. К столу была придвинута колыбель, где Лилит спала в круге желтого света. Обеденный прибор, видимо, послужил Мари и для ужина; рядом с грязной тарелкой, на которой валялись хвостики редиски, лежала закрытая книга.

– Ну как, дочитали? – спросил Октав, удивленный молчанием молодой женщины.

Лицо Мари выглядело слегка одутловатым, как обычно бывает после слишком тяжелого, похмельного сна.

– Да… да, – выдавила она. – О, я провела за чтением целый день; читала, читала, заткнув уши, забыв обо всем на свете… Когда история так увлекает, уже не понимаешь, где ты и что ты… У меня теперь даже шея болит.

Больше Мари ничего не сказала о романе; она устала, ее так переполняли эмоции и будоражили смутные мечты, разбуженные этим чтением, что она задыхалась. В ушах стоял гул, звучали отдаленные призывы рога, в который трубил охотник – герой ее романсов в голубых далях идеальной любви. Потом, без всякой связи с предыдущим, она рассказала, что ходила в церковь Святого Роха к девятичасовой мессе. И там плакала не переставая – религия вытеснила все переживания.

– Ах, теперь мне полегчало, – промолвила она с глубоким вздохом, стоя перед Октавом.

Наступило молчание. Мари улыбалась, глядя на Октава чистыми, невинными глазами. А ему эта женщина, с ее жиденькими волосами и размытыми чертами лица, никогда еще не казалась такой жалкой. Но она упорно не спускала с него глаз и вдруг смертельно побледнела, пошатнулась, и он едва успел подхватить ее, чтобы не дать упасть.

– Боже мой! Боже мой! – бормотала она сквозь рыдания.

Смущенный Октав все еще держал ее в объятиях.

– Вам сейчас невредно было бы выпить липового отвара, – сказал он. – Вы просто слишком долго читали.

– Ох, у меня прямо сердце сжалось, когда я закрыла книгу и поняла, что безнадежно одинока… Как вы добры ко мне, господин Муре! Если бы не вы, не знаю, что бы я сделала!

Тем временем Октав оглядывал комнату, ища, куда бы ее посадить.

– Хотите, я разожгу огонь в камине?

– Благодарю вас, не стоит, вы измажетесь… Я давно заметила, что вы всегда носите перчатки.

При этих словах она снова задохнулась и, внезапно ослабев, сделала неловкую попытку поцеловать его, словно ей подсказала это мечта; поцелуй пришелся в краешек уха молодого человека.

Почувствовав его, Октав испуганно вздрогнул: губы Мари были холодны как лед. Но миг спустя, когда она безоглядно приникла к нему всем телом, в нем внезапно вспыхнуло желание, и он попытался увлечь ее в глубину комнаты. Однако резкий напор привел Мари в чувство; инстинкт женщины, оказавшейся в руках насильника, заставил ее отбиваться, и она стала звать на помощь мать, забыв о муже, который должен был сейчас прийти, и о дочке, спавшей тут же, рядом.

– Нет, о нет, только не это… Это невозможно!

А он, воспламенившись, твердил:

– Никто не узнает, я никому не скажу ни слова!

– Нет-нет, господин Октав… Не нужно омрачать счастье нашей встречи… Вам это ни к чему, уверяю вас, а я… я так размечталась…

И Октав замолчал; ему не терпелось одержать победу хотя бы над этой женщиной, и он грубо твердил про себя: «Ну нет, уж ты от меня не уйдешь!» Поскольку Мари не позволила ему увлечь ее в спальню, он грубо опрокинул ее на стол; она безвольно подчинилась, и он овладел ею между забытой тарелкой и романом, который от толчков свалился на пол. Дверь квартиры даже не была закрыта, и в тишину комнаты проникало торжественное безмолвие лестницы. А Лилит безмятежно спала в своей колыбельке.

Когда Мари и Октав поднялись, путаясь в ее юбках, они даже не нашли что сказать друг другу. Она машинально заглянула в колыбель, посмотрела на дочь, потом взяла было тарелку, но тут же поставила ее обратно. А он стоял молча, так же охваченный смущением, настолько неожиданным был для него этот порыв, и вспоминал, как чисто по-братски собирался заставить эту женщину броситься на шею мужу. Потом наконец, желая прервать это затянувшееся, невыносимое молчание, прошептал:

– Вы даже не закрыли дверь?

Мари бросила взгляд на лестничную площадку и пролепетала:

– Да, и правда… она была открыта…

Она с трудом двигалась, на ее лице застыла гримаса отвращения. И молодой человек, глядя на нее, думал: «Какая глупая, жалкая победа – над этой беззащитной бедняжкой, в ее убожестве и одиночестве! Она даже не испытала наслаждения».

– Ой, и книжка упала на пол! – промолвила она, поднимая роман.

Как на беду, при падении уголок обложки надломился. Это их сблизило, принесло облегчение. Они снова заговорили. Мари пришла в отчаяние:

– Я не виновата… Вы же видите, я ее обернула – боялась, что испачкаю… А мы ее нечаянно столкнули со стола.

– Так она лежала на столе? – удивился Октав. – А я ее и не заметил… О, мне-то это безразлично! Но Кампардон так дорожит своими книгами!

Они передавали друг другу злосчастный том, пытаясь выпрямить уголок обложки; их пальцы то и дело соприкасались, но теперь уже без трепета. Представляя себе последствия, оба искренне сожалели об ущербе, нанесенном чудесному роману Жорж Санд.

– Это должно было скверно кончиться! – запричитала Мари со слезами на глазах.

Октаву пришлось утешать ее: он что-нибудь придумает, ведь не съест же его Кампардон из-за какой-то книги! Их взаимная неловкость возросла в момент расставания. Обоим хотелось сказать хоть несколько любезных слов, но обращение на «ты» застревало в горле и у него и у нее. К счастью, на лестнице раздались шаги – это поднимался муж. Октав молча привлек Мари к себе и поцеловал в губы. Она снова подчинилась, хотя ее губы были по-прежнему холодны как лед.

Бесшумно прокравшись в свою комнату и сняв пальто, Октав сказал себе: вот и эта, похоже, не склонна к таким приключениям. Но тогда чего она добивалась? И почему отдалась первому встречному? Нет, решительно, женщины – странные создания!

На следующий день, сидя у Кампардонов после обеда, Октав повинился перед хозяином дома в том, что по неловкости уронил книгу. В этот момент вошла Мари. Она везла Лилит на прогулку в Тюильри и спросила хозяев дома, не хотят ли они отпустить с ней Анжель. При этом она, ничуть не смутившись, улыбнулась Октаву и с самым невинным видом посмотрела на книгу, лежавшую на стуле.

– Ах, это я должна вас благодарить! – сказала мадам Кампардон. – Анжель, иди надень шляпку… С вами, Мари, я не боюсь ее отпускать.

Мари, в своем простеньком, темном шерстяном платьице, выглядела очень скромной. Она заговорила о муже, который накануне вернулся домой простывшим; о ценах на мясо – при такой дороговизне им скоро придется отказаться от него. Затем она увела с собою Анжель, и Кампардоны высунулись из окна, чтобы посмотреть им вслед. Мари толкала перед собой коляску руками в перчатках; Анжель, прекрасно зная, что родители за ней наблюдают, шагала рядом, скромно глядя себе под ноги.

– Все-таки она очень приличная женщина! – воскликнула мадам Кампардон. – Такая кроткая и порядочная!

На что архитектор ответил, хлопнув Октава по плечу:

– Домашнее воспитание, милый мой, – вот его плоды!

Тем вечером Дюверье устраивали у себя суаре и концерт. К десяти часам Октав, которого они впервые пригласили к себе, заканчивал свой туалет. Он был настроен мрачно, его мучило глухое раздражение. Ну почему он упустил Валери – ведь ее родня могла быть ему такой полезной! Или взять Берту Жоссеран – не следовало ли поразмыслить, перед тем как отвергнуть ее? В тот момент, когда Октав повязывал белый галстук, ему вспомнилась Мари Пишон – мысль о ней была ему невыносима: целых пять месяцев в Париже – и ничего, кроме этой жалкой интрижки!

Натягивая перчатки, он поклялся себе впредь не тратить времени на такие пустяки. Пора всерьез браться за дело, раз уж он проник наконец в высшее общество, где предостаточно богатых возможностей.

Однако, выйдя из комнаты, он увидел Мари, подстерегавшую его в конце коридора. Пишона не было дома, и ему поневоле пришлось зайти к ней на минутку.

– Ой, какой вы нарядный! – прошептала она.

Их самих никогда не приглашали к Дюверье, и это внушало Мари почтение к жильцам второго этажа. Впрочем, она не завидовала их гостям: для этого ей не хватало ни воли, ни характера.

– Я вас дождусь, – шепнула она, подставив ему лоб для поцелуя. – Только не задерживайтесь у них допоздна, вы мне расскажете, как повеселились там.

Октаву поневоле пришлось коснуться поцелуем ее волос. Хотя между ними установились, по его воле, близкие отношения и желание или праздность толкала к ней Октава, ни тот ни другая пока еще не перешли на «ты». Наконец он начал спускаться по лестнице, а она, перегнувшись через перила, провожала его глазами.

Тем временем в квартире Жоссеранов, в эти же минуты, разворачивалась настоящая драма. Вечер у Дюверье, куда они собирались вчетвером, должен был, как надеялась мать, окончательно решить вопрос о свадьбе Огюста Вабра и Берты. Однако Огюст, невзирая на двухнедельные атаки матери невесты, все еще колебался: его мучили сомнения по поводу приданого. Тогда госпожа Жоссеран, желая одним махом решить дело, написала брату, объявив о планах на брак племянницы и напомнив его посулы, в надежде на то, что в ответном письме он разрешится какой-нибудь неосторожной фразой, из которой она сумеет извлечь пользу. И теперь вся семья, стоя при полном параде в столовой, возле печки, ждала девяти часов, чтобы спуститься к Дюверье; вот тут-то Гур и принес им письмо от дядюшки Башляра, которое жена Гура, получив его у почтальона, сунула под табакерку и забыла отдать жильцам.

– Ох, наконец-то! – воскликнула госпожа Жоссеран, распечатывая послание.

Ее супруг и обе дочери с тоскливой тревогой смотрели, как она его читает. Адель, которой пришлось наряжать дам, теперь неуклюже суетилась у стола, собирая грязную посуду после ужина. Внезапно госпожа Жоссеран смертельно побледнела.

– Ничего! Ровным счетом ничего! – пролепетала она. – Ни одного внятного слова!.. Он, видите ли, все решит потом, ближе к свадьбе… И добавляет, что очень любит всех нас… Каков мерзавец!

Жоссеран, уже во фраке, рухнул на стул. Ортанс и Берта также сели, словно у них подкосились ноги, и застыли обе, одна в голубом платье, другая в розовом, в этих своих надоевших нарядах, который уже раз переделанных и обновленных.

– Я всегда вам говорил, что Башляр водит нас за нос, – прошептал отец. – Никогда он не даст нам ни гроша.

Его супруга, стоя в своем огненном наряде, еще раз перечитала письмо. Потом разразилась гневной тирадой:

– Ох уж эти мужчины!.. Взять хоть этого – на вид дурак дураком, живет себе припеваючи и радуется. Но нет, на самом-то деле не так уж он глуп, пускай даже и выглядит безмозглым. Стоит заговорить с ним о деньгах, как из него слова не вытянешь… Ох уж эти мужчины!..

И она обернулась к дочерям, коим и предназначался ее урок:

– Вот гляжу я на вас и думаю: с чего это вам так не терпится выскочить замуж?! Добро бы еще у вас было столько воздыхателей, сколько когда-то у меня! Так нет же: никто из них не полюбит вас ради вас самих, никто не принесет вам богатства, не торгуясь! И никакой дядюшка-миллионер, который вот уже двадцать лет ест и пьет у нас в доме, не раздобрится на приданое своим родным племянницам! А мужья, все как один, – ничтожества, да-да, полные ничтожества!

Жоссеран втянул голову в плечи. Тем временем Адель, не слушая речей хозяйки, продолжала убирать со стола. Неожиданно гнев госпожи Жоссеран обрушился на нее:

– А вы что тут делаете – шпионите за нами?.. Ну-ка убирайтесь на кухню, чтоб я вас больше тут не видела! – И с горечью заключила: – Вот какова жизнь: все для этих подлых мужчин, а нам, женщинам, одни объедки… Слушайте меня: эти господа лишь на то и годятся, чтоб заглотнуть их вместе с их деньгами! Так и запомните!

Ортанс и Берта кивнули в знак того, что приняли к сведению советы матери. Она давно уже убеждала их в полном ничтожестве мужчин, чья единственная обязанность состоит в том, чтобы жениться и обеспечивать супруг. В полутемной столовой воцарилась гробовая тишина; от грязной посуды, которую не успела убрать Адель, исходил кислый запах еды. Члены семьи, в парадной одежде, сидели кто где, погруженные в уныние, забыв о концерте у Дюверье и думая только о постоянных ударах судьбы. Из соседней комнаты доносился храп Сатюрнена, которого нынче уложили спать раньше обычного.

Наконец Берта промолвила:

– Ну, значит, делу конец… Может, разденемся?

Но тут к ее матери вернулась обычная энергия. Как?! С какой стати раздеваться?! Разве они не почтенные люди?! Разве брак с их дочерями так уж плох?! Нет, свадьба все-таки состоится; она умрет, но добьется этого любой ценой! И госпожа Жоссеран четко распределила роли: обе девицы получили приказ быть крайне любезными с Огюстом, не упускать его ни на миг, чтобы не сбежал; их отцу надлежало умасливать старшего Вабра и Дюверье, поддакивать им, соглашаться во всем – если только это возможно при его жалком умишке; что же до нее самой, то она уж не упустит ни одной возможности, займется женщинами и всех их втянет в свою игру. Затем, придя в боевую готовность, она обвела свою семью зорким взглядом, словно желая убедиться, что не упустила никакого оружия, выпрямилась с грозным видом полководца, ведущего своих дочерей на кровавую битву, и отдала короткий громкий приказ:

– Спускаемся!

И они спустились на второй этаж. Жоссеран, уныло шагавший вниз по ступеням парадной лестницы, был в полном смятении: он предвидел неприятности, убийственные для совести порядочного человека.

Когда они вошли в квартиру Дюверье, там уже яблоку негде было упасть. Огромный рояль занимал чуть ли не половину салона; перед ним на стульях, стоявших рядами, точно в театре, уже расселись дамы; группы мужчин в черных фраках теснились в распахнутых дверях столовой и малой гостиной. Люстра, несколько бра и с полдюжины ламп на консолях ярко освещали гостиную, ее белые с золотом стены, на фоне которых резко выделялись красные шелковые портьеры и обивка кресел. Здесь было жарко, и шелестящие веера дам мерно колыхались, разгоняя вокруг душные запахи корсажей и оголенных плеч.

В этот момент госпожа Дюверье как раз усаживалась за рояль. Госпожа Жоссеран с улыбкой помахала ей издали, словно умоляя не беспокоиться, а затем уселась на стул между Валери и мадам Жюзер, оставив дочерей в дверях, рядом с мужчинами. Жоссеран пробрался в малую гостиную, где домохозяин – господин Вабр – уже дремал на своем обычном месте, в уголке дивана. Тут же находились Кампардон, братья Вабр – Теофиль и Огюст, доктор Жюйера и аббат Модюи; что касается Трюбло и Октава, то они, встретившись здесь, пробрались в глубину столовой, подальше от музыки. Недалеко от них, за группой черных фраков, стоял сам Дюверье, хозяин дома, высокий, худой господин; он пристально смотрел на жену, сидевшую у рояля в ожидании тишины. В петлице фрака он носил скромную розетку ордена Почетного легиона.

– Тише, тише, замолчите! – послышались шепотки друзей дома.

Наконец Клотильда Дюверье заиграла ноктюрн Шопена – пьесу, необычайно трудную для исполнения. Это была высокая, красивая женщина с рыжими волосами, с продолговатым, бледным и холодным как снег лицом; одна лишь музыка, к которой она питала безумную страсть, могла зажечь огонь в ее серых глазах; она жила только ею, не нуждаясь в других утехах, и духовных и плотских. Дюверье пристально смотрел на нее; потом, с первых же тактов музыки, его губы искривила нервная судорога; он отошел от двери и укрылся в дальнем углу столовой. На его гладковыбритом лице с острым подбородком и узкими глазами выступили большие красные пятна – признак дурной крови, прилившей к коже.

Трюбло, который внимательно наблюдал за ним, бесстрастно констатировал:

– Он не любит музыку.

– Я тоже, – ответил Октав.

– О, вы – совсем другое дело, вас не заставляют ее слушать… Впрочем, этому человеку, милый мой, всегда везло. Не то чтобы он был умнее других, просто ему все и всегда помогали. Он родился в почтенной семье, его отец был когда-то председателем суда. Сразу по окончании коллежа он получил должность судебного заседателя, затем стал помощником судьи в Реймсе, а дальше – судьей в Париже, в трибунале первой инстанции; получил орден и, наконец, должность советника палаты, а ведь ему еще нет и сорока пяти… Не правда ли, потрясающая карьера! Но вот незадача: он не любит музыку – фортепиано отравило ему всю жизнь… Что делать, нельзя иметь все на свете.

Тем временем Клотильда невозмутимо одолевала трудные пассажи. Она владела инструментом, как опытная наездница, управляющая норовистым конем. Октава интересовало только одно – исступленная пляска ее пальцев на клавишах.

– Вы только взгляните на ее руки, – сказал он. – Это потрясающе!.. Должно быть, через четверть часа такой игры у нее заболят пальцы.

И они разговорились о женщинах, уже не обращая внимания на исполняемую музыку. Октав несколько смешался, заметив Валери: как она отнесется к нему после случившегося? Заговорит ли с ним или притворится, будто не замечает? Что касается Трюбло, то он выказывал крайнее презрение к присутствующим дамам: ни одна из них ему не нравилась; когда же его собеседник стал возражать, оглядывая залу и говоря, что здесь полно привлекательных женщин, наставительно объявил:

– Ну что ж, выбирайте себе подходящую – а какова она, увидите позже, когда узнаете поближе… Что? О нет, только не эту, с перьями в шиньоне, и не блондинку в сиреневом платье, и не ту старуху, хотя она, по крайней мере, пухленькая… Послушайте меня, милый мой: искать любовницу в высшем свете крайне глупо. Одно лишь кривляние и никакого удовольствия!

Октав слушал его с улыбкой. Ему предстояло делать карьеру; он не мог руководствоваться только своим вкусом, в отличие от Трюбло, у которого был богатый отец. При виде этого скопища женщин его одолевали совсем другие мечты: он прикидывал, которую из них нужно обольстить и ради своей карьеры, и ради наслаждения, да и позволят ли ему хозяева дома похитить одну из них? Оценивая взглядом присутствующих дам, одну за другой, он вдруг удивленно воскликнул:

– Смотрите-ка, да ведь это моя хозяйка! Значит, она тоже бывает здесь?

– А вы и не знали? – спросил Трюбло. – Госпожа Эдуэн и Клотильда Дюверье, несмотря на разницу в возрасте, дружат еще со времен пансиона. Они там были неразлучны, их даже прозвали белыми медведицами, потому что с посторонними они всегда держались чрезвычайно холодно, двадцать градусов ниже нуля… Вот уж эти две дамы служат только красивой вывеской для мужей! Хорошо, что Дюверье запасся «горячей грелкой для постели», при такой-то стуже…

Но теперь Октаву было не до шуток. Он впервые увидел госпожу Эдуэн в вечернем туалете, с обнаженными руками и шеей; сейчас ее черные волосы были заплетены в косу, венчающую голову; в ярком свете залы госпожа казалась ему воплощением всех его желаний – величественная, невозмутимая красавица, пышущая здоровьем, высшая награда для любого мужчины. В голове у Октава уже зарождались хитроумные планы, как вдруг его вырвал из раздумья взрыв аплодисментов.

– Уф, слава богу, кончено! – сказал Трюбло.

Слушатели осыпа́ли Клотильду комплиментами. Госпожа Жоссеран, пробившись сквозь толпу, пылко пожимала ей руки; тем временем мужчины с облегчением возобновили свои беседы, а дамы с таким же облегчением обмахивались веерами. Дюверье улизнул в малую гостиную, куда за ним последовали и Трюбло с Октавом. Пробираясь между дамскими кринолинами, Трюбло шепнул ему на ухо:

– А ну-ка, гляньте направо… Похоже, сейчас там начнется осада.

Он говорил о госпоже Жоссеран, которая натравила Берту на Огюста, имевшего неосторожность поклониться этим дамам. Нынче вечером невралгия мучила его не так сильно, как обычно; он чувствовал всего лишь легкое покалывание в левом глазу; правда, он опасался, что в конце приема начнется пение, а для него не было ничего тяжелее этого испытания.

– Берта, – сказала ее мать, – расскажи-ка господину Вабру о рецепте лекарства, который ты списала для него из книги… О, это наилучшее средство от мигреней!

Итак, начало было положено, и мать оставила их наедине, возле окна.

– Черт возьми, если уж они договорились до аптеки… – шепнул Трюбло.

Тем временем Жоссеран, стремившийся угодить супруге, стоял в малой гостиной рядом со старшим Вабром, крайне смущенный, ибо старик задремал, а он не осмеливался разбудить его, чтобы занять любезной беседой. Однако едва стихла музыка, как Вабр открыл глаза. Это был низенький толстяк, совершенно лысый, если не считать двух седых прядок над ушами, с красноватым лицом, жирными губами и круглыми глазками навыкате.

Жоссеран учтиво осведомился о его здоровье, с этого и завязался разговор. У бывшего нотариуса было всего пять-шесть мыслей, которые он высказывал неизменно в одном и том же порядке; сперва он заговорил о Версале, где проработал целых сорок лет нотариусом, затем перешел к сыновьям, сетуя на то, что ни старший, ни младший не проявили должных способностей к его профессии, вот и пришлось ему продать свою практику и перебраться в Париж; далее он завел рассказ о строительстве этого дома, ставшего венцом его жизни.

– Я вложил в него триста тысяч франков! Мой архитектор уверял, что это очень выгодное предприятие. Так вот, нынче оно никак не окупается; вдобавок все мои дети устроились жить здесь, не платя при этом ни гроша за квартиру, и я никогда ничего не выручал бы, если бы сам лично не являлся пятнадцатого числа за квартирной платой… К счастью, работа – единственное мое утешение.

– Стало быть, вы по-прежнему много работаете? – осведомился Жоссеран.

– Увы, по-прежнему, по-прежнему! – ответил старик в порыве бессильного отчаяния. – В работе вся моя жизнь.

И он посвятил собеседника в свой великий проект. Вот уже десять лет, как он изучает официальный каталог ежегодного Салона живописи, занося в карточки с именами художников названия выставленных картин. Он говорил об этом с усталой, тоскливой гримасой: ему едва хватает времени на составление годичного каталога; этот напряженный труд отнимает у него все силы; взять, например, женщин-художниц: если какая-то из них выходит замуж, а потом выставляется под мужней фамилией, то как, скажите на милость, он может ее распознать?!

– О, моим трудам не видно конца, вот что меня убивает! – прошептал он.

– Вы, стало быть, интересуетесь искусством? – спросил Жоссеран, желая польстить старику.

Вабр взглянул на него с изумлением:

– Да нет же, мне вовсе не нужно смотреть на картины. Это чисто статистический труд… Ох, мне бы лучше пойти спать, чтобы завтра встать со свежими силами. Доброго вам вечера, сударь!

Он встал, опираясь на трость, с которой не расставался даже в гостях, и заковылял к выходу, согнувшись в три погибели, – ноги уже отказывали ему. А Жоссеран стоял в растерянности, так и не поняв причины ухода старика; он опасался, что не проявил к его картотеке должного интереса.

Возгласы, донесшиеся из большой гостиной, заставили Трюбло и Октава подойти к дверям. Они увидали входившую даму лет пятидесяти, пышнотелую, но все еще красивую; за ней следовал молодой человек, благопристойный и серьезный с виду.

– Вот как, они уже и визиты наносят вместе! – прошептал Трюбло. – Ну и ну, совсем стыд потеряли!

Это были мадам Дамбревиль и Леон Жоссеран. Она собиралась его женить, но пока что держала при себе; сейчас эта пара переживала медовый месяц и беззастенчиво выставляла свою связь на общее обозрение во всех светских гостиных. Матери девушек на выданье зашептались между собой. Однако Клотильда Дюверье встала и поспешила приветствовать гостью, которая поставляла ей молодых людей для домашних хоровых концертов. Госпожа Жоссеран тут же перехватила у нее мадам Дамбревиль и осыпала ее уверениями в дружеских чувствах, посчитав, что такое знакомство может оказаться полезным. Леон холодно поздоровался с матерью; тем не менее она с самого начала этой связи надеялась, что сын извлечет из нее хоть какую-то пользу.

– Берта еще не видела, что вы пришли, – сказала она мадам Дамбревиль. – Извините ее, она сейчас рассказывает господину Огюсту про одно лекарство, которое может быть для него полезно.

– Ну и прекрасно, оставим их в покое, им хорошо и без нас, – ответила дама, мгновенно оценив ситуацию.

И обе они с материнской заботой взглянули на Берту. Ей удалось загнать Огюста в оконную нишу и удерживать там; она говорила, изящно жестикулируя, а он явно оживлялся, хотя это грозило ему мигренью.

Тем временем группа солидных мужчин в малой гостиной беседовала о политике. Накануне в сенате состоялось бурное заседание по поводу ситуации в Риме; там обсуждалось письмо протеста, обращенного к правительству[3]. Доктор Жюйера, атеист и человек революционных взглядов, утверждал, что Рим нужно отдать под эгиду короля Италии; в отличие от него, аббат Модюи, один из вождей партии ультрамонтанов, пророчил самые что ни на есть ужасные события, если Франция не будет бороться до последней капли крови за папское правление.

– Хотелось бы надеяться, что обе стороны еще найдут какой-нибудь modus vivendi[4], – заключил подошедший к ним Леон Жоссеран.

В настоящее время Леон был секретарем знаменитого адвоката, депутата от левой партии. В течение двух лет этот юноша, не надеясь на помощь родителей, которых презирал за скудное существование, слонялся по улочкам Латинского квартала, произнося речи и щеголяя пылкой демагогией. Однако стоило ему попасть к Дамбревилям, как он тут же остепенился, притих и сделался самым что ни на есть умеренным республиканцем.

– Нет, – возразил священник, – на мирное соглашение и надеяться нечего. Церковь никогда на это не пойдет.

– Значит, она погибнет! – вскричал доктор.

Эти двое, даром что тесно связанные друг с другом – поскольку они встречались у изголовья всех умирающих в квартале Сен-Рош, – выглядели полными антиподами: врач был худым, раздражительным субъектом, викарий – дородным и покладистым. С его лица не сходила любезная улыбочка; даже в самых яростных словесных схватках он вел себя и как светский человек, философски относившийся к житейским бедствиям, и одновременно как убежденный католик, ни на йоту не уступавший собеседнику, когда дело касалось религиозных догматов.

– Но это немыслимо, Церковь не может погибнуть! – пылко воскликнул Кампардон, стремясь задобрить священника, от которого ждал заказов на церковные работы.

Впрочем, он был не одинок, так полагали все присутствующие господа: она не могла погибнуть. И только один-единственный человек – Теофиль Вабр, кашлявший, харкавший мокротой, трясущийся от лихорадки, – мечтал о всеобщем, универсальном счастье через создание подлинно гуманной республики; он был единственным, кто утверждал, что в этом случае и Церковь, может быть, преобразуется.

Священник же, помолчав, продолжал своим бархатным голосом:

– Империя изживает себя. Вы убедитесь в этом через год, на выборах.

– О, что касается Империи, мы охотно позволим вам избавить нас от нее, – решительно заявил врач. – Этим вы окажете обществу огромную услугу.

При этих словах Дюверье, внимательно слушавший этот диспут, покачал головой. Сам он родился в семье, приверженной Орлеанской ветви Бурбонов[5], однако своим благополучием был обязан Империи и посчитал необходимым встать на ее защиту.

– Поверьте мне, – твердо объявил он наконец, – подрывать основы общества крайне опасно, иначе рухнет все… Общественные потрясения в первую очередь неизбежно обрушиваются на нас самих.

– Весьма справедливо! – воскликнул Жоссеран; у него не было собственного мнения, но он прекрасно помнил наказ своей супруги.

И тут заговорили все разом. Никто из них не любил Империю. Доктор Жюйера осуждал Мексиканскую экспедицию[6], аббат Модюи не признавал королевский режим Италии. Однако Теофиль Вабр и даже сам Леон встревожились, когда Дюверье пригрозил им новым девяносто третьим годом. Ну к чему все эти постоянные революции?! Разве свобода не завоевана?! Ненависть к новым, смелым идеям и страх перед народом, желавшим получить свою долю благополучия, заставляли этих сытых господ умерить свой либерализм. Как бы то ни было, все объявили, что будут голосовать против императора, – он заслужил такой урок!

– Ох, до чего же они мне надоели! – сказал Трюбло, безуспешно пытавшийся вникнуть в суть диспута.

Тем временем Октав решил вернуться к дамам. Берта, в амбразуре окна, все еще обольщала Огюста своим серебристым смехом, и этот хилый долговязый малый забыл о своем страхе перед женщинами. Он залился густым румянцем, слушая переливчатый смех девушки, чье дыхание щекотало ему лицо. Тем не менее госпожа Жоссеран сочла, что процедура обольщения слишком уж затянулась; она пристально посмотрела на Ортанс, и та покорно отправилась на подмогу сестре.

– Надеюсь, вы уже хорошо себя чувствуете, мадам? – осмелился спросить Октав у Валери.

– Прекрасно, сударь, благодарю вас, – ответила она так невозмутимо, словно ничего не помнила.

Мадам Жюзер заговорила с Октавом о старинном кружеве, которое хотела ему показать, дабы узнать его мнение, и молодому человеку пришлось обещать зайти к ней ненадолго завтра же. Потом, увидев аббата Модюи, вернувшегося в большую гостиную, она подозвала его к себе и усадила рядом, взирая на него с восхищением.

Но общая беседа все еще продолжалась: теперь дамы обсуждали прислугу.

– Ах, боже мой, я, конечно, очень довольна нашей Клеманс! – объявила госпожа Дюверье. – Она такая опрятная девушка и к тому же расторопная.

– А что же ваш Ипполит? – спросила госпожа Жоссеран. – Вы ведь как будто собирались его рассчитать?

Как раз в этот момент Ипполит, камердинер хозяйки, высокий, сильный, цветущий молодой человек, начал разносить мороженое. Когда он отошел подальше, Клотильда ответила с легким смущением:

– Мы решили его оставить. Менять прислугу так хлопотно! Понимаете, слуги привыкают друг к другу, а я очень дорожу своей Клеманс…

Госпожа Жоссеран горячо одобрила такое решение – она почуяла, что затронула деликатную тему. Хозяева надеялись когда-нибудь поженить этих молодых людей, и аббат Модюи, с которым посоветовались супруги Дюверье, тихонько кивал, словно желая прикрыть ситуацию, уже известную всему дому, хотя вслух никто об этом не говорил. Теперь дамы без стеснения заговорили о других слугах: нынче утром Валери уволила свою горничную – это была уже третья за неделю; мадам Жюзер решилась взять в сиротском приюте пятнадцатилетнюю девочку, чтобы обучить ее прислуживать; что же касается госпожи Жоссеран, та не уставала бранить Адель – грязнулю, неумеху, – рассказывая о ней всякие ужасы.

И все они, разомлев в мягком сиянии свечей и в цветочных ароматах, перебирали истории своих слуг, рассказывали о жульнических записях в расходных книгах, возмущались наглостью кучеров или посудомоек.

– А вы видели Жюли? – неожиданно спросил Трюбло у Октава, состроив загадочную мину. И поскольку тот непонимающе смотрел на него, добавил: – Дорогой мой, это такая штучка!.. Сходите посмотрите на нее. Сделайте вид, будто вам что-то нужно, и загляните в кухню… Ну и штучка, скажу я вам!

Он говорил о кухарке четы Дюверье. Тем временем дамы уже сменили тему: госпожа Жоссеран с преувеличенным восторгом описывала имение Дюверье, расположенное в Вильнёв-Сен-Жорж, на самом деле довольно скромное; по правде говоря, она видела его лишь издали, из окна вагона, по дороге в Фонтенбло. Но Клотильда не любила деревню и наведывалась туда довольно редко, разве что во время каникул своего сына Гюстава, учившегося в предпоследнем классе лицея Бонапарта.

– Каролина хорошо делает, что не заводит детей! – объявила она, обращаясь к госпоже Эдуэн, сидевшей через два стула от нее. – Эти крошечные создания просто переворачивают всю вашу привычную жизнь!

Но та ответила, что очень любит детей. Просто она вечно занята: ее муж беспрестанно разъезжает по всей Франции, и все заботы по дому и магазину ложатся на нее.

Октав, стоявший за стулом своей хозяйки, исподтишка разглядывал иссиня-черные завитки волос на ее затылке и белоснежную грудь в низком декольте, терявшуюся в пене кружев. Она приводила его в крайнее смущение своим неизменным спокойствием, немногословием и постоянной прекрасной улыбкой; никогда еще он не встречал такой женщины, даже в Марселе. Нет, он готов вечно работать в ее магазине, лишь бы дождаться удачи!

– Дети так быстро старят женщин! – сказал он, наклонившись к госпоже Эдуэн; ему не терпелось заговорить с ней, и он не нашел никакой другой темы.

Она медленно подняла большие глаза, взглянула на него и ответила тем же будничным тоном, каким отдавала распоряжения в магазине:

– О нет, господин Октав, со мной дело обстоит иначе… Мне просто не хватает времени, вот и все.

Но тут в разговор вмешалась госпожа Дюверье. Когда Кампардон представил ей молодого человека, она поздоровалась с ним только легким кивком, зато сейчас пристально разглядывала его и слушала, не скрывая внезапного интереса к этому гостю. Услышав, как он болтает с ее подругой, она не удержалась от вопроса:

– Простите, сударь… Какой у вас голос?

Октав не сразу понял ее, затем, уразумев смысл, ответил, что у него тенор. Клотильда пришла в восторг:

– Неужто тенор?! Господи, какая удача, тенора нынче так редки! Взять хотя бы «Благословение кинжалов»[7], которое мы собираемся исполнить: среди знакомых нашлось всего три тенора, тогда как для этого произведения требуется не меньше пяти!

У нее заблестели глаза; она была взволнована до глубины души и, похоже, едва сдерживалась, чтобы тотчас же не сесть за рояль и не проверить его голос. Октаву пришлось обещать ей прийти как-нибудь вечером. Трюбло, стоявший позади, подталкивал его локтем, скрывая под внешним безразличием злорадное ликование.

– Ага, вот вы и попались! – шепнул он Октаву, когда хозяйка дома отошла от них. – У меня, мой дорогой, она сперва обнаружила баритон, затем, убедившись, что дело не идет, попробовала в амплуа тенора, но и тут ничего не вышло… в результате нынче вечером она использует меня в басовой партии… Я исполняю арию монаха.

Но тут ему пришлось покинуть Октава: Клотильда Дюверье подозвала его к себе, сейчас мужчины должны были спеть хором довольно большой фрагмент – главный номер вечера. Началась суматоха. Полтора десятка мужчин – все певцы-любители, набранные из числа друзей дома, – с трудом прокладывали себе дорогу между дамами, чтобы выстроиться у рояля. Они то и дело застревали в толпе, извинялись, хотя их было едва слышно в общем гомоне, а веера дам колыхались все быстрее в усиливающейся жаре. Наконец госпожа Дюверье сосчитала исполнителей: все были на месте, и она раздала им ноты, собственноручно ею переписанные. Кампардон исполнял партию графа Сен-Бри, молодому аудитору Государственного совета достался отрывок арии Невера; за ними шли партии восьми сеньоров, четырех старшин-эшевенов и трех монахов, в исполнении адвокатов, служащих и простых рантье.

Сама хозяйка дома должна была аккомпанировать певцам, а сверх того, оставила за собой партию Валентины, состоявшую из страстных воплей, которые она испускала под гром своих аккордов; ей не хотелось допускать других женщин-исполнительниц в этот мужской ансамбль, которым она управляла с властной строгостью дирижера.

Тем временем гости продолжали беседовать; особенно бесцеремонно они шумели в малой гостиной, где разгорелась ожесточенная политическая дискуссия. Наконец Клотильда вынула из кармана ключ и легонько постучала им по крышке рояля. По комнате пронесся шепоток, голоса стихли, в дверях снова появились черные фраки мужчин, а над их головами промелькнуло лицо самого Дюверье – тоскливое, в красных пятнах. Октав по-прежнему стоял за спиной госпожи Эдуэн, якобы потупившись, а на самом деле разглядывая нежную ложбинку ее груди, обрамленной кружевами. Внезапно в установившейся тишине прозвучал громкий смех, заставивший его поднять голову. Это хохотала Берта, которую позабавила шутка Огюста: ей все же удалось разгорячить его холодную кровь, да так, что он посмел сделать какой-то фамильярный жест. Взгляды гостей обратились на эту пару; матери поджали губы, родственники Огюста изумленно переглянулись.

– Ах, какая шалунья! – умиленно прошептала госпожа Жоссеран, достаточно громко, чтобы ее услышали.

Ортанс, стоявшая рядом с ними, вторила сестре с шутливым усердием, подталкивая ее к молодому человеку; свежий воздух, врывавшийся в приоткрытое окно за их спинами, легонько колыхал длинные красные шелковые занавеси.

Но тут раздался замогильный бас, и все головы повернулись к роялю. Кампардон, широко открыв рот, обрамленный взметнувшейся в порыве артистического вдохновения бородой, исполнил речитатив, открывающий сцену:

«Итак, мы здесь сошлись по воле королевы!»

В тот же миг Клотильда проиграла восходящую, затем нисходящую гамму, после чего, воздев глаза к потолку, испустила трагический вопль:

«О, я трепещу!»

И началась сцена, в которой восемь адвокатов, служащих и рантье, уткнувшись в свои партии, словно школьники, заучивающие страницу греческого текста, клялись, что готовы освободить Францию. К несчастью, этот дебют потерпел фиаско: под низким потолком квартиры голоса звучали глухо и вырождались в невнятный гул, напоминавший скрип нагруженных булыжниками повозок, от которого дрожали оконные стекла.

Однако, едва прозвучала мелодичная фраза Сен-Бри: «За это святое дело…» – вводящая главную тему произведения, дамы освоились с музыкой и понимающе закивали. Напряжение возрастало, сеньоры хором восклицали: «Клянемся!.. Мы пойдем за вами!» – и каждый такой взрыв голосов поражал гостей в самое сердце.

– Они поют слишком громко! – шепнул Октав на ухо госпоже Эдуэн.

Но она даже не шелохнулась. Тогда Октав, которому наскучил любовный дуэт Невера и Валентины (тем более что баритон – аудитор Государственного совета – пел фальшиво), завел разговор с Трюбло, который в ожидании выхода монахов показывал ему глазами на окно, где Берта продолжала очаровывать Огюста. Они остались там наедине, в легком сквознячке, проникавшем снаружи; Ортанс, которая бдительно прислушивалась к их беседе, выступила вперед, загораживая эту пару от остальных гостей и машинально теребя подхват красной занавеси. Никто больше не следил за ними; даже госпожа Жоссеран и мадам Дамбревиль, обменявшись быстрым, понимающим взглядом, отвели глаза.

Тем временем Клотильда аккомпанировала певцам; музыка целиком захватила ее: она пристально смотрела в ноты, вытянув шею, боясь отвлечься и адресуя пюпитру клятву, обращенную к Неверу:

«Отныне кровь моя лишь вам принадлежит!»

Здесь вступили эшевены – товарищ прокурора, двое поверенных и нотариус. Их квартет прозвучал яростно и вдохновенно; призыв «За это святое дело!» повторился уже куда громче, подхваченный с возрастающим воодушевлением половиной хора. Кампардон усердно разевал рот, отдавая боевые приказы утробным басом и свирепо отчеканивая каждый слог. Затем, внезапно, в дело вступили трое «монахов». Трюбло изо всех сил напрягал голос, стараясь достойно пропеть низкие ноты.

Октав, с любопытством следивший за его пением, страшно удивился, когда случайно взглянул на оконные портьеры. Ортанс, захваченная музыкой, развязала, сама того не заметив, подхват занавесей, и пунцовое шелковое полотнище надежно скрыло от посторонних глаз Огюста и Берту, прислонившихся к подоконнику. Теперь они оба были невидимы, и ни одно движение не выдавало их присутствия у окна. Октав даже отвлекся от Трюбло, который в этот миг благословлял кинжалы заговорщиков: «Благословляем вас, священные клинки!»

Чем это они заняты там, за портьерой? Вот уже началась стретта; в ответ на стенания монахов хор дружно отвечал: «Смерть им! Смерть! Смерть!» А там, за портьерой, не видно было никакого движения, – вероятно, молодые люди, разомлев от жары, просто загляделись в окно на проезжавшие фиакры… Но вот снова повторилась мелодия Сен-Бри, которую поочередно, во все горло, подхватывали другие голоса, все громче и громче подводя ее к мощному, оглушительному финальному аккорду. Это было похоже на свирепый ураган, ворвавшийся в глубину слишком тесной квартиры: от него колебались огоньки свечей, бледнели лица слушателей, болели ушные перепонки. Клотильда в яростном экстазе колотила по клавишам, прожигая взглядом певцов, но скоро их голоса приутихли, и они почти шепотом произнесли напоследок: «Итак, сойдемся в полночь! А пока – ни звука!» – после чего пианистка продолжила играть соло, постепенно сбавляя громкость и переходя к мерной поступи удалявшейся стражи.

И вот тут-то, внезапно, на фоне этих звуков, гости, уже вздохнувшие с облегчением после такого грохота, услышали жалобный голос:

– Вы делаете мне больно!

Публика снова встрепенулась, все головы дружно повернулись к окну. Мадам Дамбревиль первая решилась на благое дело: она подошла туда, отдернула портьеру, и гости увидели сконфуженного Огюста и Берту с пылающим лицом, прислонившихся к подоконнику.

– Что случилось, сокровище мое? – испуганно воскликнула госпожа Жоссеран.

– Ничего, мама… Просто мне стало жарко, Огюст решил отворить окно и нечаянно задел мое плечо…

И девушка залилась краской. Ее слова были встречены ехидными улыбками и презрительными гримасами, сулившими скандал. Госпожа Дюверье, которая вот уже целый месяц пыталась разлучить своего брата с Бертой, смертельно побледнела, тем более что этот инцидент испортил весь эффект от ее хора. Впрочем, после короткой паузы публика разразилась бурными аплодисментами, пианистку осыпа́ли похвалами, поздравляли с успехом, говорили комплименты мужчинам-исполнителям. Боже, как дивно они пели и сколько трудов госпожа Дюверье положила на то, чтобы добиться от ансамбля такого слаженного исполнения! Поистине, так не поют даже в профессиональном театре!.. Однако сквозь эту бурю комплиментов явственно пробивались шепотки, облетевшие всю гостиную: девушка слишком сильно скомпрометирована, теперь этот брак неизбежен.

– Ну, видал, как он попался, этот простачок? – шепнул Трюбло, подойдя к Октаву. – Как будто он не мог ее потискать, пока мы пели!.. Я-то думал, что он воспользуется удобным моментом: знаете, в тех гостиных, где поют, всегда можно потискать даму, а если она заверещит, наплевать – все равно никто не услышит.

Тем временем Берта, уже вполне спокойная, снова беззаботно смеялась, а Ортанс глядела на Огюста с едкой усмешкой опытной девицы; в торжестве обеих сестер чувствовались уроки их матери, нескрываемое презрение к мужчине. Гости заполонили салон, мужчины смешались с дамами, все говорили громко и оживленно. Жоссеран, перепуганный происшествием с Бертой, подошел к жене. Он с горечью слушал, как она благодарит мадам Дамбревиль, беззастенчиво перевирая факты, за доброту, с которой та относится к их сыну Леону. Его смятение усугубилось, когда госпожа Жоссеран заговорила о своих дочерях. Она делала вид, будто ведет приватную беседу с мадам Жюзер, однако все ее слова предназначались для ушей Валери и Клотильды, стоявших рядом.

– Ах, боже мой, совсем забыла: дядя Берты как раз сегодня прислал нам письмо; он обещает дать ей в приданое пятьдесят тысяч. Это, конечно, не так уж много, но зато реальные деньги!

Лживые измышления супруги возмутили Жоссерана, и он, не сдержавшись, робко тронул ее за плечо. Она обернулась и глянула на него так, что он съежился и опустил глаза, испугавшись ее злобной гримасы. Затем она обратилась к госпоже Дюверье и куда любезнее, с наигранным интересом, спросила, как себя чувствует ее отец.

– О, папа, наверно, уже лег спать, – ответила молодая женщина, покоренная ее сердечным тоном. – Он так много работает!

Жоссеран подтвердил: да, господин Вабр и в самом деле ушел к себе, чтобы назавтра встать со свежей головой. И продолжал беспомощно бормотать: такой острый ум… такие необыкновенные способности… – с ужасом размышляя, где он возьмет это приданое и как будет выглядеть в день подписания брачного контракта.

Тем временем в гостиной застучали отодвигаемые стулья: дамы переходили в столовую, где их ждал чай. Госпожа Жоссеран направилась туда же с победным видом в окружении дочерей и семейства Вабр. Вскоре в разоренной гостиной осталась только группа солидных господ. Кампардон взял в оборот аббата Модюи, толкуя ему о ремонте в капелле церкви Святого Роха: он утверждал, что готов приступить к работам хоть завтра, так как в приходе Эврё ему почти нечего делать: осталось всего лишь установить калорифер да новые печи в кухнях монсеньора, – для наблюдения за этими работами вполне достаточно одного бригадира.

Наконец священник обещал ему окончательно решить этот вопрос на ближайшем же заседании церковно-приходского совета. И оба подошли к группе гостей, которые хвалили Дюверье за текст некоего заключения, авторство которого он приписывал себе; председатель суда, с которым его связывала дружба, поручал ему несложные, но эффектные дела, чтобы дать возможность выдвинуться.

– А вы читали этот новый роман? – спросил Леон, листавший экземпляр «Ревю де дё монд», взятый со стола. – Прекрасно написано, только вот тема опять все та же – адюльтер; в конце концов, это приедается.

И беседа обратилась к супружеской морали.

– Некоторые женщины ведут себя безукоризненно! – объявил Кампардон.

Все согласились.

– Впрочем, – добавил архитектор, – даже в супружеской жизни можно кое-что позволять себе, если умело между собой договориться.

Теофиль Вабр заметил, что это зависит от жены, но не стал распространяться на данную тему. Решили спросить мнения доктора Жюйера; тот с улыбкой извинился, ограничившись общими словами: мол, добродетель зиждется на здоровье. Тем не менее Дюверье все еще не решался высказаться.

– Ах, боже мой, – прошептал он наконец, – все эти писатели преувеличивают: адюльтер крайне редок в высших слоях общества… Женщина, выросшая в добропорядочной семье, чиста, как цветок…

Он ратовал за благородные, высокие чувства и произносил слово «идеал» с волнением, увлажнявшим его глаза. Вот и сейчас он признал правоту аббата Модюи, когда этот последний заговорил о важности религиозных убеждений у жены и матери семейства. Таким образом, диспут о религии и политике продолжился с того места, на котором эти господа его прекратили. Церковь никогда не умрет, ибо она надежная основа семьи, какой всегда была для правительств.

– Наряду с полицией, но об этом я умолчу, – пробормотал доктор.

Впрочем, Дюверье не поощрял политические диспуты у себя в доме; он покосился на столовую, где Берта и Ортанс усердно потчевали Огюста бутербродами, и решительно заявил:

– Господа, я напомню вам один непреложный факт: религия облагораживает брак.

В тот же момент Трюбло, сидевший на диване подле Октава, шепнул ему на ухо:

– Кстати, не желаете ли, чтобы я устроил вам приглашение к одной даме, у которой можно поразвлечься?

И когда его приятель пожелал узнать, какого рода эта особа, указал кивком на советника суда и шепнул:

– Его любовница.

– Не может быть! – изумленно воскликнул Октав.

Трюбло прижмурился и кивнул: да, именно так. Когда женишься на такой бездушной особе, которой противна мужняя немощь и которая с утра до вечера барабанит по клавишам, сводя с ума всех окрестных собак, поневоле приходится искать утехи на стороне!

– Защитим брак от скверны разврата, господа, защитим брак! – твердил Дюверье, с постным видом святоши и вдохновенным лицом праведника, на котором Октаву чудился теперь зловещий отсвет тайных пороков.

Но тут мужчин призвали в столовую сидевшие там дамы. Аббат Модюи, на минуту задержавшийся в опустевшем салоне, наблюдал издали за всей этой суетой. На его пухлом, хитроватом лице застыло выражение печали.

Уж он-то, исповедующий этих дам и девиц, изучил их так же досконально, как доктор Жюйера, и со временем научился заботиться только о внешних приличиях как пастырь, набрасывающий на эту развращенную буржуазию покров религии и со страхом ожидающий неизбежного финального скандала, когда эта скрытая язва выйдет на свет божий. Иногда этого священника, с его чистой, пламенной верой, одолевало искреннее возмущение их нравами. Но сейчас он заставил себя улыбнуться, принимая из рук Берты чашку чая, поболтал с ней, желая прикрыть своей святостью скандальное происшествие у окна, и снова превратился в светского человека, требующего от своих прихожанок лишь одного: чтобы эти грешницы вели себя пристойно хотя бы на публике и не позорили имя Господне.

– Ничего себе! – буркнул Октав, чье почтение к этому дому получило новый удар.

Заметив, что госпожа Эдуэн направилась в прихожую, он решил догнать ее и пошел следом за Трюбло, который также собрался уходить. Октав намеревался проводить свою хозяйку. Но она отказалась: часы только-только пробили полночь, а она жила близко отсюда. В этот момент из букетика, украшавшего ее корсаж, выпала одна роза; Октав с досады поднял ее и сделал вид, будто хочет сохранить на память.

Молодая женщина нахмурила красивые брови, потом, как всегда спокойно, сказала:

– Отворите же дверь, господин Октав… Благодарю.

И она спустилась по лестнице, а он, крайне раздосадованный, пошел искать Трюбло. Но Трюбло, как давеча у Жоссеранов, куда-то исчез. Вероятно, он сбежал через кухонный коридор. И приунывшему Октаву ничего не осталось, как идти спать с розой в руке. Наверху он столкнулся с Мари, которая ждала на том же месте, где он ее оставил: она смотрела вниз, перегнувшись через перила, вслушивалась в его шаги, подстерегала его, глядя, как он поднимается. И затащила к себе со словами:

– Жюль еще не вернулся… Ну как вы там развлекались? Много ли было нарядных дам?

Она забрасывала Октава вопросами, не дожидаясь ответа. И вдруг, заметив розу у него в руке, воскликнула с детской радостью:

– Это вы мне принесли цветок? Значит, вы там подумали обо мне?.. Ах, какой вы милый… какой милый!..

Она смотрела на Октава влажными глазами, смущенная, красная от волнения.

И Октав, внезапно растрогавшись, нежно поцеловал ее.

Около часа ночи Жоссераны тоже вернулись к себе. Адель, как всегда, оставила для них в передней на стуле подсвечник и спички. Когда члены семейства, не обменявшиеся на лестнице ни словом, оказались в столовой, откуда вечером выходили в полном отчаянии, на них внезапно напало какое-то безумное веселье: взявшись за руки, они пустились в дикарский пляс вокруг стола; даже отец и тот заразился этим неуемным ликованием, мать отбивала такт, хлопая в ладоши, девицы испускали бессвязные восклицания, а свеча на столе отбрасывала их огромные тени, метавшиеся по стенам.

– Ну наконец-то, дело сделано! – вскричала госпожа Жоссеран, рухнув на стул и шумно отдуваясь. Но тут же встала и, подбежав к Берте, наградила ее двумя смачными поцелуями в щеки. – Ах, как я довольна, я очень довольна тобой, душечка! Ты вознаградила меня за все мои усилия… Бедная доченька, бедная моя девочка, на сей раз это удалось!

Ее голос прерывался от волнения, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Она задыхалась в своем огненно-красном платье от нахлынувшего глубокого, искреннего волнения в этот миг торжества, после трех зим изнурительной осады. Берте пришлось поклясться, что она хорошо себя чувствует, ибо мать, сочтя ее бледной, засуетилась и решила непременно приготовить ей чашку липового отвара. А когда Берта наконец легла спать, мать вошла в ее комнату и заботливо подоткнула одеяло дочери, как в далекие дни ее детства.

Тем временем Жоссеран поджидал супругу в постели. Она задула свечу, перебралась через него, чтобы лечь к стенке. А ее муж никак не мог заснуть, размышляя о случившемся, терзаясь сомнениями и угрызениями совести из-за ложного обещания пятидесяти тысяч франков приданого. И наконец решился высказаться вслух. К чему было давать такое обещание, если неизвестно, удастся ли его сдержать?! Ведь это нечестно!

– Нечестно?! – вскричала в темноте госпожа Жоссеран, вновь обретя свой всегдашний грозный голос. – Я вам скажу, сударь, что называется нечестным, – нечестно делать из своих дочерей старых дев, а вы как будто только об этом и мечтали!.. Черт возьми, да у нас еще полно времени, чтобы как-то выкрутиться; мы будем уговаривать дядюшку и в конце концов уломаем… И запомните, что в моей семье все были честными людьми!

На следующее утро, в воскресенье, проснувшийся Октав еще с час беззаботно нежился в теплой постели. Он был счастлив и полон душевной ясности мыслей – спутницы ленивой утренней истомы. К чему суетиться?! Ему хорошо в «Дамском Счастье», здесь он очистился от провинциального налета и теперь был преисполнен твердой уверенности в том, что когда-нибудь завоюет госпожу Эдуэн, что она составит его счастье и благополучие; требуются лишь осторожность и терпеливая тактика обольщения, что вполне отвечало его характеру сладострастного любителя женщин. Он начал было задремывать, все еще строя планы на будущее, отводя себе полгода на достижение успеха, и тут воспоминание о Мари Пишон окончательно усмирило его нетерпеливые помыслы. Такая женщина очень удобна: Октаву достаточно было поманить, когда он хотел ее; вдобавок она не стоила ему ни гроша. В ожидании победы над той, другой, лучшего и желать не приходилось. Мысль об этой выгоде, об этом удобстве окончательно разморила его: в полудреме Мари представлялась ему такой милой, такой нежной и преданной, что он обещал себе отныне быть с ней полюбезнее.

– Черт побери, неужто уже девять?! – воскликнул Октав, окончательно разбуженный боем стенных часов. – Пора, однако, вставать.

За окном сеял мелкий дождичек, и он решил не выходить из дому до вечера. Лучше принять приглашение Пишонов, на которое он доселе отвечал отказом из страха перед четой Вюйомов. Его приход польстит Мари, а он улучит возможность обнять ее где-нибудь за дверью; более того, вспомнив, что она давно просила у него новые книги, он решил сделать ей приятный сюрприз и преподнести несколько романов, завалявшихся у него в чемодане на чердаке. Одевшись, он спустился к Гуру и попросил у него ключ от общего чердака, куда жильцы сваливали ненужные старые вещи.

Этим дождливым утром из-за жаркого отопления в вестибюле и на лестничной клетке стояла удушливая жара, от которой стенные панели «под мрамор», высокие зеркала и двери красного дерева подернулись испариной.

У подъезда женщина в лохмотьях – мамаша Перу, которой Гуры платили четыре су в час за «грязные» работы в доме, – мыла тротуар, не жалея воды, под холодным сквозняком из подворотни.

– И не ленись, старая чертовка, три как следует, до блеска, и чтоб ни пятнышка! – кричал ей тепло одетый Гур, стоя в дверях дома.

Увидев подходившего Октава, он заговорил с ним о мамаше Перу с хамским презрением бывшего лакея, желающего взять реванш за былое лакейство: теперь уже он нанимал себе прислугу.

– От этой неряхи ничего путного не добьешься! Хотел бы я посмотреть, как она прислуживала бы господину герцогу! Вот уж где надо было стараться вовсю!.. Если она не отмоет все дочиста, за мои-то деньги, я ее вышвырну отсюда! Уж я-то знаю в этом толк… Но, простите, господин Муре, вы что-то хотели?

Октав попросил у него ключ от чердака. Однако консьерж не спешил исполнить его просьбу и продолжал объяснять, что если бы они с супругой пожелали, то давно уже поселились бы себе, как почтенные обыватели, в Мор-ля-Виль, в собственном домике; вот только госпожа Гур обожает Париж, хотя из-за распухших ног не выходит на улицу, и не хочет покидать город; поэтому они пока копят денежки, откладывая каждый медный грош, чтобы обеспечить себе приличную ренту и жить на скромное состояние.

– И я не потерплю, чтобы мною понукали! – объявил он в заключение, приняв величавую позу красавца-мужчины. – Я ведь работаю не за-ради куска хлеба… Так что вы хотели, господин Муре? Ах да, ключ от чердака. Куда мы положили ключ от чердака, мамочка?

Госпожа Гур, уютно пристроившись у камина, чье пламя весело освещало просторную комнату, мирно попивала кофе с молоком из серебряной чашки. Нет, она не знает, где лежит ключ, – может, где-то в комоде? Обмакивая в кофе ломтики поджаренного хлеба, она не спускала глаз с двери черного хода, на другом конце двора, еще более пустынного и голого в этот дождливый день, чем обычно.

– Ага, вот она! – внезапно воскликнула госпожа Гур, когда оттуда вышла женщина.

Гур тотчас встал перед дверью, чтобы загородить незнакомке дорогу, и та замедлила шаг, с тревогой глядя на него.

– Мы с самого утра подстерегаем эту особу, господин Муре, – сообщил он вполголоса. – Заприметили ее еще вчера вечером… Знаете, от кого она идет? От столяра – он живет там, наверху, единственный мастеровой, которого допустили в наш дом. И вот результат! Если бы хозяин ко мне прислушался, то не стал бы сдавать эту комнату – ведь это каморка служанки, расположенная далеко от съемных квартир. И всего-то сто тридцать франков в год – стоило ли за такие гроши терпеть подобные мерзости у себя в доме!.. – И, прервавшись, грубо спросил у женщины: – Вы откуда идете?

– Да оттуда, сверху, черт возьми, – ответила она, не останавливаясь.

И тут консьерж раскричался вовсю:

– Мы не желаем тут никаких женщин, слышите вы? Мы уже предупреждали квартиранта, который вас принимает… Если вы еще раз заночуете здесь, я приведу полицейского, да-да, сам приведу, – и тогда мы посмотрим, захочется ли вам потом творить свои мерзости в нашем почтенном доме!

– Да отстаньте вы, надоели! – отрезала женщина. – Я тут у себя дома; захочу, так и вернусь!

И она удалилась, сопровождаемая возмущенными выкриками Гура, грозившего тотчас пожаловаться домохозяину. Виданное ли дело – терпеть эту развратную дрянь рядом с почтенными жильцами, в доме, где не допускают никаких неприличий!.. Казалось, эта каморка, где ютился мастеровой, позор для дома, настоящая клоака, наблюдение за которой уязвляет почтенного привратника, мешая ему спать по ночам.

– Так как же насчет ключа? – робко напомнил ему Октав.

Но консьерж, разъяренный тем, что жилец стал свидетелем его унижения, с удвоенной злобой напал на мамашу Перу, чтобы все видели, как ему тут повинуются. Она что, издевается над ним?

Старуха, неуклюже взмахнув шваброй, забрызгала дверь ложи консьержа. Как?! Он платит ей из своего кармана, чтобы не пачкать руки самолично, а получается, должен еще и подтирать за ней?! Да пропади все пропадом, если он еще хоть раз пожалеет ее и наймет для уборки! Пусть подыхает с голоду! Бедная женщина, сломленная усталостью от непосильной работы, не отвечала; она продолжала тереть плитки костлявыми руками, сдерживая слезы перед этим важным, осанистым господином в ермолке и домашних туфлях, который внушал ей почтительный страх.

– Ах, я вспомнила, дорогой! – воскликнула госпожа Гур из своего кресла, в котором проводила целые дни, согревая свои пухлые телеса. – Я же сама спрятала его под рубашками, чтобы горничные не лазили без дела на чердак… Достань его и отдай господину Муре…

– Уж эти горничные… одна морока с ними, – пробормотал Гур, со времен своего лакейства так и не избывший стойкую неприязнь к слугам. – Возьмите ключ, сударь, только не сочтите за труд потом спуститься и вернуть его мне; стоит оставить какую-нибудь каморку открытой, как эти горничные тотчас забираются туда, чтобы блудить.

Октаву не хотелось выходить на мокрый двор; он поднялся по парадной лестнице до пятого этажа и только там перешел на черную, через дверь, расположенную рядом с его комнатой. Длинный коридор наверху дважды поворачивал под прямым углом; его светло-желтые стены с более темной охристой полосой внизу напоминали больничные; двери каморок для прислуги, одинаковые и также желтые, шли одна за другой, через равные промежутки. От цинковой крыши веяло ледяным холодом. В этом голом, чистом, узком пространстве стоял пресный запах бедного жилья.

Слуховые оконца чердачного помещения, в самом конце правого крыла дома, выходили во двор. Но Октав, который поднимался сюда лишь однажды, в день своего вселения, по ошибке свернул в левое крыло, как вдруг картина, увиденная в приоткрытой двери одной из каморок, повергла его в полное изумление. Какой-то господин без пиджака, в одной рубашке, завязывал белый галстук, стоя перед маленьким зеркалом.

– Как, это вы?! – воскликнул Октав.

Это был Трюбло. Тот и сам в первое мгновение остолбенел от неожиданности: сюда, на чердак, никто никогда не поднимался в такое время дня. Октав, вошедший в каморку, изумленно оглядывал его в этом окружении: узкая железная кровать, туалетный столик с умывальником, раковина с мыльной водой, где плавал клок длинных волос; затем, увидев черный фрак, висевший среди фартуков, не удержался от возгласа:

– Неужто вы спите здесь с кухаркой?

– Да нет же! – испуганно ответил Трюбло.

Потом, осознав всю нелепость своей лжи, рассмеялся с обычным, уверенным и самодовольным видом:

– Поверьте, мой дорогой, она очень забавна!.. И знаете, в ней даже есть некоторый шик!..

Ужиная в гостях, Трюбло частенько пробирался в кухню, чтобы ущипнуть кухарку, суетившуюся у плиты, и, если та давала ему ключ от своей каморки, сбегал из гостиной еще до полуночи и терпеливо ждал ее там, сидя на сундучке, в своем черном фраке и белом галстуке. А на следующее утро, часов в десять, он спускался по парадной лестнице и проходил мимо привратника так спокойно, словно нанес утренний визит кому-то из жильцов. Его отец требовал одного: чтобы он вел себя пристойно на службе, в конторе биржевого маклера. Впрочем, сын, как правило, с полудня до трех часов дня торчал на бирже. Зато по воскресеньям ему случалось проводить весь день в постели служанки; он полеживал там, счастливый и беспечный, уткнувшись носом в подушку.

– И это вы – человек, которого ждет богатство?! – воскликнул Октав, не в силах скрыть брезгливую гримасу.

В ответ Трюбло самоуверенно объявил:

– Милый мой, не говорите о том, чего не знаете!

И начал расхваливать Жюли – сорокалетнюю крестьянку родом из Бургундии, толстуху с широким лицом, испещренным оспинами, но зато с роскошным телом.

– Вы можете раздеть всех дам, хозяек светских салонов, – все они сущие скелеты, ни одна ей и в подметки не годится! И при этом она вполне достойная особа, – добавил он, выдвинув в доказательство сказанного ящики комода и показав Октаву шляпку, украшения и сорочки, отделанные кружевами, – все это явно было украдено у госпожи Дюверье.

Теперь Октав и сам отметил кокетливое убранство комнатки – позолоченные картонные коробочки на комоде, кретоновую занавеску, прикрывающую вешалки с юбками, словом, все ухищрения кухарки, строящей из себя «благородную даму».

– Да, поверьте мне, с Жюли никто не сравнится! – уверял Трюбло. – Ручаюсь… Эх, если бы они все были как эта!..

Но тут со стороны черной лестницы послышались шаги. Это была Адель, которая шла мыть уши, – госпожа Жоссеран запретила ей притрагиваться к мясу, пока Адель не отмоет их с мылом. Трюбло, выглянувший в полуоткрытую дверь, узнал ее.

– Закройте поскорее дверь! – испуганно прошептал он. – Тихо, ни слова!

Он настороженно вслушивался в тяжелую поступь Адель, шагавшей по коридору.

– Так вы что, и с этой тоже спите? – спросил Октав, удивленный его бледностью: он догадывался, что Трюбло боится скандала.

Однако тот трусливо ушел от прямого ответа:

– Нет-нет, что вы! Только не с этой замарашкой!.. За кого вы меня принимаете?!

И он присел на край кровати, ожидая, когда сможет закончить одевание, и умоляя Октава не двигаться; так они оба и замерли, пока эта неряха Адель отмывала уши, что заняло у нее больше десяти минут. Они явственно слышали, как она усердно полощет руки в тазу.

– А ведь между ее комнатой и этой находится еще одна, – объяснял шепотом Трюбло, – ее снимает какой-то мастеровой, кажется столяр, который весь коридор провонял своим луковым супом. Он и нынче утром его варил, меня просто затошнило… Знаете, во всех здешних домах перегородки между комнатками прислуги тоньше бумаги. Не понимаю я этих домовладельцев! Это же попросту аморально – человек не может повернуться в своей кровати, чтобы соседи его не услышали… Я считаю, это очень неудобно.

Когда Адель спустилась к Кампардонам на кухню, он слегка приободрился и завершил свой туалет, воспользовавшись помадой для волос и гребешком Жюли. Октав сказал, зачем он шел на чердак, и Трюбло объявил, что проводит его: он тут знает все ходы и выходы. Шагая мимо дверей, он бесцеремонно называл имена обитателей этой части коридора: после Адель – Лиза, горничная Кампардонов, развеселая девица, которая развлекается где-то на стороне; дальше – Виктория, их же кухарка, унылая семидесятилетняя толстуха, единственная, не удостоившаяся его внимания; и, наконец, Франсуаза, только накануне принятая на службу к мадам Валери; возможно, ее сундучок простоит в каморке какие-нибудь сутки, за убогой кроватью, через которую проходили такие полчища девиц, что Трюбло всегда приходилось проверять, которая из служанок нынче к его услугам, перед тем как нырнуть к ней под одеяло; далее – вполне пристойная супружеская пара на службе у жильцов со второго этажа; затем их кучер, о котором Трюбло отозвался с завистью красивого самца, подозревая, что тот бесшумно крадется от двери к двери, делая свое черное дело; а в самом конце коридора – Клеманс, горничная госпожи Дюверье, которую дворецкий Ипполит, ее сосед, навещает каждый вечер с пунктуальностью законного мужа; и, наконец, малышка Луиза, пятнадцатилетняя сиротка, взятая на испытание госпожой Жюзер, – если у девчонки чуткий сон, то она, верно, много чего наслушается тут по ночам!

– Прошу вас, мой милый, не запирайте дверь чердака, окажите мне такую услугу, – сказал он Октаву, после того как помог ему собрать книги, лежавшие в чемодане. – Понимаете, когда чердак открыт, всегда можно затаиться тут и ждать.

Октав согласился обмануть доверие консьержа и вернулся в каморку Жюли вместе с Трюбло, который забыл там свое пальто. Потом тот начал разыскивать перчатки и, не находя их, перетряхнул все юбки, расшвырял одеяла и поднял такую пыль, что его напарник, чуть не задохнувшись от едкого запаха несвежего белья, вынужден был отворить окно. Оно выходило в узкий внутренний двор, как и окна всех кухонь этого дома. Октав поднял голову, стараясь не вдыхать влажные, жирные испарения со дна этого смрадного колодца, но внезапный взрыв голосов заставил его нырнуть обратно в комнату.

– Легкая утренняя перебранка, – объяснил Трюбло, стоявший на четвереньках под кроватью: он все еще искал свои перчатки. – Вы только прислушайтесь!

Это была Лиза; облокотившись на подоконник кухни Кампардонов, она высунулась наружу, чтобы расспросить Жюли, находившуюся двумя этажами ниже:

– Ну как, на этот раз выгорело дело?

– Похоже на то, – отвечала Жюли, задрав голову. – Я вам так скажу: она ему только что в штаны не залезла, а все остальное проделала… Ипполит такого навидался там, в гостиной, что его аж замутило.

– А что было бы, если бы мы с вами позволили себе хоть малую часть таких гадостей! – воскликнула Лиза.

Но тут же отошла вглубь кухни, чтобы выпить чашку бульона, которую принесла ей Виктория. Эти две отлично ладили между собой: горничная покрывала пьянство кухарки, а та помогала ей незаметно выбираться из дому, куда Лиза возвращалась в полном изнеможении, с запавшими глазами, еле держась на ногах.

– Эх, милые мои, какие же вы еще зеленые! – воскликнула Виктория, высунувшись в свой черед из окна рядом с Лизой. – Вот насмотритесь с мое!.. У старика Кампардона была племянница, уж такая воспитанная девица, дальше некуда, – так она подглядывала за мужчинами в замочную скважину!

– Ну и ну! – пробормотала Жюли с возмущением благопристойной женщины. – Будь я на месте этой кривляки с четвертого этажа, я бы отхлестала этого господина Огюста по щекам, кабы он посмел дать волю рукам при всех, в гостиной!.. Ну и фрукт!

При этих словах из кухни мадам Жюзер донесся пронзительный смех. Лиза, стоявшая в окне напротив, вгляделась и заметила там Луизу; пятнадцатилетняя, рано созревшая девчонка с жадным удовольствием подслушивала болтавших служанок.

– Эта поганка с утра до вечера шпионит за нами! – крикнула она. – Ну кто придумал такое – навязать нам эту сопливку?! Скоро и поболтать будет нельзя…

Она не договорила: стук чьего-то внезапно отворенного окна заставил ее скрыться. Наступила мертвая тишина. Однако болтовня вскоре началась снова. Эй, что там?.. Кто там?.. Они решили, что их подслушивала Валери или госпожа Жоссеран.

– Да нет, все тихо! – успокоила их Лиза. – Наши барыни сейчас полощутся в своих тазах. Слишком уж дорожат своими драгоценными телесами, чтобы нас подслушивать… Только в это время и удается передохнуть…

– А у вас там что творится – все то же самое? – спросила Жюли, чистившая морковь.

– Да все то же, – ответила Виктория. – Дохлый номер, мадам запечатана намертво.

Обе ее товарки злорадно хихикнули, довольные этим словцом, безжалостно разоблачавшим одну из их хозяек.

– А как ваш простофиля-архитектор, он-то что делает?

– Как «что»? Кузину распечатывает, черт подери!

И они злорадно захохотали, как вдруг увидели в окне квартиры Валери новую служанку – Франсуазу. Это она всполошила их, растворив окно. Разговор начался с учтивых приветствий:

– Ах, это вы, мадемуазель?

– Ну да, я самая, сударыня. Вот пытаюсь как-то приспособиться, но здешняя кухня выглядит отвратительно!

На новенькую тут же посыпались пугающие советы:

– Коли хотите тут задержаться, наберитесь терпения! У девушки, что служила до вас, все руки были в кровь расцарапаны ребенком хозяйки, а та гоняла ее с утра до вечера; бедняжка плакала горькими слезами, нам даже отсюда было слыхать!

– Ах вот как, – ответила Франсуаза. – Ну, со мной у нее это не пройдет. Спасибо, что предупредили, мадемуазель.

– А где она сейчас-то, ваша хозяйка? – с любопытством спросила Виктория.

– Ушла на обед к какой-то даме.

Лиза и Жюли, вытянув шеи, обменялись понимающим взглядом. Уж им ли не знать, что это за дама и что там за обеды: головка книзу, ножки кверху! Ну надо же – так бесстыдно врать! Эти девицы не сочувствовали ее супругу – он, конечно, еще и не такое заслужил, – но когда жена развратничает не хуже супруга, это же позор всему роду людскому!

– Ага, вот и наша неряха пожаловала! – прервала их Лиза, обнаружив служанку Жоссеранов в окне над собой, этажом выше.

И тут же в этой дыре, темной и вонючей, как выгребная яма, излилась потоком громкая площадная ругань. Все служанки, высунувшись из окон, яростно честили Адель, эту грязную, неуклюжую тварь, на которой вымещал злобу весь их двор.

– Нет, ну надо же – она помылась, это даже издали видать!

– Только посмей еще раз вывалить во двор рыбьи потроха, я их соберу, поднимусь к вам и харю тебе ими начищу!

– Эй ты, святоша паршивая, иди теперь, жуй тело Христово!..

– Да нет, вы ж не знаете: она эти облатки сует за щеку, чтоб кормиться ими всю неделю!

Ошалевшая Адель смотрела на своих товарок сверху, высунувшись по пояс из окна.

И наконец подала голос:

– Эй, вы, оставьте меня в покое! А не то я вас помоями оболью!

Однако крики и хохот зазвучали еще громче:

– Говорят, ты вчера вечером свою молодую хозяйку замуж пристроила? Ну, признавайся, – небось, ты-то ее и обучаешь мужиков охмурять?

– Эх ты, курица бестолковая! Сидишь в ихней норе, где хозяева сами не едят и слуг морят голодом! Вот что меня больше всего злит!.. Дура ты, дура, да пошли ты их подальше!

На глазах у Адель выступили слезы.

– У вас на уме одни только мерзости, – пробормотала она. – Чем я виновата, что сижу голодная?!

Голоса звучали все громче, вот уже и Лиза начала перебранку с Франсуазой, которая взяла сторону Адель, как вдруг та, забыв об оскорблениях и инстинктивно приняв сторону своих товарок, крикнула:

– Тише! Вот мадам!..

Мгновенно воцарилась мертвая тишина. Все служанки торопливо нырнули в свои кухни, и теперь из темного колодца узкого двора поднималась только вонь немытых раковин, такая же тошнотворная, как тайные пороки господских семей, разоблаченные озлобленной прислугой.

Этот двор был своего рода отхожим местом дома, куда слуги выплескивали все постыдное и тайное, пока господа еще только вставали с постелей, а парадная лестница торжественно соединяла этажи в неслышном, душном тепле калорифера. Октаву вспомнились грубые выкрики служанок, так поразившие его в кухне Кампардонов в самый день приезда.

– Ай да девицы, ничего себе! – бросил он своему приятелю.

И в свой черед выглянул из окна, обшаривая взглядом стены и дивясь тому, что не сразу разгадал истории обитателей дома, скрытые за панелями фальшивого мрамора и раззолоченной гипсовой лепниной.

– Да куда же, черт возьми, она их засунула? – твердил Трюбло, обшаривший в поисках своих белых перчаток все, что можно, вплоть до ночного столика.

В конечном счете они нашлись в самой постели, сплющенные и сохранившие ее тепло. Трюбло в последний раз оглядел себя в зеркале и пошел прятать ключ от комнаты в условленном месте, в конце коридора, под старым буфетом, оставленным каким-то жильцом, затем спустился вместе с Октавом по парадной лестнице. Проходя мимо квартиры Жоссеранов, он приосанился, застегнул доверху сюртук, чтобы скрыть рубашку и галстук, и сказал намеренно громко:

– До свидания, мой милый! Я, знаете ли, беспокоился и зашел проведать наших дам, узнать новости… Похоже, они сегодня отлично выспались… Ну-с, до скорого!

Октав с ухмылкой смотрел ему вслед. Близился уже час обеда, и он решил вернуть ключ от чердака попозже. За столом у Кампардонов он с особым интересом разглядывал Лизу, подававшую блюда. Она выглядела, как всегда, опрятной и приветливой, а у него в ушах все еще звучал ее хриплый голос, выкрикивающий непристойности. Чутье на женщин не обмануло Октава насчет этой плоскогрудой девицы. Впрочем, госпожа Кампардон по-прежнему нахваливала ее, дивясь тому, что служанка не ворует, – так оно и было, ибо Лиза грешила совсем не этим. Вдобавок она с большой добротой относилась к Анжель, и мать полностью доверяла ей.

Как раз сегодня Анжель вышла из столовой перед самым десертом, и они услышали, как она смеется в кухне. Октав рискнул дать хозяевам совет:

– Мне кажется, вам не следовало бы позволять дочери так свободно знаться со слугами.

– О, я не вижу в этом ничего плохого, – ответила мадам Кампардон, как всегда томно. – Виктория служила в семье еще до рождения моего мужа, да и в Лизе я абсолютно уверена… А кроме того, что вы хотите? Эта малышка меня утомляет. Я бы просто сошла с ума, если бы она постоянно вертелась около меня.

Архитектор с важным видом жевал недокуренную сигару.

– Это я сам, – сказал он, – заставляю Анжель проводить часок-другой в кухне после обеда. Хочу, чтоб она стала домовитой хозяйкой. Там она многому научится… Она ведь никогда не выходит на улицу, милый мой, – вечно у нас под крылом. Вот увидите, какую чудесную хозяйку дома мы из нее сделаем!

Октав не стал ему перечить. Порой Кампардон казался ему круглым дураком, и, когда архитектор стал уговаривать его посетить церковь Святого Роха, чтобы послушать тамошнего замечательного проповедника, он отговорился тем, что решил сегодня посидеть дома. Предупредив госпожу Кампардон, что нынче вечером не будет у них ужинать, Октав начал было подниматься в свою комнату, как вдруг почувствовал в кармане тяжесть ключа от чердака и предпочел, не откладывая, вернуть его консьержу.

Однако на площадке его заинтересовало неожиданное зрелище. Дверь студии, снятой весьма изысканным господином, чье имя ему так и не назвали, была распахнута, и это явилось полной неожиданностью, так как она постоянно была заперта, и в комнате царила мертвая тишина. Его изумление возросло, когда он начал искать взглядом письменный стол жильца и обнаружил вместо него в углу широкую кровать; в следующий миг он увидел выходившую из студии хрупкую даму в черном под густой вуалью, скрывавшей ее лицо. Когда она переступила порог, дверь бесшумно затворилась.

Крайне заинтригованный, Октав начал спускаться следом за этой дамой, желая посмотреть, хорошенькая ли она. Но женщина почти бежала, с боязливой легкостью ступая по лестничной ковровой дорожке и оставляя за собой лишь еле уловимый аромат вербены. Когда Октав спустился в вестибюль, она уже скрылась из виду, и он нашел у крыльца только Гура, который проводил ее почтительным поклоном, сняв свою ермолку.

Молодой человек вернул консьержу ключ от чердака и попытался его разговорить.

– А она выглядит вполне пристойно, – сказал он. – Кто такая?

– Одна дама, – коротко ответил Гур.

Больше он не пожелал добавить ни слова. Зато соблаговолил кое-что рассказать про жильца с четвертого этажа. О, это человек из высшего общества, а студию у них снимает, чтобы спокойно работать, и приходит сюда раз в неделю, на ночь…

– Ах вот как, он работает?! – прервал его Октав. – И над чем же?

– Мне он поручил заниматься там уборкой, – продолжал Гур, сделав вид, будто не расслышал вопроса. – И платит, знаете ли, аккуратнейшим образом… Когда убираешь у кого-нибудь, сразу ясно, с кем имеешь дело. Этот господин – человек в высшей степени приличный, по его белью сразу видать.

Тут ему пришлось посторониться, да и сам Октав на минуту вошел в дом, чтобы пропустить выезжавший со двора экипаж жильцов с третьего этажа, отправлявшихся в Булонский лес. Кони нетерпеливо ржали, кучер с трудом удерживал их, туго натягивая вожжи, и, когда большая закрытая карета прокатила под сводами двора, Октав успел разглядеть за стеклами окошечка двух прелестных детей, чьи улыбавшиеся личики заслоняли неясные профили их родителей. Гур выпрямился с вежливым, но холодным видом.

– Вот эти, по-моему, не слишком шумят в доме, – заметил Октав.

– У нас в доме никто не шумит, – сухо ответил консьерж. – Здесь каждый живет как считает нужным, вот и все. Только вот одни люди умеют жить, а другие – не умеют.

Жильцов с третьего этажа в доме строго осуждали за то, что они ни с кем здесь не знались.

Они выглядели богачами, хотя глава семьи работал всего-навсего в книжном издательстве, и Гур относился к ним с крайним презрением: ему было непонятно, как это они живут вполне счастливыми сами по себе, ни с кем в доме не водя знакомства. Ему это казалось подозрительным.

Октав уже входил в вестибюль, как вдруг к подъезду подошла Валери, и он учтиво посторонился, чтобы пропустить ее вперед.

– Как вы поживаете, мадам? – спросил он.

– Прекрасно, благодарю вас.

Она запыхалась, поднимаясь по лестнице; Октав, который шел следом, увидел ее забрызганные грязью ботинки, и ему вспомнился пресловутый «обед», о котором говорили служанки, – «головка книзу, ножки кверху». Видно было, что Валери не нашла свободного фиакра и шла пешком. От ее промокших юбок шел терпкий, теплый запах. Усталость, томное изнеможение всего тела периодически заставляли ее поневоле хвататься за перила.

– Какая ненастная погода, не правда ли?

– Ужасная… И атмосфера такая тяжелая, душная.

Она поднялась на второй этаж, и они кивнули друг другу на прощанье. Однако даже в это короткое мгновение Октав успел разглядеть ее осунувшееся лицо, набрякшие от усталости веки, спутанные волосы под наспех надетой шляпкой и, поднимаясь дальше по лестнице, продолжал уязвленно размышлять над этим, чувствуя, как им овладевает злость. Почему же она не уступает ему? Он не глупее и не безобразнее, чем другие!

На четвертом этаже, когда Октав проходил мимо квартиры мадам Жюзер, у него всплыло в памяти вчерашнее обещание. Его очень интересовала эта маленькая женщина, такая скромная на вид, с глазами цвета незабудки. И он позвонил в ее дверь. Ему открыла сама госпожа Жюзер:

– Ах, это вы, сударь! Как любезно с вашей стороны! Входите же!

В квартире было уютно, хотя и душновато из-за обилия ковров и портьер; мягкие, как перина, кресла и диван, а также теплый застоявшийся воздух уподобляли ее ларцу, обитому старинным атласом с вытканными на нем ирисами. В гостиной, которой плотные двойные занавеси придавали сходство с исповедальней, Октава усадили на широкий, приземистый диван.

– Вот это кружево, – продолжала мадам Жюзер, внося в комнату сандаловую шкатулку. – Я хочу подарить его кое-кому, и мне интересно было бы узнать стоимость.

В шкатулке лежал кусок старинного английского, очень красивого кружева. Октав осмотрел его со знанием дела и в конечном счете оценил в триста франков. Затем, не ожидая продолжения, наклонился к шкатулке, где они сообща перебирали кружева, и поцеловал ручки хозяйки, крохотные, как у маленькой девочки.

– О господин Октав, что это вы вздумали… в моем-то возрасте! – кокетливо прошептала мадам Жюзер, ничуть не рассердившись.

Ей было тридцать два года, но она объявляла себя «очень старой». И как всегда, привычно заговорила о своих несчастьях:

– О боже, в одно прекрасное утро, через десять дней после свадьбы, мой жестокий супруг исчез и так и не вернулся; никто не знает почему. Вы должны понять, – продолжала она, воздев глаза к потолку, – после таких ударов судьбы с любовью для женщины все кончено.

Тем не менее Октав не выпускал ее пальчики, терявшиеся в его руке, продолжая покрывать их легкими поцелуями. Мадам Жюзер обвела его затуманенным взглядом и прошептала с материнской нежностью лишь одно слово:

– Дитя!

Решив, что его поощряют, Октав обнял ее за талию и попытался опрокинуть на диван, но она, мягко уклонившись, рассмеялась, сделав вид, будто приняла его маневры за простую игру:

– Нет-нет, оставьте меня, не трогайте, если хотите, чтобы мы остались добрыми друзьями.

– Так, стало быть, нет? – тихо спросил он.

– Что значит «нет»? Что вы хотите этим сказать?.. Вот моя рука… ну и целуйте ее, сколько вам будет угодно!

Октав снова взял ее за руку. Но на сей раз стал целовать ее ладонь, а она превращала эту игру в шутку, томно прикрывая глаза и расставляя пальцы, – так кошка убирает когти, чтобы ей щекотали подушечки лап. Однако она не позволила ему целовать руку выше кисти. В первый день это была граница, за которой игра становилась опасной.

– К вам господин кюре идет! – объявила внезапно появившаяся Луиза, которая вернулась домой с покупками.

У этой сиротки был нездоровый, желтый цвет лица и бессмысленное выражение, как у подкидышей, которых оставляют у чужих дверей. Увидев незнакомого господина, который словно ел что-то из руки хозяйки, она было загоготала, но мадам Жюэер так строго взглянула на нее, что девушка поспешила ретироваться.

– Ах, боюсь, из нее ничего хорошего не выйдет, – со вздохом сказала мадам Жюзер. – Но нужно все-таки пытаться направить на путь истинный хотя бы одну из этих заблудших душ… Идемте, господин Муре, вам лучше пройти там.

Она провела его к выходу через столовую, чтобы освободить гостиную для священника, которого впустила Луиза. И на прощанье пригласила заходить еще, чтобы поболтать. Его общество развлечет ее, она чувствует себя такой одинокой, ей всегда так грустно! К счастью, у нее есть хотя бы это утешение – религия!

Ближе к вечеру, часам к пяти, Октав в ожидании ужина насладился подлинным отдыхом в квартире Пишонов. Прежде дом слегка пугал молодого человека; теперь же, избавившись от провинциальной робости перед внушительной роскошью парадной лестницы, он начал относиться с растущим презрением к тому, что творилось, как он угадывал, за этими высокими дверями красного дерева. Октав уже не знал, что и думать о здешних почтенных дамах, чье ледяное высокомерие еще недавно наводило на него страх; теперь ему казалось, что их стоит только поманить, и они уступят; если же одна из них противилась, это вызывало у него только удивление и злость.

Мари зарделась от радости, когда он выложил на буфет стопку книг, взятых утром на чердаке. Она твердила:

– Ах, какой вы милый, господин Октав! О, благодарю вас, благодарю!.. И как хорошо, что вы пришли пораньше! Не желаете ли выпить коньяку с сахарным сиропом? От этого аппетит проснется.

Октав согласился, желая доставить ей удовольствие. Сейчас ему все здесь казалось приятным – и Пишон с женой, и старики Вюйомы, которые сидели за столом, неспешно пережевывая все то же, что обсуждалось каждое воскресенье.

Время от времени Мари убегала в кухню, чтобы проследить за бараньим рулетом, томившимся в духовке, и Октав осмелился пойти за ней следом, шутливо предложив свою помощь, а там обнял и поцеловал в шею. Мари не вскрикнула, даже не вздрогнула; она обернулась и поцеловала его в губы; ее рот был, как всегда, холодным, и эта прохладная свежесть показалась молодому человеку восхитительной.

– Ну-с, так как ваш новый министр? – спросил он Пишона, вернувшись в комнату.

Чиновник даже подскочил от удивления. Неужели в их Министерстве народного образования будет новый министр? Он ничего об этом не знал, в их канцеляриях никогда не обсуждали такие вещи. И неожиданно сменил тему:

– Ужасная стоит погода! Невозможно пройти по улице, не запачкав брюк!

Госпожа Вюйом начала рассказывать о девушке из Батиньоля, которая плохо кончила:

– Вы не поверите, сударь мой, – она была прекрасно воспитана, но ей до того обрыдла жизнь в родительском доме, что она дважды пыталась выброситься из окна, чтобы покончить с собой. Просто ужасно!

– В таких случаях есть одно лекарство – решетки на окнах! – твердо постановил господин Вюйом.

Ужин прошел чудесно. Общая беседа за скромным столом, освещенным одной-единственной лампой, не затихала ни на минуту. Пишон и господин Вюйом начали перебирать персонал министерства, особенно подробно обсуждая начальников отделов и их заместителей: тесть все больше упирал на тех, что работали в его время, потом вспоминал, что они уже покойники; тогда как его зять упрямо говорил о новых, нынешних, и оба то и дело путали одних с другими. Впрочем, мужчины, а с ними и мадам Вюйом сходились в одном: толстяк Шавинья, у которого жена-уродина, сделал ей слишком много детей. Что было, при его скудном достатке, чистым безумием. Октав слушал всех с блаженной улыбкой; ему было хорошо, его разморило, он давно уже не проводил такого приятного вечера и под конец даже принялся горячо осуждать пресловутого Шавинья. Мари умиротворяла его своим светлым, невинным взглядом, ничуть не смущаясь оттого, что он сидел рядом с ее мужем, и потчуя обоих согласно их вкусам, с обычным своим видом притомившейся, но покорной служанки.

Ровно в десять часов вечера пунктуальные Вюйомы встали из-за стола. Пишон надел шляпу: каждое воскресенье он провожал стариков до остановки омнибуса. Такое свидетельство почтения вошло у них в обычай сразу после свадьбы молодых, и родители Мари были бы крайне шокированы, если бы зять позволил себе уклониться от этой церемонии. Все трое сворачивали на улицу Ришельё и неспешно брели по ней, высматривая батиньольский омнибус, который всегда был битком набит; часто бывало, что Пишону приходилось идти с тестем и тещей до самого Монмартра; он никогда не посмел бы оставить их одних, не посадив в омнибус. Старики шагали медленно, так что на все это у него уходило около двух часов.

На лестничной площадке все обменялись сердечными рукопожатиями. Вернувшись в квартиру Мари, Октав спокойно сказал:

– Идет дождь, Жюль вернется не раньше полуночи.

А поскольку Лилит уложили спать очень рано, он посадил Мари к себе на колени и допил вместе с ней кофе из одной чашки – точь-в-точь счастливый супруг, который, выпроводив гостей, заперев двери и оставшись наедине с женой у себя в доме, может обнимать ее сколько угодно, возбужденный этим скромным семейным праздником.

Жара навевала дремоту в узкой комнате, где еще витал сладкий ванильный аромат «снежков». Октав осыпал легкими поцелуями шею молодой женщины, как вдруг кто-то постучал в дверь. Мари даже не вздрогнула от испуга, она знала, что это сын Жоссеранов – тот самый, ненормальный. Когда ему удавалось сбежать из квартиры, он являлся к ней поболтать; его привлекала ее мягкость, и они прекрасно понимали друг друга, сидели иногда минут по десять молча, не разговаривая или же перебрасываясь бессвязными короткими замечаниями.

Октав, страшно недовольный, упорно молчал.

– У них там полно народу, – промямлил Сатюрнен. – А мне наплевать, меня даже за стол не сажают… Ну вот, я взломал запор в своей комнате и сбежал. Пускай знают!..

– Они будут беспокоиться, вам бы лучше вернуться, – сказала Мари, видя нетерпение Октава.

Но безумец смеялся, в полном восторге от своей проделки. Потом начал бессвязно рассказывать, чем занимаются у них дома.

Похоже, он приходил всякий раз, как ему хотелось привести в порядок свою память.

– Папа все еще работает каждую ночь… Мама дала пощечину Берте… А скажите, когда женятся, людям больно? – И поскольку Мари не отвечала, он продолжал, все больше распаляясь: – А я не хочу ехать в деревню, вот… И пусть они ее только пальцем тронут, я их задушу ночью, да-да, ночью – это легко, потому что они спят… У нее ладошка такая гладкая, прямо как почтовая бумага… А вот та, другая, мерзкая девка…

Он повторял одно и то же, путался, не в силах выразить то, что с чем пришел. Наконец Мари заставила его вернуться к родителям; бедняга так и не заметил присутствия Октава.

А тот, опасаясь, что их снова потревожат, решил увести молодую женщину в свою комнату. Но она отказалась, внезапно залившись ярким румянцем. Октав не понимал причины ее стыдливости, убеждал, что они услышат шаги Жюля, когда тот будет подниматься по лестнице, и она успеет вернуться к себе; когда же он все-таки попытался увести Мари, она рассердилась, прошептав с возмущением женщины, попавшей в руки насильнику:

– Нет, только не в вашей комнате! Это слишком гадко… Останемся здесь, у меня!

И она убежала от него вглубь квартиры. Октав все еще стоял на пороге, озадаченный этим неожиданным отпором, как вдруг со двора донесся оглушительный шум перебранки. Нет, сегодня ему решительно не везло, и он решил, что лучше идти спать. Переполох в такое непривычное время был настолько неожиданным, что Октав приоткрыл окно и вслушался. Внизу кричал Гур:

– А я вам говорю, что вы не пройдете!.. Я уже предупредил хозяина дома. Вот он сейчас спустится и сам вышвырнет вас вон!

– Еще чего! – отвечал ему грубый голос. – Нешто я не плачу вовремя за квартиру?! А ну давай, Амели, проходи, и пусть только этот господин попробует тебя тронуть, мы уж посмеемся!

Это был мастеровой с верхнего этажа; он вернулся домой вместе со своей супругой, которую выгнали нынче утром. Октав выглянул из окна, но в черной дыре двора были видны только длинные смутные тени, которые метались по стенам, то и дело исчезая в отблесках газового рожка, горевшего в вестибюле.

– Господин Вабр! Господин Вабр! – надрывался консьерж, на которого наседал столяр. – Сюда… скорей… а не то она войдет!

Несмотря на больные ноги, госпожа Гур пошла за хозяином – тот как раз в это время работал над своим монументальным каталогом. Он спустился, и Октав услышал его разъяренные крики, обращенные к мастеровому, который поначалу слегка оробел при виде хозяина:

– Какой скандал!.. Какое безобразие!.. Я никогда не допущу в своем доме подобных мерзостей! Сейчас же уберите отсюда эту женщину… Вы слышите? Мы не допустим таких особ в нашем доме!

– Да это ж моя хозяйка! – ответил растерявшийся столяр. – Она работает прислугой, а сюда приходит только раз в месяц, когда хозяева отпускают… И нечего тут шум поднимать! Вы не запретите мне спать с законной женой, вот так-то!

Тут уж хозяин дома и консьерж разъярились вконец.

– Я вас выгоню отсюда! – заикаясь, кричал господин Вабр. – А пока запрещаю вам превращать мой дом в бордель!.. Гур, вышвырните эту оборванку на улицу! Да-да, я не потерплю здесь таких гадостей! Когда человек женат, он обязан сообщать об этом… Молчите, вы уже и так достаточно меня оскорбили!

Столяр, человек незлобивый, а сейчас еще и слегка под хмельком, в конце концов расхохотался:

– Ну и порядки у вас… Ладно, раз уж этот господин не в духе, возвращайся к своим хозяевам, Амели. Заделаем мальца в другой раз. Да-да, мы хотели заделать мальца… А касательно того, чтоб меня выгнать… так я и сам, черт возьми, съеду от вас! Ни дня больше не останусь в вашем притоне! Тут такие дела творятся – чистая помойка. Господа, видите ли, не желают пускать к себе женщин, а у самих на каждом этаже шлюхи живут, разве только расфуфыренные, и развратничают так, что не приведи господи!.. Да-да, шлюхи как есть, даром что из благородных!

В конце концов Амели ушла, чтобы не подводить своего супруга, а тот все еще продолжал беззлобно насмехаться над хозяевами дома.

В течение этого скандала Гур прикрывал отступление господина Вабра, позволяя себе громкие реплики. Ну и мерзкий же народ эти мастеровые! Стоило допустить в дом одного из них, и он превращает его в бордель!

В конце концов Октав захлопнул окно. Но в тот момент, когда он собирался вернуться к Мари, кто-то кравшийся по коридору легонько задел его на ходу.

– Как… вы опять здесь?! – воскликнул он, узнав Трюбло.

Тот в первый момент опешил. Потом стал объяснять причину своего появления:

– Да, это я… Вот ужинал у Жоссеранов, а теперь поднимаюсь туда.

Октав был возмущен до глубины души:

– Неужели опять с этой замарашкой Адель?! Вы же клялись, что бросите это!

Но Трюбло, уже оправившись от испуга, весело ответил:

– Уверяю вас, мой милый, она просто прелесть!.. Видели бы вы, какая у нее кожа!..

Потом он начал возмущаться столяром, который чуть было не застукал его на черной лестнице, а все из-за этой дурацкой истории с женой. Вот и пришлось ему тайком пробираться по парадной. Расставаясь с Октавом, он напомнил:

– Не забудьте, в ближайший четверг я вас поведу к любовнице Дюверье… Поужинаем вместе!

Дом снова погрузился в сонную тишину, в то почти религиозное безмолвие, которое окутывает безгрешные альковы. Октав вернулся к Мари; она стояла в спальне, возле супружеской постели, и взбивала подушки. А наверху, в каморке Адель, Трюбло, во фраке и белом галстуке, сидел в ожидании на узкой кушетке, поскольку стул был занят тазом и парой старых шлепанцев. Услышав в коридоре шаги Жюли, которая шла спать, он затаил дыхание: его постоянно мучил страх перед женскими сварами. Наконец появилась и Адель. Она была сердита и тотчас напала на него с упреками:

– Ну ты совсем уж обнаглел, мог бы и не наступать мне на ноги, когда я подаю на стол!

– Как?! Это я наступал тебе на ноги?!

– А кто ж еще – конечно ты; только никогда не глядишь на меня, никогда не скажешь «пожалуйста», когда просишь подать хлеб… А сегодня, когда я принесла телятину, и вовсе смотрел на меня как на пустое место… Так что хватит с меня, слышишь? И без того весь дом надо мной потешается. А теперь и ты вместе с ними… ну это уж слишком!

Распалившись вконец, Адель разделась, нырнула под перину на своей скрипучей лежанке и повернулась к Трюбло спиной. Пришлось ему виниться и вымаливать прощение.

А тем временем в соседней каморке столяр, еще не совсем протрезвившись, говорил сам с собой, да так громко, что его слышал весь коридор:

– Нет, ну надо ж такому быть, чтоб человеку не давали спать с собственной женой!.. В этом доме приличных баб ни одной, черт бы их подрал! Вот ты пойди да сам посмотри, кто у тебя тут кувыркается в каждой постели!..

Вот уже две недели Жоссераны, несмотря на непотребное поведение дядюшки Башляра, чуть ли не каждый вечер приглашали его к себе, чтобы выжать из него приданое.

Когда ему объявили о предстоящей свадьбе Берты, он только слегка потрепал племянницу по щечке со словами:

– Как, ты выходишь замуж? Ну-ну, очень мило, крошка!

И остался глух ко всем намекам, старательно изображая погрязшего в пьянстве беспутного гуляку, едва лишь речь заходила о деньгах.

У госпожи Жоссеран возникла мысль пригласить как-нибудь вечером его и Огюста, жениха Берты, – может быть, знакомство с молодым человеком заставит дядю принять благое решение. Это был весьма смелый план: семейство Жоссеран не любило показывать господина Башляра посторонним, опасаясь, что он их скомпрометирует. Как ни странно, дядюшка повел себя вполне пристойно; вот только на его манишке красовалось большое пятно от сиропа, поставленное, несомненно, за десертом. Но когда его сестра после ухода Огюста начала выспрашивать, понравился ли ему жених, дядюшка осторожно ответил:

– Очень, очень милый молодой человек! – только и всего.

Пора было с этим кончать: время поджимало. И госпожа Жоссеран решила поставить вопрос ребром.

– Ну раз уж сегодня тут все свои, – сказала она, – давайте воспользуемся этим… Оставьте нас, дорогие мои, нам нужно побеседовать с вашим дядей!.. А ты, Берта, займись-ка Сатюрненом, последи, чтобы он снова не взломал замок.

Сатюрнен, от которого скрывали приготовления к свадьбе сестры, принялся бродить по квартире, приглядываться и разнюхивать; он обладал поистине дьявольской проницательностью, приводившей в отчаяние всю семью.

– Я все разузнала, – сказала мать, когда они с супругом и братом заперлись в комнате. – Вот как обстоят дела Вабров.

И она начала приводить подробные цифры. Старик Вабр продал свою практику в Версале за полмиллиона. Если парижский дом обошелся ему в триста тысяч франков, значит у него осталось двести тысяч, на которые за двенадцать лет набежали проценты. Кроме того, он ежегодно получал двадцать две тысячи квартирной платы с жильцов, а поскольку жил все это время у супругов Дюверье, почти не тратясь, сейчас у него должно было накопиться пятьсот или шестьсот тысяч франков плюс дом. Таким образом, с этой стороны все внушает самые что ни на есть радужные надежды.

– Что ж, у него и пороков никаких нет? – осведомился дядюшка Башляр. – Я-то полагал, что он играет на бирже.

Но госпожа Жоссеран запротестовала: старик так благопристоен, посвящает себя таким важным трудам! Уж он-то, по крайней мере, показал себя достаточно осмотрительным, чтобы сохранить и приумножить свое состояние! Говоря это, она с горькой усмешкой поглядывала на мужа, который пристыженно понурился.

Что же касается троих детей Вабра – Огюста, Клотильды и Теофиля, то после смерти матери им досталось по сто тысяч франков каждому. Теофиль, который пустился в разорительные аферы, скудно живет на оставшиеся крохи этого наследства. Клотильда, у которой лишь одна страсть в жизни – ее рояль, – вероятно, вложила свою часть наследства в ценные бумаги. И наконец, Огюст – этот долго держал под спудом свои сто тысяч франков, потом все-таки рискнул купить магазин на первом этаже отцовского дома и заняться торговлей шелком.

– И разумеется, старик не дает своим детям ни гроша, когда они вступают в брак, – заключил Башляр.

– Увы, так оно и есть. Да он и никогда не отличался щедростью. Выдавая замуж Клотильду, он обязался выплатить ей восемьдесят тысяч франков приданого, но Дюверье получил от него только десять тысяч и больше не требовал. Более того, он даже содержит тестя, восхваляя его скупость, – уж верно, надеется когда-нибудь наложить лапу на все его состояние. То же самое и с Теофилем: когда тот женился на Валери, старик посулил ему пятьдесят тысяч франков, но ограничился только процентами с этой суммы, а больше не дал ни гроша; мало того, еще и потребовал с супругов квартирную плату, которую они и выдают ему, боясь, что иначе он изменит завещание. Словом, Огюсту нечего и надеяться на пятьдесят тысяч, которые старик обещал подарить ему в день подписания свадебного контракта; хорошо еще, если он простит сыну долг за аренду помещения под магазин, которую тот не оплачивал все это время.

– Черт возьми, родственники вечно жмутся, когда речь заходит о приданом! – объявил Башляр. – Этого от них никогда не дождешься.

– Но вернемся к Огюсту, – продолжала госпожа Жоссеран. – Я уже рассказывала о его надеждах; единственная опасность грозит со стороны этих Дюверье; Берта умно поступит, если будет следить за ними, войдя в семью… Нынче положение таково: Огюст купил магазин за шестьдесят тысяч франков, взятые из материнского наследства, а остальные сорок тысяч пустил в оборот. Но этих денег ему недостаточно; кроме того, он пока холост, и ему нужна жена, поэтому он хочет вступить в брак… Берта у нас красотка – он уже представляет, как авантажно она будет выглядеть в роли хозяйки магазина, – а что касается приданого, то пятьдесят тысяч франков – вполне солидная сумма, которая и сподвигла его на такое решение.

Дядюшка Башляр даже бровью не повел. Потом наконец сказал с растроганным видом, что мечтал о лучшем женихе для Берты. И начал разбирать по косточкам будущего родича: человек он, конечно, положительный – правда, староват, слишком староват для Берты, ему уже тридцать три года, а кроме того, он вечно хворает, лицо у него перекошено от частых мигреней, да и вид какой-то унылый, совсем неподходящий для торговли.

– А у тебя есть кто-нибудь другой на примете? – спросила госпожа Жоссеран, с трудом сдерживая злость. – Лично я перевернула вверх дном весь Париж, пока не нашла этого.

Впрочем, она вовсе не строила иллюзий на счет будущего зятя. И тоже разобрала его по косточкам:

– Да, конечно, бравым его не назовешь, да и умом не блещет… Кроме того, я с подозрением отношусь к мужчинам, которые никогда не шалили в молодости и раздумывают несколько лет, прежде чем решиться на такой смелый шаг, как женитьба. Этот наш даже недоучился в коллеже из-за постоянных мигреней и целых пятнадцать лет служил мелким клерком где-то в торговле, прежде чем решился потратить свои сто тысяч франков, да и то папаша отбирал у него проценты с этих денег… Конечно, жених он не очень-то завидный.

До сих пор Жоссеран благоразумно помалкивал, но тут осмелился вставить слово:

– Дорогая моя, но тогда зачем так упорно стремиться к этому браку? Если молодой человек не может похвастаться здоровьем…

– Да нет, при чем тут здоровье! – прервал его Башляр. – Хворь еще никому не мешала жениться… А Берта, если что, не станет долго горевать и очень скоро выйдет замуж вторично.

– Однако раз он такой немощный, то сделает нашу девочку несчастной, – возразил отец.

– Несчастной?! – возопила госпожа Жоссеран. – Посмейте только сказать, что я навязываю родную дочь какому-то ничтожеству!.. Мы тут все свои, вот и перемываем косточки жениху – он, мол, и такой и сякой, и не молод, и некрасив, и не умен. Отчего бы не поговорить, что тут такого? Это вполне естественно… Но как бы то ни было, а человек он вполне достойный, лучшего нам не сыскать, и вот что я вам скажу: для Берты эта партия – большая удача. Я уж и не надеялась, что дело выгорит.

Она встала. Жоссеран, не смея возражать, отодвинулся подальше вместе со своим стулом.

– Я боюсь только одного, – продолжала она, напрямую обратившись к брату, – вдруг он откажется от женитьбы, если не получит приданого в день подписания брачного договора… И его можно понять: этому малому нужны деньги…

Но тут госпожа Жоссеран почувствовала за спиной чье-то горячее дыхание; она обернулась и увидела злобные глаза Сатюрнена, который подслушивал их, приоткрыв дверь и заглядывая в щелку. Поднялась паника: безумец стащил из кухни вертел – по его словам, «чтоб нанизывать гусей». Дядюшка Башляр, напуганный разговором, принявшим такой опасный оборот, воспользовался паникой и сбежал.

– Не провожайте меня! – крикнул он уже из передней. – Я спешу, у меня в полночь встреча с одним клиентом, который нарочно приехал из Бразилии!

Когда Сатюрнена смогли наконец уложить спать, разъяренная госпожа Жоссеран объявила, что держать в доме этого безумца больше нельзя. Если его не отправить в сумасшедший дом, он в конце концов натворит бед. А постоянно следить за ним невозможно – во что тогда превратится их жизнь?! Пока он будет здесь, его сестры никогда не выйдут замуж – такое отвращение и страх внушает он всем окружающим.

– Ну давай еще потерпим, – шепотом умолял супругу Жоссеран; его сердце обливалось кровью при мысли о разлуке с сыном.

– Нет, и точка! – постановила мать. – Я не желаю, чтобы он зарезал меня в один прекрасный день!.. Сегодня я уже почти уговорила своего братца, приперла его к стенке… Ну да ладно! Завтра мы с Бертой пойдем к нему, чтобы поговорить еще раз, и посмотрим, хватит ли у него наглости откреститься от своих обещаний… Кстати, Берта просто обязана нанести перед свадьбой визит своему крестному, так оно принято.

И назавтра все трое – мать, отец и дочь – нанесли официальный визит дяде в его магазине, который занимал подземный и цокольный этажи монументального дома на улице Энгиен.

Въезд загораживали фургоны. В крытом дворе грузчики паковали и заколачивали ящики; из широких окон магазина можно было разглядеть груды товаров: сушеные овощи, рулоны шелка, канцелярские принадлежности, различные масла – словом, все, что было заказано клиентами для доставки на дом, да еще множество вещей, что закупались впрок, в момент снижения цен. Там же стоял и Башляр, с большим красным носом и мутными после вчерашнего кутежа глазами; впрочем, несмотря на похмелье, соображал он быстро и безошибочно: если нужно было заняться бухгалтерией, ему никогда не изменяли врожденное деловое чутье и расчетливость опытного торгаша.

– Ах, это вы… – кисло буркнул он и провел гостей в свой маленький кабинет, откуда мог следить через окно за рабочими во дворе.

– Я привезла к тебе Берту, – объявила госпожа Жоссеран. – Она ведь знает, чем обязана тебе.

Девушка поцеловала дядю и, заметив, что мать подмигнула ей, вышла во дворик, якобы интересуясь товарами, а госпожа Жоссеран решительно приступила к главному вопросу:

– Послушай, Нарсис, мне нужно обсудить с тобой одно важное дело… Я рассчитывала на твое доброе сердце, на твои обещания и обязалась дать за Бертой пятьдесят тысяч франков приданого. Если я их не выплачу, свадьба расстроится и наша семья станет посмешищем – вот какова ситуация. Ты не можешь оставить нас в таком отчаянном положении.

Однако у Башляра забегали глаза, и он пробормотал, прикинувшись мертвецки пьяным:

– Как?! Что ты там наобещала?.. Обещать нельзя… некрасиво это – обещать…

И он стал плакаться на бедность. Вот, изволите ли видеть, он закупил целую партию конского волоса по сниженной цене, надеясь, что этот товар вздорожает, а тот возьми да и подешевей, и теперь ему приходится продавать его себе в убыток.

Он вскочил, открыл свои бухгалтерские книги, начал совать сестре счета. Это же чистое разорение!

– Ах, оставьте, – перебил его наконец Жоссеран. – Мне известны ваши дела; вы прекрасно зарабатываете и давно разбогатели бы, если бы не транжирили свои деньги… Лично я ничего у вас не прошу. Это была инициатива Элеоноры. Но позвольте сказать вам, Башляр, что вы злоупотребили нашим отношением к вам. Пятнадцать лет подряд каждую субботу я приходил сюда, чтобы приводить в порядок вашу бухгалтерию, и вы неизменно обещали мне…

Дядюшка прервал его на полуслове, ударив себя в грудь:

– Я? Обещал? Да это невозможно!.. Нет-нет, дайте мне время, и вы увидите… Я терпеть не могу, когда у меня просят, раздражаюсь, буквально заболеваю от этого! Но вы убедитесь, когда-нибудь вы убедитесь!..

Госпоже Жоссеран так и не удалось хоть что-нибудь вытянуть из него. Он горячо пожимал им руки, всхлипывал, говорил о своей душе, о любви к их семейству, умолял больше не мучить его, клялся всеми святыми, что они ни о чем не пожалеют: он помнит о своем долге перед родней, выполнит все свои обещания. Пройдет время, и Берта узнает, какое доброе сердце у ее дядюшки. Потом спросил совсем другим, деловым тоном:

– А что же с той страховкой, с теми пятьюдесятью тысячами, которые вы оформляли на девочку?

Госпожа Жоссеран пожала плечами:

– Да она уже четырнадцать лет как аннулирована. После четвертого взноса мы тебе двадцать раз напоминали, что не можем платить две тысячи франков в год.

– Ну это пустяки, – пробормотал дядюшка, хитро подмигивая. – Мы еще обсудим это в кругу семьи, а что касается выплаты приданого, тут можно и повременить… Приданое никогда не выплачивают сразу.

Жоссеран встал, возмущенный до глубины души:

– Как?! И это все, что вы можете нам сказать?!

Но дядя тут же нашел другую лазейку, сославшись на обычаи:

– Я хочу сказать: приданое никогда не выплачивают целиком, слышите вы? Дают задаток или ренту. Да возьмите хоть самого господина Вабра… И разве папаша Башляр целиком выплатил вам приданое Элеоноры? Нет, верно ведь? Свои денежки надо держать при себе, под спудом, черт возьми!

– Вы что же, советуете мне пойти на такую мерзость? – вскричал Жоссеран. – Солгать, состряпать фальшивый полис этой страховки?..

Но тут его остановила жена. Идея, подсказанная братом, заставила ее призадуматься. Она даже удивилась, как это не пришло в голову ей самой.

– Господи, ну что ты так разошелся, друг мой! Нарсис вовсе не заставляет тебя идти на жульничество.

– Разумеется! – проворчал дядюшка. – Просто не нужно показывать им документы. Главное – выиграть время, – продолжал он. – Посули жениху приданое, а мы его отдадим несколько позже.

Но тут совесть честного человека заставила Жоссерана дать им бешеный отпор. Нет, он отказывается, он не желает рисковать еще раз, пускаясь на такие аферы! Они всегда злоупотребляли его уступчивостью, вынуждая проделывать то, от чего он потом просто заболевал, настолько ему были отвратительны их махинации. Так вот: раз он не может дать за Бертой приданое, нечего тогда и обещать!

Башляр подошел к окну и начал постукивать по стеклу, насвистывая военный марш, словно в знак презрения к подобной щепетильности. Госпожа Жоссеран выслушала мужа, смертельно побледнев от еле сдерживаемого гнева, и внезапно взорвалась:

– Ну что ж, сударь, значит, свадьба состоится на таких условиях, делать нечего… Ибо это последний шанс для моей дочери. И я скорее дам руку себе отсечь, чем позволю расстроить ее брак. Тем хуже для других! В конце концов, когда людей загоняют в угол, они способны на все!

– Похоже, вы готовы даже на убийство, мадам, лишь бы выдать замуж свою дочь?

Госпожа Жоссеран встала и величественно выпрямилась.

– Да! – яростно выкрикнула она.

И сопроводила это слово зловещей улыбкой. Дядюшка счел своим долгом утихомирить скандал. Ну к чему им ссориться?! Не лучше ли договориться полюбовно? В результате Жоссеран, еще не остывший от возмущения, растерянный и обессиленный, согласился-таки обсудить дело с Дюверье, от которого, по уверениям госпожи Жоссеран, все и зависело.

Дядюшка помог только в одном: чтобы застать Дюверье в хорошем настроении, он посоветовал зятю обсудить с ним этот вопрос в таком месте, где тот ни в чем не сможет ему отказать.

– Но это должна быть короткая деловая встреча, – объявил Жоссеран, еще пытавшийся кое-как сохранить лицо. – И я вам твердо заявляю, что не дам никаких пустых обязательств.

– Ну разумеется, разумеется! – ответил Башляр. – Элеонора не просит у вас ничего, что могло бы обесчестить семью.

Тут в кабинет вернулась Берта. Она увидела во дворе коробки с цукатами и, ластясь к дядюшке, попыталась выманить у него одну. Однако Башляр уже оправился от смятения и возразил: это невозможно, коробки идут строгим счетом, их нынче же вечером отправят в Санкт-Петербург. С этими словами он потихоньку подталкивал их к выходу, хотя его сестра, пораженная размахом торговли огромного магазина, битком набитого всевозможными товарами, медлила, терзаясь завистью от мысли, что такие сокровища принадлежат человеку без чести и совести, и горько размышляя о бесполезной порядочности своего супруга.

– Значит, так: завтра вечером, часам к девяти, в кафе «Мюлуз», – сказал Башляр, выйдя на улицу и пожав руку Жоссерану.

И как раз назавтра Октав и Трюбло, которые поужинали вдвоем перед тем, как отправиться к Клариссе, любовнице Дюверье, зашли в «Мюлуз», чтобы не являться к ней слишком рано, хотя она жила на улице Серизе, у черта на рогах. Часы только что пробили восемь. Еще с порога они услыхали шум скандала в глубине помещения, в отдельном зале, и заглянули туда. Там сидел Башляр, уже порядком захмелевший; грузный, багроволицый старик сцепился с каким-то тщедушным господином, бледным и разъяренным.

– Вы снова плюнули в мою кружку! – орал он во всю глотку. – Я этого не потерплю!

– Оставьте меня в покое, слышите? Или я надаю вам оплеух! – пищал тщедушный человечек, привстав на цыпочки.

Услышав это, Башляр заорал еще более наглым тоном, не уступая своему противнику:

– Валяйте, если вам угодно, сударь!.. Я к вашим услугам!

И когда его противник ударом кулака сплющил лихо сдвинутую на ухо дядюшкину шляпу, которую тот не снимал даже в кафе, старик повторил, совсем уж дерзко:

– Как вам угодно, сударь! Я к вашим услугам!

После чего, поправив шляпу, уселся поудобнее и с победным видом крикнул официанту:

– Альфред, подай мне другую кружку!

Октав и Трюбло с удивлением обнаружили за тем же столом Гелена; тот сидел, откинувшись на спинку диванчика, и невозмутимо покуривал с видом полнейшего безразличия. Когда приятели стали расспрашивать его о причинах ссоры, он ответил, любуясь дымком своей сигары:

– Понятия не имею. Вечно одни и те же истории… Просто дурацкий гонор – лезть на рожон и никогда не отступать.

Башляр пожал руки вновь прибывшим. Он обожал общество молодых. Узнав, что они идут к Клариссе, дядюшка пришел в восторг и объявил, что сам собирался наведаться к ней, вот только сперва дождется зятя – Жоссерана, которому назначил здесь встречу. А пока он бесцеремонно распоряжался в этом тесном зальчике, громогласно заказывая самые роскошные блюда, чтобы попотчевать молодых людей, с размашистой щедростью богача, не жалеющего денег на удовольствия. Он уже разошелся вовсю – орал, сверкая вставными зубами и раздувая ноздри багрового носа, пылавшего под седым ежиком волос, гонял туда-сюда официантов, грубо «тыкал» им, не давал покоя соседям, так что хозяину пришлось дважды просить его уйти, на что старик не обратил никакого внимания и продолжал буянить. Накануне его выставили за это из кафе «Мадрид».

Но тут в дверях показалась уличная девица; она дважды устало прошлась по залу и исчезла. Октав заговорил о женщинах. Башляр сплюнул в сторону и при этом забрызгал слюной Трюбло, но даже не подумал извиниться. Он буквально разорялся на женщин и бахвалился тем, что покупает самых красивых в Париже. В торговле на такой разгул денег не жалеют – большие траты свидетельствуют о высоких прибылях. Но сейчас дядюшка забыл об этом: он хотел, чтобы его любили. Глядя на этого гуляку, швырявшегося деньгами, Октав дивился: уж не притворяется ли старик распутником только для того, чтоб избавиться от расходов на родственников?

– Зря вы бахвалитесь, дядюшка, – сказал Гелен. – Вокруг гораздо больше женщин, чем вы могли бы поиметь.

– Ах ты, жалкая пичужка! – вскипел Башляр. – Почему ж тогда у тебя их нет?

Гелен пожал плечами и презрительно ответил:

– Почему? А вот послушайте: не далее как вчера я ужинал со своим приятелем и его любовницей. И эта красотка сразу же начала наступать мне на ногу под столом. Вот, казалось бы, и удобный случай, не правда ли? Но когда она попросила меня отвезти ее домой, я сбежал и вовсе не жалею об этом… О, конечно, я вполне мог попользоваться ею и наверняка прекрасно провел бы время. Но потом… что потом, дядюшка? А вдруг она приклеилась бы ко мне так, что не отдерешь?!. Нет, я не настолько глуп, чтобы попасться на эту удочку!

Трюбло одобрительно кивал, слушая его: он и сам часто отказывался от связей с порядочными женщинами, боясь неизбежных осложнений. А Гелен, стряхнув с себя обычную апатию, продолжал приводить примеры. Однажды в поезде некая красавица-брюнетка, с которой он был незнаком, уснула у него на плече; но он вовремя одумался: что ему делать с ней дальше, по прибытии на вокзал? А вот и еще пример: после одной развеселой гулянки он обнаружил в своей постели жену соседа, – как вам такое?! Не правда ли, это уж слишком? Он вполне мог бы совершить глупость, но вовремя спохватился: а что, если она назавтра потребует, чтобы он купил ей пару туфель?!

– Вот какие бывают случаи, дядюшка, – заключил он, – и никому так не везет на них, как мне! Но я умею держать себя в руках… Впрочем, тут я не одинок, многие мужчины избегают таких мимолетных связей, боясь последствий. Не будь их, жизнь стала бы, черт возьми, весьма приятной: встретились на улице со вчерашней пассией, «здрасте – до свиданья» и разошлись как ни в чем не бывало.

Однако Башляр, погрузившийся в размышления, не слушал его. Пьяный кураж стих, его сменила слезливость. Внезапно он предложил:

– Ладно! Если будете хорошо себя вести, я вам кое-что покажу!

И, расплатившись, вывел их из кафе. Октав было напомнил ему о встрече с Жоссераном, но старик отмахнулся: ничего страшного, он потом вернется сюда за ним.

Оглядев напоследок зал, дядюшка увидел кусок сахара, забытый посетителем на соседнем столике, и стянул его.

– Идите за мной, – сказал он, выйдя из кафе. – Это совсем рядом.

Он шагал молча, с важным, сосредоточенным видом, и, дойдя до улицы Сен-Марк, остановился перед дверью какого-то дома. Молодые люди, все трое, собрались было войти следом за ним, как вдруг он заколебался:

– Нет, пошли обратно, мне расхотелось.

Но его спутники возмутились: как так, смеется он, что ли, над ними?!

– Ну ладно, только Гелена я не впущу и вас тоже, Трюбло… Вы недостаточно учтивы, ничего не уважаете, поднимете меня на смех… А вот вы, господин Октав, человек солидный, следуйте за мной!

И он начал подниматься по лестнице, пропустив Октава вперед; тем временем двое других со смехом кричали ему с улицы: «Не забудьте передать от нас привет вашим дамам!» Добравшись до пятого этажа, дядюшка позвонил в дверь; ему отворила какая-то старуха, воскликнувшая:

– Как, это вы, господин Нарсис?! А Фифи вас не ждала нынче вечером!

Пухлое белое лицо и елейная улыбка делали ее похожей на монашку-послушницу. В тесной столовой, куда она провела гостей, рослая белокурая девушка, хорошенькая и скромная на вид, вышивала алтарный покров.

– Добрый вечер, дядюшка, – сказала она, поднявшись и подставив лоб жирным, трясущимся губам Башляра.

Тот отрекомендовал хозяйкам своего спутника как господина Октава Муре, «самого близкого друга», и обе женщины приветствовали его учтивейшим реверансом; затем все расселись вокруг стола, скупо освещенного керосиновой лампой. Здесь все дышало спокойным провинциальным бытом, размеренной жизнью двух женщин, никому не известных, живущих на гроши. Окно комнаты выходило во двор, так что в нее не проникал даже шум проезжавших фиакров.

Пока Башляр с отеческим участием расспрашивал девушку, чем она нынче занималась и не изменились ли ее чувства со вчерашнего дня, ее тетка – мадемуазель Меню – поведала Октаву историю их жизни с наивной откровенностью простой, порядочной женщины, которой нечего скрывать.

– Да будет вам известно, сударь, что я родом из Вильнёва, что близ Лилля. Меня хорошо знают у братьев Мардьен, которые держат магазин на улице Сен-Сюльпис; я тридцать лет проработала у них вышивальщицей. А потом одна родственница оставила мне в наследство домишко за городом, и я ухитрилась продать его за пожизненную ренту – тысячу франков в год; покупатели-то, видно, надеялись вскорости схоронить меня, да просчитались, Бог их наказал за жадность: мне уже семьдесят пять лет стукнуло, а я все еще жива-живехонька.

И она смеялась, показывая белые, как у молодой, зубы.

– Вот так я и жила, ничего не делая, – продолжала она, – потому как глаза вконец испортила на работе, и вдруг свалилась мне на голову племянница, Фанни… Ее отец, капитан Меню, помер, не оставив ей ни гроша, а из родни у бедняжки больше никого не было, вот оно как… Пришлось мне забрать девчонку из пансиона и обучить ее вышиванию, а на таком ремесле не разбогатеешь, приходится перебиваться с хлеба на воду, но куда деваться?! Чем ни занимайся, а женщина все одно живет в нужде… На свое счастье, она повстречала господина Нарсиса, так что теперь я могу умереть спокойно.

Сложив руки на животе, она сидела в праздной позе бывшей работницы, поклявшейся больше не брать в руки иголку, и с умилением глядела на Башляра и Фифи. Тем временем старик выспрашивал у девушки:

– Значит, вы вправду думали обо мне?.. И что же вы думали?

Фифи подняла на него прозрачные, ясные глаза, не переставая протягивать сквозь ткань иглу с золотой нитью.

– Думала о том, что вы нам добрый друг и что я вас очень люблю.

Фифи почти не глядела на Октава, словно ей была безразлична красота этого молодого человека. Он же, растроганный прелестью девушки, улыбался ей, дивясь и не зная, что и думать обо всем этом; тем временем старая тетка, так и не познавшая любви в своей пустой, беспорочной жизни, продолжала, понизив голос:

– Я бы, конечно, выдала ее замуж, почему бы и нет? Но за кого? Рабочий стал бы ее поколачивать, а служащий наделал бы кучу ребятишек… Нет, лучше уж пускай знается с господином Нарсисом, все-таки он человек солидный. – И добавила, уже чуть громче: – Вы уж не обижайтесь, господин Нарсис, коли она что не так сделает… Я-то ей все время твержу: доставь ему удовольствие, будь благодарной… Конечно, я рада, что у нее сыскался такой покровитель. Знали бы вы, до чего трудно пристроить девушку, когда вокруг никого из знакомых!..

И Октав поневоле разнежился в приятном покое этого скромного обиталища. В застывшем воздухе комнаты витал слабый фруктовый аромат. Иголка Фифи, протыкавшая тугой шелк, издавала легкий, еле слышный шорох, мерный, как тиканье часов с кукушкой, придавая любовным вожделениям дядюшки мирный мещанский оттенок. Впрочем, старая тетушка и была воплощением честности: она жила на свою тысячу франков ренты, не притрагиваясь к деньгам Фифи, которая тратила их как хотела. Единственное, что она принимала от племянницы, так это белое вино и каштаны, которые та иногда покупала ей за свой счет, когда вытряхивала из копилки монетки в четыре су, – их выдавал ей дядюшка, точно медаль, в награду за хорошее поведение.

– Ну прощай, мой цыпленочек, – объявил наконец Башляр, вставая, – нам пора, у нас дела… До завтра! Будь умницей по-прежнему.

Он поцеловал девушку в лоб и, растроганно оглядев ее на прощанье, сказал Октаву:

– Можете тоже поцеловать ее, эту малютку, я вам разрешаю.

Молодой человек коснулся губами свежей щечки Фифи. Девушка простодушно улыбалась; она выглядела скромницей, да и вся эта сцена казалась чисто семейной; никогда еще Октаву не доводилось видеть таких благоразумных девиц. Башляр направился было к двери, как вдруг воскликнул:

– Ох, чуть не забыл, у меня же припасен для тебя подарочек!

И, пошарив в кармане, выдал Фифи кусок сахара, позаимствованный в кафе. Девушка вспыхнула от радости, горячо поблагодарила и тут же принялась грызть сахар. Потом, набравшись смелости, попросила:

– А у вас, случайно, не найдется монеток в четыре су?

Башляр обыскал карманы, но ничего не нашел, зато Октав обнаружил у себя одну такую монетку, и девушка взяла ее у него «на память». Она не встала, чтобы проводить гостей, – несомненно, из соображений приличия, и мужчины снова услышали легкий скрип иглы, протыкавшей шелковый покров, пока мадемуазель Меню прощалась с ними со всей любезностью доброй старой хозяйки.

– Ну как? Стоило посмотреть, верно? – сказал Башляр, остановившись на лестнице. – И представьте – я трачу на это не больше пяти луидоров в месяц… Мне надоели бессовестные негодяйки, которые меня обирают! Я желаю чистой, искренней любви, ей-богу!

Однако, увидев, что Октав усмехнулся, дядюшка помрачнел:

– Я знаю, вы порядочный молодой человек и не станете злоупотреблять моей доверчивостью… Ни слова Гелену; поклянитесь мне честью, что вы ему не проговоритесь! Когда-нибудь я ему покажу эту малютку, только пускай сперва заслужит такую честь. Ах, мой милый, она просто ангел, истинный ангел! Что бы там ни говорили, а добродетель – великое благо, она очищает, освежает душу… Лично я всегда стремился к идеалу!

Его сиплый голос старого пьяницы дрожал, из-под набухших век катились слезы. Трюбло, ожидавший их внизу, начал паясничать, делая вид, будто записывает номер дома, а удивленный Гелен, пожимая плечами, допытывался у Октава, понравилась ли ему «малютка». В тех случаях, когда очередная «близкая знакомая» вызывала у дядюшки особенно нежные чувства, он не мог удержаться, чтобы не привести друзей к «этой особе», раздираемый между тщеславной гордостью от обладания таким сокровищем и страхом, что красотку у него отобьют; впрочем, на следующий день он все забывал и возвращался на улицу Сен-Марк с прежним таинственным видом.

– Да эту Фифи уже давным-давно все знают! – невозмутимо сказал Гелен.

Башляр пошел искать фиакр, и тут Октав воскликнул:

– А как же Жоссеран – он ведь ждет в кафе!

Башляр и остальные об этом и думать забыли. Жоссеран, крайне раздосадованный тем, что напрасно потерял вечер, нетерпеливо ожидал в дверях кафе; он никогда ничего не пил вне дома. Наконец они все же отбыли на улицу Серизе. Но им понадобилось два экипажа; в первый сели Башляр и Жоссеран, во второй – трое молодых людей.

Гелен, чей голос был едва слышен из-за скрипа колес древнего фиакра, заговорил о страховой компании, в которой служил.

– Страховки, биржа… все это чистое надувательство! – объявил Трюбло.

Потом разговор зашел о Дюверье. Ну не печально ли это: богатый человек, видный чиновник – и позволяет женщинам водить себя за нос!

Он неизменно выискивал во всяких подозрительных предместьях, куда и омнибусы-то не ходят, бедных дамочек, снимавших каморки, – скромниц, якобы вдов, или белошвеек, или несчастных, разорившихся лавочниц, – словом, самых что ни на есть ничтожных горемык, и посещал их раз в неделю, так же регулярно, как служащий ходит к себе в контору. Однако Трюбло встал на его защиту: во-первых, все это объяснялось темпераментом Дюверье; во-вторых, бедняге не повезло с женой. Говорили, будто она с первой же ночи прониклась к мужу отвращением из-за красных пятен на его лице. И потому легко прощала ему любовниц, чьи милости избавляли ее от супружеских обязанностей, даром что ей все же приходилось иногда терпеть эту пытку с покорностью верной жены, исполняющей свой долг.

– Так она, стало быть, порядочная женщина? – спросил удивленный Октав.

– Да, мой милый, именно что порядочная… И обладающая всеми качествами таковой: красивая, степенная, прекрасно воспитанная, образованная, изысканная, добродетельная и… совершенно невыносимая!

В дальнем конце улицы Монмартр их фиакр застрял в скопище других экипажей и остановился. Молодые люди опустили стекло и услышали разъяренные крики Башляра, вступившего в перебранку с кучерами. Наконец фиакр снова тронулся, и Гелен начал рассказывать о Клариссе. Эта Кларисса, по фамилии Боке, – дочь бедного уличного торговца, бывшего продавца игрушек, который нынче промышляет на праздниках вместе с женой и целым выводком чумазых детишек. Дюверье встретил Клариссу ненастным, дождливым вечером, когда ее выгнал на улицу очередной любовник. Эта долговязая чертовка так точно отвечала давно искомому идеалу Дюверье, что он тут же влюбился в нее без памяти, плакал, целуя ее глаза, и весь дрожал, предвкушая, как этот невинный «голубой цветочек», о котором поют в сентиментальных романсах, будет удовлетворять самые грубые его вожделения. Кларисса согласилась поселиться на улице Серизе, чтобы не компрометировать его, но постоянно обманывала своего содержателя, заставила меблировать ей квартиру, что обошлось ему в двадцать пять тысяч франков, и с тех пор бессовестно обирает его, а заодно изменяет с актером одного из монмартрских театров.

– А мне наплевать! – возразил Трюбло. – Зато у нее в доме всегда весело. По крайней мере, она не заставит вас распевать арии и не будет бренчать на фортепьянах, как та, законная… Ох уж это фортепьяно!.. Вы только представьте, что вы дома и вам хочется спать, но вы имели несчастье жениться на музыкальном ящике, который обращает в бегство всех окружающих! Надо быть круглым дураком, что при этом не завести себе уютное гнездышко на стороне, где можно принимать друзей в халате, без всяких церемоний.

– В воскресенье, – сказал Гелен, – Кларисса захотела пообедать со мной наедине, с глазу на глаз. Я отказался. После таких «обедов» человек способен наделать глупостей; я побоялся, что в один прекрасный день, когда эта девица бросит Дюверье, она расположится у меня в доме… Вы знаете, она страшно боится заразиться от него сыпью. Черт возьми, эта девка, видите ли, не переносит сыпи! Но ей не на что будет жить, если она бросит своего содержателя, как его отвергла жена; уверяю вас – если бы та могла отослать его к своей горничной, она скоро избавилась бы от этой супружеской повинности.

Наконец фиакр остановился. Они вышли и оказались перед безмолвным, погруженным во тьму домом на улице Серизе. Но им пришлось ждать не меньше десяти минут второй, отставший экипаж: после перебранки с кучерами на улице Монмартр Башляр потащил своего кучера выпить грогу. Поднимаясь по лестнице в высшей степени благопристойного дома, Жоссеран подробно расспрашивал его о любовнице Дюверье, и дядюшка бросил в ответ:

– Светская дама, очень милая особа… Да не бойтесь, она вас не съест.

Им отворила молоденькая румяная горничная. Она помогла мужчинам снять пальто, приветливо и фамильярно посмеиваясь. Трюбло на минутку прижал ее в углу передней, нашептывая на ухо какие-то словечки; слушая его, девушка прыскала со смеху, словно ее щекотали. А Башляр по-хозяйски распахнул дверь гостиной и представил хозяйке Жоссерана. В первый момент тот застыл от удивления: Кларисса показалась ему уродиной; он не постигал, как это советник мог предпочесть ее своей жене, одной из самых красивых женщин. Девица походила на уличного мальчишку – смуглое, тощее создание с кудлатой черной шевелюрой, точь-в-точь гривка у пуделя. Однако при ближайшем знакомстве Кларисса оказалась просто очаровательной: она сочетала бойкие повадки парижской уличной девчонки с поверхностным, но насмешливым умом и манерами, перенятыми у мужчин, с которыми имела дело. Однако при случае, когда хотела, могла прикинуться и знатной дамой.

– Счастлива видеть вас, господа… Все друзья Альфонса – мои друзья… Чувствуйте себя как дома.

Дюверье, заранее извещенный запиской Башляра, также оказал Жоссерану самый радушный прием.

Октава крайне удивил его вид – Дюверье выглядел помолодевшим. Сейчас перед ним стоял не степенный, чопорный господин, которому явно было не по себе в гостиной на улице Шуазель, словно там он находился не у себя дома. Здесь красные пятна у него на лбу казались блеклыми, а тусклые глаза искрились детским лукавством, когда Кларисса, окруженная мужчинами, рассказывала им, как он иногда сбегает к ней в перерывах между заседаниями: берет первый попавшийся фиакр и мчится сюда лишь для того, чтобы поцеловать ее и тут же уехать обратно.

Дюверье и сам начал жаловаться на занятость: четыре заседания в неделю, с одиннадцати до пяти, и вечно одни и те же мелкие, запутанные дела, которые приходится разбирать часами, – в конце концов, от этого просто душа черствеет!

– Кларисса права! – со смехом добавил он. – Человеку нужно хоть чем-нибудь скрасить это убогое существование! Побывав здесь, я чувствую себя возрожденным.

Тем не менее сейчас на его сюртуке не было красной орденской розетки – он снимал ее всякий раз, как отправлялся к любовнице: щепетильность упрямо диктовала ему этот деликатный раздел между официальной и тайной жизнью. Кларисса сознавала это и таила на него жестокую обиду, которую, однако, не высказывала вслух.

Октав сразу пожал руку молодой женщине чисто по-товарищески и теперь внимательно слушал, оглядывая все вокруг. Обстановка гостиной – ковер с крупными цветами, мебель и пунцовые атласные портьеры – очень напоминала салон на улице Шуазель; это сходство еще больше усиливали собравшиеся здесь многочисленные друзья советника, которых Октав видел и там в день концерта и которые теперь сидели здесь точно такими же группами. Зато в этой гостиной все бесцеремонно курили и говорили в полный голос, а ярко горевшие свечи делали обстановку еще более оживленной. Двое гостей развалились бок о бок на широком диване; еще один, оседлав стул, грел спину у камина.

Здесь царило дружеское непринужденное веселье, однако свобода обращения не выходила за рамки пристойности. Кларисса не принимала у себя женщин – из приличия, как она говорила. А когда завсегдатаи ее дома жаловались, что им не хватает дамского общества, она со смехом возражала:

– Ну вот еще! А меня вам разве мало?

Она создала для Альфонса вполне достойную и, по сути, весьма добропорядочную обстановку: ей страстно хотелось выглядеть «приличной женщиной», невзирая на постоянные жизненные превратности. Принимая гостей, она требовала, чтобы к ней обращались на «вы». Позже, когда «официальные» посетители откланивались, двери отворяли для близких друзей Альфонса и ее собственных – актеров с бритыми лицами, художников с дремучими бородами. Таков был старинный обычай, возможность слегка «распоясаться» после ухода официального содержателя, который платил. Из всех мужчин в ее гостиной не подчинялись этому правилу только двое – Гелен, боявшийся последствий сомнительных связей, и Трюбло, чьи вожделения были направлены в иную сторону.

А сейчас хорошенькая горничная с радушной улыбкой разносила пунш. Октав взял бокал и, придвинувшись к другу, шепнул:

– А горничная-то пригляднее хозяйки.

– Черт возьми, да так всегда бывает! – ответил Трюбло, презрительно пожав плечами.

Кларисса на минутку подошла к ним поболтать. Она старалась занять всех гостей – переходила от одного к другому, тут бросала словцо, там награждала улыбкой или ласковым прикосновением. Поскольку каждый новоприбывший закуривал сигару, гостиная вскоре наполнилась дымом.

– Ах уж эти противные мужчины! – весело воскликнула хозяйка и растворила окно.

Башляр тут же потащил за собой Жоссерана, чтобы тот «продышался», как он выразился, затем ловким маневром подвел туда же Дюверье и в два счета уладил дело с приданым. Этим двум семействам предстояло породниться, дядюшка объявил, что считает это великой честью. Затем он осведомился о дне подписания свадебного контракта и таким образом получил возможность обсудить деловую сторону этого брака.

– Мы с господином Жоссераном собирались нанести вам визит завтра, чтобы уладить все формальности, поскольку нам известно, что господин Огюст ничего не предпринимает, не посоветовавшись с вами… Речь идет о выплате наследства, но раз уж мы все здесь, то почему бы, черт возьми, не сделать это прямо сейчас? – сказал дядюшка.

Жоссеран с тоскливой боязнью смотрел в окно на мрачный провал улицы Серизе, с ее безлюдными тротуарами и темными, словно мертвыми, фасадами. Он жестоко корил себя за то, что согласился приехать сюда. Сейчас «они» наверняка воспользуются его слабостью, чтобы замешать в какую-нибудь грязную историю, где он, конечно, будет жертвой. В порыве возмущения он прервал своего шурина:

– Давайте обсудим это в другое время. Здесь неподходящее место!

– Да отчего же? – ласково возразил Дюверье. – Тут намного лучше, чем где бы то ни было… Так что вы говорили, господин Башляр?

– Мы даем за Бертой пятьдесят тысяч франков, – продолжал дядюшка. – Но эти пятьдесят тысяч вложены в страховку с двадцатилетним сроком – господин Жоссеран подписал обязательство о выплате, когда Берте было четыре года. Таким образом, Берта получит эти деньги только через три года…

– Но позвольте!.. – вскричал перепуганный кассир.

– Нет, это вы позвольте мне договорить – господин Дюверье меня прекрасно понимает… Мы не хотим, чтобы молодые супруги ждали три года получения денег, которые могут им понадобиться сразу же, и поэтому обязуемся выплачивать наследство частями, по десять тысяч франков каждые полгода; таким образом, по истечении срока страховки они вернут себе весь капитал сполна.

Настала долгая пауза. Жоссеран, похолодевший, лишившийся дара речи, снова глядел на черную улицу. Советник призадумался, – вероятно, он чуял какой-то подвох, но при этом радовался возможности провести этих Вабров, которых так презирал в лице своей супруги.

– Что ж, мне кажется, это вполне разумное решение, – сказал он наконец. – Мы будем вам очень благодарны, ведь приданое так редко выплачивают в полном объеме.

– Да просто никогда! – бодро вскричал дядюшка. – Никогда и никто этого не делает!

И мужчины скрепили свой договор рукопожатием, назначив на ближайший четверг встречу в конторе нотариуса. Когда Жоссеран отошел от окна в центр ярко освещенной гостиной, он был так бледен, что его спросили, не дурно ли ему. Он и в самом деле чувствовал себя прескверно и тут же ушел, даже не попрощавшись с шурином, который проследовал в столовую, где всегдашний чай заменили сегодня шампанским.

Тем временем Гелен, разлегшийся на кушетке возле окна, бормотал себе под нос:

– Ай да дядюшка, ну и прохвост!

Он нечаянно подслушал разговор о страховке и теперь, хихикая, пересказывал его Октаву и Трюбло. Страховка была оформлена в его компании на таких условиях, что с нее нельзя было получить ни гроша, – вот так обмишулили Вабров. Оба слушателя хохотали от души, держась за бока. А Гелен добавил, состроив свирепую гримасу:

– Мне позарез нужны сто франков… И если дядюшка не раскошелится на эти сто франков, я его разоблачу перед всеми!

Голоса звучали все громче, шампанское заставило гостей позабыть о правилах приличия, установленных Клариссой. Вечерние приемы в ее гостиной всегда заканчивались слишком бурно – иногда забывалась даже сама хозяйка дома. Трюбло указал на нее Октаву: стоя за распахнутой дверью, она висла на шее молодчика, похожего на крестьянина; это был каменотес, приехавший с юга: в родном городке захотели «обучить его на скульптора».

Но тут Дюверье толкнул дверь, и Кларисса, проворно опустив руки, представила ему молодого человека: господин Пайян, талантливый скульптор, истинно творческая личность, И растроганный Дюверье тут же обещал помочь ему с заказами и обеспечить работой.

– Работой… ха-ха, работой, вот простофиля! – вполголоса повторил Гелен. – Да ему и тут сыщется столько работы, что всю не переделаешь.

К двум часам ночи, когда трое молодых людей покинули улицу Серизе вместе с дядюшкой, этот последний был уже мертвецки пьян. Они решили было запихнуть его в фиакр, но в уснувшем квартале царила торжественная тишина – ни скрипа колес, ни звука шагов запоздалого пешехода.

Тогда они решили вести его под руки. В небе сияла луна, светлая луна, выбелившая тротуары. На пустынных улицах людские голоса звучали особенно гулко.

– Черт побери, дядюшка, да держитесь же, не падайте, вы нам все руки оттянули!

Старик, совершенно размякший, плаксиво бормотал:

– Уходи, Гелен, уходи!.. Я не хочу, чтобы ты видел дядю в таком состоянии… Нет, мой мальчик, это неприлично, уходи же! – И, услышав, как племянник назвал его старым плутом, возразил: – Плут… это ничего не значит. Нужно заставить себя уважать… Вот я… я уважаю женщин. Одних только чистых женщин, а когда у них нет чувств, это меня отталкивает… Уходи же, Гелен, не заставляй краснеть своего дядю. Эти господа доведут меня до дому.

– Хорошо, – объявил Гелен. – Тогда дайте мне сто франков. Они мне нужны, чтобы заплатить за жилье, ей-богу, я не вру. Хозяева собрались выгнать меня на улицу.

Эта неожиданная просьба усугубила пьяный угар Башляра, так что им пришлось прислонить его к ставне какого-то магазина. Он бормотал:

– Как?.. Что?.. Сто франков… Эй, не шарьте у меня в карманах, я ношу с собой только мелочь… Да ты же растранжиришь их в злачных местах! Нет, я не стану поощрять твои пороки. Я свой долг знаю – твоя мать, умирая, поручила мне тебя… Слушайте, я позову на помощь, если вы вздумаете меня обыскивать!

И он продолжал разглагольствовать, осуждая порочные нравы молодежи и твердя о пользе добродетели.

– Да что вы там болтаете о добродетели?! – вскипел наконец Гелен. – Я, по крайней мере, еще не дошел до того, чтобы обкрадывать родственников… Слышите вы? Мне стоит только заговорить, как вы сами быстренько выложите мне денежки, мои сто франков!

Однако дядя тут же притворился глухим. Он что-то невнятно бормотал, то и дело падал. В узком проулке позади церкви Сен-Жерве, где они теперь находились, горел один-единственный фонарь; его слабый, как у ночника, белесый свет едва позволял разглядеть сквозь грязные стекла крупно выписанный номер дома. Из ближайшего окна доносились невнятные, дрожащие звуки; сквозь щели в закрытых ставнях просачивались наружу тонкие полоски света.

– Ну довольно с меня! – внезапно объявил разозленный Гелен. – Простите, дядюшка, я забыл свой зонтик там, наверху.

И он вошел в дом. Башляр возмутился: теперь он гневно требовал, чтобы к женщинам относились более уважительно, – при нынешних нравах Франции грозит гибель! На площади Ратуши Октаву и Трюбло удалось наконец остановить фиакр, в который они швырнули дядю бесцеремонно, как куль с углем.

– Везите его на улицу Энгиен, – сказали они кучеру. – Вы свое получите, обшарьте его карманы.

В четверг на улице Граммон, в присутствии мэтра Ренодена, состоялось подписание брачного контракта. Перед этим в доме Жоссеранов разыгрался скандал: отец невесты в порыве бессильного негодования снова обвинил ее мать в бессовестном обмане, к которому его принудили, и супруги опять начали бросать друг другу в лицо упреки, оскорбляя чужую родню. Где он достанет раз в полгода десять тысяч франков? – кричал Жоссеран. Это обязательство сводило его с ума. Башляр, который присутствовал при ссоре, истово бил себя в грудь, сыпал все новыми и новыми обещаниями, хотя до сих пор не дал за невестой ни гроша, и клялся, что никогда не оставит в нужде любимую малютку. Но измученный отец Берты, пожав плечами, спросил:

– Вы что, считаете меня круглым дураком?

Однако содержание брачного контракта, составленного по указаниям Дюверье, слегка успокоило Жоссерана. В документе не говорилось о страховке; кроме того, первый взнос, в размере десяти тысяч франков, следовало сделать лишь через полгода после свадьбы. Иными словами, у него будет достаточно времени для передышки. Огюст, слушавший нотариуса с пристальным вниманием, вдруг начал проявлять беспокойство; он пристально смотрел на улыбавшуюся Берту, смотрел на родителей, смотрел на Дюверье и наконец осмелился спросить о страховке как о гарантии выплаты – он считал естественным хотя бы упоминание о таковой. Однако все присутствующие изобразили удивление – к чему это, все само собой разумеется! – и быстренько подписали документ; мэтр Реноден, молодой и очень любезный господин, помалкивал и учтиво подавал перо каждой из дам. Выйдя на улицу, госпожа Дюверье, однако, позволила себе выразить удивление тем, что никто так и не заикнулся ни о страховке, ни о том, что пятьдесят тысяч франков приданого должен был выплатить дядюшка Башляр. Однако госпожа Жоссеран с наивным видом возразила, что не стоит обязывать дядю выплачивать столь незначительную сумму: позже он отпишет Берте все свое состояние.

Вечером того же дня за Сатюрненом приехал фиакр. Госпожа Жоссеран объявила, что его присутствие на брачной церемонии слишком опасно: нельзя выпускать в толпу приглашенных безумца, который грозился всех зарезать; и Жоссеран, скрепя сердце, был вынужден отправить беднягу в психиатрическую лечебницу доктора Шассаня, в Мулино. Фиакр въехал во двор, когда уже смеркалось; Сатюрнен спустился вниз, держась за руку Берты: бедный дурачок вообразил, что они отправляются на загородную прогулку. Однако, сев в экипаж, он разбушевался, разбил стекло и, высунув руки наружу, стал махать окровавленными кулаками. Жоссеран, потрясенный этой сценой в полутемном дворе, в слезах поднялся в квартиру; в его ушах все еще звучали завывания несчастного, перемежаемые щелканьем кнута и цокотом копыт.

За ужином при виде незанятого места Сатюрнена он опять не смог сдержать слезы, и его жена, не понимая причины этого горя, гневно вскричала:

– Ну довольно хныкать! Надеюсь, вы не собираетесь выдавать свою дочь замуж с этой похоронной физиономией?! Знайте: дядюшка поклялся мне самым святым, что есть на свете, – могилой моего отца! – что он выплатит в срок первые десять тысяч франков, и я за него ручаюсь! Он торжественно поклялся мне в этом, выходя от нотариуса!

Жоссеран даже не стал отвечать. Он провел всю ночь за письменным столом, надписывая бандероли. К утру, в зябком рассветном полумраке, он закончил вторую тысячу и заработал шесть франков. При этом он то и дело машинально поднимал голову, вслушиваясь: не проснулся ли в соседней комнате Сатюрнен. Затем мысль о Берте побуждала его снова лихорадочно продолжать работу. Бедная девочка, ей так хотелось венчаться в белом муаровом платье! Что ж, если добавить эти шесть франков, то букет невесты получится пышнее.

Бракосочетание в мэрии состоялось в четверг. А в субботу утром, в одиннадцатом часу, в гостиной Жоссеранов уже сидели дамы – венчание в церкви Святого Роха было назначено на одиннадцать. Здесь были мадам Жюзер – как всегда, в черном шелковом платье, мадам Дамбревиль, затянутая в платье цвета палой листвы, и Клотильда Дюверье, в очень простом бледно-голубом наряде. Они беседовали вполголоса, сидя среди беспорядочно стоявших кресел, а в соседней комнате Берту наряжала мать; ей помогали служанка и две подружки невесты – Ортанс и дочь Кампардонов.

– Ах, не в этом дело, – прошептала госпожа Дюверье, – семья весьма почтенная… Но, признаться, я слегка побаиваюсь за моего брата Огюста, если учесть властный нрав матери невесты… Нужно все предусмотреть, не так ли?

– Вы правы, – отвечала мадам Жюзер, – женятся не только на дочери, часто вместе с ней женятся и на матери, и бывает крайне неприятно, когда эта последняя вмешивается в супружескую жизнь молодой пары.

В этот момент дверь распахнулась и из соседней комнаты выбежала Анжель с криком:

– Пряжка?.. В глубине левого ящика?.. Сейчас, сейчас!

Она пробежала по гостиной, схватила требуемое и снова нырнула в соседнюю комнату, оставив за собой, точно след, всплеск белой юбки, опоясанной широкой голубой лентой.

– По-моему, вы ошибаетесь, – продолжала мадам Дамбревиль, – мать счастлива, что сбыла с рук хотя бы одну дочь… Ее единственная страсть – эти приемы по вторникам. Кроме того, у нее все-таки остается еще одна жертва.

Но тут вошла Валери в огненно-красном, прямо-таки вызывающем наряде. Боясь опоздать, она слишком быстро взбежала по лестнице.

– Теофиль никак не соберется! – сказала она золовке. – Представьте: нынче утром я рассчитала Франсуазу, и теперь он нигде не может найти свой галстук… Я его оставила среди полного разгрома!

– Вопрос здоровья также очень важен, – продолжала мадам Дамбревиль.

– Несомненно! – подтвердила госпожа Дюверье. – Мы тайком проконсультировались с доктором Жюйера… Похоже, девушка отличается прекрасным сложением. Что же до матери, то она может похвастаться поистине богатырским здоровьем, и это нас слегка успокоило, – поверьте, нет ничего хуже болящих родственников, которые сваливаются вам на голову… Здоровые куда лучше!

– Особенно в том случае, – вкрадчиво сказала мадам Жюзер, – когда они ничего не должны оставлять детям.

Валери уселась, с трудом переводя дух, и, не будучи в курсе разговора, спросила:

– О ком это вы говорите?

Внезапно дверь соседней комнаты опять с грохотом растворилась, и оттуда донеслись крики:

– А я тебе говорю, что картонка осталась на столе!

– Неправда, я только что видела ее здесь!

– Ох, до чего же ты упряма!..

– Ну так пойди и посмотри сама!

Ортанс с осунувшимся, желтым лицом прошла через гостиную; она тоже была одета в белое платье с широким голубым поясом и выглядела в этом бледном, полупрозрачном муслине много старше своего возраста. Обнаружив картонку, она вернулась обратно в ярости; эту картонку с букетом новобрачной уже целых пять минут безуспешно разыскивали в разоренной квартире.

– Ну что тут поделаешь! – заключила мадам Дамбревиль. – Свадьбы никогда не проходят так, как хотелось бы… Самое разумное – обо всем договориться после, и как можно удачнее.

Наконец Анжель и Ортанс распахнули настежь двери, чтобы невеста не зацепилась вуалью за створки, и показалась Берта в белоснежном шелковом платье и белом цветочном уборе – в белом венке, с белым букетом, с белой гирляндой, обвивавшей подол и продолжавшейся на шлейфе, в виде мелких белых бутонов. Она прелестно выглядела в этом белоснежном обрамлении, со своим свежим личиком, золотистыми волосами, лукавыми глазами и невинными губками девушки, уже кое-что изведавшей в жизни.

– Ах, какая прелесть! – хором воскликнули дамы.

И все начали восторженно обнимать невесту. Жоссераны, оказавшись в отчаянном положении, не зная, где взять две тысячи франков на свадьбу, пятьсот – на свадебный наряд и тысячу пятьсот (свою долю расходов) на свадебный ужин и бал, были вынуждены послать Берту в лечебницу доктора Шассаня, к Сатюрнену, которому недавно скончавшаяся тетка оставила три тысячи франков, и Берта, заманив брата в фиакр, а там слегка успокоив, обнимала и целовала несчастного безумца до тех пор, пока на минутку не зашла вместе с ним к нотариусу, который знать не знал о состоянии бедняги и ожидал только его подписи, чтобы выдать деньги.

Шелковое платье и пышный цветочный убор невесты поразили всех присутствующих дам, которые оглядывали ее со всех сторон, восклицая:

– Великолепно!.. Ах, как изысканно!..

Сияющая госпожа Жоссеран щеголяла в тошнотворно-ярком лиловом наряде, который делал ее фигуру еще более громоздкой, уподобляя башне. Она распекала супруга, громко требовала, чтобы Ортанс подала ей шаль, запрещала Берте садиться, крича:

– Осторожней, ты сомнешь цветы!

– Да не волнуйтесь вы так, – спокойно сказала Клотильда. – У нас еще полно времени… Огюст придет сюда за нами.

Все ждали в гостиной, как вдруг туда ворвался Теофиль – без шляпы, одетый кое-как, в белом галстуке, сбившемся набок. Его лицо с жидкой бороденкой и гнилыми зубами было смертельно бледным, хилые руки и ноги дрожали от ярости.

– Что с тобой? – удивленно спросила его сестра.

– Что со мной… что со мной…

Но тут его одолел приступ кашля, и он захлебнулся, судорожно сплевывая в платок слюну, в бессильной ярости от невозможности излить свой гнев. Валери испуганно смотрела на мужа, инстинктивно догадываясь о причине его негодования. Наконец он погрозил ей кулаком, даже не заметив присутствия невесты и окружавших ее дам.

– Вот… я повсюду искал свой галстук… и нашел возле шкафа письмо! – выкрикнул он, злобно комкая в руке листок бумаги.

Его жена побледнела: она сразу поняла причину его ярости. Стремясь избежать публичного скандала, она бросила:

– Ну вот что – раз уж он так обезумел, мне лучше уйти, – и направилась в комнату, откуда только что вышла Берта.

– Оставь меня в покое! – крикнул Теофиль госпоже Дюверье, пытавшейся его утихомирить. – Я ее убить готов! На сей раз у меня есть доказательство, так что сомневаться не приходится, о нет!.. Теперь ей не выкрутиться, уж этого-то я знаю!..

Сестра властно схватила его за плечо и начала трясти, чтобы привести в чувство, повторяя:

– Замолчи! Ты что, не видишь, где находишься? Сейчас не время, слышишь?

Но Теофиль упрямо выкрикивал:

– Нет, как раз время!.. И мне плевать на других! Тем хуже, что так случилось именно сегодня! Пусть это послужит уроком всем остальным!

Но все-таки он снизил тон и бессильно рухнул на стул, едва не плача. В салоне наступила мертвая тишина. Мадам Дамбревиль и мадам Жюзер отошли подальше, делая вид, будто ничего не поняли. Госпожа Жоссеран, расстроенная этим скандалом, грозившим омрачить свадьбу, скрылась в соседней комнате, чтобы утешить Валери.

Что касается Берты, то она смотрела в зеркало, любуясь своим венком, и не сразу услышала шум скандала. Поэтому она начала вполголоса расспрашивать Ортанс. Девушки пошептались; старшая, сделав вид, будто расправляет фату сестры, указала ей взглядом на Теофиля и шепотом объяснила случившееся.

– Ах вот как! – равнодушно ответила младшая, с невинным видом и легкой усмешкой разглядывая беднягу-мужа; на ее личике под пышным белым венком не отразилось ни малейшего сочувствия.

Тем временем Клотильда тихонько расспрашивала брата. Госпожа Жоссеран вышла из соседней комнаты, пошепталась с ней и вернулась обратно. Это очень напоминало обмен верительными грамотами. Теофиль обвинял Октава, этого «приказчика», которому грозился прилюдно надавать пощечин в церкви, если тот посмеет туда явиться. Дело в том, что он видел его накануне у входа в церковь Святого Роха рядом со своей женой; сперва он усомнился, но теперь был твердо уверен, что узнал ее по фигуре, по походке. Обычно Валери отговаривалась тем, что обедала у друзей или ходила вместе с Камиллой в церковь Святого Роха, как прочие прихожане, чтобы исповедаться, оставляя там дочку под присмотром женщины, сдававшей стулья, вслед за чем ускользала вместе с «господином» через запасный выход в какой-нибудь мерзкий закуток, где никто и не подумал бы ее искать.

Услышав имя Октава, Валери усмехнулась:

– С этим субъектом? Да никогда в жизни! – И поклялась в этом госпоже Жоссеран, добавив: – Как, впрочем, и ни с кем другим, но с этим-то уж наверняка нет!

Последнее было правдой, и теперь она намеревалась пойти в наступление и сбить с толку мужа, доказав ему, что письмо написано не рукой Октава и что этот последний никак не мог быть пресловутым «господином» в церкви Святого Роха. Госпожа Жоссеран слушала ее, пронизывая опытным взглядом и мысленно прикидывая, где бы найти подходящего человека, способного помочь им обмануть Теофиля. Вслед за чем дала Валери вполне разумный совет:

– Предоставьте это дело мне, а сами не вмешивайтесь… Раз уж он вообразил, что это господин Муре, ну и ладно – пусть будет господин Муре. Что плохого в том, что вас увидели на паперти церкви Святого Роха рядом с господином Муре?! Единственный компрометирующий вас документ – пресловутое письмо. Так вот: когда молодой человек предъявит ему пару строчек, написанных его почерком, тут-то вы и восторжествуете… Главное, говорите то же, что и я. Знайте: я не позволю вашему супругу испортить нам такой торжественный день.

Им пришлось еще дожидаться Жоссерана, который разыскивал под столом и стульями свою запонку (выметенную накануне вместе с мусором). Наконец он явился, лепеча извинения, растерянный, но все же счастливый, и спустился по лестнице первым, крепко держа под руку Берту.

Когда госпожа Жоссеран вывела из комнаты перепуганную Валери, Теофиль объявил сестре сдавленным голосом:

– Я это делаю единственно ради тебя: обещаю не позорить ее здесь, перед всеми, раз уж ты считаешь, что это неприлично из-за свадьбы… Но в церкви… там я ни за что не ручаюсь. Если этот приказчик вздумает глумиться надо мной в церкви, в присутствии моей родни, я убью их обоих, и ее и его!

Огюст, весьма элегантный в своем черном фраке, прижмуривал левый глаз: его мучила мигрень, которую он со страхом ожидал вот уже три дня; сейчас он поднимался по ступеням, чтобы встретить невесту, которую ее отец и шурин торжественно вели к дверям. Началась суматоха, так как они опаздывали к назначенному часу. Двум дамам – Клотильде Дюверье и мадам Дамбревиль – пришлось помогать матери невесты накинуть шаль; она упорно щеголяла по торжественным случаям в этой огромной желтой узорчатой накидке, хотя мода на такие давным-давно прошла, и это широченное, кричащих тонов облачение неизменно вызывало фурор на улице.

Огюст и госпожа Жоссеран следовали за невестой, все остальные следовали за ними, кто с кем, нарушая шепотками торжественное безмолвие вестибюля. Теофиль прибился к Дюверье, смущая его невозмутимое достоинство жалобами и причитаниями, которые нашептывал ему на ухо, и требуя совета; тем временем Валери, уже вполне спокойная, шла, скромно потупившись, слушала нежные утешения мадам Жюзер и делала вид, будто не замечает яростных взглядов супруга.

– А где твой молитвенник? – в ужасе вскричала госпожа Жоссеран, когда все уже сели в экипажи.

Анжель пришлось бежать наверх за молитвенником в белом бархатном переплете. Наконец тронулись в путь. Их вышел проводить весь дом – даже служанки и консьерж с супругой. Мари Пишон спустилась вместе с уже одетой Лилит, словно собралась гулять с ней, и вид невесты, такой красивой и нарядной, растрогал ее до слез. Консьерж отметил про себя, что одни только жильцы с третьего этажа не высунули носа из квартиры: странные субъекты, все у них не как у людей!

А в церкви Святого Роха уже были широко распахнуты двери, и от портала до мостовой стелилась красная дорожка. Накрапывал дождь, это майское утро выдалось очень холодным.

– Тринадцать ступенек! – шепнула мадам Жюзер на ухо Валери, когда они подошли к дверям. – Дурная примета!

Как только свадебный кортеж направился по центральному проходу к алтарю, где ярко, как звезды, сияли свечи, над головами присутствующих торжествующе загремел орган. Это была богатая, приветливая церковь с большими, светлыми окнами в бледно-желтых и нежно-голубых наличниках, со стенами и колоннами красного мрамора, с фигурами четырех евангелистов, которые поддерживали деревянную раззолоченную кафедру; в боковых капеллах поблескивала золотая и серебряная церковная утварь. Своды украшала яркая, веселая, как в Опере, роспись. С потолка на длинных цепях свисали хрустальные люстры. Когда дамы проходили мимо калорифера, подолы юбок вздымались от его теплого дуновения.

– Вы уверены, что не забыли обручальное кольцо? – спросила госпожа Жоссеран у Огюста, который усаживался вместе с Бертой в кресла перед алтарем.

Тот всполошился, решив было, что оставил кольцо дома, потом нащупал его в жилетном кармане. Впрочем, его будущая теща отошла, не дождавшись ответа. Едва войдя в церковь, она непрестанно оглядывала, обшаривала взглядом присутствующих: шаферов – Трюбло и Гелена, свидетелей невесты – дядюшку Башляра и Кампардона, свидетелей жениха – Дюверье и доктора Жюйера и целую толпу знакомых, дружба с которыми составляла предмет ее гордости. Наконец она заприметила Октава, который энергично прокладывал дорогу госпоже Эдуэн, и, отведя его за колонну, торопливым шепотом переговорила с ним. Молодой человек изумленно смотрел на нее, ничего не понимая. Тем не менее он любезно кивнул в знак согласия.

– Все улажено, – шепнула госпожа Жоссеран на ухо Валери, после чего прошла вперед и снова заняла одно из кресел для родственников, позади Берты и Огюста.

Здесь сидели Жоссеран, супруги Вабр и Дюверье. Теперь орган выдыхал стремительные и радостные пассажи, перемежая их басовыми вздохами. Внизу все места были заняты, на хорах также толпились зрители, мужчины стояли вдоль стен, в боковых нефах за колоннами. Аббат Модюи доставил себе удовольствие лично благословить брачный союз одной из своих духовных дочерей.

Появившись в стихаре перед собравшимися, он приветствовал их дружеской улыбкой; все эти лица были ему знакомы. Певчие уже затянули «Veni Creator»[8], орган продолжил свою торжественную песнь, и как раз в этот момент Теофиль заметил Октава, стоявшего слева от певчих, перед капеллой Святого Иосифа.

Клотильда попыталась задержать брата, но тот пробормотал:

– Нет, не могу, я этого не вынесу.

И чуть ли не силой потащил за собой Дюверье как представителя их семейства.

А «Veni Creator» по-прежнему победно разносился по всей церкви. Несколько голов повернулись в их сторону.

Теофиль, грозивший надавать Октаву пощечин, был в таком исступлении, что поначалу не смог выдавить из себя ни слова; вдобавок он был слишком мал ростом, так что ему пришлось встать на цыпочки.

– Сударь, – сказал он наконец, – вчера я вас видел здесь с моей женой…

Но в этот момент «Veni Creator» смолк, и Теофиль испугался, услышав собственный голос. Притом и Дюверье, крайне смущенный происходящим, попытался убедить его, насколько неудачно выбрано место для объяснений. А перед алтарем уже началась церемония венчания. Священник, обратившийся к брачующимся с вдохновенным наставлением, взял обручальное кольцо, дабы благословить его, провозгласив:

– Benedie, Domine Deus noster, annulum nuptialem hunc, quem nos in tuo nomine benedicimus…[9]

Но Теофиль решился повторить, правда уже потише:

– Сударь, вчера вы были в этой церкви с моей женой.

Октав все еще не оправился от удивления после советов госпожи Жоссеран, из которых ничего не понял; тем не менее он преподнес ему, с самым непринужденным видом, следующую историю:

– Да, в самом деле, я случайно встретил тут госпожу Вабр, и мы вместе пошли посмотреть, как идут переделки распятия, которыми руководит мой друг Кампардон.

– Стало быть, вы подтверждаете?.. – пролепетал оскорбленный супруг в новом приступе ярости. – Подтверждаете?..

Дюверье пришлось похлопать его по плечу, чтобы успокоить. Высокий детский голосок певчего проникновенно ответил:

– Amen.

– И вы, конечно, признаете свое письмо? – продолжал Теофиль, протянув Октаву листок.

– Послушайте, здесь не место… – вмешался шокированный советник. – Вы совсем уж обезумели, милый мой!

Октав развернул листок. Присутствующие заволновались, начали перешептываться и подталкивать друг друга, наблюдая за этой сценой поверх своих молитвенников; никто уже не следил за церемонией венчания. Одни только брачующиеся по-прежнему сидели перед священником, скованные и серьезные. Потом Берта все-таки обернулась, заметила бледного Теофиля, стоявшего перед Октавом, и с этого момента едва слушала священника, то и дело искоса поглядывая в сторону капеллы Святого Иосифа.

А Октав тем временем читал вполголоса:

– «Кошечка моя, сколько счастья ты подарила мне вчера! Итак, до вторника, в капелле Святых Ангелов, возле исповедальни».

Священник, услышавший от жениха «да», произнесенное тоном солидного человека, который ничего не подписывает, предварительно не прочитав, обратился к невесте:

– Обещаете ли и клянетесь ли вы во всем хранить верность господину Огюсту Вабру, как и надлежит преданной супруге, согласно заповеди Господа нашего?

Однако Берта, заметившая письмо, с нетерпением ждала, когда раздадутся пощечины, и жадно косилась из-под фаты в угол церкви, уже не слушая священника. Наступила тягостная пауза. Наконец она поняла, чего от нее ждут, и не раздумывая торопливо ответила:

– Да-да.

Удивленный аббат Модюи проследил за ее взглядом, догадался, что в дальнем углу церкви происходит что-то необычное, и, в свой черед, отвлекся от церемонии венчания. Теперь история передавалась шепотом из уст в уста, о ней узнали все присутствующие. Дамы, бледные и серьезные, не спускали глаз с Октава. Мужчины едва скрывали игривые усмешки. Госпожа Жоссеран успокаивала Клотильду Дюверье, недоуменно пожимая плечами. Одна лишь Валери, растроганная церемонией венчания, казалось, ничего не замечала вокруг.

– «Кошечка моя, сколько счастья ты подарила мне вчера!..» – снова читал Октав, изображая глубокое удивление. Затем, вернув листок мужу, сказал: – Сударь, я ничего не понимаю. Это не мой почерк, и письмо написано не мною… Да вот, взгляните сами!

Он вынул из кармана блокнот, куда, будучи пунктуальным человеком, заносил все свои расходы, и протянул его Теофилю.

– Как это – не ваш почерк? – пролепетал тот. – Вы смеетесь надо мной, это должен быть ваш…

Священник уже готовился перекрестить левую руку Берты, но его взгляд был устремлен в угол церкви, и он, забывшись, осенил знамением ее правую руку, пробормотав:

– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti![10]

– Amen, – ответил маленький певчий, вставший на цыпочки, чтобы также разглядеть происходящее в углу церкви.

Итак, скандал не состоялся. Дюверье непреложно доказал Теофилю, что письмо написано не Октавом. Присутствующие уныло вздыхали и перешептывались, они были почти разочарованы. И когда все они, еще не остыв от напряжения, повернулись наконец к алтарю, оказалось, что Берта и Огюст уже повенчаны, – невеста не придала этому никакого значения, и только жених запомнил каждое слово священника, каждый миг этой процедуры; единственное, что его мучило, – это мигрень, заставлявшая беднягу прикрывать левый глаз.

– Ах, дорогие дети! – сказал дрожащим голосом еще не пришедший в себя Жоссеран господину Вабру, который с самого начала церемонии был занят тем, что считал горящие свечи, сбивался и снова начинал свой подсчет.

А в нефе снова загудел орган; аббат Модюи опять вышел на публику в праздничном облачении, и певчие затянули торжественную праздничную мессу. Тем временем дядюшка Башляр обходил боковые капеллы, читая латинские надписи на саркофагах и не понимая ни слова; особенно его заинтересовала эпитафия, посвященная герцогу де Креки[11]. Трюбло и Гелен подошли к Октаву, желая разузнать подробности инцидента, и теперь все трое хихикали, укрывшись за кафедрой. Песнопения внезапно обрели грозную мощь ураганного ветра; маленькие певчие усердно размахивали кадильницами, затем раздавался звон церковного колокольчика, и наступала тишина, в которой слышалось лишь бормотание священника у алтаря. А растерянный Теофиль не находил себе места; он вцепился в Дюверье, досаждая ему паническими гипотезами и не понимая, как это человек из «свидания» и человек «из письма» оказались разными людьми.

Присутствующие неотрывно следили за каждым его жестом, – казалось, вся церковь, с шествиями священников, латынью, музыкой и ладаном, взволнованно обсуждает историю с письмом. Когда аббат Модюи, прочитавший «Отче наш», спустился с кафедры, чтобы дать последнее благословение супругам, он обвел недоуменным взглядом взбудораженную паству – возбужденных женщин, ухмылявшихся мужчин – в ярком веселом свете, льющемся из окон, среди роскошного убранства центрального нефа и боковых капелл.

– Не признавайтесь ни в чем, – шепнула госпожа Жоссеран Валери, когда семья после мессы направилась к ризнице, где новобрачные и свидетели должны были расписаться в церковной книге.

Однако им пришлось дожидаться Кампардона, который увел нескольких дам, чтобы показать им реставрацию распятия в глубине церкви, за дощатой строительной перегородкой.

Наконец архитектор явился и, извинившись за опоздание, поставил свою размашистую, кудрявую подпись на брачном свидетельстве. Аббат Модюи, из уважения к обеим семьям, самолично подавал каждому перо и указывал место для подписи, улыбаясь всем с чисто светской, любезной обходительностью в этом мрачноватом помещении, чьи резные деревянные стены насквозь пропахли ладаном.

– Ну-с а вы, мадемуазель? – спросил Кампардон у Ортанс. – Разве вам не хочется последовать примеру сестры?

Однако он тут же устыдился своей бестактности, а Ортанс, которая была старшей сестрой невесты, молча стиснула зубы. Тем не менее она рассчитывала нынче же вечером, во время бала, добиться решительного ответа от Вердье, которого вынуждала сделать выбор между ней и его сожительницей. И поэтому сухо ответила:

– Мне не к спеху… Выйду замуж, когда захочу.

Она повернулась спиной к архитектору и чуть не столкнулась со своим братом Леоном, который только что подоспел на церемонию – как всегда, с опозданием.

– Ну ты и хорош, осчастливил папу и маму! Это надо же – не явиться в церковь на венчание младшей сестры!.. Мы надеялись, что ты хотя бы приедешь вместе с мадам Дамбревиль.

– Мадам Дамбревиль делает то, что ей угодно, – сухо парировал молодой человек, – а я делаю то, что могу.

Между ним и этой дамой уже пробежал холодок. Леон считал, что она слишком долго держит его при себе; он устал от этой связи, чьи тяготы переносил лишь потому, что она посулила ему устроить какой-нибудь выгодный брак, и вот уже две недели добивался от нее выполнения обещания. А мадам Дамбревиль, сгоравшая от любви, даже пожаловалась госпоже Жоссеран на то, что именовала капризами ее сына. В результате этой последней пришлось побранить его, упрекнув в пренебрежении к семье, – можно ли пропускать такие торжественные события, как нынешняя свадьба?! Однако Леон, с его непреклонным тоном молодого демократа, оправдался срочными поручениями депутата, у которого служил секретарем, подготовкой совещания и другими неотложными делами.

– Однако же бракосочетание такая недолгая церемония, – необдуманно заметила мадам Дамбревиль, умоляюще глядя на него и пытаясь задобрить.

– Не всегда! – сухо парировал Леон.

И он отошел, чтобы поцеловать Берту, а затем пожать руку своему новоиспеченному зятю; мадам Дамбревиль, в своем наряде цвета палой листвы, побледнела, с трудом скрывая жгучую обиду, но все же гордо выпрямилась и заставила себя кое-как улыбаться входившим гостям.

Это был нескончаемый поток друзей, знакомых и прочих приглашенных, набившихся в церковь и теперь длинной чередой проходивших через ризницу. Новобрачные стояли в центре, радостно и смущенно пожимая эти бесконечные руки. Жоссераны и Дюверье не успевали представлять им гостей. Они то и дело недоуменно переглядывались: Башляр наприглашал кучу людей, которых никто не знал и которые бесцеремонно говорили в полный голос. Мало-помалу обстановка становилась тягостной: люди теснились, протягивали руки поверх чужих голов, юные девушки были зажаты между какими-то толстопузыми мужланами, и их белые юбки запутывались между ног этих папаш, братьев и дядьев, потных и красных, еще не остывших от похождений в каком-нибудь потаенном уголке приличного квартала.

Как раз об этом Гелен и Трюбло, отойдя в сторонку, рассказывали Октаву: накануне Дюверье чуть было не застукал Клариссу с другим, и ей пришлось ублажать его ласками, чтобы он не обнаружил правду.

– Смотри-ка! – прошептал Гелен. – Он как раз целует молодую – представляю, как от него несет духами Клариссы!

Наконец поток гостей начал редеть. Теперь в ризнице остались только родные и самые близкие друзья. Позор Теофиля по-прежнему обсуждался в толпе, между дежурными рукопожатиями и поздравлениями; ни о чем другом там не говорили. Госпожа Эдуэн, только что узнавшая об инциденте с письмом, разглядывала Валери с удивлением женщины, для которой супружеская верность приравнивалась к физическому здоровью. Аббат Модюи, которого кто-то, несомненно, посвятил в это происшествие, выглядел довольным: его любопытство было удовлетворено, и сейчас он изъяснялся еще более медоточиво, чем прежде, стоя посреди своей паствы с ее тайными пороками. Что делать: еще одна жгучая, внезапно открывшаяся рана, которую следовало упрятать под покровом религии! И аббат, решив коротко переговорить с Теофилем, тактично внушил ему, что и нечестивцев следует прощать, ибо пути Господни неисповедимы; в первую очередь он стремился погасить скандал, разводя руками с видом жалости и бессильного отчаяния, словно хотел скрыть от Неба это скандальное происшествие.

– Наш кюре святой человек, где уж ему знать, что это такое! – прошептал Теофиль; отповедь священника привела беднягу в полное смятение.

Валери, которая из соображений приличия держала около себя мадам Жюзер, взволнованно выслушала примирительную речь, с которой аббат Модюи счел необходимым обратиться к ней. Когда свадебная процессия вышла наконец из церкви, она пропустила вперед Берту под руку с мужем, а сама задержалась около обоих отцов новобрачных.

– Вы, должно быть, довольны, – сказала она Жоссерану, стараясь говорить непринужденно. – Поздравляю вас!

– Да-да, – вяло вставил Вабр, – слава богу, еще одна тяжкая обуза с плеч!

Пока Трюбло и Гелен хлопотали, рассаживая всех дам по экипажам, госпожа Жоссеран, чья шаль привлекала внимание уличных зевак, упорно стояла на тротуаре, чтобы вдоволь насладиться своим материнским триумфом.

Праздничный ужин, который состоялся в ресторане отеля «Лувр», был все еще омрачен злополучным скандалом Теофиля. Это было подлинное наваждение: о нем говорили весь остаток дня – в экипажах, по дороге к Булонскому лесу, – и все дамы дружно сходились на том, что муж мог бы потерпеть до завтра, обнаружив злосчастное письмо.

Впрочем, теперь за столом сидели только самые близкие гости обеих семей. Единственным веселым сюрпризом стал тост дядюшки Башляра, которого Жоссераны не могли не пригласить, даром что боялись сюрпризов с его стороны. К тому времени как подали жаркое, он был уже мертвецки пьян и, подняв бокал, запутался в своем тосте:

– Я счастлив от счастья, которое испытываю… – повторяя его и не зная, как закончить.

Гости снисходительно улыбались. Огюст и Берта, смертельно уставшие, временами удивленно переглядывались, словно не понимали, почему сидят здесь, рядом, а когда вспоминали, смущенно склонялись над тарелками. На бал пригласили около двухсот человек. И гости начали прибывать уже с половины десятого. Просторный «красный салон», освещенный тремя люстрами, освободили, сдвинув стулья к стенам и оставив в дальнем конце место для маленького оркестра; вдобавок родственники новобрачных сняли номер в отеле, где могли передохнуть.

И как раз в тот момент, когда Клотильда Дюверье и госпожа Жоссеран начали принимать первых гостей, бедняга Теофиль, за которым следили с самого утра, позволил себе прискорбную грубость. Кампардон попросил Валери оставить за ним первый вальс. Она засмеялась, и ее муж усмотрел в этом новый вызов.

– Вы смеетесь… смеетесь! – пролепетал он. – Так признайтесь же, от кого это письмо?.. Ведь кто-то же написал его – это письмо?

Бедняге понадобился целый день, чтобы выделить эту мысль из смятенных предположений, в которые его поверг ответ Октава. Теперь он упорно держался вопроса: если это не господин Муре, значит есть кто-то другой? И добивался, чтобы ему назвали этого другого. Поскольку Валери отошла от него, не ответив, он догнал ее и грубо схватил за плечо, чуть не вывернув ей руку и твердя с жестокостью рассерженного ребенка:

– Я тебе сейчас руку сломаю… Говори, от кого это письмо?

Испуганная молодая женщина смертельно побледнела и едва сдержала крик боли. Кампардон почувствовал, как она бессильно приникла к его плечу в одном из тех нервных приступов, которые часами терзали ее. Он едва успел довести ее до комнаты, снятой обеими семьями, и уложить на диван. Подоспевшие дамы – мадам Дамбревиль и госпожа Жюзер – распустили шнуровку ее корсета, а сам Кампардон тактично вышел.

Однако три-четыре человека в зале успели заметить эту жестокую выходку Теофиля. Клотильда Дюверье и госпожа Жоссеран продолжали встречать гостей, мало-помалу заполонявших просторное помещение светлыми дамскими нарядами и черными фраками. В зале стоял невнятный гул поздравлений и пожеланий, вокруг новобрачной мелькали бесконечные улыбающиеся лица: пухлые, грубоватые у отцов и матерей, худенькие у девочек, тонкие и участливые у молодых женщин. В глубине зала один из скрипачей настраивал свой инструмент, издававший короткие жалобные всхлипы.

– Я прошу меня извинить, – сказал Теофиль, подойдя к Октаву; он встретился с ним глазами в тот момент, когда выкручивал руку жене. – Но согласитесь, на моем месте любой человек заподозрил бы вас, не правда ли. А теперь я хочу пожать вам руку в знак того, что признаю свою ошибку.

Он пожал Октаву руку и отвел его в уголок – бедняге хотелось найти человека, перед которым он мог выговориться, облегчить душу.

– Ах, сударь, если вам все рассказать…

И начал долго, пространно говорить о своей жене. До замужества она была такой хрупкой; окружающие в шутку предрекали, что ее излечит только брак. Девушка задыхалась в лавке родителей, где он виделся с ней целых три месяца, каждый вечер; в то время она всегда была такой милой и покорной, печальной, но очаровательной.

– И что же: замужество ее не исцелило, ничуть не исцелило… Прошло несколько недель, а она вела себя ужасно, мы никак не могли поладить. Скандалы на пустом месте… И каждую минуту у нее менялось настроение, она то смеялась, то плакала, неизвестно почему. Какие-то абсурдные чувства, безумные идеи, постоянное стремление разозлить всех вокруг… В конце концов, сударь, мой дом превратился в сущий ад.

– Очень странно, – пробормотал Октав, лишь бы что-нибудь сказать.

И тут бедняга-муж, бледный как смерть, привстав на цыпочки, чтобы не выглядеть смешным на своих коротеньких ножках, заговорил о постыдном поведении этой несчастной. Дважды он было заподозрил ее в супружеской измене, но собственная порядочность не позволяла ему укрепиться в этой мысли. Однако на сей раз он все-таки был вынужден признать очевидное. Ведь в данном случае все очевидно, не правда ли? И он стал шарить дрожащими пальцами в жилетном кармане, где лежало роковое письмо.

– И добро бы она делала это из-за денег, такое я еще мог бы понять, – добавил он. – Однако я совершенно уверен, что ей не платят, иначе мне это стало бы известно… Но тогда объясните мне, что с ней творится? Я ее буквально на руках ношу, в нашем доме у нее есть все, что душе угодно, и я не понимаю… Может, хоть вы что-нибудь понимаете – в таком случае объясните мне, Христа ради!

– Да, это странно, очень странно, – повторил Октав, шокированный этими признаниями; он не знал, как ему отделаться от собеседника.

Однако муж, снедаемый лихорадочным желанием узнать правду, упорно не отпускал его от себя. В зал вышла из комнаты мадам Жюзер; она что-то шепнула на ухо госпоже Жоссеран, которая в этот момент почтительно приветствовала знаменитого ювелира из Пале-Рояля, и та, крайне взволнованная, вышла за ней следом.

– Мне кажется, у вашей супруги сильнейший нервный припадок, – сказал Октав Теофилю.

– Ах, оставьте! – сердито ответил тот, уязвленный тем, что сам он недостаточно тяжело болен, чтобы над ним так хлопотали. – Она очень довольна, что вызвала этот переполох и что все ее жалеют… Я чувствую себя ничуть не лучше, чем она, и вдобавок никогда ей не изменял, вот так-то!

Госпожа Жоссеран все не возвращалась в зал. Среди близких прошел слух, что Валери бьется в сильнейших конвульсиях. Ее могли бы сдерживать только мужчины, но, поскольку она была полураздета, от помощи Трюбло и Гелена отказались. Тем временем оркестр заиграл кадриль. Берта открыла бал в паре с Дюверье, который танцевал с подобающей его положению важностью; тем временем Огюст составил им визави в паре с Ортанс, за отсутствием ее матушки. От молодых скрыли приступ Валери, чтобы не омрачать им праздник. Бал был в самом разгаре; в зале, ярко освещенном люстрами, не умолкал веселый смех. Полька, чей задорный, скачущий ритм подчеркивали скрипки, заставила пары вихрем носиться по залу среди всплесков длинных дамских тренов.

– Доктор Жюйера… где доктор Жюйера? – спросила госпожа Жоссеран, выбежав из комнаты.

Врач был приглашен на свадьбу, но никто из присутствующих его пока не видел. Госпожа Жоссеран не могла скрыть глухого раздражения, которое мучило ее с самого утра. И она излила его перед Октавом и Кампардоном, не стесняясь в выражениях:

– Ну, с меня хватит! Весь этот нескончаемый разврат… на свадьбе моей дочери!

Она стала высматривать в толпе Ортанс и наконец заметила ее; та беседовала с господином, которого госпожа Жоссеран видела со спины, но по широким плечам тотчас опознала Вердье. Это лишь усугубило ее раздражение. Она сухо подозвала дочь и сказала, понизив голос, что лучше бы ей быть в распоряжении матери в такой трудный день, как этот. Ортанс не приняла ее упреков. Она торжествовала: Вердье только что назначил день их свадьбы, через два месяца, в июне.

– Ах, оставь меня в покое! – ответила мать.

– Уверяю тебя, мама… Он уже трижды в неделю не ночует дома, чтобы приучить ту к своему отсутствию, а через две недели и вовсе съедет оттуда. Тогда между ними все будет кончено, и я его получу.

– Оставь меня в покое! – повторила мать. – Меня уже тошнит от вашего романа!.. Будь любезна дождаться у входа доктора Жюйера и сразу прислать его ко мне… А главное, ни слова твоей сестре!

И она вернулась в соседнюю комнату, оставив в зале Ортанс, которая бормотала себе под нос, что ей, слава богу, не требуется ничье одобрение и что у нее-то уж будет больше гостей на свадьбе, когда она выйдет замуж удачнее некоторых. Тем не менее она вышла в вестибюль дожидаться врача.

Теперь оркестр играл вальс. Берта танцевала с молоденьким кузеном мужа, поочередно оказывая честь всем его родственникам. Госпоже Дюверье не удалось отделаться от приглашения дядюшки Башляра, и он безумно раздражал ее, шумно дыша в лицо. В зале становилось все жарче; мужчины, вытиравшие пот со лба, осаждали буфет. Маленькие девочки затеяли танцевать в углу зала друг с дружкой, тогда как их матери, сидевшие в сторонке, тоскливо вспоминали об упущенных женихах своих незадачливых дочерей.

Гости непрестанно поздравляли обоих отцов – Вабра и Жоссерана, которые сидели рядышком, не расставаясь, хотя при этом оба молчали, тогда как окружающие развлекались вовсю и нахваливали перед ними этот веселый бал. Такое веселье было, по выражению Кампардона, добрым предзнаменованием. Архитектор из вежливости выражал беспокойство состоянием Валери, но при этом не пропускал ни одного танца. Ему пришло в голову послать свою дочь Анжель разузнать новости о больной, от его имени. Четырнадцатилетняя девочка, которая с самого утра сгорала от интереса к этой даме, доставившей всем столько хлопот, с восторгом согласилась пробраться в запретную комнату. Поскольку она долго не выходила, архитектор осмелился приоткрыть дверь и заглянуть в щелку. Его дочь стояла возле дивана и глядела как завороженная на Валери, чья обнаженная грудь, сотрясаемая спазмами, выступала из расшнурованного корсета. Дамы возмущенно загалдели, приказывая ему уйти, и он ретировался, поклявшись перед этим, что просто хотел узнать, как дела.

– Скверно, все очень скверно, – печально доложил он тем, кто стоял возле этой двери. – Они едва удерживают ее вчетвером… Надо же, при таком сложении и при таких судорогах еще ничего себе не сломать!..

В результате около двери собралась целая группа любопытных. Гости вполголоса обсуждали все подробности припадка, вплоть до мелочей. Дамы, знавшие о происшествии, подходили туда же, между двумя кадрилями пробирались в комнату, а затем, выйдя оттуда, все докладывали мужчинам и снова шли танцевать. Теперь это был самый что ни на есть таинственный уголок, где тихо перешептывались, где обменивались понимающими взглядами, посреди всеобщего шумного ажиотажа. Один только Теофиль, всеми забытый, топтался перед этой дверью, растравляя себя мыслью о том, что над ним все насмехаются и что он не должен этого терпеть.

Наконец прибыл доктор Жюйера; он торопливо пересек бальную залу в сопровождении Ортанс, на ходу рассказывавшей ему о происшествии. За ними шла госпожа Дюверье. Несколько человек, заметивших врача, удивились; по залу тотчас поползли шепотки. Едва врач исчез за дверью комнаты, как госпожа Жоссеран вышла оттуда вместе с мадам Дамбревиль. Она была вне себя от гнева: ей пришлось вылить на голову Валери целых два графина воды; никогда еще она не видела столь нервозной женщины! Теперь она решила обойти бальную залу, чтобы одним своим появлением пресечь нескромные сплетни. Однако при этом она шла с таким скорбным видом, с такой горькой усмешкой, что все окружающие мгновенно догадывались о положении дела.

Мадам Дамбревиль ни на шаг не отставала от нее. С самого утра она то и дело заводила речь о Леоне, пытаясь печальными намеками побудить ее ходатайствовать перед сыном, дабы укрепить их связь. Она указала ей на Леона, который с видом преданного поклонника вел на место после танца какую-то высокую сухопарую девицу.

– Он нас совсем забыл, – сказала она с наигранно легким смешком, едва сдерживая подступавшие слезы. – Побраните же вашего сына за то, что он даже не удостаивает нас взглядом.

– Леон! – позвала его мать.

И когда тот подошел, добавила с грубой откровенностью, даже не думая смягчать свою отповедь:

– Почему ты рассорился с мадам?.. Она тебя ни в чем не упрекает. Объяснитесь же, наконец. Дурной характер ни к чему путному не приведет.

И она оставила их вдвоем, лицом к лицу, оцепеневших от удивления. Мадам Дамбревиль взяла Леона под руку, и они подошли к окну, где переговорили, после чего покинули зал вместе, с видом любящей пары. Она поклялась Леону, что осенью женит его.

Госпожа Жоссеран, продолжавшая расточать улыбки направо и налево, вдруг увидела перед собой Берту, запыхавшуюся после очередного танца, ярко-розовую в своем белом, уже помятом платье, и взволновалась до глубины души. Она горячо обняла дочь, думая, по какой-то смутной ассоциации, о той несчастной, что лежала в соседней комнате, с искаженным конвульсиями лицом.

– Бедная моя деточка, бедная деточка!.. – бормотала она, осыпая дочь горячими поцелуями.

На что Берта преспокойно спросила:

– Ну как она там?

К госпоже Жоссеран тут же вернулась ее обычная бдительность: неужто и Берта все знает?!

Ну разумеется, та все знала, как и остальные. Разве только ее супруг – и она указала на Огюста, который вел к буфету какую-то старую даму, – еще не слышал об этой истории. Но она сейчас же попросит кого-нибудь ввести его в курс дела, чтобы он не выглядел так глупо, – вечно он все узнает позже других и ни о чем не догадывается.

– Боже мой, а я-то изо всех сил пыталась скрыть этот скандал! – воскликнула уязвленная госпожа Жоссеран. – Ну что ж, больше я не стану церемониться, пора с этим кончать. Я не потерплю, чтобы эти Вабры выставили тебя на посмешище!

И в самом деле, все уже всё знали – просто не говорили об этом вслух, чтобы не омрачать бал. Оркестр заглушил первые сочувственные слова; а позже гости даже начали посмеиваться над этой историей, в непринужденных объятиях танцующих пар. В зале стояла жара, наступала ночь. Лакеи разносили прохладительные напитки. На одном из диванчиков две маленькие девочки, разморенные усталостью, спали, крепко обнявшись, щекой к щеке. Вабр, сидевший подле оркестра, рядом с хрипящим контрабасом, решился посвятить Жоссерана в свой великий проект: вот уже две недели, как его одолевают сомнения, которые тормозят работу, – речь шла о том, как обозначить картины двух живописцев, носящих одно и то же имя; тем временем сидевший рядом Дюверье, собрав вокруг себя группу слушателей, пылко порицал императора, который дозволил играть в «Комеди Франсез» пьесу, бичующую общество. Однако стоило оркестру вновь заиграть вальс или польку, как слушателям приходилось посторониться: танцующим парам требовалось много места; дамские шлейфы подметали паркет, вздымая пыль, заставляя колебаться теплые огоньки свеч и разнося по залу смутные ароматы духов.

– Ей уже полегчало, – доложил подбежавший Кампардон, который снова заглянул в комнату к больной. – Теперь туда можно войти.

Некоторые из друзей рискнули проведать Валери. Она все еще лежала, но кризис миновал; из приличия ее обнаженную грудь прикрыли полотенцем, обнаруженным на консоли. Клотильда Дюверье и мадам Жюзер стояли у окна, слушая доктора Жюйера, который объяснял им, что эти припадки иногда проходят, если обложить шею больного горячими компрессами. Увидев Октава, входившего вместе с Кампардоном, Валери знаком подозвала к себе молодого человека и обратилась к нему с несколькими словами, все еще несвязными из-за недавнего приступа. Ему пришлось сесть рядом с больной по приказу врача, который категорически запретил перечить ей; таким образом, Октав, уже выслушавший недавно признания мужа, выслушал теперь ее собственные. Она трепетала от страха, принимала Октава за своего любовника, умоляла спрятать ее. Потом внезапно узнала его и разразилась слезами, горячо благодаря за утреннюю ложь во время венчания. А Октав вспоминал ее прежний приступ, тот, которым он пытался воспользоваться с похотливым желанием школьника. Теперь он стал ее другом, и она будет исповедоваться ему – что ж, пожалуй, это и к лучшему.

В этот момент Теофиль, все еще топтавшийся за дверью, решился наконец войти в комнату. Вот ведь другие мужчины уже побывали там, так почему бы не последовать их примеру?! Однако его появление вызвало целый переполох. Услышав голос мужа, Валери снова судорожно затряслась, и все решили, что у нее начинается новый приступ. А он, отталкивая руки дам, которые мешали ему подойти, упрямо твердил:

– Я прошу ее только об одном – назвать имя… Пускай назовет его имя!

Но тут вошедшая госпожа Жоссеран разгневалась не на шутку. Стремясь погасить скандал, она затолкала Теофиля в угол и разъяренно заявила:

– Да что ж это, сударь, когда вы оставите нас в покое?! С самого утра вы досаждаете нам своими глупостями… Вам недостает такта, да-да, вы бестактны до безобразия! Такие вещи не выясняют в день свадьбы соседей!

– Позвольте, мадам, – пролепетал он, – это мое дело, оно вас не касается!

– Как это – не касается меня?! Да ведь я теперь член вашего семейства – неужто вы считаете, что эта история должна меня забавлять, притом на венчании моей дочери?!. Хорошенькую же свадьбу вы ей устроили! Ни слова больше, сударь, вы бестактный человек!

Бедняга совсем растерялся и посмотрел вокруг, ища поддержки. Но дамы открыто выказывали ему свою холодность, давая понять, что строго осуждают такое поведение. Да, госпожа Жоссеран нашла верное слово: он проявил бестактность; бывают такие обстоятельства, когда необходимо сдерживать свои порывы. Даже сестра Теофиля – и та его осуждает. А он все еще пытается протестовать, и это вызывает всеобщее возмущение. Нет-нет, пусть даже не смеет оправдываться, воспитанные люди так себя не ведут!

Этот выговор заткнул ему рот. Он выглядел таким потерянным, таким несчастным, со своими хилыми руками и ногами, с унылым лицом старой девы, что дамы в конце концов начали усмехаться. Мужчина, который лишен того, что делает женщину счастливой, не имеет права жениться. Ортанс мерила беднягу презрительным взглядом; маленькая Анжель, на которую не обращали внимания, вертелась вокруг него, насмешливо разглядывая, словно искала причину его убожества, и он стушевался вконец, залившись краской, когда все эти рослые, грузные, широкобедрые создания обступили его со всех сторон. Однако и они чувствовали, что надобно как-то уладить дело. Валери снова разрыдалась, и доктор Жюйера опять начал смачивать ей виски. Но тут дамы, переглянувшись, поняли, как поступить: их сблизил дух женской солидарности. И они подступили к мужу.

– Черт возьми, – шепнул Трюбло, снова подойдя к Октаву, – до чего же все просто: говорят, письмо-то было адресовано служанке.

Госпожа Жоссеран, услышав это, обернулась, восхищенно глядя на него. Затем, обратившись к Теофилю, сказала:

– Ну подумайте сами: будет ли безвинная женщина опускаться до оправданий, когда ее обвиняют так грубо, как вы?! А вот я могу кое-что сказать вам вместо нее… Это письмо обронила Франсуаза, та самая служанка, которую ваша жена уволила из-за непристойного поведения. Ну что, довольны вы теперь? Вам должно быть стыдно, сударь!

Сперва несчастный супруг только пожал плечами. Однако все дамы, сохраняя серьезность, отвергали его обвинения с полнейшей убежденностью в своей правоте. И когда мадам Дюверье гневно крикнула, что брат ведет себя мерзко, что она порвет с ним отношения, бедняга сдался и бросился обнимать жену, умоляя ее о прощении и жаждая добиться ответной ласки. Это была весьма трогательная сцена. Даже госпожа Жоссеран и та расчувствовалась.

– Вот так-то: худой мир лучше доброй ссоры! – с облегчением сказала она. – Слава богу, нам удастся спокойно, без скандала, завершить этот день.

Когда Валери помогли одеться и она появилась в большой зале под руку с Теофилем, всем показалось, что свадебное торжество достигло апофеоза. Время шло уже к трем часам ночи, гости начинали расходиться, но оркестр из последних сил играл кадриль за кадрилью. Мужчины ухмылялись при виде помирившейся супружеской пары. Медицинский термин, брошенный Кампардоном в адрес бедняги Теофиля, преисполнил ликованием мадам Жюзер. Юные девицы теснились вокруг Валери, жадно рассматривая ее, но тут же принимали глуповато-наивный вид под негодующими взглядами матерей. Тем временем Берта наконец-то пошла танцевать со своим супругом и, похоже, что-то тихонько шепнула ему на ухо. Огюст, посвященный наконец в эту историю, обернулся, не сбавляя темпа, и посмотрел на своего брата Теофиля с удивлением и превосходством человека, которому подобные истории уж никак не грозят. Наконец заиграли финальный галоп, и пары понеслись по залу в душной жаре, в рыжеватом мерцании свечей, чьи пляшущие огоньки играли яркими отсветами на медных подвесках канделябров.

– Вы с ней близко знакомы? – спросила госпожа Эдуэн, которая кружилась в объятиях Октава, наконец-то приняв его приглашение на танец.

Молодому человеку почудилось, что по ее стройной, прямой спине пробежала легкая дрожь.

– Совсем незнаком, – ответил он. – Я крайне огорчен тем, что меня впутали в эту историю… К счастью, бедняга-муж все проглотил.

– Это очень дурно, – объявила его партнерша, со своей всегдашней серьезностью.

Октав, несомненно, ошибся: когда по окончании танца он опустил руку, обвивавшую талию госпожи Эдуэн, она даже не запыхалась; ее глаза были по-прежнему ясны, темные бандо идеально гладки. Однако конец бала омрачило другое скандальное происшествие. Дядюшке Башляру, вдрызг напившемуся у буфета, пришла в голову игривая мысль. Внезапно все увидели, как он отплясывает перед Геленом нечто совершенно непристойное. Свернутые салфетки, засунутые спереди под застегнутый сюртук, придавали ему вид полногрудой кормилицы, а два больших кроваво-красных апельсина торчавшие из-под салфеток, напоминали о мясной лавке. На сей раз возмутились все присутствующие: даже если человек зарабатывает бешеные деньги, он должен знать меру и не забывать о приличиях, особенно в присутствии молодых людей! Жоссеран, стыдясь, в полном отчаянии приказал вывести шурина из залы. Дюверье с омерзением глядел ему вслед.

В четыре часа утра новобрачные приехали на улицу Шуазель, с ними прибыли Теофиль и Валери. Поднимаясь на третий этаж, где молодым обустроили квартиру, они столкнулись с Октавом, который также шел к себе. Молодой человек из вежливости посторонился, но Берта сделала то же самое, и они столкнулись.

– Ох, извините, мадемуазель! – сказал он.

Это слово «мадемуазель» рассмешило их обоих. Берта посмотрела на Октава, и ему вспомнился ее первый взгляд на этой же самой лестнице – веселый и задорный взгляд, ставший для него, нового жильца, очаровательным приветствием. Похоже, сейчас они оба вспомнили об этом, и Берта покраснела, а Октав уже поднимался к себе, в одиночестве, в мертвой тишине, царившей на верхних этажах дома.

Огюст, истерзанный мигренью, мучившей его с самого утра, уже вошел, прикрывая левый глаз, в квартиру, куда поднялись и его родственники. Прощаясь с Бертой, Валери, уступив внезапному порыву нежности, крепко обняла ее, окончательно смяв белое подвенечное платье, поцеловала и шепнула на ухо:

– Дорогая моя, желаю, чтобы вам повезло больше, чем мне!

Два дня спустя, около семи часов вечера, Октав пришел к Кампардонам ужинать и застал там только Розу в шелковом кремовом пеньюаре с белой кружевной отделкой.

– Вы кого-нибудь ждете? – спросил он.

– Да нет, – ответила она с легким смущением. – Как только придет Ашиль, мы тотчас же сядем ужинать.

В последнее время архитектор вел себя как-то странно: постоянно опаздывал к столу, прибегал домой красный, встрепанный, проклиная навалившиеся дела. И каждый вечер исчезал куда-то под разными предлогами, отговариваясь встречами в кафе, придумывая какие-то собрания в дальних концах города. Теперь Октаву часто приходилось составлять Розе компанию до одиннадцати вечера; он уже понял, что муж предложил ему столоваться у них, чтобы было кому развлекать его супругу, а та мягко сетовала на мужа, делясь с Октавом своими страхами и говоря: «Боже мой, я ведь предоставляю мужу полную свободу, просто я очень тревожусь, когда он возвращается после полуночи!»

– Скажите, вам не кажется, что с некоторых пор он ходит грустный? – спросила она Октава с легкой тревогой.

Нет, молодой человек ничего такого не заметил.

– Мне кажется, он скорее чем-то озабочен… Может быть, у него не ладятся работы в Святом Рохе… – сказал он.

Но госпожа Кампардон только кивнула и сменила тему. Теперь она проявила интерес к делам Октава, начала расспрашивать его, как обычно, чем он сегодня занимался, с чисто материнской или сестринской заботой. Он столовался у них около девяти месяцев, и она обращалась с ним как с родным сыном.

Наконец явился архитектор.

– Добрый вечер, милочка, кошечка моя, – сказал он, целуя жену с пылкой нежностью любящего мужа. – Представь: один болван битый час продержал меня на улице!

Октав тактично отсел подальше, но все же услышал их тихий разговор:

– Она придет?

– Нет. Да и зачем это?! Ты, главное, не волнуйся.

– Но ты же мне поклялся привести ее!

– Ну хорошо, хорошо… Она придет. Теперь ты довольна? Я сделал это только ради тебя.

Все сели за стол. За ужином разговор шел об английском языке, который вот уже две недели изучала Анжель. Кампардон неожиданно решил, что девушкам необходимо знать английский, а поскольку Лиза прежде служила у одной актрисы, приехавшей из Лондона, каждое блюдо, которое она должна была поставить на стол, становилось предметом обсуждения на этом языке. Нынче вечером, после долгих мучительных попыток произнести слово «rumsteak», служанка должна была подать жаркое; правда, Виктория передержала его на огне, так что «ромштекс» оказался жестким, как подметка.

Они уже приступили к десерту, когда внезапный звонок в дверь заставил вздрогнуть госпожу Кампардон.

– Там пришла кузина мадам! – объявила Лиза оскорбленным тоном служанки, которую забыли посвятить в семейные тайны.

И в самом деле, в столовую вошла Гаспарина – в простеньком черном шерстяном платье продавщицы, с осунувшимся, унылым лицом. Роза, кокетливо одетая в шелковый кремовый пеньюар, пухленькая и свежая, встала, чтобы встретить ее; она была так взволнована, что у нее навернулись слезы на глаза.

– Ах, моя дорогая, – прошептала она, – как это мило с твоей стороны… Забудем прошлое, не правда ли?

Она обняла кузину и нежно расцеловала ее. Октав из вежливости решил было удалиться, но хозяева запротестовали: он должен остаться, ведь он здесь свой человек! Что ж, он остался и с интересом следил за этой сценой. Кампардон, поначалу сильно смущенный, прятал глаза от обеих женщин, пыхтел, суетился в поисках сигары; тем временем Лиза, с грохотом собиравшая посуду, переглядывалась с Анжель, удивленной не меньше.

– Это твоя родственница, – объявил наконец архитектор дочери. – Ты, наверно, слышала, как мы говорили о ней… поцелуй же ее.

Девочка подчинилась со всегдашней угрюмой миной; ей не понравился изучающий взгляд Гаспарины, которая начала расспрашивать, сколько ей лет, чем она занимается. Позже, когда все собрались перейти в гостиную, девочка предпочла последовать за Лизой, которая яростно захлопнула дверь столовой, бросив напоследок:

– Ничего себе! Интересно посмотреть, что здесь дальше будет? – не боясь, что ее услышат хозяева.

В гостиной Кампардон, все еще не остывший от волнения, начал оправдываться:

– Честное слово, эта прекрасная мысль пришла в голову не мне… Роза сама захотела помириться с вами. Вот уже неделя, как она мне твердит каждое утро: «Разыщи ее… разыщи!» Ну вот, я и разыскал вас в конце концов.

И архитектор, словно чувствуя потребность убедить в этом Октава, отвел его к окну и добавил:

– Ох уж эти женщины… Меня это ужасно тяготило, боюсь я таких историй. Одна справа, другая слева, и никакого буфера между ними… Но мне пришлось уступить – Роза уверяла, что так всем нам будет лучше. В общем, нужно попытаться. Теперь моя жизнь будет зависеть от них обеих.

– А как твое здоровье? – вполголоса спросила Гаспарина. – Ашиль мне рассказал… Тебе сейчас не лучше?

– Нет, не лучше, – печально ответила Роза. – Как видишь, я ем, я хорошо выгляжу… Но это мне не помогает… и никогда не поможет.

И она заплакала. Теперь уже Гаспарина обняла ее и прижала к своей плоской, горячей груди, а Кампардон подбежал к ним, чтобы утешить.

Наконец Роза и Гаспарина сели рядышком на диванчик и начали вспоминать прошлое – дни, проведенные в Плассане у доброго папаши Домерга. В те годы у Розы был свинцовый цвет лица, худые руки и ноги девочки, тяжело переносившей взросление, тогда как Гаспарина уже в свои пятнадцать лет выглядела сформировавшейся женщиной, высокой и соблазнительной, с прекрасными глазами; и вот теперь они разглядывали и не узнавали друг дружку; одна – свежая, пухленькая, несмотря на вынужденное воздержание, другая – высохшая, истощенная нервной, сжигавшей ее страстью. В какой-то момент Гаспарина устыдилась своего пожелтевшего лица и заношенного платья, сидя рядом с Розой, наряженной в шелк, прикрывавшей кружевными воланами пышную белоснежную грудь. Однако она подавила этот приступ ревности и с первых же минут повела себя как бедная родственница, такая жалкая в сравнении с нарядной, привлекательной кузиной.

– Почему ты плачешь? – участливо спросила она. – Ты же не страдаешь от боли, и это главное… А остальное не важно – ведь тебя постоянно окружают любящие близкие!

И Роза начала успокаиваться, даже заулыбалась сквозь слезы. Архитектор в порыве умиления обнял за талии обеих женщин, поочередно раздавая им поцелуи и лепеча:

– Да-да, мы будем очень любить друг друга… мы будем очень любить тебя, бедная моя цыпонька… Вот увидишь, все наладится, главное – теперь мы вместе! – И, обернувшись к Октаву, добавил: – Ах, дорогой мой, что бы там ни говорили, а лучше семьи ничего нет!

Конец вечера прошел очень приятно. К Кампардону, неизменно засыпавшему после ужина, когда он бывал дома, нынче вернулось бесшабашное веселье художника, со старыми шутками и непристойными песенками Школы изящных искусств. Около одиннадцати часов Гаспарина собралась уходить, и Роза решила проводить ее до двери, несмотря на то что ей трудно было ходить; перегнувшись через перила в торжественном безмолвии лестницы, она крикнула:

– Приходи почаще!

На следующий день заинтригованный Октав попытался разговорить кузину в «Дамском Счастье», когда они вместе принимали новую партию нижнего белья. Но Гаспарина отвечала сухо, почти враждебно: ей было неприятно, что он стал свидетелем вчерашней встречи. Впрочем, она давно невзлюбила его и, встречая в магазине, неизменно держалась почти неприязненно. Она уже давно угадала намерения Октава в отношении хозяйки магазина и следила за его упорной осадой с мрачным видом и презрительными гримасами, иногда приводившими его в смущение. Когда эта злобная дылда с иссохшими руками оказывалась между ним и госпожой Эдуэн, он испытывал четкое и неприятное ощущение, что ему никогда не удастся добиться своего.

Октав отвел себе на эту осаду шесть месяцев. Прошло уже четыре, и его снедало нетерпение. Каждое утро он спрашивал себя, не следует ли ему форсировать ход событий, поскольку он так и не добился расположения этой женщины, неизменно хладнокровной и невозмутимой. А ведь поначалу она с таким интересом отнеслась к его смелым замыслам, к мечтам о создании современных магазинов, выставлявших миллионы товаров на тротуары Парижа. Господин Эдуэн нередко бывал в отлучке, и тогда она сама, вместе с Октавом, вскрывала по утрам деловые письма, задерживала его у себя, советовалась, одобряла его идеи, и между ними возникало нечто подобное деловой дружбе. Их руки соприкасались на пачках счетов, дыхание смешивалось при обсуждении цен, и общий восторг объединял их перед кассой в дни особенно высокой прибыли. Октав старался затягивать такие моменты; в конечном счете он решил завоевать владелицу магазина, сделав ставку на коммерческую сторону ее натуры, и одержать победу, улучив момент слабости в день особенно выгодной внезапной продажи. А потому старался изобрести какой-нибудь неожиданный трюк, который отдаст госпожу Эдуэн в его власть. Ну а пока стоило закончить обсуждение дел, как она тотчас обретала всегдашнее властное хладнокровие, вежливо отдавая ему распоряжения, как отдавала их остальным приказчикам, и управляла работой магазина с холодным бесстрастием красивой женщины, затянутой в строгое, неизменно черное платье, носившей короткий мужской галстук на своей груди античной статуи.

К этому времени господин Эдуэн расхворался, и ему пришлось провести целый сезон в Виши, на водах. Октав искренне радовался отсутствию хозяина. Госпожа Эдуэн, несмотря на свой неприступный нрав, неизбежно должна была смягчиться в отсутствие супруга. Однако его надежды не оправдались: он не почувствовал в ней ни трепета, ни томного желания. Напротив, теперь она была намного энергичней, судила обо всем еще более здраво, смотрела за порядком еще зорче. Встав на заре, она самолично принимала товар в подвалах, с деловитостью приказчика, как всегда с пером за ухом. Ее видели повсюду, сверху донизу, в отделах шелка и белья; она зорко следила за прилавками и за продажей, спокойно и невозмутимо обходила магазин, и к ее платью не приставала ни одна пылинка среди нагромождения тюков, едва помещавшихся в чересчур тесном здании. Когда Октав сталкивался с ней в каком-нибудь узком проходе, между кипами шерстяных товаров и стопками полотенец, он уступал ей дорогу намеренно неловко, чтобы задержать подле себя хоть на секунду, чтобы она коснулась его грудью, но она проходила мимо, настолько поглощенная делами, что он едва ощущал касание ее платья. Особенно досаждал ему зоркий взгляд мадемуазель Гаспарины, неизменно устремленный на них в такие моменты.

Однако молодой человек не отчаивался. Временами ему казалось, что цель уже близка, и он начинал обдумывать, как устроит свою жизнь, став любовником хозяйки. Он не прерывал связь с Мари в ожидании лучшего; до поры до времени она была ему удобна и ровно ничего не стоила, хотя впоследствии ее рабская преданность, вероятно, могла бы стать обременительной. Ну а пока он пользовался ею вечерами от нечего делать, заранее прикидывая, каким образом бросит ее. Внезапный, грубый разрыв отношений казался ему неуместным. Как-то праздничным утром, когда Жюль куда-то отлучился, Октав собрался посетить соседку, и ему неожиданно пришла в голову удачная мысль – вернуть Мари ее мужу, толкнуть этих любящих супругов в объятия друг другу, а самому устраниться так, чтобы не в чем было себя упрекнуть. Таким образом он сделал бы доброе дело; столь благородный поступок мог избавить его от всяких угрызений совести. Однако, пока он еще выжидал, ему не хотелось оставаться совсем без женщины.

Октава заботило еще одно осложнение, связанное с Кампардонами. Он предчувствовал, что скоро будет вынужден столоваться где-нибудь в другом месте. Вот уже три недели, как Гаспарина водворилась в квартире архитектора, где постепенно захватывала власть над ее обитателями. Сперва она приходила туда каждый вечер, потом ее стали видеть там и за обедом; несмотря на занятость в магазине, она начала распоряжаться всей жизнью семьи, вплоть до воспитания Анжель и закупки провизии. Роза непрестанно твердила Кампардону:

– Ах, как хорошо было бы, если бы Гаспарина жила у нас!

Но архитектор всякий раз восклицал, краснея от мучившего его тайного стыда:

– Нет-нет, это невозможно… Во-первых, где она будет спать?

И объяснял жене, что ему в таком случае придется уступить кузине свой кабинет, а самому вместе с рабочим столом и планами перебраться в гостиную. О, конечно, это его ничуть не стеснит, – возможно, в будущем он и решится на такую перемену, поскольку гостиная им не нужна, и наконец объявлял, что при заказах, которые сыплются на него со всех сторон, в кабинете ему скоро будет слишком тесно. Впрочем, Гаспарина вполне может жить там, где жила. К чему им так тесниться?!

– Когда людям хорошо, – твердил он Октаву, – не стоит стремиться к лучшему.

Как раз в это время ему пришлось уехать на два дня в Эврё: его беспокоили строительные работы в архиепископстве. Он уступил желанию монсеньора, не получив от него открытого кредита, однако установка калорифера и плиты для новых кухонь грозила обернуться огромными расходами, при которых он никак не мог бы уложиться в смету. Вдобавок церковная кафедра, на которую ему выделили три тысячи франков, грозила обойтись не меньше чем в десять тысяч. И он хотел обсудить это с монсеньором, чтобы оградить себя от неприятностей.

Роза ждала его обратно только к вечеру воскресенья. Он же внезапно заявился днем, прямо посреди обеда, и его появление вызвало настоящий переполох. Гаспарина сидела за столом, между Октавом и Анжель. Все притворились, будто ему рады, однако в воздухе витало что-то загадочное. По испуганному знаку хозяйки Лиза захлопнула дверь гостиной, а кузина стала заталкивать ногой под стол какие-то обрывки. Когда Кампардон захотел переодеться, его остановили:

– Погодите же. Выпейте хотя бы чашку кофе, раз уж вы пообедали в Эврё.

Наконец он обратил внимание на смятение Розы, и та бросилась ему на шею:

– Ах, друг мой, только не брани меня!.. Если бы ты сегодня вернулся к вечеру, все было бы уже в порядке.

И, трепеща, распахнула двери в гостиную, а затем в кабинет. На месте чертежного стола архитектора стояла кровать красного дерева, доставленная нынче утром мебельщиком. А стол передвинули в центр соседней комнаты; однако там еще царил полный хаос: эскизы и папки лежали вперемешку с одеждой Гаспарины, изображение Девы Марии с пылающим сердцем прислонили к стене, увенчав новым тазиком.

– Мы хотели сделать тебе сюрприз, – лепетала госпожа Кампардон в полном смятении, пряча лицо в жилетке супруга.

Архитектор молчал, растерянно озирая эту картину и стараясь не встречаться взглядом с Октавом. Тогда Гаспарина сухо спросила его:

– Кузен, вам это неприятно?.. Это Роза заставила меня. Но если вы полагаете, что я здесь лишняя, мне еще не поздно и уйти.

– Ах, милая кузина! – вскричал наконец архитектор. – Все, что делает Роза, всегда превосходно!

И тут супруга разразилась рыданиями у него на груди.

– Ну-ну, кошечка моя, что же ты плачешь, глупенькая?! Я очень доволен. Ты хотела, чтобы твоя кузина была рядом с тобой, – вот и прекрасно, пускай она живет рядом с тобой! А я ничего не имею против… Перестань же плакать! Вот смотри, я обнимаю тебя так же крепко, как люблю!

И он осыпал жену поцелуями. В таких случаях Роза, которой довольно было одного слова, чтобы расплакаться, тут же осушала слезы и успокаивалась. Вот и сейчас она в свой черед поцеловала мужа в бороду и шепнула ему:

– Ты был так суров. Поцелуй же ее теперь.

Кампардон поцеловал Гаспарину. Позвали Анжель, которая, разинув рот, во все глаза смотрела на эту сцену из столовой; ей также велели поцеловать кузину. Октав стоял в сторонке, находя, что в этой семье все чересчур уж ласковы друг к другу. Он с удивлением заметил, что Лиза относится к Гаспарине предупредительно, с почтением. Вот уж кому не откажешь в хитрости, так этой потаскухе с темными кругами под глазами.

Тем временем архитектор, засучив рукава и весело насвистывая, а то и напевая, как веселый мальчишка, занялся устройством комнаты Гаспарины. Та помогала ему – двигала мебель, раскладывала белье, перетряхивала одежду, а Роза, сидя в кресле из боязни переутомиться, давала им советы: куда поставить туалетный столик, куда – кровать, чтобы всем было удобно. Наконец Октав понял, что мешает их суете; он чувствовал себя лишним в этом столь дружном семействе и потому объявил, что нынче ужинает в городе. Он решил назавтра же поблагодарить госпожу Кампардон за ее любезное гостеприимство и больше не столоваться здесь, придумав какую-нибудь отговорку.

Часам к пяти дня, не зная, где ему разыскать Трюбло, Октав решил поужинать у Пишонов, чтобы не проводить вечер в одиночестве. Однако, войдя к ним, он застал бурный семейный скандал. Старики Вюйомы были вне себя от возмущения.

– Это просто непристойно! – кричала мать, стоя и гневно тыча пальцем в зятя, понуро сидевшего на стуле. – Вы же давали мне честное слово!

– А ты куда смотрела? – вторил ей отец, обращаясь к дочери, которая, вся дрожа, забилась в угол, возле буфета… – Вы что, хотите умереть с голоду?

Госпожа Вюйом надела шляпу, накинула шаль и торжественно провозгласила:

– Прощайте!.. Мы не станем поощрять ваш разврат своим присутствием. Раз уж вы пренебрегаете нашими советами, нам тут больше делать нечего… Прощайте! – И, заметив, что зять по привычке встает, собираясь их проводить, сказала, как отрезала: – Не трудитесь, мы дойдем до омнибуса без вашей помощи… Проходите вперед, господин Вюйом. Пусть они едят свой ужин, и пусть он пойдет им на пользу – скоро им нечего будет есть!

Пораженный Октав попятился, пропуская стариков. Когда те ушли, он взглянул на поникшего Жюля и смертельно бледную Мари возле буфета. Оба молчали.

– Что тут стряслось? – спросил он.

Однако молодая женщина не ответила, она начала плаксиво упрекать мужа:

– Я тебя предупреждала. Ты должен был подготовить их, сообщить как-нибудь помягче. Никакой срочности не было, ведь это еще незаметно.

– Да что у вас случилось? – повторил Октав.

И Мари вне себя, даже не обернувшись к нему, резко сказала:

– Я беременна.

– Но с чего они так взбесились? – закричал Жюль, в порыве негодования вскочив со стула. – Я-то думал, что будет честнее сразу сообщить им об этой беде… Неужто они думают, что мне это приятно?! Я поражен не меньше их! Тем более что это, черт возьми, не моя вина… ну скажи сама, Мари, как это могло случиться, откуда он взялся, этот ребенок?!

– Да я и сама не понимаю, – отвечала его жена.

Октав произвел мысленный подсчет. Она беременна уже пять месяцев, с конца декабря до конца мая; да, все сходилось. Он было растрогался, потом предпочел усомниться, однако умиление перевесило, и ему безумно захотелось чем-нибудь порадовать Пишонов. Тем временем Жюль продолжал причитать: деваться некуда, придется им его растить, этого младенца, хотя лучше бы он остался там, где сейчас. Что касается Мари, то она, обычно такая кроткая, сейчас сердито возражала мужу и в конце концов начала оправдывать свою мать, которая никогда не прощала ей непослушания. Постепенно супруги распалялись, обвиняя друг друга в появлении будущего ребенка, но тут их весело прервал Октав:

– Послушайте, раз уж он есть, тут ничего не поделаешь… Мне кажется, не стоит сегодня ужинать дома, это будет слишком грустно. Я приглашаю вас в ресторан, идет?

Молодая женщина зарделась от радости: ужин в ресторане был ее заветной мечтой. Но она заговорила о дочке, которая постоянно мешала ее развлечениям. Однако на сей раз было решено взять Лилит с собой. И вечер прошел чудесно. Октав повел супругов в ресторан «Модный антрекот» в отдельный кабинет – «чтобы чувствовать себя вольготней», по его выражению. И стал потчевать их вкусной едой, заказывая блюдо за блюдом, с щедростью, вызванной сознанием своей вины, не заботясь о счете и радостно наблюдая за тем, как они смакуют угощение. Более того, за десертом, когда Лилит уложили спать на диван, между подушками, он заказал шампанское, и теперь они, все трое, сидели с влажными глазами, поставив локти на стол, в приятном забытьи, разморенные душной жарой кабинета. Наконец часов в одиннадцать было решено возвращаться домой, но они так разгорячились, что холодный воздух улицы одурманил их еще больше. Вдобавок малышка, засыпавшая на ходу, не захотела идти пешком. И Октав, решивший быть щедрым до конца, нанял фиакр, хотя до улицы Шуазель было рукой подать. Сидя в экипаже напротив Мари, он постеснялся сжать между коленями ее ноги. И, только поднявшись в их квартиру, когда Жюль пошел укладывать Лилит, Октав коснулся поцелуем лба молодой женщины – прощальным поцелуем отца, вручающего свою дочь зятю.

Затем, увидев, как супруги, охмелевшие вконец, влюбленно переглядываются, Октав отвел их в спальню, а сам вышел из квартиры, пожелав сквозь закрытую дверь доброй ночи и много приятных сновидений.

«Черт возьми, – думал он, укладываясь в свою одинокую постель, – мне этот кутеж обошелся в пятьдесят франков, но они с лихвой их заслужили… В конце концов, я желаю только одного: пускай муж сделает эту крошку счастливой!»

И перед тем как заснуть, Октав, растроганный собственным благородством, твердо решил завтра же вечером пойти на решающий приступ.

Каждый понедельник, по вечерам, Октав помогал госпоже Эдуэн подводить итоги истекшей недели. Для этой процедуры они уединялись в кабинете на задах магазина, в узкой комнатке, где только и было что касса, письменный стол, пара стульев и диванчик. Однако именно в этот понедельник супруги Дюверье пригласили госпожу Эдуэн в «Опера Комик». Поэтому она вызвала к себе Октава в три часа пополудни. Несмотря на ясный солнечный день, им пришлось зажечь газовый рожок, так как в кабинете, выходившем во внутренний двор, стоял полумрак. Когда Октав закрыл дверь на задвижку, госпожа Эдуэн удивленно взглянула на него.

– Так нас никто не побеспокоит, – шепнул он.

Она кивнула, и они взялись за работу. Покупатели бойко расхватывали летние новинки, прибыль магазина непрерывно возрастала, трикотажные товары шли на этой неделе так хорошо, что мадам Эдуэн сказала с огорченным вздохом:

– Ах, если бы у нас было попросторнее!

– Но это целиком зависит от вас! – воскликнул Октав, начиная атаку. – У меня возник один замысел, который я хотел бы обсудить с вами.

Молодой человек давно уже обдумывал этот дерзкий план. Он состоял в следующем: нужно купить соседний дом на улице Нёв-Сент-Огюстен, выселить оттуда торговца зонтиками и продавца игрушек, а затем, расширив магазин, создать в нем новые, просторные отделы. Октав вдохновенно излагал свой проект, презрительно порицая старозаветные устои торговли в темных, затхлых недрах лавок без витрин и восхваляя новую, современную коммерцию, предлагающую женщине ослепительную роскошь товаров в хрустальных дворцах, где днем ворочают миллионами, а по вечерам зажигают иллюминацию, яркую, точно на пышных торжествах.

– Как только вы покончите со старыми лавками этого квартала, – говорил он, – вы привлечете к себе массу розничных покупателей. И вот пример: магазин шелковых тканей Вабра нынче составляет вам конкуренцию; так устройте же широкие витрины, выходящие на улицу, создайте специальный отдел шелков, и лет через пять вы подведете этого господина к банкротству… Кроме того, муниципалитет как будто намерен проложить улицу – ее уже называют улицей Десятого Декабря, – которая должна соединить Новую Оперу с Биржей. Мой друг Кампардон как-то рассказывал мне об этом. Такое новшество позволит вдесятеро расширить коммерческую деятельность нашего квартала.

Госпожа Эдуэн, облокотясь на бухгалтерскую книгу и подперев рукой красивую голову, внимательно слушала его. Она родилась в «Дамском Счастье», любила эту фирму, основанную ее отцом и дядей, и теперь ясно представляла себе, как ее магазин расширяется, поглощая соседние здания; это видение тешило ее живую фантазию, непреклонную волю и безошибочную интуицию женщины, мечтающей о новом Париже.

– Дядя Делёз никогда не согласится на это, – прошептала она. – Кроме того, мой муж серьезно болен.

И тут, заметив, что она колеблется, Октав заговорил своим голосом обольстителя, бархатным, певучим голосом актера… При этом он гипнотизировал ее взглядом, своими глазами цвета старого золота, которые женщины находили неотразимыми. Однако газовый рожок, горевший за спиной госпожи Эдуэн, тщетно согревал воздух – ее кожа оставалась все такой же прохладной, хотя она и позволила себе помечтать в неиссякающем потоке слов молодого человека. А тот утверждал, что изучил дела магазина с точки зрения прибыльности и даже составил уже приблизительную смету на будущее; все это он излагал вдохновенным тоном романтического пажа, признающегося в долго скрываемой любви. И зачарованная госпожа Эдуэн пришла в себя лишь в тот миг, когда очутилась в объятиях Октава. Он подталкивал ее к дивану, в полной уверенности, что она готова ему уступить.

– Господи, так вот вы ради чего… – с легкой печалью промолвила она, отстраняя его, словно расшалившегося ребенка.

– Да, да, ради этого! Я люблю вас! – вскричал Октав. – Умоляю, не отталкивайте меня. С вашей помощью я совершу переворот в торговле…

И он выдал до конца заготовленную длинную тираду, звучавшую так фальшиво. Госпожа Эдуэн не прерывала его, она слушала, стоя и снова перелистывая конторскую книгу. Потом, когда Октав смолк, ответила:

– Я все знаю, мне уже это говорили… Но я думала, что вы умнее прочих, господин Октав. И вы меня огорчили, в самом деле огорчили – я ведь полагалась на вас. А впрочем, молодым людям всегда не хватает здравого смысла… В таком магазине, как наш, нужен порядок, идеальный порядок, а вы стремитесь к переменам, которые все поставят с ног на голову. Здесь я не женщина, для этого у меня слишком много дел… ну подумайте сами: вы ведь такой здравомыслящий человек, как же вы не поняли, что я никогда не пойду на это, – во-первых, потому, что это глупо, во-вторых, бесполезно, а главное, у меня, к счастью, нет никакого желания.

Октав предпочел бы, чтобы она возмутилась, разгневалась, заговорила о высоких чувствах. Но ее бесстрастный голос, спокойная рассудительность практичной, уверенной в себе женщины привели его в полную растерянность. Он почувствовал себя смешным.

– Мадам, сжальтесь надо мной, – пролепетал он, все еще на что-то надеясь. – Вы не представляете, как я страдаю.

– О нет, вы не страдаете. И уж во всяком случае, скоро оправитесь… Однако там стучат, вам лучше отпереть дверь.

Октаву поневоле пришлось отодвинуть засов. В коридоре стояла мадемуазель Гаспарина – она пришла узнать, ожидаются ли сорочки с прошивками. Запертая дверь ее крайне удивила. Но она слишком хорошо изучила госпожу Эдуэн и, увидев ледяное лицо хозяйки и убитое – Октава, чуть заметно усмехнулась, глядя на него. Это привело его в ярость, он счел ее виноватой в своем фиаско. И когда Гаспарина ушла, внезапно объявил:

– Мадам, я нынче же вечером покидаю ваш магазин.

Это явилось полной неожиданностью для госпожи Эдуэн; она изумленно взглянула на него:

– Но почему же? Я ведь вас не увольняю… И то, что случилось, ровно ничего не значит, я не боюсь.

Эти слова окончательно взбесили Октава. Нет, он уйдет сейчас же, он не желает длить свои мучения ни минуты больше!

– Ну как угодно, господин Октав, – ответила она, как всегда невозмутимо. – Я сейчас же выплачу вам жалованье… В любом случае компания будет сожалеть о вашем уходе – вы работали прекрасно.

Выйдя на улицу, Октав понял, что вел себя как последний дурак. Пробило четыре часа, приветливое весеннее солнце золотило угол здания на площади Гайон. Октав шел по улице Сен-Рош куда глаза глядят, злясь на самого себя и мысленно прикидывая, как ему следовало бы действовать. Во-первых, почему он не попробовал переспать с этой Гаспариной? Она наверняка была бы не против; впрочем, ему, в отличие от Кампардона, не нравились такие скелетины, да и вряд ли он добился бы успеха: эта девица явно принадлежала к числу тех, кто сурово отваживает случайных любовников – что называется, на одно воскресенье, – когда у них есть постоянные, с понедельника по субботу. Далее: что за дурацкая мысль – стать любовником хозяйки! В магазине следовало зарабатывать деньги, а не требовать все разом – и хлеб и постель! В какой-то миг Октав, подавленный вконец, решил было повернуть обратно, прийти в «Дамское Счастье» и покаяться перед хозяйкой. Однако мысль о госпоже Эдуэн, такой неприступной и невозмутимой, разбудила в нем оскорбленную гордость, и он пошел дальше по улице Сен-Рош. Что сделано, то сделано, тем хуже! Он решил посмотреть, нет ли в церкви Кампардона, чтобы посидеть вместе с ним в кафе за рюмкой мадеры. Это отвлечет его от грустных мыслей.

Октав прошел через вестибюль к коридору, ведущему в ризницу, темному и грязному, как в притоне. Здесь он остановился в нерешительности, пристально оглядывая неф, как вдруг услышал чей-то голос:

– Вы, верно, ищете господина Кампардона?

Это был аббат Модюи, узнавший его. Архитектор сегодня отсутствовал, но аббат твердо решил показать молодому человеку, как реставрируют капеллу Голгофы, – эти работы чрезвычайно интересовали его самого. Он провел гостя за хоры и первым делом продемонстрировал ему капеллу Святой Девы, со стенами, облицованными белым мрамором, и алтарем, над которым возвышалась скульптурная группа в стиле рококо: младенец Иисус между святым Иосифом и Богородицей; далее, в глубине нефа, они прошли мимо капеллы Поклонения волхвов, где горели семь светильников в золотых канделябрах и стоял золотой алтарь, мерцавший в желтоватом полусвете, который создавали раззолоченные витражи. Однако дощатые перегородки слева и справа закрывали проход к апсиде, а трепетное безмолвие над черными, коленопреклоненными тенями, бормочущими молитвы, грубо нарушали удары кирки и голоса каменщиков, сливавшиеся в бесцеремонный грохот стройки.

– Проходите же, – сказал аббат Модюи, подбирая полы сутаны. – Я сейчас вам все объясню.

По другую сторону перегородки высились кучи сбитой штукатурки; вскрытый угол церкви, белый от строительной пыли и мокрый от разлитой воды, смотрел на улицу. Слева была еще видна Десятая станция (Иисус, распятый на кресте), а справа – Двенадцатая (Святые жены вокруг креста с распятым Иисусом). Однако группа промежуточной, Одиннадцатой станции (Иисус, умирающий на кресте) была снята и прислонена к стене – над ней-то сейчас и трудились рабочие.

– Вот, представьте себе, – продолжал священник. – У меня появилась мысль осветить центральную группу Распятия лучом естественного света, падающим сверху, из отверстия в куполе… Вы понимаете, какой эффект это произведет?

– Да-да, – прошептал Октав; эта экскурсия по разоренной церкви, среди строительного мусора, отвлекала от собственных тяжких раздумий.

Аббат Модюи, с его звучным голосом, выглядел сейчас руководителем рабочих сцены, распоряжавшимся установкой какой-то главной декорации.

– И естественно, здесь требуется идеальная, суровая простота – одни только каменные стены, никакой росписи, ни одного золотого мазка. Нужно, чтобы это походило на крипту, на что-то вроде мрачного подземелья… И вот тут самое сильное впечатление произведет фигура Христа на кресте, а у его ног – Богоматерь и Мария Магдалина. Я помещу распятие на вершине утеса, а белые фигуры скорбящих – внизу, на сером фоне; и тогда этот мой свет из отверстия в куполе озарит их, словно невидимый луч, словно животворное сияние, и фигуры выступят из полумрака, приобщенные этим божественным светом к жизни вечной… Вы увидите это, увидите! – И, обернувшись, аббат крикнул одному из рабочих: – Да уберите же оттуда Деву Марию, а то, не дай бог, сломаете ей ногу!

Рабочий подозвал напарника. Вдвоем они обхватили статую Девы Марии, подняли и потащили в сторонку, словно рослую белую девицу, упавшую в обморок.

– Поаккуратнее! – кричал аббат, пробираясь следом за ними через груды обломков, о которые уже порвал подол своей сутаны. – Ну-ка, погодите!

Он помог рабочим, подсунув руки под спину Марии, и отошел, весь перепачканный известковой пылью.

– Итак, – продолжал он, вернувшись к Октаву, – представьте себе, что две широкие двери нефа вон там, перед вами, распахнуты и вы можете пройти в капеллу Богоматери. А дальше, минуя алтарь и капеллу Поклонения волхвов, вы увидите в глубине сцену Распятия… Представляете, какое впечатление будут производить эти три огромные фигуры, эта драматическая сцена – простая и безыскусная, в глубине скинии, за пределами этого таинственного полумрака, вдали от витражей, ламп и золотых канделябров?! Ну, каково ваше мнение? Я полагаю, что это будет завораживающее зрелище, не правда ли!

Аббат разглагольствовал не умолкая, с радостным смехом, крайне гордый своим замыслом.

– Я думаю, что даже самые отъявленные безбожники и те будут потрясены, – сказал Октав, чтобы доставить ему удовольствие.

– Не правда ли! – вскричал тот. – Я жду не дождусь, когда все будет на своих местах.

Они вернулись в неф, но увлекшийся аббат и здесь продолжал рассуждать в полный голос, размахивая руками, точно подрядчик, и превознося Кампардона: вот уж кто, живи он в Средневековье, наверняка прославился бы как знаменитый мастер!

Он выпустил Октава через узенькую дверь в глубине церкви, но еще ненадолго задержал его во дворе дома священника, откуда была видна часть апсиды, полускрытой соседними строениями. Аббат жил здесь, на третьем этаже большого здания с облупленным фасадом, полностью отведенного клиру Святого Роха. Над входной дверью высилась статуя Богоматери, от высоких окон с плотными занавесями неуловимо веяло ладаном, а в безмолвии двора чудились неслышные шепотки исповедальни.

– Я зайду повидаться с господином Кампардоном нынче же вечером, – сказал аббат Модюи. – Попросите его дождаться меня… Я хочу спокойно обсудить с ним одно усовершенствование.

И он распрощался с Октавом легким поклоном, как светский человек. Октав наконец пришел в себя: церковь Святого Роха, с ее обновленными сводами, помогла ему успокоиться. Он с любопытством оглядывал этот жилой дом – нечто вроде каморки привратника, который должен был ночью дернуть за шнур, чтобы впустить кого-то в обитель Господню; эдакий монастырь, затерянный в мрачных дебрях квартала. Стоя на тротуаре, он еще раз поднял голову, чтобы осмотреть здание: голый фасад с зарешеченными окнами; цветочные ящики на пятом этаже, в железных оградках; а в цокольном этаже убогие лавчонки, приносившие кое-какую прибыль монахам, – они сдавали их часовщику, холодному сапожнику, вышивальщице и даже виноторговцу, к которому в дни похорон захаживали факельщики. Октав, подавленный своей неудачей в суровой мирской жизни, позавидовал безмятежному существованию старых служанок всех этих кюре, которые, верно, тихо-мирно поживали там, наверху, в каморках, благоухающих вербеной и душистым горошком.

Вечером, в половине седьмого, он вошел в квартиру Кампардонов, не позвонив, и наткнулся на архитектора и Гаспарину, страстно целовавшихся в передней. Кузина, которая только что вернулась из «Дамского Счастья», в спешке не заперла за собой входную дверь. Все трое застыли в изумлении.

– Моя жена еще причесывается, – пролепетал Кампардон, лишь бы что-нибудь сказать. – Пройдите к ней.

Октав, смущенный не меньше их, торопливо постучал в дверь Розы и вошел, не дожидаясь ответа, как близкий родственник. Нет, он решительно не мог продолжать столоваться здесь, теперь, когда застал их целующимися по углам.

– Войдите! – крикнула Роза. – А, это вы, Октав… Ничего-ничего, не смущайтесь.

При его появлении она даже не накинула пеньюар – так и сидела с обнаженными плечами и руками, сиявшими нежной, молочной белизной. Пристально глядя в зеркало, она завивала в мелкие локоны свои золотистые волосы. Роза ежедневно, часами сидела за туалетом, тщательно занимаясь своей внешностью, пристально разглядывая каждую родинку, прихорашиваясь, – и все лишь затем, чтобы потом раскинуться на диване в роскошном наряде как красивый бесполый идол.

– Вы сегодня выглядите еще прекраснее, чем обычно, – с улыбкой сказал Октав.

– Ах, боже мой, у меня только и есть что это занятие, – ответила она. – Оно хоть как-то развлекает… Вы же знаете, я никогда не интересовалась хозяйством, а уж теперь, когда Гаспарина живет у нас… По-моему, мне идут эти локоны. Когда я хорошо одета и чувствую себя красивой, меня это немного утешает.

Узнав, что ужин еще не готов, Октав рассказал о своем уходе из «Дамского Счастья», а затем выдуманную историю о работе в другом месте, которой якобы давно дожидался, – это послужило ему предлогом к тому, чтобы отказаться от обедов и ужинов у Кампардонов.

Роза удивилась: зачем уходить из магазина, где его ждала хорошая карьера? Впрочем, она была так занята созерцанием себя в зеркале, что почти не слушала его.

– Посмотрите-ка на это красное пятнышко, вон там, за ухом… – попросила она. – Неужели это прыщик?

Октаву пришлось оглядеть ее затылок, который она показала ему с невозмутимым спокойствием женщины, надежно огражденной от низких помыслов.

– Да нет там ничего, – ответил он. – Вы, верно, слишком сильно растерли это место, когда умывались.

Он помог ей надеть голубой шелковый пеньюар, расшитый серебристыми узорами и приготовленный для сегодняшнего вечера, после чего они прошли в столовую. Едва подали суп, как речь зашла об уходе Октава из магазина Эдуэнов. Кампардон заахал, а Гаспарина сидела со своей всегдашней, чуть заметной усмешкой; в остальном эти двое обращались друг с другом непринужденно, как всегда. Октав был даже тронут заботой, которой они оба окружали Розу. Кампардон наливал ей вина, Гаспарина выбирала лучшие куски жаркого. Нравится ли ей хлеб? – ведь они сменили булочника. Не подложить ли ей подушку под спину? И Роза, преисполненная благодарности, умоляла их не беспокоиться о ней. Она величественно восседала за столом в своем роскошном пеньюаре с кружевами, обрамлявшими нежный бюст красивой блондинки, и ела с отменным аппетитом, в отличие от понурого, осунувшегося мужа и кузины – тощей, чернявой, с костлявыми плечами под темным платьем, с телом, иссушенным страстью.

За десертом Гаспарина строго отчитала Лизу, которая надерзила хозяйке дома из-за пропавшего куска сыра. Служанка виновато оправдывалась. Гаспарина уже полностью распоряжалась хозяйством в доме и командовала служанками; одного ее слова было достаточно, чтобы повергнуть в дрожь саму Викторию с ее кастрюлями. Благодарная Роза одарила ее растроганным взглядом; с тех пор как Гаспарина водворилась в их доме, служанки начали уважать свою госпожу, и теперь она мечтала только об одном: заставить кузину покинуть «Дамское Счастье», по примеру Октава, и поручить ей воспитание Анжель.

– Ну посудите сами, – вкрадчиво сказала она, – здесь, в доме, столько всяких дел… Анжель, попроси хорошенько кузину, скажи ей, как это будет тебе приятно!

И девочка стала умолять кузину заняться ею, а Лиза, слушая ее, кивала. Однако и Кампардон, и Гаспарина не одобрили эту затею: нет-нет, нужно подождать, нельзя вот так взять да бросить магазин, остаться без заработка.

Отныне вечера в гостиной проходили чудесно. Кампардон уже не думал покидать дом. Как раз нынче вечером он взялся развешивать в комнате Гаспарины гравюры, полученные из багетной мастерской, – «Миньона, воздыхающая о небесах», «Вид на источник в Воклюзе» и прочие. Архитектор веселился вовсю; этот толстяк с рыжеватой взлохмаченной бородой, раскрасневшийся от обильной еды, был счастлив, как человек, удовлетворивший все свои желания. Он попросил кузину посветить ему, и все услышали, как он взбирается на стул и вбивает гвозди в стену. А Октав, оставшийся наедине с Розой, вернулся к своей истории и объявил ей, что с конца месяца будет вынужден обедать и ужинать на стороне. Она как будто удивилась, но видно было, что думает о другом, и сразу заговорила о муже и о кузине, прислушиваясь к их смеху:

– Надо же, как им весело развешивать эти картинки!.. Знаете, Ашиль стал таким домоседом: вот уже две недели, как он не бросает меня одну по вечерам, и больше никаких кафе, никаких совещаний и деловых встреч, а ведь вы помните, как я беспокоилась, когда он возвращался домой за полночь!.. Ах, какое это великое облегчение для меня! Я хотя бы чаще вижу его!

– Да-да, конечно, разумеется, – пробормотал Октав.

Потом Роза заговорила о том, как экономно ведется у них хозяйство с недавних пор. Все, буквально все в доме нынче идет на лад, тут смеются с утра до вечера.

– А когда я вижу, что Ашиль доволен, – продолжала она, – мне больше нечего и желать.

Затем она все же вернулась к делам молодого человека:

– Да, так неужто вы и вправду нас покидаете?.. О, останьтесь, прошу вас; теперь мы все будем счастливы!

Но Октав снова начал объяснять положение вещей. Наконец Роза как будто вникла в его резоны и опустила глаза: в самом деле, сейчас, когда их семья увеличилась, молодой человек становился лишним, и она испытала облегчение при мысли о его уходе – ведь он уже не будет нужен, чтобы развлекать ее по вечерам. Однако Роза заставила его пообещать, что он будет часто приходить повидаться с ней.

– Готово! Миньона уже в небесах! – раздался ликующий возглас Кампардона. – Погодите, кузина, я помогу вам спуститься.

Было слышно, как он снимает ее со стула и где-то ставит. Наступила пауза, вслед за чем прозвучал легкий смешок. Впрочем, архитектор тут же вернулся в гостиную и подставил жене разгоряченную щеку:

– Ну с этим покончено, моя курочка… Поцелуй-ка своего зайчика, он хорошо поработал!

Гаспарина вошла с вышиванием и села подле лампы. А Кампардон с шутками и прибаутками начал вырезать орден Почетного легиона, отпечатанный на какой-то этикетке, и залился багровым румянцем, когда Роза решила пришпилить булавкой ему на грудь эту картонную награду, – в доме из этого делали тайну, но кто-то пообещал Кампардону этот орден. Анжель, сидевшая по другую сторону от лампы, заучивала главу из Закона Божьего, изредка поднимая голову и оглядывая взрослых с загадочным видом хорошо воспитанной девицы, приученной молчать и скрывать от взрослых свои истинные мысли. Это был благостный вечер, патриархальный семейный очаг, где нынче царило тихое счастье.

И вдруг архитектор вздрогнул от возмущения. Он заметил, что дочь читает не Библию, а забытую на столе «Газетт де Франс».

– Анжель, чем ты занимаешься? – спросил он строго. – Нынче утром я зачеркнул красным карандашом одну статью. А ты прекрасно знаешь, что не должна читать зачеркнутые статьи.

– Папа, но я читала совсем другую, рядом с той, – возразила девочка.

Тем не менее отец забрал у нее газету, вполголоса сетуя Октаву на развращенность нынешней прессы. Вот, например, сегодняшний номер – в нем описано жуткое преступление. Если порядочные семьи уже не могут спокойно читать «Газетт де Франс», то на какую же прессу им подписываться?! И он возмущенно воздел глаза к небу, но тут вошедшая Лиза доложила о приходе аббата Модюи.

– Ох, я и забыл, – спохватился Октав, – он же просил меня предупредить вас о своем визите.

Аббат вошел улыбаясь. Поскольку архитектор не успел снять с груди свой картонный орден, он ужасно смутился, заметив эту улыбку. Дело в том, что именно аббат и хлопотал об этой награде для Кампардона, который до поры до времени скрывал ото всех его имя.

– Это все мои дамы… такие забавницы! – пролепетал Кампардон.

– Нет-нет, оставьте эту награду на месте, – добродушно ответил священник. – Она там хорошо смотрится, а мы попозже заменим ее на другую, настоящую.

После чего заботливо расспросил Розу о здоровье и горячо одобрил Гаспарину за то, что та прибилась к своей родне. Одиноким девицам в Париже грозит столько опасностей! Он говорил это с медоточивостью доброго духовного наставника, хотя прекрасно знал истинное положение вещей. Потом он завел разговор о работах в церкви и предложил одно удачное изменение в плане ремонта. Казалось, он явился, чтобы благословить счастливое воссоединение родственников и выправить таким образом двусмысленную ситуацию, о которой, верно, уже судачили в их квартале. Архитектор, реставрирующий Голгофу, обязан иметь безупречную репутацию в глазах порядочных людей.

Что касается Октава, то он, воспользовавшись приходом аббата Модюи, пожелал Кампардонам спокойной ночи и вышел. Проходя через переднюю, он услышал в темной столовой голос Анжель, которая также сбежала из гостиной.

– Значит, она зря на тебя накричала? – спросила она Лизу.

– Да ясное дело, что зря! – отвечала служанка. – Она же злобная, как цепной пес! Вы ж сами видели, барышня, как она меня за обедом осадила… Но мне плевать на нее! Перед такой злыдней нужно притворяться послушной смиренницей, а уж за дверью над ней можно и посмеяться вволю!

Судя по всему, Анжель бросилась обнимать Лизу, невнятно бормоча ей в шею:

– Верно, верно… И тем хуже для нее! Я люблю только тебя!

Октав уже начал было подниматься по лестнице, как вдруг ему безумно захотелось подышать свежим воздухом. Еще нет и десяти часов, можно пройтись до Пале-Рояля. Теперь он снова был одинок – никакой женщины; Валери и госпожа Эдуэн отвергли его сердечные чувства, и, пожалуй, он слишком поторопился вернуть мужу Мари – единственную, кого он завоевал так легко, без всяких усилий. Он заставлял себя насмехаться над этим, но на самом деле испытывал лишь печаль, с горечью вспоминая свои любовные победы в Марселе и видя в нынешнем фиаско дурное предзнаменование, серьезную угрозу своему всегдашнему везению соблазнителя. Когда его не окружали дамские юбки, он застывал, словно от ледяного холода. Даже госпожа Кампардон отпустила его так легко, не всплакнув! Нет, он должен взять победный реванш! Неужто Париж его отвергнет?!

Ступив на тротуар, он услышал окликнувший его женский голос и узнал Берту; она стояла на пороге магазина шелков, наблюдая за приказчиком, закрывавшим ставни.

– Неужто это правда, господин Муре? – спросила она. – Вы в самом деле ушли из «Дамского Счастья»?

Октав удивился: быстро же в этом квартале разносятся новости! Молодая женщина окликнула своего мужа: он как раз собирался завтра поговорить с Муре, так почему бы не сделать это прямо сейчас? И Огюст, со своей всегдашней унылой миной, без лишних слов предложил Октаву работать у него. Тот замялся от неожиданности и уже хотел было отказаться, памятуя о скромном статусе этого магазинчика. Но тут он посмотрел на хорошенькое личико Берты, которая радушно улыбалась ему, вспомнил веселый взгляд, которым она дважды одарила его – в день его приезда и в день ее свадьбы, – и решительно сказал:

– Хорошо, я согласен!

Так Октав сблизился с Дюверье. Возвращаясь домой, госпожа Дюверье частенько заглядывала в магазин брата и ненадолго задерживалась там, чтобы поболтать с Бертой; впервые заметив молодого человека за прилавком, она премило пожурила его за то, что он не держит слова, и напомнила, что тот обещался заглянуть как-нибудь вечерком, чтобы она могла прослушать его голос под аккомпанемент рояля. А ей этой зимой в одну из ближайших суббот как раз хочется снова исполнить сцену «Благословение кинжалов», дополнив хор двумя тенорами.

– Если это не нарушит ваших планов, – как-то сказала Октаву Берта, – вы могли бы после ужина подняться к моей золовке. Она вас ждет.

Она держалась с ним всего лишь как приветливая хозяйка.

– А я как раз нынче вечером собирался навести порядок на этих стеллажах, – заметил он.

– Не беспокойтесь, – возразила она, – здесь есть кому этим заняться… Сегодня я вас отпускаю.

Около девяти часов Октав нашел госпожу Дюверье в ее большом бело-золотом салоне. Все было готово: крышка рояля поднята, свечи зажжены. Поставленная на круглый столик лампа слабо освещала комнату, половина которой оставалась в полумраке. Заметив, что молодая женщина одна, Октав счел нужным осведомиться, здоров ли господин Дюверье. Она ответила, что тот отменно себя чувствует, однако коллеги доверили ему подготовить доклад, касающийся одного чрезвычайно важного дела.

– Вы ведь слыхали, оно связанно с улицей Прованс, – простодушно спросила она.

– Ах, так он его расследует! – воскликнул Октав.

Этот скандал спровоцировал в Париже нешуточные страсти; как же – подпольный дом терпимости, где влиятельные персоны растлевали четырнадцатилетних девочек. Клотильда вздохнула:

– Да, и это отнимает столько времени. Последние две недели у него не выдалось ни одного свободного вечера.

Октав взглянул на нее. От Трюбло ему было известно, что нынче вечером дядюшка Башляр пригласил Дюверье поужинать, а затем завершить вечер у Клариссы. Однако мадам Дюверье выглядела совершенно невозмутимой, она всегда говорила о супруге совершенно серьезно и сама верила тем немыслимым историям, которые приводила в оправдание постоянного отсутствия мужа у семейного очага.

– Еще бы! Он заботится о спасении душ, – смутившись от ее проницательного взгляда, пробормотал молодой человек.

Одна, в пустой квартире, она казалась ему прекрасной. Рыжие волосы оттеняли ее чуть вытянутое лицо, на котором читалась спокойная непреклонность поглощенной своими обязанностями женщины. В сером шелковом платье, с утянутыми корсетом из китового уса грудью и талией, она держалась с холодной любезностью, словно их разделяла тройная преграда.

– Итак, сударь, может быть, приступим? – снова заговорила она. – Вы ведь простите мою докучливость?.. И не смущайтесь, покажите себя, господина Дюверье здесь нет… Вы наверняка слышали, как он бахвалится тем, что терпеть не может музыки?

В свои слова она вложила столько презрения, что он позволил себе короткий смешок. Впрочем, это был единственный выпад против мужа, который она, достаточно сильная, чтобы скрывать ненависть и физическое отвращение, внушаемые ей мужем, изредка прилюдно позволяла себе, когда ей случалось прийти в полное отчаяние от его насмешек над ее любовью к музыке.

– Как можно не любить музыку? – восторженным тоном твердил Октав, стараясь проявить любезность.

Она села к инструменту. На пюпитре стоял раскрытый сборник старинных арий. Она выбрала отрывок из «Земиры и Азора» Гретри[12]. Заметив, что юноша едва читает по нотам, она сперва заставила его спеть вполголоса. После чего сыграла вступление, и он начал:

– Превосходно! – с восторгом воскликнула она. – Тенор, у вас, несомненно, тенор!.. Продолжайте, сударь.

Польщенный, Октав пропел следующие стихи:

Клотильда сияла. Уже три года она ищет именно такой голос! И она поделилась с Октавом своими разочарованиями. Взять, к примеру, господина Трюбло. Среди светских молодых людей совсем нет теноров: это явление, корни которого любопытно было бы исследовать, – вероятно, тому виной табак.

– А теперь внимание! – продолжала госпожа Дюверье. – Здесь нам потребуется больше экспрессии. Ну же, смелей.

Теперь на ее бесстрастном лице появилось выражение неги, она обратила на него томный взгляд. Октав счел, что Клотильда воспламенилась, он и сам воодушевился и находил ее обворожительной. Из соседних комнат не доносилось ни звука, – казалось, царивший в просторной гостиной полумрак внушает им томительное сладострастие. Склонившись из-за ее спины, чтобы лучше различать ноты, и касаясь грудью ее волос, он с трепетом едва слышно выдохнул две строчки:

Однако, как только утих последний звук музыкальной фразы, госпожа Дюверье сбросила со своего лица страстное выражение, словно маску. И на нем вновь проступила холодность. Октав отпрянул; ему не хотелось повторения того, что произошло с ним у госпожи Эдуэн.

– У вас прекрасно получится, – сказала госпожа Дюверье. – Следует только четче выделять ударные доли… Вот так, послушайте.

И она, с неукоснительностью дамы безупречной нравственности, чья страсть к музыке, ни в коей мере не затрагивая ее душу, выражается лишь в технике, раз двадцать пропела, отчеканивая каждую ноту: «Еще поболее, чем вы». Голос ее постепенно крепчал, заполняя гостиную пронзительными звуками, когда они оба внезапно услышали, как у них за спиной кто-то очень громко произнес:

– Мадам! Мадам!

Госпожа Дюверье вздрогнула и, увидев свою горничную Клеманс, спросила:

– А? Что?

– Мадам, ваш батюшка упал лицом в свои бумаги и больше не двигается… Я боюсь.

Тогда, еще не слишком понимая, что случилось, она в крайнем изумлении встала из-за инструмента и последовала за Клеманс.

Октав, который не осмелился пойти за ней, топтался посреди гостиной. Однако после нескольких минут колебаний и замешательства, когда он прислушивался к торопливым шагам и встревоженным голосам, молодой человек решился; он пересек какую-то неосвещенную комнату и вошел в спальню господина Вабра. Туда уже сбежалась вся прислуга, Жюли в кухонном фартуке, Клеманс и Ипполит, мысли которых еще были заняты прерванной партией в домино. Все они в растерянности толпились вокруг старика, а Клотильда склонилась над ним и звала, умоляя сказать хоть слово, одно только слово. Но он лежал носом в свои карточки и не шевелился. Наверное, лбом он наткнулся на чернильницу, потому что на левый глаз попали брызги чернил и теперь крошечными каплями стекали к губам.

– У него удар, – сказал Октав. – Нельзя оставлять его здесь, надо перенести на кровать.

Госпожа Дюверье была сама не своя. На смену ее обычной сдержанности пришло смятение. Она твердила:

– Вы полагаете, вы так полагаете… О боже, бедный отец!

Снедаемый тревогой Ипполит не спешил. Ему было противно притронуться к старику, который, не ровен час, помрет у него на руках. Так что Октаву пришлось прикрикнуть на лакея, чтобы тот ему помог. Вдвоем они уложили господина Вабра на кровать.

– Да принесите же теплой воды! – обратился молодой человек к Жюли. – Оботрите ему лицо.

Тут Клотильду обуял гнев на мужа. Одному Богу известно, где его носит! Что ей делать, если случится несчастье? Его будто нарочно нет дома, когда он нужен, хотя, что таить, здесь в нем редко нуждаются! Октав прервал ее размышления и посоветовал послать за доктором Жюйера. Об этом никто не подумал. Обрадовавшись возможности глотнуть свежего воздуха, Ипполит тотчас отправился за ним.

– Оставить меня одну! – продолжала Клотильда. – Даже не знаю, столько всего понадобится уладить… О бедный отец!

– Хотите, чтобы я оповестил ваших родных? – предложил Октав. – Я мог бы позвать ваших братьев… Это было бы предусмотрительно.

Она не ответила. Жюли и Клеманс пытались раздеть старика, в глазах госпожи Дюверье стояли крупные слезы. Она удержала Октава: ее брата Огюста нет дома, нынче вечером у него встреча; что же касается Теофиля, ему бы лучше и вовсе здесь не появляться, потому что один только его вид доконает отца. И она рассказала, что тот нынче сам наведался к сыну в квартиру напротив, чтобы получить просроченную плату, а там грубо обошлись с ним. В частности, Валери – она не только отказалась платить, но вдобавок еще потребовала деньги, обещанные стариком, когда она вышла замуж за его сына. Так что причиной удара, несомненно, стала эта сцена, потому что отец вернулся в чудовищном состоянии.

– Мадам, – прервала ее Клеманс, – у него одна сторона уже вовсе остыла.

Ее слова лишь усилили гнев госпожи Дюверье. Опасаясь, как бы не сказать лишнего при прислуге, она умолкла. Мужу, видно, плевать на семью! Ах, если бы она знала законы! Клотильда не находила себе места и шагала туда-сюда перед кроватью. Октав отвлекся на карточки и не мог отвести изумленного взгляда от чудовищно толстого слоя, которым они покрывали стол. В объемистой дубовой шкатулке были тщательно расставлены кусочки картона. «Изидор Шарботель»; Салон 1857 г. – «Аталанта»; Салон 1859 г. – «Лев Андрокла»; Салон 1861 г. – «Портрет г-на П.»[13], прочел он на одной из них. В этот момент Клотильда остановилась перед молодым человеком и тихим решительным голосом приказала:

– Поезжайте за ним.

Он удивился, тогда она передернула плечами с таким видом, будто отбросила в сторону историю с поручением по делу о притоне на улице Прованс, эту придуманную для всех вечную отговорку. В возбуждении она уже не сдерживалась:

– Вы сами знаете, улица Серизе… Все наши друзья знают.

Он было хотел возразить:

– Клянусь вам, мадам…

– Только не выгораживайте его! – продолжала она. – Я даже рада, пусть там бы и оставался… Ах, боже мой, если бы не отец!

Октав подчинился. Жюли краешком полотенца вытирала глаз господина Вабра. Но чернила уже подсохли, и брызги оставили на коже бледные пятнышки. Госпожа Дюверье посоветовала не слишком сильно тереть, а затем уже в дверях нагнала молодого человека.

– Никому ни слова, – шепнула она ему. – Ни к чему всех будоражить… Наймите фиакр, постучитесь туда и непременно привезите его.

Когда Октав ушел, она рухнула на стул у изголовья больного. Тот по-прежнему лежал без чувств, гнетущую тишину спальни нарушало только его дыхание, протяжное и мучительное. Доктор все не приходил; оставшись наедине с двумя служанками, которые с испугом смотрели на нее, охваченная навалившимся на нее ощущением безысходности, госпожа Дюверье разразилась рыданиями.

В тот вечер, непонятно, с какими намерениями – возможно, ради удовольствия попотчевать советника судебной палаты и продемонстрировать ему, сколь расточительны могут быть торговцы, – Башляр пригласил Дюверье в «Английское кафе». Вдобавок он привел Трюбло и Гелена; итак, собралось четверо мужчин. Не было ни одной женщины, потому что они не знают толк в еде: не отдают должное трюфелям и только вредят застолью. Кстати, дядюшка славился по всему кольцу бульваров роскошными ужинами, которые он задавал, когда у него вдруг появлялся клиент откуда-нибудь из отдаленных провинций Индии или Бразилии. Это были пиршества по три сотни франков на гостя, во время которых он с благородными намерениями упрочивал честь французской торговли. В такие моменты его охватывала лихорадка расточительства, он заказывал самые дорогие блюда, изысканные, порой несъедобные, гастрономические диковины: волжскую стерлядь, угрей с Тибра, тетеревов из Шотландии, шведских казарок, медвежьи лапы из Шварцвальда, жирные бизоньи горбы из Америки, репу из немецкого Тельтова, карликовые тыквы из Греции. Кроме того, он требовал редкостных деликатесов: персиков в декабре и молодых куропаток в июле. А помимо этого, роскошной сервировки: необычайных цветов, столового серебра, хрусталя – и такого обслуживания, чтобы весь ресторан лихорадило. Не говоря уже о винах, ради которых он обшаривал подвалы, требуя какой-нибудь невероятный сорт, считая все, что ему предлагают, недостаточно старым или редким и мечтая об уникальных бутылках по два луидора за бокал.

В тот летний вечер, когда всего было в изобилии, ему с трудом удавалось раздуть счет. И все же составленное накануне меню выглядело внушительно: суп-пюре из спаржи, круглые риссоли а-ля Помпадур; затем две закуски – форель по-женевски и говяжье филе «шатобриан»; два первых блюда, ортоланы а-ля Лукулл и салат с креветками; затем на горячее – седло косули с рагу из артишоков, а на десерт шоколадное суфле и сицилийские марципановые фрукты. Скромное и в то же время великолепное застолье сопровождалось поистине королевским выбором вин: к супу подали старую мадеру, к закускам – шато-фило пятьдесят восьмого года, к первому блюду – рейнский йоханнесберг и пишон-лонгвиль, к птице и салату – шато-лафит сорок восьмого года, к жаркому – шипучее мозельское и, наконец, к десерту – шампанское рёдерер в ведерке со льдом. При этом дядюшка сильно сокрушался по поводу бутылки стопятилетнего йоханнесберга, три дня назад проданной какому-то турку за десять луидоров.

– Да пейте же, сударь, – не отставал он от Дюверье, – благородные вина не пьянят… Это как пища – от изысканной не может быть никакого вреда.

Сам же он был сдержан. В тот день, с розой в бутоньерке, причесанный и гладковыбритый, он изображал добропорядочного господина и, против обыкновения, отказался от битья посуды. Трюбло и Гелен уплетали за обе щеки. Дядюшкины увещевания сработали, поскольку даже страдающий желудком Дюверье изрядно выпил, после чего, ничтоже сумняшеся, вернулся к салату с креветками. Разве что побагровели красные пятна на лице.

В девять часов ужин еще продолжался. Стоящие в канделябрах свечи ярко освещали столовое серебро и хрусталь; а прямо посреди роскошно сервированного стола увядали великолепные цветы в четырех корзинках. Помимо обслуживавших стол двоих метрдотелей, за каждым сотрапезником находился лакей, в обязанности которого входило вовремя подавать хлеб, подливать вино и менять тарелки. Было душно, хотя с бульвара тянуло ветерком. В пряных ароматах блюд и ванильном благоухании дорогих вин росло насыщение.

Когда принесли кофе с ликерами и сигарами, а все гарсоны удалились, дядюшка Башляр резко откинулся в кресле и удовлетворенно выдохнул:

– Ах! Славно-то как!

Трюбло и Гелен тоже вальяжно развалились и развели руками.

– Объелся! – сказал один.

– До отвала! – подхватил другой.

Отдуваясь, Дюверье кивнул и пробормотал:

– А креветки-то, креветки!

Все четверо переглянулись и захихикали. Вдали от семейных забот эти насытившиеся господа с лоснящимися лицами самозабвенно и неторопливо предались процессу пищеварения. Ужин стоил немалых денег, и они эгоистично радовались, что им ни с кем не пришлось делиться, рядом не оказалось ни одной девицы, которая могла бы злоупотребить их разнеженным состоянием. Они расстегнулись, навалились сытыми животами на стол и, полузакрыв глаза, поначалу даже уклонялись от беседы, чтобы в одиночку смаковать свое наслаждение. Однако вскоре, осознавая себя свободными и радуясь отсутствию особ противоположного пола, облокотились о стол и, сблизив раскрасневшиеся лица, увлеклись нескончаемым разговором о женщинах.

– Я, признаюсь, ими пресытился, – заявил дядюшка Башляр. – Самое драгоценное – это добродетель.

Дюверье согласно кивнул.

– И распрощался с наслаждениями… О да, скажу честно, я истаскался. К примеру, на улице Годо-де-Моруа я их всех знаю. Блондинок, брюнеток, рыженьких… к слову сказать, некоторые – не многие – прекрасно сложены… Есть еще, да вы и сами знаете, грязные притоны, вроде меблирашек на Монмартре, или глухие тупики в моем квартале, где встречаются поразительные женщины, да, уродливые, но что они с вами вытворяют…

– Да что вы все о девках! – надменным тоном перебил его Трюбло. – Не понимаю!.. Они никогда не оправдывают наших затрат.

Этот пикантный разговор приятно беспокоил Дюверье. Он маленькими глотками смаковал кюммель, а по его непроницаемому лицу порой пробегали судороги сладострастия.

– Что до меня, – промолвил он, – то я порок не приемлю. Он вызывает у меня негодование… Надеюсь, вы со мной согласитесь: любить женщину – это уважать ее. Для меня было бы немыслимо сблизиться с одной из этих несчастных, разумеется, если только она не встала на путь раскаяния и ее можно было бы вытащить из греха и вернуть к честной жизни. У любви нет и не может быть более благородного предназначения… Иными словами, возлюбленная видится мне, как вы понимаете, только порядочной женщиной. Перед такой, что уж говорить, я не нашел бы в себе сил устоять.

– Да видал я этих порядочных возлюбленных! – воскликнул Башляр. – Они еще несноснее других; да вдобавок шлюхи! Бойкие бабенки, которые напропалую гуляют у вас за спиной, так что того и гляди еще какой-нибудь болезнью вас одарят!.. Взять, к примеру, мою последнюю, вроде бы приличная дамочка – я познакомился с ней у входа в церковь. Арендую я ей, значит, в Терне модную лавочку – чтобы обеспечить ей положение в обществе; однако торговля ни с места. Так вот, сударь, поверите ли, она со всей улицей спала.

Гелен ухмылялся; его рыжие волосы были взъерошены сильнее обычного, от жара свечей по лбу стекал пот. Посасывая сигару, он проворчал:

– А та высокая из Пасси, из кондитерской лавки… И другая, что снимала комнату внизу, с этими ее подарками для сироток… Или вот капитанская вдова, помните? Она еще демонстрировала рубец от удара саблей у себя на животе… Все они, дядюшка, все до одной наставляли вам нос! Теперь-то, не правда ли, я могу вам это сказать. Так знайте, как-то вечером мне даже пришлось отбиваться от той, что со шрамом от сабельного удара. Она была бы не прочь, да я-то не столь глуп! Никогда не знаешь, до чего могут довести подобные женщины!

Башляр был задет. Однако постарался не выказать обиды и прищурил свои нависшие и постоянно моргающие веки:

– Мальчик мой, да хоть бери их всех. У меня есть кое-что получше.

Однако, довольный, что вызвал всеобщее любопытство, объясниться отказался. И все же его снедало желание проявить нескромность и как-то намекнуть, чтобы позволить сотрапезникам угадать, кто его сокровище.

– Юная девушка, – вымолвил он наконец, – и, слово чести, поистине девушка!

– Это невозможно! – выкрикнул Трюбло. – Таких больше не делают.

– Из хорошей семьи? – поинтересовался Дюверье.

– Лучше не бывает, – заверил дядюшка. – Вообразите существо, целомудренное до нелепости. Чистая удача. И получил-то я ее просто так. Она, разумеется, об этом еще даже не подозревает.

Изумленно слушавший его Гелен в сомнении покачал головой и пробормотал:

– Ну да, знаю-знаю.

– Как? Что ты знаешь? – рассердился Башляр. – Ничего ты не знаешь, мальчик мой; никто ничего не знает… Она только моя. Никто ее не видел. Никто к ней не прикасался… Держи руки подальше! – И, повернувшись к Дюверье, продолжал: – Уж вы-то, сударь, меня поймете, ведь у вас есть сердце. Навещая ее, я прихожу в такое умиление, что даже молодею. Наконец-то у меня появилось славное местечко, где я отдыхаю от всех этих потаскух… И знали бы вы, до чего хорошо она воспитана, как свежа, кожа нежная, словно лепесток, а что за плечи, бедра – не тощие, сударь, а кругленькие и крепенькие, что твой персик!

От прихлынувшей крови красные пятна на лице советника стали еще ярче. Трюбло и Гелен не сводили с дядюшки глаз; от вида его вставной челюсти с чересчур белыми зубами и стекающих с уголков губ струек слюны их обуревало желание отхлестать его по щекам. Как же так! Дядюшка, этот ходячий скелет, старый потаскун, постоянный гость грязных парижских притонов, эта развалина с огромным багровым носом, который один только и устоял между его отвислыми щеками, где-то скрывает невинную девушку с нежной, как цветок, кожей и марает ее своими былыми пороками, прикидываясь впавшим в детство добродушным старым пьяницей!

А тот совсем расчувствовался и, облизнув языком край рюмки, продолжал:

– В конце концов, единственная моя мечта – сделать это дитя счастливой. Но что тут скажешь, у меня растет брюшко, я ей в отцы гожусь… Слово чести! Если найду благонравного парня, отдам ее ему – но только чтобы женился, а не что-нибудь…

– Вы осчастливите двоих! – с волнением прошептал Дюверье.

В тесном кабинете становилось душно. На почерневшей от сигарного пепла скатерти расплывалось липкое пятно шартреза из опрокинутой рюмки. Всем требовалось выйти на свежий воздух.

– Хотите взглянуть на нее? – внезапно спросил дядюшка, поднимаясь.

Собравшиеся вопросительно переглянулись. Бог ты мой, да конечно же, они очень хотят, если только это доставит ему удовольствие. И от мысли, что там, у малютки этого старика, их в завершение вечера ждет волшебный десерт, в их деланом безразличии сквозило сластолюбивое удовлетворение. Дюверье только напомнил, что их ждет Кларисса. Однако Башляр, который после своего предложения сильно побледнел и разволновался, поклялся, что они даже не присядут; господа только глянут на нее и незамедлительно уйдут, незамедлительно. Сотрапезники вышли из ресторана и, пока Башляр рассчитывался, некоторое время постояли на бульваре. Когда старик появился, Гелен сделал вид, что не знает, где проживает особа:

– Ну что, дядюшка, вперед! Кстати, в какую нам сторону?

Башляра терзало суетное желание показать Фифи, но он опасался, как бы ее у него не похитили. Он посуровел. Встревоженно посмотрел налево, затем направо и наконец решительно заявил:

– Нет! Я не хочу.

Он заупрямился, не обращал внимания на шуточки Трюбло и даже не пытался придумать хоть какое-то объяснение своего решения. Пришлось всем направиться к Клариссе. Стояла прекрасная погода, так что в гигиенических целях, для пищеварения, было решено пройтись пешком. Довольно твердо держась на ногах, они двинулись по улице Ришельё, однако так переели, что тротуары показались им чересчур узкими.

Впереди вышагивали Гелен и Трюбло, позади плелись Башляр и Дюверье. Первый клялся второму, что ничуть не сомневается в нем: он показал бы ему свое сокровище, ибо знает советника как человека деликатного; однако – не правда ли? – все же очень неосмотрительно требовать от молодости слишком многого. Дюверье согласно кивал и, в свою очередь, поверил старику свои былые опасения касательно Клариссы. Поначалу он держал своих друзей на расстоянии; затем, когда любовница представила ему исключительные доказательства своей преданности, у советника вошло в привычку принимать приятелей в созданном ею премиленьком уютном уголке. О, что это за женщина! С головой на плечах, с большим сердцем, да вдобавок чуждая всякой грязи! Разумеется, кто-то мог бы упрекнуть ее в прошлых мелких грешках – но в те времена ее никто не направлял; однако, полюбив его, Дюверье, она вернулась к жизни добропорядочной женщины. Всю дорогу по улице Риволи советник все расписывал добродетели Клариссы и никак не умолкал, в то время как дядюшка, обиженный тем, что ему не удается ввернуть ни словечка о своей крошке, с трудом сдерживался, чтобы не сообщить Дюверье, что его Кларисса спит со всеми без разбору.

– Да-да, разумеется, – бормотал он. – Поверьте, сударь, самое драгоценное – это добродетель.

Дом на пустынной притихшей улице Серизе был погружен в дрему. Не приметив света в окнах четвертого этажа, Дюверье был озадачен. По привычке напустив на себя серьезный вид, Трюбло предположил, что в ожидании их Кларисса прилегла, а может, подхватил Гелен, играет со служанкой в безик на кухне. Они постучали. Неподвижное и ровное пламя газового рожка, освещавшее лестницу, придавало ей сходство с часовней. Ни шороха, ни вздоха. Впрочем, когда мужчины проходили мимо каморки консьержа, он тотчас вышел к ним:

– Сударь, сударь, возьмите ключи!

Дюверье замер на первой ступеньке.

– А что, мадам нет дома? – спросил он.

– Нет. Сударь… Э, постойте, возьмите свечу.

Консьерж протянул подсвечник, на исполненном подобострастия бледном лице мелькнула наглая, злорадная ухмылка. Ни молодые люди, ни дядюшка не произнесли ни слова. В полном молчании, понурившись, они гуськом поднимались по лестнице, и гулкий звук их шагов нескончаемо долго отдавался на тускло освещенных пламенем свечи унылых площадках. Шедший впереди Дюверье, озадаченный случившимся, механически, точно лунатик, переставлял ноги. Свеча в его дрожащей руке очерчивала на стене причудливую процессию из четырех теней, напоминавших сломанные марионетки.

На четвертом этаже советник почувствовал такую слабость, что никак не мог попасть ключом в замочную скважину. Трюбло помог ему отпереть дверь. Звук повернувшегося в замке ключа гулким эхом разнесся на лестнице, словно под сводами собора.

– Вот черт! – пробормотал Дюверье. – Непохоже, что здесь кто-то живет.

– Как в пустой пещере, – заметил Башляр.

– Этакий фамильный склеп, – съязвил Гелен.

Они вошли. Первым, подняв свечу повыше, порог переступил Дюверье. В передней было пусто, исчезли даже вешалки. Пусто оказалось также в большой и малой гостиных: ни мебели, ни штор на окнах – вообще ничего. Дюверье, словно бы ища дыру, через которую все это вылетело, переводил ошеломленный взгляд с пола на потолок и озирал стены.

– Знатно обчистили! – не удержался от замечания Трюбло.

– Может, ремонт затеяли, – без улыбки возразил Гелен. – Надо бы заглянуть в спальню. Видимо, всю мебель перенесли туда.

Однако спальня тоже оказалась пуста и своей наготой напоминала уродливую и холодную безжизненность голой штукатурки, с которой сорвали обои. На полу, в том месте, где стояла кровать, остались зияющие дыры от разобранных металлических креплений балдахина; через полуоткрытое окно с улицы в комнату проникала сырость и убийственная пошлость улицы.

– Боже мой! Боже мой! – пролепетал Дюверье.

При виде места, где от матраса остался след на обоях, он расслабился и ему наконец удалось пустить слезу.

Дядюшка Башляр проявил отеческое участие.

– Ну же, крепитесь, сударь! – повторял он. – И со мной такое бывало, однако же, как видите, я не умер… Главное – сохранить честь, а уж на остальное плевать!

Советник покачал головой и прошел в туалетную комнату, а затем в кухню. Везде царил полный разгром. В туалетной была содрана клеенка, а в кухне даже выдернуты гвозди, на которых держались полки.

– Ну, это уж слишком, просто невообразимо! – пробормотал изумленный Гелен. – Могла хотя бы гвозди оставить.

Чрезмерно утомленный ужином и прогулкой, Трюбло начинал находить этот визит в опустевшее гнездышко довольно странным. Однако Дюверье, не выпуская из рук свечи, словно охваченный желанием с головой погрузиться в свое страдание, углубился в недра квартиры; так что остальные были вынуждены следовать за ним. Советник вновь обошел каждую комнату, захотел еще раз увидеть большую гостиную, малую гостиную и спальню, тщательно осветил и рассмотрел каждый уголок; тем временем следовавшие за ним гуськом приятели продолжали начавшееся на лестнице причудливое шествие, и их гигантские пляшущие тени странным образом населяли пустоту стен. В мрачной тишине гулко и печально раздавался звук их шагов по паркету. В довершение этой горестной картины квартира оказалась чисто убранной, ни клочка бумаги, ни пылинки – словно вымытая под сильной струей большая миска; консьерж с яростным усердием всюду прошелся своей метлой.

– Как хотите, а я больше не могу! – наконец объявил Трюбло, когда они уже в третий раз обходили гостиную. – Право слово, я дал бы десять су за стул.

Все четверо остановились.

– И когда же вы виделись с ней? – спросил Башляр.

– Вчера, сударь! – буквально выкрикнул Дюверье.

Гелен покачал головой. Вот черт! Похоже, она не стала мешкать, быстро управилась. Но тут раздался возглас Трюбло, который заметил на каминной полке засаленный съемный воротничок и надломленную сигару.

– Не горюйте, – смеясь, обратился он к советнику. – Она оставила вам кое-что на память… И так всегда.

Дюверье с внезапным умилением взглянул на воротничок и пробормотал:

– Двадцать пять тысяч франков на мебель… здесь было мебели на двадцать пять тысяч франков!.. Эх, да что там. Не о них я сожалею!

– Не хотите ли сигару? – перебил его Трюбло. – Нет? Тогда, если позволите… Она слегка порвана, но если налепить кусочек папиросной бумаги…

Он прикурил от свечки, которую все еще держал в руке советник. После чего опустился на пол возле стенки:

– Ну что же, хоть так посижу… Меня уже ноги не держат.

– Скажите на милость, – ни к кому не обращаясь, спросил Дюверье, – куда же она могла подеваться?

Башляр и Гелен переглянулись. Щекотливый вопрос. И все же дядюшка мужественно взял на себя обязанность поведать бедолаге о шалостях его Клариссы и непрестанной смене любовников, которых она принимала каждый вечер после его ухода. А нынче наверняка сбежала с последним, здоровяком Пайяном – каменщиком, из какого-то городка на юге, где захотели, чтобы он выучился на скульптора. У Дюверье, который с ужасом внимал всем этим мерзостям, вырвался вопль отчаяния:

– Нет больше порядочности на земле!

Охваченный порывом откровения, он неожиданно перечислил все, что сделал для Клариссы. Наивно надеясь скрыть разочарование заурядного греховодника, он заговорил о своем великодушии, обвиняя любовницу в том, что она пошатнула его веру в высшие человеческие чувства. Внезапно Кларисса сделалась необходимой ему.

– Но я непременно отыщу ее с одной-единственной целью: заставить покраснеть за содеянное, – говорил он, – и чтобы убедиться, что она совершенно утратила всякую порядочность.

– Да полно вам! – воскликнул Башляр, чрезвычайно довольный постигшим советника несчастьем. – Она вас еще не так облапошит… Поймите же, самое драгоценное – это добродетель! Найдите себе простодушную малышку, невинную, как новорожденное дитя… Тогда вам не о чем будет беспокоиться, и вы сможете спать спокойно.

Трюбло тем временем курил, привалившись к стене и вытянув ноги. Он полностью предался отдыху, не принимал участия в разговоре, и о нем забыли.

– Если вам невтерпеж, могу узнать адрес, – произнес он. – Я знаком с горничной.

Дюверье с удивлением обернулся на идущий откуда-то из-под пола голос и заметил Трюбло, который, выпуская клубы дыма, курил сигару – последнее, что оставалось от Клариссы. И ему казалось, что в этих плотных сизых облаках улетают потраченные на мебель двадцать пять тысяч франков. Советник протестующе отмахнулся и ответил:

– Нет, она меня недостойна… Ей придется на коленях вымаливать прощение.

– Тсс! Она возвращается! – сказал Гелен и прислушался.

И верно, в прихожей послышались шаги, и чей-то голос произнес:

– Да что же это? Умерли они все, что ли?

В гостиной появился Октав. Зрелище опустошенных комнат и распахнутых настежь дверей ошеломило его. Однако изумление его еще возросло, когда среди голых стен гостиной он увидел четверых мужчин, один из которых сидел на полу, а трое других стояли, освещенные скудным светом свечки, которую, словно в храме, держал советник. Вновь пришедшему вкратце сообщили новость.

– Но это невозможно!

– Значит, внизу вас не предупредили? – спросил Гелен.

– Нет, консьерж спокойно смотрел, как я поднимаюсь… Выходит, она сбежала! Это меня не удивляет. У нее были такие дикие глаза и нелепая прическа!

Позабыв о печальной новости, которую он принес, Октав поинтересовался подробностями, завел было разговор. Но вдруг резко обернулся к Дюверье:

– Кстати, ваша супруга прислала меня за вами… Ваш тесть при смерти.

– А-а-а! – только и вымолвил советник.

– Папаша Вабр! – прошептал Башляр. – Этого следовало ожидать…

– Еще бы, когда человек при последнем издыхании! – философически заметил Гелен.

– Ну что же, пожалуй, пора уходить, – произнес Трюбло, заклеивая сигару новым листком папиросной бумаги.

В конце концов они решились покинуть пустую квартиру. Октав все твердил, что поклялся честью, что тотчас доставит Дюверье домой, в любом состоянии. Советник так тщательно запирал дверь, словно оставлял там свою угасшую любовь; однако внизу ему стало стыдно, так что вернуть ключ консьержу пришлось Трюбло. На улице господа молча обменялись крепким рукопожатием; и, едва фиакр унес Октава и Дюверье, дядюшка Башляр сказал оставшимся на пустынной улице Гелену и Трюбло:

– Разрази меня гром! Все же надо мне показать ее вам.

Слишком взбудораженный отчаянием этого простофили-советника и буквально лопающийся от осознания собственного счастья, полагая его заслугой исключительно своей хитрости, он уже некоторое время нетерпеливо переминался на месте, потому что больше не мог сдерживаться.

– Ну знаете, дядюшка, – возразил Гелен, – если вы приведете нас к двери, а там снова дадите от ворот поворот…

– Нет, разрази меня гром! Вы ее скоро увидите. Мне будет приятно… Это пустяки, что уже почти полночь: если она уже улеглась, встанет… Она, доложу я вам, дочь капитана, капитана Меню, и у нее есть тетушка, право слово, весьма почтенная женщина, уроженка Вильнёва, это возле Лилля… О ней можно справиться в мастерской братьев Мардьен на улице Сен-Сюльпис… Эх, разрази меня гром, вот именно то, что нам нужно! Сейчас вы увидите, что такое добродетель!

И он подхватил их под руки, Гелена справа, а Трюбло – слева, и ускорил шаг, чтобы найти фиакр и добраться побыстрее.

Тем временем по пути к дому Октав вкратце поведал Дюверье об ударе, случившемся с господином Вабром, и не скрыл, что Клотильде известен адрес на улице Серизе. Немного помолчав, советник жалобно спросил:

– Думаете, она простит меня?

Октав не ответил. Они ехали в фиакре, наполненном темнотой, которую изредка прорезал луч газового фонаря. Недалеко от дома терзаемый тревожными предчувствиями, Дюверье задал новый вопрос:

– Не представляется ли вам, что при нынешних обстоятельствах мне следовало бы помириться с женой?

– Полагаю, это было бы благоразумно, – согласился вынужденный что-то ответить Октав.

Тут Дюверье ощутил потребность повздыхать по поводу тестя. Человек такого большого ума, такого редкостного трудолюбия… Впрочем, будем надеяться, нам еще удастся его спасти.

Дверь на улице Шуазель была отворена, а перед квартиркой Гура топталась кучка людей. Жюли, направлявшаяся в аптеку, поносила этих господ, которые лучше подохнут от болезни, чем примут лекарство; это среди рабочих заведено поить своих горячим бульоном и ставить припарки. Вот уже добрых два часа старик задыхается у себя наверху, уже раз двадцать мог бы подавиться собственным языком, а его детки даже не потрудились сунуть ему в глотку кусочек сахара. Бессердечные люди, отвечал Гур, ничего не могут сделать собственными руками, да вдобавок чувствовали бы себя опозоренными, если бы поставили отцу клистир. А Ипполит усердствовал, описывая выражение лица мадам, когда она, с глупым видом и беспомощно повисшими руками, стояла перед бедным хозяином, вокруг которого хлопотала прислуга. Однако, увидев Дюверье, все умолкли.

– Ну, что там? – спросил он.

– Доктор ставит хозяину горчичники, – ответил Ипполит. – Насилу я его нашел!

Наверху в гостиной их встретила госпожа Дюверье. Она долго плакала, и ее глаза лихорадочно блестели под покрасневшими веками. Советник неловко обнял ее и прошептал:

– Клотильда, бедная ты моя!

Удивленная столь непривычным излиянием чувств, она отпрянула. Оставшийся стоять в дверях Октав все же расслышал, как супруг тихим голосом добавил:

– Прости меня… В этот горестный час забудем взаимные обиды… Видишь, я вернулся к тебе, и теперь уже навсегда… О, я жестоко наказан!

Клотильда ничего не ответила и высвободилась из его объятий. И мгновенно перед Октавом вновь превратилась в женщину, которая ничего не желает знать о поведении супруга:

– Я не стала бы тревожить вас, друг мой, ибо знаю, что это расследование по делу на улице Прованс не терпит отлагательств. Но я оказалась одна со своей бедой и сочла ваше присутствие необходимым… Мой бедный отец умирает. Пойдите к нему, с ним доктор.

Когда Дюверье удалился в соседнюю комнату, она подошла к Октаву, который, чтобы овладеть собой, встал возле рояля. Инструмент по-прежнему был раскрыт, на пюпитре остался сборник с ариеттой из «Земиры и Азора», и молодой человек сделал вид, что разбирает ее. Лампа все так же заливала мягким светом только угол большой комнаты. Госпожа Дюверье некоторое время молча смотрела на Октава; ее мучало беспокойство, которое в конце концов заставило ее отбросить привычную сдержанность.

– Он был там? – резким голосом спросила она.

– Да, сударыня.

– Ну, так что же произошло?

– Эта особа, сударыня, бросила его, прихватив всю обстановку… Я обнаружил его среди голых стен, со свечкой в руке.

Клотильда безнадежно махнула рукой. Она все поняла. На ее прекрасном лице появилось выражение отвращения и отчаяния. Мало того что отец вот-вот умрет, так надо же, чтобы это несчастье послужило предлогом для примирения с мужем! Она прекрасно знала: теперь, когда она совершенно беззащитна, Огюст повиснет на ней и, добросовестно относясь к своему долгу, в том числе и супружескому, заранее содрогалась при мысли о том, что не сможет избежать омерзительной обязанности. Госпожа Дюверье взглянула на рояль. Глаза застилали слезы, она только и смогла вымолвить Октаву:

– Благодарю вас, сударь.

И они вдвоем направились в спальню господина Вабра. Сильно побледневший Дюверье слушал доктора Жюйера, который вполголоса сообщал ему о состоянии больного. У старика тяжелый апоплексический удар; возможно, он протянет до завтра; однако на большее надеяться не приходится. В этот момент как раз появилась Клотильда; услышав этот приговор, она, прижимая к глазам скомканный и уже мокрый от слез платок, опустилась на стул. Однако нашла в себе силы спросить у доктора, сможет ли ее бедный отец хотя бы прийти в сознание. Доктор сомневался, но, словно догадавшись, что имеет в виду госпожа Дюверье, выразил надежду, что господин Вабр уже давно привел свои дела в порядок. Тут Огюст, который мысленно все еще пребывал на улице Серизе, как будто очнулся. Он взглянул на жену, а потом ответил, что господин Вабр о своих намерениях никому не сообщал. Так что лично он ничего не знает, разве что тесть обещал не забыть их сына Гюстава, особо упомянув его в завещании, чтобы отблагодарить супругов Дюверье, которые поселили его у себя. В любом случае, если завещание существует, оно будет найдено.

– Родные оповещены? – спросил доктор Жюйера.

– Ах, боже мой, нет! – пробормотала Клотильда. – Для меня это стало таким ударом!.. Моей первой мыслью было послать за мужем.

Дюверье снова взглянул на нее. Теперь они поняли друг друга. Он медленно приблизился к постели и вгляделся в господина Вабра, который лежал неподвижно, как труп, с проступающими на лице желтыми пятнами. Пробило час ночи. Доктор сказал, что ему пора, что он уже испробовал все имеющиеся средства и больше ему здесь делать нечего. Завтра он придет с утра пораньше. Он уже выходил в сопровождении Октава, когда госпожа Дюверье окликнула молодого человека.

– Подождем до завтра, не так ли? – сказала она. – Вы под каким-нибудь предлогом пришлете ко мне Берту; я позову Валери, а уж они сообщат моим братьям… Ах, бедные, пусть уж они эту ночь поспят спокойно! Довольно и нас двоих для бдения подле больного.

И Клотильда с мужем остались одни возле умирающего, от хрипов которого, казалось, содрогался воздух в спальне.

Когда на следующий день, в восемь утра, Октав спустился из своей комнаты, он был сильно удивлен тем, что весь дом в курсе вчерашнего удара и безнадежного состояния домовладельца. Впрочем, сам больной никого не интересовал: все обсуждали судьбу его наследства.

Пишоны пили шоколад в своей маленькой столовой. Жюль окликнул Октава:

– Подумайте только, какая суета начнется, если он так и умрет! Чего мы только не насмотримся… Завещание есть, вы не знаете?

Не отвечая, молодой человек поинтересовался, кто принес новость. Мари узнала об этом от владелицы булочной; хотя благодаря прислуге слух уже и так разнесся по этажам и даже по всей улице. Мари шлепнула Лилит, окунувшую пальцы в чашку с шоколадом, и сказала:

– Ох уж эти деньги!.. Вот бы он позаботился оставить нам по одному су с каждых пяти франков. Так нет же, можно не беспокоиться! – И крикнула вслед уже уходившему Октаву: – Я прочла ваши книги, господин Муре… Не желаете забрать?

Октав уже торопливо сбегал по лестнице: молодой человек вспомнил, что пообещал госпоже Дюверье прислать к ней Берту прежде, чем кто-нибудь разболтает новость. На четвертом этаже он столкнулся с выходившим из квартиры Кампардоном.

– Стало быть, – сказал тот, – ваш хозяин получает наследство. Мне тут такого порассказали: будто бы у старика почти шестьсот тысяч франков плюс этот дом… Еще бы! У Дюверье он ничего не тратил, да и в вывезенной из Версаля кубышке у него оставалось прилично, это еще если не считать двадцати с чем-то тысяч франков дохода с жильцов… Каково, а? Завидный куш, особенно всего на троих!

Продолжая говорить, он спускался вслед за Октавом. Но на третьем этаже они повстречались с госпожой Жюзер, которая возвращалась с улицы, куда вышла глянуть, чем же занимается по утрам ее юная служанка Луиза – отправится за молоком, и ищи-свищи! Конечно же, госпожа Жюзер оказалась очень хорошо осведомлена и мгновенно включилась в беседу.

– Никто не знает, как он распорядился, – прошептала она со свойственной ей кротостью. – Как бы чего не вышло…

– Пустое! – весело возразил архитектор. – Я был бы не прочь оказаться на их месте. Это не затянется… Делят все на три равные части, каждый берет свою – и прости-прощай!

Госпожа Жюзер перегнулась через перила, подняла голову, убедилась, что на лестнице пусто, и, понизив голос, наконец произнесла:

– А что, если они не найдут того, чего ожидают?.. Об этом поговаривают…

Архитектор вытаращил глаза. Потом пожал плечами. Да бросьте! Выдумки! Папаша Вабр был старый скряга, который хранил свои сбережения в чулке. И Кампардон двинулся дальше, потому что у него была назначена встреча с аббатом Модюи в церкви Святого Роха.

– Моя жена на вас жалуется, – уже спустившись на три ступеньки и обернувшись, бросил он Октаву. – Вы уж заходите время от времени поболтать с ней.

– А мною вы и вовсе пренебрегаете! – подхватила госпожа Жюзер. – Я-то думала, что хоть немножко вам нравлюсь… Когда вы придете, я угощу вас ликером с островов – о, это что-то дивное!

Октав пообещал как-нибудь заглянуть и поспешил в вестибюль. Но прежде чем добраться до выходившей под арку маленькой двери магазина, ему пришлось еще миновать стайку служанок, которые уже делили состояние умирающего. Столько-то госпоже Клотильде, столько-то господину Огюсту. Столько-то господину Теофилю. Клеманс решительно называла суммы; они были ей прекрасно известны, потому что она слышала об этом от Ипполита, а тот видел деньги в ящике бюро. Впрочем, Жюли с ней не соглашалась. Лиза рассказывала, как ее первый хозяин, совсем старик, ловко околпачил ее:

– Помер и даже грязного белья не оставил.

Разинув рот и безвольно свесив руки, Адель слушала эти сказки о наследстве и представляла себе высокие столбики пятифранковых монет, рассыпающиеся прямо у нее перед глазами. А рядом, стоя на тротуаре, Гур со степенным видом беседовал с хозяином лавки канцелярских товаров. Для него владелец дома уже не существовал.

– Я, к примеру, – говорил он, – хочу знать, кто получит дом… Они все поделят, прекрасно! Но дом-то они не могут разрезать на три части.

Октав наконец вошел в магазин. Первой, кого он увидел, оказалась сидевшая за кассой госпожа Жоссеран, уже причесанная, подкрашенная, затянутая и во всеоружии. Рядом с ней Берта, в очаровательном утреннем пеньюаре, явно спустившаяся в спешке, выглядела очень взволнованной. Заметив Октава, они умолкли, а госпожа Жоссеран грозно взглянула на него.

– Так-то, сударь, – сказала она, – вы преданы своим хозяевам?.. Вы столковались с недругами моей дочери.

Октав хотел оправдаться, рассказать, как было дело. Но мамаша не дала ему даже рта раскрыть, обличила его в том, что он провел ночь с Дюверье в поисках завещания, чтобы вписать туда что-то. Не понимая, какой ему в этом интерес, молодой человек рассмеялся, а она подхватила:

– Да уж, какой интерес… Одним словом, сударь, вам следовало незамедлительно предупредить нас, поскольку Господу было угодно сделать вас свидетелем несчастья. Подумать только, что, если бы не я, моя дочь до сих пор ничего не знала бы! Да ее обобрали бы до нитки, если бы я, едва прослышав об этом, вихрем не слетела по лестнице… Э-э-э, ваш интерес, ваш интерес, сударь, как знать? Даром что госпожа Дюверье изрядно увяла, однако еще найдутся не слишком разборчивые люди, которые польстятся на нее.

– Ах, мама! – сказала Берта. – Клотильда такая порядочная женщина!

Но госпожа Жоссеран только недовольно пожала плечами:

– Оставь, пожалуйста! Ты прекрасно знаешь, что ради денег люди способны на все!

Октаву пришлось рассказать им, как случился удар. Женщины то и дело переглядывались: можно не сомневаться, заметила мать, что старику помогли. Клотильда слишком добра, если захотела избавить семью от лишних волнений! В конце концов они позволили молодому человеку взяться за работу, хотя его роль в этой истории по-прежнему вызывала у них некоторые сомнения. Дамы продолжали оживленно беседовать.

– И кто теперь выплатит прописанные в брачном контракте пятьдесят тысяч франков? – сказала госпожа Жоссеран. – Он в могиле, так что потом ищи-свищи, не так ли?

– Ах, эти пятьдесят тысяч франков! – смущенно пробормотала Берта. – Ты ведь знаешь, что он, так же как и вы, должен был давать по десять тысяч франков каждые полгода… Срок еще не вышел, лучше подождать.

– Подождать! Может, еще подождать, пока он не встанет из гроба, чтобы принести их тебе!.. Вот дуреха, или ты хочешь, чтобы тебя ограбили!.. Нет, нет и нет! Ты немедленно потребуешь их из наследства. Мы-то все, слава богу, живы! Никто не знает, выплатим мы или не выплатим; но уж коли он умер, пусть заплатит.

И она заставила дочь поклясться, что та не уступит, – ведь сама она никогда никому не давала права считать себя бестолковой. Госпожа Жоссеран все больше входила в раж, однако не забывала время от времени прислушиваться к тому, что происходит у Дюверье наверху, на втором этаже. Спальня старика располагалась как раз над ее головой. Разумеется, едва она сообщила зятю о несчастье, Огюст тотчас поднялся к отцу. Но это ее не успокаивало, все ее мысли были там, она уже предвидела самые коварные интриги.

– Ступай же туда! – наконец не выдержала она. – Огюст такой податливый, как бы они не обвели его вокруг пальца!

Берта повиновалась. Раскладывая товар, Октав прислушивался к их разговору. Оставшись наедине с госпожой Жоссеран, которая как раз собралась уходить, он, в надежде на выходной день, спросил ее, не будет ли уместно закрыть магазин.

– Это еще зачем? Подождите, старик пока не умер. Не стоит упускать прибыль.

А потом, когда он складывал отрез темно-красного шелка, как будто спохватилась и, чтобы смягчить откровенную черствость своих слов, добавила:

– Только вот, полагаю, вы могли бы не выкладывать в витрину ничего красного.

Берта застала Огюста подле отца. За ночь в спальне ничего не изменилось; здесь по-прежнему стояла душная и влажная тишина, наполненная протяжными и мучительными хрипами. Лежащий на кровати все в той же окаменелой позе старик лишился не только чувств, но и способности шевелиться. Набитая карточками объемистая дубовая шкатулка все так же стояла на столе – очевидно, ни один предмет мебели не был сдвинут с места, ни один ящик не был открыт. Хотя сегодня Дюверье выглядели более подавленными и утомленными бессонной ночью, от непрестанной озабоченности у них нервно подергивались веки. В семь утра они послали Ипполита забрать их сына из лицея Бонапарта; и теперь худенький и не по летам развитый шестнадцатилетний мальчик тоже был здесь, в полном смятении от неожиданно выпавшего ему выходного дня, который придется провести подле умирающего.

– Ах, дорогая, какой жестокий удар! – воскликнула Клотильда, идя навстречу Берте, чтобы обнять ее.

– Что же вы нам не сообщили? – с недовольным, как у матери, выражением лица парировала та. – Мы были бы рядом и разделили бы ваше горе.

Взглядом Огюст попросил жену замолчать. Сейчас не время ссориться. Можно и подождать. Доктор Жюйера, который с утра уже навещал больного, вот-вот приедет снова; однако он по-прежнему не давал никакой надежды, сегодняшнего дня больной не переживет. Пока Огюст пересказывал эти новости жене, в спальню вошли Теофиль и Валери. Клотильда тотчас двинулась им навстречу и, обняв Валери, повторила:

– Какой жестокий удар, дорогая!

Но к ним уже в сильном раздражении подходил Теофиль.

– Теперь, стало быть, – произнес он, даже не потрудившись говорить тише, – когда у вас умирает отец, сообщить нам об этом должен ваш угольщик?.. Сдается мне, вы хотели успеть пошарить у отца в карманах?

Дюверье возмущенно поднялся. Но Клотильда жестом отстранила его и очень тихо ответила брату:

– Несчастный! Даже агония нашего бедного отца не трогает тебя!.. Взгляни на него, полюбуйся на то, что ты с ним сделал; ведь это ты довел его до удара, когда отказался возвращать долг, хоть и без того уже задержал выплату.

Валери рассмеялась:

– Помилуйте, да это несерьезно.

– Как же, несерьезно! – с возмущением возразила Клотильда. – Вы же знали, как он любил получать квартирную плату… Задумай вы убить его, вы бы так и поступили.

Тут дамы перешли на резкости, принялись взаимно обвинять друг друга в желании завладеть наследством, пока Огюст все так же мрачно и невозмутимо не призвал соблюдать почтение к умирающему:

– Замолчите! Еще успеете. Не подобает в такой момент…

Осознав справедливость этого замечания, семейство разместилось вокруг постели старика. Спальня погрузилась в тяжелую тишину, и в густом влажном воздухе снова стал слышен его хрип. Берта с Огюстом стояли в ногах кровати; пришедшие последними Валери и Теофиль оказались довольно далеко, возле стола; зато Клотильда заняла место у изголовья, ее муж встал позади нее; а вот Гюстава, которого старик обожал, мать подтолкнула к самому ложу. Теперь все в молчании смотрели друг на друга. Но пристальные взгляды и поджатые губы выдавали затаенные мысли наследников, а их бледные лица и покрасневшие веки скрывали полные беспокойства и негодования соображения. Стоявший возле самого одра лицеист особенно выводил из себя две молодых четы; ибо – это не оставляло сомнений – семейка Дюверье рассчитывала, что присутствие Гюстава умилит деда, если тот придет в себя.

Сама эта уловка уже была доказательством того, что завещания не существует; и взгляды всех Вабров нет-нет да обращались к старому несгораемому шкафу, служившему бывшему нотариусу сейфом; он перевез его из Версаля и велел вмуровать в стену в углу своей спальни. Там он маниакально хранил всякую всячину. Можно не сомневаться, что Дюверье еще ночью поспешили порыться в нем. Теофиль мечтал придумать какой-нибудь способ, чтобы заставить их проговориться.

– Послушайте, – зашептал он на ухо советнику, – а что, если мы пригласим нотариуса… На случай, если папа захочет изменить свои распоряжения.

Поначалу Дюверье даже не понял. Он жестоко скучал в этой спальне, потому что всю ночь возвращался мыслями к Клариссе. Решительно, самым разумным было помириться с женой; но та, другая, была большая забавница, до чего смешно она каким-то мальчишеским движением скидывала рубашку через голову… И, вперив в умирающего невидящие глаза, перед которыми словно бы вновь проходила та прелестная картинка, он думал, что отдал бы все, чтобы еще хоть раз обладать Клариссой. Теофилю пришлось повторить свой вопрос. На сей раз советник растерянно ответил:

– Я осведомился у господина Ренодена. Завещания нет.

– А здесь?

– Ни здесь, ни у нотариуса.

Теофиль перевел взгляд на Огюста: этого стоило ожидать. Эти Дюверье все обшарили. Клотильда перехватила его взгляд и рассердилась на мужа. Что с ним? Неужто горе притупило его бдительность? И добавила:

– Разумеется, папа сделал то, что должен был сделать… К сожалению, мы слишком скоро об этом узнаем…

Она плакала. Из сочувствия к ее горю Валери и Берта тоже принялись тихонько всхлипывать. Теофиль на цыпочках вернулся на прежнее место. Он узнал то, что хотел. Если только отец придет в себя, уж он, урожденный Вабр, не допустит, чтобы эти Дюверье воспользовались сынком, чтобы увеличить свою долю. Усаживаясь на стул, Теофиль увидел, что его брат Огюст вытирает глаза, и это настолько растрогало его, что ему тоже сдавило горло: его посетила мысль о смерти, возможно, и он умрет от той же болезни, вот ужас. Теперь уже вся семья залилась слезами. Один Гюстав не мог плакать. Это огорчало его, он опустил глаза и, чтобы хоть чем-то заняться, принялся приноравливать свое дыхание к хрипам; так на занятиях гимнастикой их заставляли отбивать шаг при ходьбе.

Шло время. В одиннадцать снова появился доктор Жюйера, и все немного отвлеклись. Состояние больного ухудшалось, теперь уже казалось сомнительным, что перед смертью он сможет узнать своих детей. Снова послышались рыдания, и тут Клеманс доложила, что пришел аббат Модюи. Первой слова утешения получила поднявшаяся ему навстречу Клотильда. Проникшись горем семьи, он сумел приободрить каждого. После чего с большим тактом заговорил о религии и осторожно напомнил, что не пристало отпускать эту душу без причастия.

– Я думала об этом, – прошептала Клотильда.

Но Теофиль возразил. Их отец не посещал церковь и не соблюдал обрядов; в былые времена он даже разделял передовые взгляды и читал Вольтера; так что, раз уж самого его спросить невозможно, лучше было бы воздержаться. И в пылу спора даже прибавил:

– Это как если бы вы решили причастить мебель.

Женщины попросили его замолчать. Они были взволнованы, соглашались со священником, извинялись, что в смятении сами не послали за ним. Если бы только господин Вабр мог говорить, он непременно согласился бы, потому что ни в чем не любил выделяться. Впрочем, дамы все берут на себя.

– Хотя бы ради того, чтобы не было неловко перед соседями, – повторяла Клотильда.

– Несомненно, – одобрительно сказал аббат Модюи. – Человек с таким положением, как ваш батюшка, должен служить примером.

Огюст промолчал. У него не было никакого мнения на этот счет. А вот Дюверье, грубо вырванный из своих грез о Клариссе в тот самый момент, когда он как раз вспоминал ее манеру надевать чулочки, выставив ножку высоко вверх, бурно поддержал соборование. Это необходимо, ни один член их семьи не умирал, не приняв последнего причастия. Тактично не участвовавший в дискуссии, чтобы не выдать своего пренебрежения вольнодумца, доктор Жюйера подошел к священнику и фамильярно, как коллеге, с которым часто встречался при подобных обстоятельствах, прошептал:

– Время не терпит, торопитесь.

Сообщив, что, дабы подготовиться к любым неожиданностям, он сходит и принесет все необходимое для последнего причастия и соборования, священник поспешно откланялся. Теофиль упрямо пробурчал:

– Ну, стало быть, теперь покойников причащают против их воли!

Но в этот самый момент произошло событие, вызвавшее всеобщее волнение. Вернувшись к постели, Клотильда обнаружила, что умирающий широко раскрыл глаза. Она вскрикнула; родственники подбежали к кровати, и старик, оставаясь неподвижным, обвел всех медленным взглядом. Доктор с изумленным видом склонился над изголовьем кровати, чтобы присутствовать при последних минутах умирающего.

– Отец, это мы, вы нас узнаете? – спросила Клотильда.

Господин Вабр пристально взглянул на нее; потом губы его зашевелились, но не произвели никакого звука. Все столпились вокруг, желая уловить его последнее слово. Оказавшейся позади всех Валери понадобилось даже привстать на цыпочки, и она досадливо сказала:

– Вы не даете ему дышать. Расступитесь. Как мы узнаем, если он чего-то пожелает?

Остальным пришлось слегка расступиться. И правда, глаза старика блуждали по спальне.

– Он чего-то хочет, это очевидно, – прошептала Берта.

– Вот Гюстав, – твердила Клотильда. – Вы ведь его видите?.. Он пришел обнять вас. Обними дедушку, сынок.

Перепуганный мальчик попятился, и мать удержала его за руку; она надеялась увидеть улыбку на изменившемся лице умирающего. Однако Огюст, следивший за его взглядом, заявил, что старик смотрит на стол: он, несомненно, хочет что-то написать. На мгновение все оцепенели. Потом засуетились. Придвинули стол, отыскали бумагу, чернильницу и перо. Наконец его приподняли и посадили, подперев спину подушками. Доктор едва заметным взмахом ресниц дал понять, что согласен с происходящим.

– Дайте ему перо, – говорила Клотильда.

Несмотря на то что ее сотрясала дрожь, она не выпускала руку Гюстава, чтобы старик мог его видеть.

И вот наступила торжественная минута. Теснясь возле кровати, родственники ждали. Очевидно никого не узнававший господин Вабр выронил перо. Он на мгновение перевел взгляд на стол, где стояла дубовая шкатулка с карточками. После чего, скользнув по подушкам и завалившись вперед, как мешок, старик в последнем усилии вытянул руку. И, запустив пальцы в карточки, принялся перебирать и перемешивать их, радуясь, как вымазавшееся в грязи дитя. Он сиял, он хотел что-то сказать, но лепетал один и тот же единственный слог, из тех, которыми младенцы выражают всю полноту чувств:

– Га… га… га… га…

Он прощался с делом своей жизни, со своим крупным статистическим исследованием. Вдруг его голова запрокинулась. Он испустил дух.

– Я так и думал, – пробормотал доктор и, видя замешательство родственников, сам уложил старика и закрыл ему глаза.

Неужели это правда? Огюст перенес стол на прежнее место, все в оцепенении молчали. Вскоре раздались рыдания. Бог ты мой! Если уж надеяться больше не на что, они сумеют и сами поделить состояние. Чтобы избавить сына от чудовищного зрелища, Клотильда поспешно отправила Гюстава и теперь плакала, бессильно положив голову на плечо Берте, всхлипывавшей, как и Валери. Стоявшие возле окна Теофиль и Огюст яростно терли глаза. Но больше всех убивался Дюверье, в крайнем отчаянии он душил носовым платком свои рыдания. Нет, ему решительно не жить без Клариссы: он бы предпочел умереть на месте, как старик; и из-за совпавшей с семейным трауром тоски по любовнице он сотрясался от безграничного горя.

– Сударыня, – доложила Клеманс, – прибыли Святые Дары.

На пороге появился аббат Модюи. За его плечом маячила любопытная физиономия мальчика из церковного хора. Услышав всхлипы, священник вопросительно глянул на доктора, тот сокрушенно развел руками, словно желая показать, что это не его вина. И, пробормотав молитвы, аббат со смущенным видом удалился, унося Святые Дары.

– Дурной это знак, – говорила Клеманс столпившейся в дверях прихожей прислуге. – Бога попусту не беспокоят… Вот увидите, года не пройдет, как он воротится в дом.

Похороны господина Вабра состоялись только на третий день. Дюверье счел необходимым все же добавить в траурных извещениях слова «приобщившись Святых Тайн». Магазин не работал, и Октав был свободен. Он обрадовался нечаянному выходному дню, потому что давно мечтал навести у себя в комнате порядок, передвинуть мебель, расставить в купленном по случаю книжном шкафчике свою маленькую библиотеку. В день похорон он поднялся раньше обычного и около восьми уже заканчивал уборку, когда в дверь постучали. Мари принесла ему стопку книг.

– Раз уж вы за ними не приходите, – сказала она, – видать, мне следует самой вернуть их вам.

Однако, чтобы не оказаться наедине с молодым человеком, войти она не решилась и зарделась. Впрочем, их связь самым естественным образом уже совсем прекратилась, поскольку он больше не пытался овладеть ею. А она по-прежнему была ласкова с ним и при встрече всегда ему улыбалась.

В то утро Октав был очень весел и решил поддразнить девушку.

– Стало быть, Жюль запрещает вам заходить ко мне? – повторял он. – Ну и как у вас теперь с Жюлем? Он с вами мил? Да слышите ли вы меня? Отвечайте же!

Мари смеялась, она ничуть не была смущена.

– Еще бы! Когда вы его уводите и угощаете вермутом, то рассказываете ему такое, что он возвращается не в себе… О, он весьма мил. Мне кажется, даже слишком. Но мне-то, разумеется, больше нравится, когда он выпивает дома, а не на стороне. – Посерьезнев, она добавила: – Вот, возьмите вашего Бальзака, я не смогла дочитать… Слишком уж грустно, этот господин описывает одни неприятности!

И она попросила у него книжки про любовь, с приключениями и путешествиями в далекие страны. А потом заговорила о похоронах: она пойдет в церковь, а Жюль и на кладбище тоже. Сама-то она никогда не боялась покойников; когда ей было двенадцать, она целую ночь провела возле дяди и тети, которых в одночасье унесла лихорадка. А вот Жюль, тот настолько сильно ненавидит разговоры о мертвецах, что со вчерашнего дня запретил ей упоминать владельца дома, который лежит там, внизу. Но она не знает, о чем еще говорить, да и Жюль тоже, поэтому теперь они все больше молчат, потому что постоянно думают о бедном покойнике. Это становится скучным, так что для Жюля будет лучше, когда господина Вабра вынесут из дому. Довольная, что может всласть поговорить о случившемся, она засыпала Октава вопросами: видел ли он его? Старик сильно изменился? Надо ли верить тому, что рассказывают про тот ужас, что случился, когда его клали в гроб? А что родственники, еще не потрошат матрасы, чтобы все обшарить? В таком доме, как их, где полно прислуги, о чем только не судачат! Смерть – такое дело, что все только о ней и говорят…

– Вы опять навязываете мне Бальзака, – заметила она, взглянув на книги, которые он ей предложил. – Нет уж, заберите… Это слишком похоже на жизнь.

Когда Мари протянула ему томик, он схватил ее за руку и хотел втащить в комнату. Ее интерес к смерти развлек его; она показалась ему занятной, более живой и желанной. Мари это поняла, снова зарделась, вырвала руку и убежала, бросив на прощание:

– Спасибо, господин Муре… До скорой встречи на похоронах.

Уже одевшись, Октав вспомнил о своем обещании заглянуть к госпоже Кампардон. У него еще оставалось два часа – похороны были назначены на одиннадцать, и он решил использовать это время, чтобы нанести несколько визитов в доме. Роза приняла его в постели; он извинился, что пришел не вовремя; но ведь она сама позвала его. Он так редко навещает их, она даже рада, что может немного отвлечься.

– Ах, знаете ли, милый юноша, – тут же заявила госпожа Кампардон, – это ведь я должна была бы лежать там, в гробу!

Да, повезло домовладельцу – он покончил счеты с жизнью. Но когда Октав, удивленный, что она пребывает в столь меланхолическом настроении, спросил, уж не стало ли ей хуже, Роза ответила:

– Нет, благодарю. Все по-прежнему. Только порой я чувствую, что с меня довольно… Ашиль был вынужден поставить себе кровать в кабинете, потому что меня раздражало, когда он по ночам ворочался в постели… А Гаспарина, знаете ли, по нашей просьбе решилась уйти из магазина. Я очень ей благодарна, она так трогательно за мной ухаживает!.. Господи, да меня бы уже не было без всей той заботы, которой я окружена!

Тут как раз с покорностью бедной родственницы, низведенной до положения прислуги, Гаспарина принесла госпоже Кампардон кофе. Она помогла кузине приподняться, подложила под спину подушки и подала завтрак на небольшом подносе, покрытом салфеткой. И та, полулежа на отделанном кружевами белье в вышитой ночной блузе, с аппетитом поела. Госпожа Кампардон выглядела очень свежей, даже как будто помолодевшей, и очень хорошенькой с этой белоснежной кожей и светлыми спутанными кудряшками.

– Нет, с желудком все в порядке, моя болезнь не в желудке, – повторяла она, обмакивая в кофе ломтики хлеба.

В чашку упали две слезинки, и Гаспарина ворчливо сказала:

– Если ты будешь плакать, я позову Ашиля… Чем ты недовольна? Разве ты здесь не королева?

Госпожа Кампардон покончила с завтраком; оставшись вдвоем с Октавом, она успокоилась. Из кокетства Роза снова заговорила о смерти, но на сей раз бархатистым веселым голосом женщины, которая утром нежится в теплой постели. Господи, она все-таки умрет, когда настанет ее черед; хотя близкие правы, она вовсе не чувствует себя несчастной и может позволить себе жить, ведь они избавляют ее от стольких тягот жизни. И она опять погрузилась в свое бесполое самолюбование идола.

Заметив, что молодой человек встает, Роза добавила:

– Заходите почаще, договорились?.. Развлекайтесь, не слишком грустите на этих похоронах. Почти каждый день кто-то умирает, к этому надо привыкнуть.

На той же площадке, у госпожи Жюзер, дверь Октаву открыла Луиза, молоденькая служанка. Она проводила его в гостиную, некоторое время, хихикая, поглядывала на него, а затем сообщила, что хозяйка заканчивает свой туалет. Впрочем, тут же появилась и сама госпожа Жюзер, одетая во все черное; в трауре она выглядела еще более гибкой и изящной.

– Я была уверена, что нынче утром вы придете, – удрученно вздохнула она. – Я всю ночь в бреду видела вас… Невозможно уснуть, понимаете, когда в доме покойник.

И она призналась, что ночью трижды вставала, чтобы заглянуть под кровать.

– Надо было позвать меня, – дерзко пошутил молодой человек. – Вдвоем в постели не страшно.

Она очаровательно смутилась:

– Замолчите, это скверно!

И приложила ладонь к его губам. Разумеется, ему пришлось поцеловать ее ручку. Тогда, смеясь, будто ей щекотно, она растопырила пальцы. Однако возбужденный этой игрой Октав попытался идти дальше. Он схватил ее, прижал к своей груди, она даже не попыталась высвободиться, и он выдохнул ей на ухо:

– Но почему же вы не хотите?

– О, во всяком случае, не сегодня!

– Почему не сегодня?

– Но с этим покойником там, внизу… Нет-нет, я не смогу.

Он еще сильнее стиснул ее в объятиях, она не вырывалась. Жаркое дыхание обжигало лица.

– Так когда же? Завтра?

– Никогда.

– Но ведь вы свободны, ваш муж повел себя столь дурно, что вы ничем ему не обязаны… А? Или вы опасаетесь забеременеть?

– Нет, я не могу иметь детей, так сказали врачи.

– Если так, и нет никакого серьезного препятствия, было бы глупо…

И он попытался овладеть ею. Очень гибкая, она выскользнула из его объятий. Затем сама обняла его так, что он не мог шевельнуться, и своим бархатным голосом прошептала:

– Все, что угодно, только не это!.. Слышите, это – никогда! Никогда! Я скорее умру… Я так решила, господи! Я поклялась перед Богом; впрочем, вам об этом знать не обязательно… Неужели вы столь же грубы, как другие мужчины, которых ничто не удовлетворит, если им кое в чем отказать. Однако вы мне очень нравитесь. Все, что угодно, только не это, ангел мой!

Она покорялась, позволяла ему самые смелые и интимные ласки, с неистовой силой отталкивая его, только когда он пытался перейти к запретному действию. И было в ее упорстве что-то от иезуитской сдержанности, страх исповедальни, уверенность в отпущении мелких грехов и боязнь слишком сурового порицания духовника за большой. Были и другие чувства, в которых она не признавалась, поставленные на одну ступень честь и самоуважение, кокетливое желание постоянно держать при себе мужчин и никогда не давать им удовлетворения, утонченное собственное наслаждение, которое она испытывала, позволяя мужчинам осыпать всю себя поцелуями и не допуская высшего блаженства. Она полагала, что это лучше, упорствовала в своем мнении; с тех пор как ее подло бросил муж, ни один мужчина не мог похвастаться, что обладал ею. Она оставалась порядочной женщиной!

– Да, сударь, ни один! Да, я могу ходить с высоко поднятой головой! Сколько бедняжек в моем положении повели бы себя дурно! – Она с нежностью отстранила его и поднялась с кушетки. – Оставьте меня… Я слишком взбудоражена присутствием покойника там, внизу. Мне кажется, весь дом это ощущает.

Впрочем, приближалось время похорон. Госпоже Жюзер хотелось пойти в церковь прежде, чем станут выносить, чтобы не видеть всей этой мрачной кухни. Но, провожая Октава, она вспомнила, что говорила ему о своем ликере; она заставила его воротиться и сама принесла две рюмки и бутылку. Это оказался очень сладкий густой напиток с цветочным ароматом. Когда она пригубила, на ее лице появилось выражение сладкой истомы, как у маленькой лакомки. Она могла бы питаться одним сахаром, сласти с ароматами ванили и розы будоражили ее, как ласка.

– Это нас подкрепит, – сказала она.

В прихожей, когда он поцеловал ее, она закрыла глаза. Их сладкие губы таяли, будто леденец.

Было почти одиннадцать. Тело еще не перенесли вниз для прощания, потому что служащие похоронной конторы, подвыпив по соседству у виноторговца, все никак не могли справиться с траурными драпировками. Из любопытства Октав пошел посмотреть. Арку уже перегородили широким черным полотнищем, но декораторам еще предстояло закрепить дверные портьеры. Возле дома, на тротуаре, глазели по сторонам и болтали служанки; а Ипполит в глубоком трауре с важным видом торопил работы.

– Да, сударыня, – говорила Лиза худой женщине, вдове, уже с неделю служившей у Валери, – это ей никак не поможет… Вся округа знает ее историю. Чтобы быть уверенной, что ей достанется доля в наследстве старика, она прижила этого ребенка с одним мясником с улицы Сент-Анн, потому что муж должен был со дня на день помереть… Но вот муж еще живехонек, а старик-то ушел. Видали? Здорово она преуспела со своим сопливым мальчонкой!

Вдова брезгливо кивала:

– И поделом! Это ей за ее непристойное поведение… Ни за что у нее не останусь! Нынче утром я потребовала расчет за неделю. Если бы этот маленький изверг Камиль не умудрялся какать прямо у меня в кухне!

Но Лиза уже убежала расспросить Жюли, которая спустилась, чтобы передать Ипполиту какое-то распоряжение. Затем через несколько минут она снова вернулась к служанке Валери.

– В этом темном деле никто ничего не понимает. Мне кажется, ваша хозяйка могла бы не заводить ребеночка, а прежде дать муженьку издохнуть. Потому что, говорят, они там, наверху, все еще ищут старикову кубышку… Кухарка говорит, что они там все сами не свои и лица у них такие, будто еще до вечера они передерутся.

Подошла Адель с маслом на четыре су, спрятанным под передник, потому что госпожа Жоссеран велела ей никогда не показывать купленной провизии. Лиза захотела посмотреть, а потом злобно обозвала ее дурехой. Стоило ли спускаться ради масла на четыре су! Ну уж нет, она бы заставила своих скупердяев получше ее кормить, иначе она бы сама наедалась прежде них; да-да, маслом, сахаром, мясом – вообще всем. Вот уже некоторое время другие служанки исподволь подталкивали Адель к бунту. И она уже начала поддаваться. Девушка отломила кусочек масла и тотчас съела его, без хлеба, чтобы не выглядеть перед ними трусихой.

– Может, поднимемся? – спросила она.

– Нет, – ответила вдова, – я хочу посмотреть, как его понесут. Ради этого я отложила одно поручение.

– Я тоже, – подхватила Лиза. – Говорят, он страшно тяжелый. Если они его уронят на своей роскошной лестнице, то-то будет убытка!

– А я поднимусь, лучше мне его не видеть, – продолжала Адель. – Вот уж спасибо! Чтобы мне снова, как в прошлую ночь, снилось, будто он волочит меня за ноги и мелет всякую чушь, что, мол, от меня одна грязь.

Она ушла под насмешки двух других служанок. В комнатах прислуги, на самом верху, всю ночь потешались над кошмарами Адель. Впрочем, чтобы не оставаться в одиночестве, служанки оставили двери своих каморок открытыми; а один кучер, этакий шутник, вырядился привидением, так что в коридоре до утра раздавались повизгивания и сдавленный смех. Поджав губы, Лиза сказала, что припомнит ему это. Хотя повеселились-то они славно!

Сердитый голос Ипполита вернул их внимание к драпировкам. Утратив свою степенность, он орал:

– Чертовы пьяницы! Вы вешаете его вверх ногами!

И верно, драпировщик как раз норовил прикрепить полотнище с вензелем усопшего головой вниз. Впрочем, черные драпировки с серебряным галуном были на месте; оставалось только прикрепить розетки, когда у входа в дом появилась ручная тачка с жалким скарбом. Ее толкал какой-то мальчишка, позади, помогая ему, шла высокая бледная девица. Консьерж Гур, который беседовал с приятелем из лавки канцелярских товаров напротив, бросился им наперерез и, несмотря на торжественность своего траура, взвизгнул:

– Эй, эй! Куда это вы?.. Ты что, не видишь, дурень!

Высокая девица вмешалась:

– Знаете ли, сударь, я новая жиличка… Это мои вещи.

– Никак нельзя! Завтра! – в бешенстве выкрикнул консьерж.

Та ошеломленно посмотрела на него, потом заметила драпировки. Очевидно, эти плотно занавешенные ворота поразили ее. Но она овладела собой и возразила, что не может же она оставить свои вещи на мостовой. Тогда Гур грубо спросил:

– Вы ведь башмачница, верно? Та, что сняла каморку наверху… Еще одна причуда домовладельца! И все ради каких-то ста тридцати франков, мало хлопот у нас было со столяром!.. А ведь он обещал мне не сдавать больше рабочему люду. И что же? Снова-здорово! Все сначала, да еще женщина! – Потом он вспомнил, что господин Вабр умер. – Как видите, домовладелец как раз умер, и, если бы он скончался неделей раньше, вас бы тут не было, это как пить дать!.. Так что поторапливайтесь, пока не спустили гроб!

В крайнем раздражении он сам толкнул тележку, которая устремилась под драпировки, те разошлись и снова сомкнулись. Высокая бледная девица исчезла в этой черной дыре.

– Вот уж вовремя! – заметила Лиза. – Повезло ей попасть прямехонько на похороны! Уж я бы взгрела этого консьержа!

Но тут же умолкла, заметив поблизости Гура, который был грозой служанок. Дурное настроение консьержа было вызвано тем, что, как предсказывал кое-кто, дом попадет в руки Теофиля и его супруги. Сам бы он охотно выложил из собственного кармана сотню франков, лишь бы только его хозяином сделался господин Дюверье – тот хотя бы советник. Об этом он как раз и рассуждал с соседом-торговцем. Тем временем народ начал выходить. Госпожа Жюзер улыбнулась Октаву, присоединившемуся на улице к Трюбло. Затем появилась Мари и с интересом задержалась посмотреть, как устанавливают козлы для гроба.

– Занятные эти жильцы с третьего этажа, – говорил Гур, подняв глаза к закрытым ставням. – Вечно у них все наособицу… Три дня назад укатили в путешествие.

В этот момент, заметив кузину Гаспарину, которая принесла венок из фиалок – знак внимания архитектора, желавшего сохранить добрые отношения с семейством Дюверье, Лиза спряталась за спиной вдовы.

– Ну и ну! – воскликнул хозяин писчебумажной лавки. – Недурно устроилась эта вторая госпожа Кампардон!

Он простодушно назвал ее именем, которым Гаспарину окрестили все поставщики квартала. Лиза хихикнула. И тут, какая досада! Служанки сообразили, что тело уже спустили. Стоило торчать на улице, глупо разглядывая драпировки! Они бросились в подъезд; четверо мужчин уже выносили гроб из вестибюля. От драпировок там было темно, в белесом дневном свете виднелся тщательно вымытый с утра двор. Только малышка Луиза, которой удалось проскользнуть за госпожой Жюзер, побледнев от любопытства, вставала на цыпочки и изо всех сил таращила глаза. Носильщики пыхтели и отдувались под лестницей, позолота и искусственный мрамор которой при проникшем сквозь матовые стекла мертвенном свете приобретали какую-то леденящую величавость.

– Так и помер, не получив квартирной платы! – зло пошутила Лиза, которая ненавидела собственников, как и положено простой парижской девчонке.

Тут госпожа Гур с трудом поднялась с кресла, к которому была прикована. Из-за больных ног она не могла пойти в церковь, поэтому Гур посоветовал жене не пропустить, когда домовладельца понесут мимо нее, и отдать ему последний долг. Так уж положено. Она в траурном чепце доковыляла до двери и, когда гроб проплывал мимо, поклонилась хозяину.

Во время отпевания доктор Жюйера демонстративно не стал входить в церковь. Впрочем, там и без него было так людно, что некоторые предпочли остаться у входа. Было очень тепло, стоял прекрасный июньский день. Курить на паперти они не могли, поэтому разговор зашел о политике. Из открытых дверей церкви, где среди черных драпировок мерцали свечи, порой вырывались мощные звуки органа.

– Слышали, на следующий год господин Тьер выставляет свою кандидатуру от нашего избирательного округа, – озабоченно сообщил Леон Жоссеран.

– Неужели? – отреагировал доктор. – Но вы-то за него голосовать не станете, вы же республиканец?

Молодой человек, взгляды которого становились все более умеренными, поскольку мадам Дамбревиль все чаще выводила его в свет, сухо ответил:

– Почему же. Он непримиримый противник Империи.

Разгорелась бурная дискуссия. Леон говорил о тактике, доктор Жюйера упирал на принципы. По его мнению, буржуазия отжила свое; теперь она лишь препятствие на пути революции; находясь у власти, она тормозит прогресс с еще большим упорством и ослеплением, чем прежде это делала знать.

– Всего-то вы боитесь, поэтому при малейшей угрозе бросаетесь в сторону крайней реакции!

Кампардон неожиданно рассердился:

– Я, сударь, как и вы, был якобинцем и атеистом! Но, слава Богу, Он вразумил меня… Я и не подумаю голосовать за вашего Тьера. Бестолковый человек, жонглирует идеями!

Тем не менее все присутствующие либералы, Жоссеран, Октав и даже Трюбло, которому было плевать на все это, заявили, что проголосуют за Тьера. Официальным кандидатом был богатый владелец шоколадной фабрики с улицы Сент-Оноре, господин Девинк, над которым все сильно потешались. Этот самый господин Девинк не имел даже поддержки духовенства, обеспокоенного его связями с Тюильри. Кампардон, решительно придерживавшийся мнения духовенства, промолчал. Затем ни с того ни с сего воскликнул:

– Помилуйте! Пуля, ранившая вашего Гарибальди в ногу, должна была бы попасть ему в сердце!

После чего, дабы избежать дальнейшего общения с этими господами, он вошел в церковь, где дребезжащий голос аббата Модюи перекликался со скорбными песнопениями хора.

– Теперь он связался с ними, – передернув плечами, вполголоса заметил доктор. – Вот где стоило бы хорошенько пройтись метлой!

Его живо интересовало происходящее в Риме. Когда Леон напомнил о речи в сенате государственного министра[14], который сказал, что, хотя Империя вышла из Революции, но лишь для того, чтобы сдержать ее, собеседники снова вернулись к обсуждению предстоящих выборов. Пока еще все соглашались с тем, что императору необходимо преподать урок; однако предпочтения к разным кандидатам уже разъединяли их, так что они начинали испытывать беспокойство, и по ночам им мерещился красный призрак. Неподалеку к их разговору с холодным презрением прислушивался Гур, в своем безукоризненном костюме напоминавший дипломата; сам-то он просто был за власть имущих.

Тем временем церемония близилась к завершению, донесшийся из недр церкви громкий скорбный вопль заставил их умолкнуть.

– Requiescat in pace![15]

– Amen!

На кладбище Пер-Лашез, когда гроб опускали в могилу, Трюбло, который по-прежнему держал Октава под руку, заметил, как тот вновь обменялся улыбкой с госпожой Жюзер.

– Ах, – шепнул он, – бедная дамочка, какое несчастье… Все, что угодно, только не это!

Октав вздрогнул. Как! И Трюбло тоже! Тот пренебрежительно отмахнулся; нет, не он, один из его приятелей. Как, кстати, и другие, падкие до подобного лакомства.

– Простите, – добавил он, – теперь, когда старик водворен на место, я должен отчитаться перед Дюверье в одном поручении.

Родственники, молчаливые и скорбные, уже удалялись. Трюбло догнал советника, они немного отстали, и молодой человек сообщил, что виделся с горничной Клариссы, однако адреса не знает, потому что накануне переезда та ушла от своей госпожи, надавав ей пощечин. Исчезла последняя надежда. Дюверье уткнулся лицом в носовой платок и догнал семейство.

Дрязги начались уже вечером. Семья оказалась на грани катастрофы. Господин Вабр с недоверчивой беспечностью, какую порой проявляют нотариусы, не оставил завещания. Родственники тщетно перерыли все шкафы и ящики, но хуже всего было то, что из шестисот или семисот тысяч франков, на которые они рассчитывали, не обнаружилось ничего: ни в банкнотах, ни в ценных бумагах, ни в акциях. Нашлись только семьсот тридцать четыре франка полуфранковыми монетами – тайные сбережения впавшего в детство старика. И неопровержимые доказательства, испещренный цифрами блокнот и письма биржевых маклеров, из чего бледные от негодования наследники узнали о скрытом пороке покойного, его непреодолимой тяге к игре, необоримой и неистовой склонности к биржевым спекуляциям, которую он скрывал под видом невинного увлечения своим статистическим трудом. На удовлетворение этой страсти шло все: версальские сбережения, доход от дома и даже мелкие монетки, которые он выклянчивал у своих детей; в последние годы дошло до того, что он в три приема заложил дом за сто пятьдесят тысяч франков. Ошеломленное семейство оцепенело перед знаменитым несгораемым шкафом, где, как они надеялись, заперто целое состояние, но там не было ничего, кроме груды какого-то странного барахла, собранных по всем комнатам обломков, старых железяк, черепков и тесемок вперемешку со сломанными игрушками, некогда украденными у маленького Гюстава.

Посыпались яростные обвинения. Вабра обзывали старым мошенником. Это возмутительно – тайком разбазарить свои деньги, не считаясь с интересами семьи, и ломать гнусную комедию, чтобы его холили, как дитя. Чета Дюверье была безутешна: ведь они двенадцать лет кормили его, ни разу не спросив старика о восьмидесяти тысячах франков приданого Клотильды, из которого получили лишь десять тысяч. Ну, хоть десять тысяч франков, вспылил Теофиль, так и не получивший ни единого су из обещанных ему при женитьбе пятидесяти тысяч. Огюст же с еще большей горечью возразил брату, что тот за три месяца сумел хотя бы прикарманить небольшую часть, тогда как ему никогда не видать ничего из пятидесяти тысяч франков, указанных также и в его брачном контракте. Подстрекаемая матерью Берта делала оскорбительные замечания и возмущалась, что вошла в непорядочную семью. А Валери метала громы и молнии по поводу квартплаты, которую она столько времени имела глупость отдавать старику из страха лишиться наследства. Она никак не могла с этим смириться и сожалела об этих тратах, безнравственных, спущенных на поддержание порока.

В течение двух недель эти истории будоражили дом. После старика осталась только недвижимость, которую оценили в триста тысяч франков; таким образом, после выкупа закладной троим детям господина Вабра предстоит поделить между собой только половину этой суммы. То есть по пятьдесят тысяч на каждого; слабое утешение, однако придется этим довольствоваться. Теофиль и Огюст уже обдумывали, как они распорядятся своим наследством. Договорились продать дом. От имени жены все возьмет на себя Дюверье. Прежде всего он убедил обоих братьев, что не следует проводить публичных торгов через суд; если они договорятся между собой, это можно сделать через его нотариуса, мэтра Ренодена, – он, Дюверье, за него ручается. Затем по совету того же нотариуса он подсказал им идею выставить дом на торги по низкой цене, всего за сто сорок тысяч франков; так ему посоветовал все тот же нотариус: это будет весьма разумно, набегут желающие, станут повышать цену, которая превзойдет всякие ожидания. Теофиль и Огюст доверчиво смеялись. И вот в день торгов, после пяти или шести надбавок, мэтр Реноден неожиданно отдал дом Дюверье за сто сорок девять тысяч франков, за сумму, которой не хватало даже на выкуп закладной. Это стало последним ударом.

Никому никогда не довелось узнать подробностей ужасной сцены, произошедшей в тот же вечер у Дюверье. Крепкие стены дома заглушили звуки скандала. Теофиль будто бы обозвал своего зятя подлецом и прилюдно обвинил в том, что тот подкупил нотариуса, пообещав назначить его мировым судьей. Что же до Огюста, тот без обиняков говорил о суде присяжных, куда он лично приволочет мэтра Ренодена, о мошенничествах которого судачит весь квартал. Вряд ли кто когда-нибудь узнает, как завязалась потасовка, хотя в доме об этом перешептывались, но некоторые слышали слова, которыми родственники напоследок обменялись в дверях; и эти слова крайне неуместно прозвучали в буржуазной добропорядочности лестницы.

– Гнусный мошенник! – кричал Огюст. – И ты еще посылаешь на каторгу людей, хотя сам заслуживаешь куда более сурового наказания!

Выходивший последним Теофиль придержал дверь и, задыхаясь в злобном кашле, несколько раз повторил:

– Вор! Вор! Да, вор!.. А ты – воровка, понимаешь, ты воровка!

И с размаху так сильно хлопнул дверью, что дрогнули двери на всех этажах. Гур, который подслушивал, встревожился. Он быстрым взглядом окинул лестницу, но заметил лишь тонкий профиль госпожи Жюзер. Ссутулившись, он на цыпочках воротился к себе в квартирку, где снова приосанился. Любые обвинения можно опровергнуть. Очень довольный, он отдавал должное смекалке нового домовладельца.

Спустя несколько дней произошло примирение Огюста с сестрой. Для жильцов это стало неожиданностью. Кто-то видел, как Октав направлялся к Дюверье. Струхнувший советник решил на пять лет освободить магазин от арендной платы, чтобы заткнуть рот хотя бы одному наследнику. Узнав об этом, Теофиль вместе с женой спустился к брату, чтобы устроить ему новую сцену. Значит, он продался, перешел на сторону разбойников! Однако госпожа Жоссеран сразу его выставила. А Валери, которая, по ее мнению, продавалась, она без церемоний посоветовала помалкивать и насчет продажности Берты. И Валери пришлось ретироваться. На ходу она выкрикивала:

– Значит, мы одни остались внакладе!.. Черта с два я тебе заплачу за квартиру! У меня договор. Может, этот висельник побоится нас выгнать… А ты, Берта, крошка моя, остерегись: в один прекрасный день мы узнаем, почем продаешься ты!

Снова хлопнули двери. Оба семейства прониклись взаимной смертельной ненавистью. Занятый обслуживанием клиентов Октав присутствовал при этой сцене: он входил в ближайший круг семьи. Берта в полуобморочном состоянии упала ему на руки, а Огюст пошел убедиться, что покупатели ничего не слышали. Сама госпожа Жоссеран доверяла молодому человеку. Однако к Дюверье относилась по-прежнему сурово.

– Разумеется, плата за квартиру – это уже кое-что, – сказала она. – Но я хочу видеть обещанные пятьдесят тысяч франков.

– Конечно, если выложишь свои, – осмелилась возразить Берта.

Мать сделала вид, что не поняла, о чем речь:

– Я их хочу, ты меня слышишь!.. Ну нет. Довольно он уже поглумился над нами в своей могиле, этот старый прощелыга – папаша Вабр! Я не позволю ему бахвалиться, что он натянул мне нос. Надо же, каков подлец! Посулить деньги, которых нет!.. О, ты их получишь, дочь моя, иначе я достану его из гроба и плюну ему в лицо!

Как-то утром, когда Берта как раз была у матери, явилась растерянная Адель и доложила, что вернулся господин Сатюрнен с каким-то мужчиной. Доктор Шассань, директор психиатрической лечебницы в Мулино, неоднократно предупреждал родителей, что не может держать у себя их сына, поскольку не видит у него характерных признаков безумия. И вот теперь, когда ему стало известно, что Берта заставила брата подписать вексель на три тысячи франков, он опасается быть скомпрометированным и возвращает своего пациента в семью.

Какой ужас! В страхе, как бы сын не придушил ее, госпожа Жоссеран попыталась объясниться с незнакомцем. Но тот сразу объявил:

– Господин директор велел сказать вам, что тот, кто может ссужать деньгами своих родителей, может и проживать у них.

– Но ведь он не в своем уме, сударь! Он всех нас перережет!

– А когда надо подписать документ, то в своем! – ответил тот и ушел.

Впрочем, Сатюрнен выглядел совершенно спокойным, руки в карманах; он словно воротился после прогулки в саду Тюильри. И даже ни слова не сказал о своем пребывании в приюте. Он обнял расплакавшегося отца и крепко расцеловал дрожащих от страха мать и сестру. А приметив Берту, обрадовался и принялся ластиться к ней, как ребенок. Она тотчас воспользовалась этим проявлением нежности, чтобы сообщить, что вышла замуж. Сатюрнен не выразил никакого недовольства, даже поначалу как будто не понял или вовсе позабыл, в какое впадал неистовство по поводу ее замужества. Однако, когда она решила уйти, он раскричался: пусть она замужем, ему все равно, только пусть всегда будет здесь, с ним, рядом с ним. Заметив, как исказилось лицо матери, которая бросилась в свою спальню и заперлась там, Берта решила взять Сатюрнена к себе. Они найдут ему применение – например, перевязывать пакеты в подвале магазина.

В тот же вечер Огюст нехотя пошел Берте навстречу. Они поженились меньше трех месяцев назад, а между ними уже подспудно назревал разлад. Это был конфликт двух темпераментов, двух различных воспитаний: унылого, педантичного, не знающего страстей мужа и жены, выросшей в тепличной обстановке показной парижской роскоши, этакого подвижного, эгоистичного и недальновидного ребенка, прожигающего жизнь с ощущением, что все принадлежит ему одному. Потому-то Огюст не понимал ее потребности двигаться, ее непрестанных отлучек – то нанести визит, то сделать покупки, то прогуляться, и всех этих увеселений – театров, праздников и выставок. Дважды или трижды в неделю госпожа Жоссеран, довольная тем, что может показаться с дочерью на людях и похвастать ее богатыми туалетами, которые отныне оплачивала не она, заходила за Бертой и уводила ее из дому до самого ужина. Бурное возмущение супруга вызывали именно эти чересчур яркие наряды, в коих он не видел никакой необходимости. Для чего одеваться не по средствам и несоответственно своему положению? Какой смысл тратить деньги, когда они так нужны для дела? Обычно он говорил, что, если продаешь шелк другим женщинам, следует одеваться в шерстяные ткани. Но тогда на лице Берты появлялось злобное выражение, как у ее матери, и она спрашивала, уж не хочет ли он, чтобы она разгуливала нагишом. Вдобавок жена удручала Огюста сомнительной чистотой нижних юбок, пренебрежением к белью, которого ведь все равно не видно, и тем, что у нее всегда были наготове слова, способные заткнуть ему рот, если он пытался настоять на своем:

– Я предпочитаю, чтобы мне завидовали, а не жалели… Деньги есть деньги, так что, если у меня было двадцать су, я всегда говорила, что у меня сорок.

Став замужней женщиной, Берта переняла повадки госпожи Жоссеран. К тому же она располнела и все больше походила на мать. Теперь это была уже не та безучастная и уступчивая девушка, покорно сносившая материнские оплеухи, а женщина, в которой зрело упорство и решительное желание подчинить все своей воле. Глядя на нее, Огюст порой удивлялся ее столь стремительному взрослению. Поначалу Берта тщеславно наслаждалась, восседая за кассой в скромном и элегантном, продуманном платье. Но быстро потеряла интерес к торговле, стала страдать от недостатка движения, твердила, что вот-вот заболеет, однако все же смирялась с видом страдалицы, которая ради преуспеяния семьи приносит свою жизнь в жертву. И с тех пор между ней и ее мужем началась непрестанная борьба. За спиной супруга она пожимала плечами точно так же, как ее мать за спиной отца. Она устраивала мужу такие же семейные скандалы, какие сопутствовали ее юности, относилась к нему всего лишь как к человеку, обязанному оплачивать ее прихоти; и это заложенное в ее воспитании презрение к мужскому полу оскорбляло его.

– Ах, как же права была мама! – восклицала она после каждой распри.

Однако первое время Огюст изо всех сил старался удовлетворить ее желания. Он по-стариковски любил покой и маниакально лелеял свою мечту целомудренного и бережливого холостяка о тихом семейном уголке. Сочтя свою прежнюю квартиру под крышей слишком тесной, он нанял другую, в третьем этаже, окнами во двор, и потратил пять тысяч франков на обстановку, хотя и считал это безумием. Поначалу Берта обрадовалась обитой голубым шелком спальне из древесины туи, но вскоре, наведавшись к приятельнице, которая вышла за банкира, стала презирать свою новую мебель. Затем начались первые распри по поводу прислуги. Привыкшая к работавшим у матери и живущим впроголодь бедным, забитым девушкам, она ставила своих служанок в такие невыносимые условия, что вечерами те рыдали у себя в кухне. Огюст, обычно не слишком чувствительный, имел неосторожность попытаться успокоить одну из них и спустя час, после бурных слез хозяйки, злобно требовавшей, чтобы он выбрал между нею и этой тварью, был вынужден выставить девушку за дверь. После нее появилась разбитная девица, которая, казалось, была готова остаться. Звали ее Рашель, – по-видимому, она была еврейкой, хотя и отрицала это и отказывалась сказать, откуда она родом. Черноволосая, лет двадцати пяти, с грубыми чертами лица и крупным носом. Сперва Берта заявила, что не станет терпеть ее дольше пяти дней; затем, видя ее молчаливую покорность и взгляд, говоривший, что та все понимает, хотя и помалкивает, постепенно свыклась с новенькой, как будто тоже смирилась, и из какого-то смутного страха решила оставить ее за положительные качества. Не упуская ничего из виду и сурово поджав губы, Рашель за корку черствого хлеба безропотно выполняла самую тяжелую работу, постепенно прибирая хозяйство к рукам и, как проницательная служанка, поджидая рокового и неминуемого часа, когда роли переменятся и хозяйка окажется в ее власти.

Тем временем в доме, с первого этажа до того, где проживала прислуга, на смену волнениям, вызванным внезапной смертью господина Вабра, пришло полнейшее спокойствие. Парадная вновь обрела привычную отрешенность часовни респектабельных семейств; из-за бдительно охранявших благопристойность квартир солидных дверей красного дерева не доносилось ни звука. Поговаривали, будто Дюверье помирился с супругой. Что же до Валери и Теофиля, те ни с кем не разговаривали и, чопорные и исполненные собственного достоинства, проходили мимо соседей. Никогда еще дом столь наглядно не олицетворял собой строгость самых суровых нравственных устоев. И с видом церковного сторожа Гур, в домашних туфлях и ермолке, церемонно совершал обход.

Однажды вечером, около одиннадцати, Огюст то и дело подходил к дверям магазина и, вытянув шею, с нарастающим нетерпением окидывал взглядом улицу. Берта, которую мать с сестрой увели во время ужина, даже не дав ей доесть десерт, все не возвращалась, хотя отсутствовала уже больше трех часов и твердо обещала вернуться к закрытию лавки.

– Ах, боже мой, боже мой! – наконец пробормотал он и стиснул руки так, что хрустнули костяшки.

Огюст остановился перед Октавом, который, разложив на прилавке отрезы шелка, прикреплял к ним ярлыки. В столь поздний вечерний час в этом удаленном конце улицы Шуазель вряд ли объявится хоть один покупатель. Магазин был открыт только потому, что там наводили порядок.

– Вам, верно, известно, куда отправились дамы? – спросил Огюст молодого человека.

Тот удивленно поднял на него невинный взгляд:

– Но, сударь, они же вам сказали… На публичную лекцию.

– Ох уж эти мне лекции, – проворчал муж. – Эти их лекции заканчиваются в десять вечера… Разве порядочным женщинам не пора бы уже воротиться!

И он опять принялся расхаживать по магазину, искоса поглядывая на приказчика, которого подозревал в сговоре с дамами или, по меньшей мере, в желании придумать им оправдание. Октав тоже исподтишка бросал на хозяина тревожные взгляды. Он никогда еще не видел его таким взбудораженным. Что происходит? Повернувшись, он заметил в глубине помещения Сатюрнена, который протирал зеркало смоченной спиртом губкой. Семья мало-помалу приучала умственно отсталого к несложной работе, чтобы он хотя бы не был дармоедом. В этот вечер глаза Сатюрнена как-то странно блестели. Он тихонько подобрался к Октаву и прошептал:

– Будьте начеку… Он нашел какую-то бумажку. Да, она у него в кармане… Остерегайтесь, если она ваша!

И снова принялся проворно тереть зеркальное стекло. Октав ничего не понял. С некоторых пор умственно отсталый братец демонстрировал какую-то странную привязанность к нему, словно животное, которое ластится, подчиняясь некоему инстинкту, чутью, распознающему самые тонкие оттенки чувства. Почему он рассказал ему об этой бумажке? Октав не посылал Берте записок, он пока позволял себе только бросать на нее нежные взгляды и искал возможности сделать ей небольшой подарок. Такую тактику он принял по зрелом размышлении.

– Десять минут двенадцатого! Да что за черт! – неожиданно воскликнул Огюст, который никогда не сквернословил.

И в этот самый момент воротились дамы. На Берте было расшитое белым стеклярусом прелестное платье из розового шелка; на ее сестре, как всегда, голубое, а на матери, как всегда, лиловое – эти дамы каждый сезон перешивали свои броские и замысловатые наряды. Первой, чтобы тотчас пресечь все упреки зятя, которые все три уже предвидели и обсудили на улице, вошла госпожа Жоссеран, величественная и полная. Она даже соблаговолила объяснить их опоздание, сказав, что они глазели на витрины больших магазинов. Между тем побледневший Огюст не высказал ни слова упрека; он отвечал холодно, он сдерживался и явно чего-то ждал. Мать, привычная к супружеским ссорам, предчувствовала грозу и хотела было нагнать на него страху, но пора было уходить, так что она довольствовалась тем, что сказала:

– Доброй ночи, дочь моя. Спи спокойно, если хочешь жить долго. Не так ли?

Не в силах долее сдерживаться, позабыв о присутствии Октава и Сатюрнена, Огюст тотчас выхватил из кармана скомканную бумажку, сунул Берте ее под нос и, заикаясь, пролепетал:

– Это что такое?

Берта даже шляпу снять не успела. Она густо покраснела.

– Это?.. – переспросила она. – Да это счет.

– Вижу, что счет, да еще за шиньон! Позволю себе заметить, за волосы! Будто у вас на голове своих нет!.. Но не в этом дело. Вы этот счет оплатили; скажите, из каких средств?

В сильном замешательстве молодая женщина наконец ответила:

– Да уж конечно из своих денег!

– Из ваших денег! Но у вас их нет. Значит, вам их дали или же вы взяли их здесь… И еще: запомните, мне все известно, вы делаете долги… Я готов терпеть все, что угодно, но не долги, слышите! Не долги! Никогда!

В этих возгласах звучал весь ужас осторожного холостяка и порядочность честного торговца, которая заключалась в том, чтобы не иметь долгов. Он все выговаривал жене, упрекая ее за непрестанные отлучки, шатание по Парижу, за наряды и любовь к роскоши, которую он не в состоянии оплачивать. Разумно ли в их положении возвращаться домой в одиннадцать часов вечера, разодетой в расшитые белым стеклярусом шелка? С такими привычками надо иметь приданого на пятьсот тысяч франков. Впрочем, виновница ему хорошо известна: это беспринципная мать, только и научившая своих дочерей, что проматывать состояния, не имея даже рубашки, чтобы в день свадьбы прикрыть их наготу.

– Не говорите дурно про маму! – вскинув голову и выйдя наконец из себя, крикнула Берта. – Вам не в чем ее упрекнуть, она выполнила свой долг… Зато ваша родня хороша! Убийцы собственного отца!

Октав целиком ушел в работу и делал вид, что ничего не слышит.

Однако краем глаза следил за перепалкой, с особым вниманием посматривая на Сатюрнена, который прекратил протирать зеркало; сжав кулаки, он с горящими глазами весь трясся, готовый вцепиться шурину в горло.

– Оставим в покое нашу родню, – продолжал тот. – Ограничимся нашей семьей. Слушайте внимательно: вам придется изменить образ жизни, потому что я больше не дам на ваши глупости ни единого су. Это мое окончательное решение. Ваше место здесь, за кассой, в скромном платье, как подобает уважающей себя женщине… А если вы снова наделаете долгов, смотрите у меня…

От грубого посягательства мужа на ее привычки, удовольствия и платья Берта буквально задохнулась. Он отнимал у нее все, что она любит, все, о чем она мечтала, выходя замуж. Однако, будучи настоящей женщиной, она не подала виду, что этим он нанес ей кровавую рану, и нашла более достойный выход исказившему ее лицо гневу.

– Я не потерплю, чтобы вы оскорбляли маму! – резко выкрикнула она.

Огюст пожал плечами:

– Ваша мать! Но послушайте, в таком состоянии вы становитесь похожей на нее, такой же уродливой… Я не узнаю вас, будто передо мной она, а не вы. Право слово, меня это пугает!

Тут Берта вдруг успокоилась и, глядя ему в глаза, предложила:

– Так пойдите и повторите маме все то, что сказали сейчас. Посмотрим, как она выставит вас вон.

– Ах она выставит меня вон! – в бешенстве крикнул Огюст. – Превосходно; я немедленно поднимусь, чтобы высказать ей все.

Он и правда двинулся к двери. И вовремя, потому что Сатюрнен с горящими, как у волка, глазами уже подкрадывался к нему, чтобы придушить. Молодая женщина рухнула на стул и тихонько прошептала:

– Боже милосердный! Вот уж за кого я бы не вышла, если бы все можно было начать сначала!

Адель уже отправилась к себе, поэтому дверь наверху открыл очень удивленный Жоссеран. Он, несмотря на досаждавшее ему уже некоторое время недомогание, как раз устроился, чтобы надписывать бандероли, поэтому был несколько смущен, что его застали врасплох; он провел зятя в столовую и заговорил о срочной работе, копии последней инвентарной описи фабрики хрустальных изделий Сен-Жозеф. Однако, когда Огюст принялся прямо обвинять его дочь и, упрекая ее за долги, рассказал о ссоре, вызванной историей с накладными волосами, у старика затряслись руки; пораженный в самое сердце, он что-то залепетал, а его глаза наполнились слезами. Его дочь в долгах, живет так же, как жил он сам, в обстановке постоянных семейных ссор! Неужели родное дитя повторит всю его злосчастную жизнь! Вдобавок его терзало опасение, что зять вот-вот затронет вопрос денег, потребует приданое, назовет его вором. Можно не сомневаться, молодому человеку известно все, иначе разве осмелился бы он вторгнуться к ним после одиннадцати.

– Жена уже легла, – совсем потеряв голову, бормотал он. – Не стоит будить ее, верно?.. Право слово, что вы такое говорите! Уверяю вас, бедняжка Берта не такая плохая. Будьте снисходительны. Я поговорю с ней… А вас, дорогой Огюст, мы, кажется, ничем не могли обидеть…

И он, почти успокоившись, вглядывался в зятя, понимая, что тот, похоже, еще ничего не знает, но тут на пороге спальни внезапно возникла госпожа Жоссеран. В ночной кофте, бледная и грозная. Хотя и сильно разгоряченный, Огюст сделал шаг назад. Она явно слушала под дверью, поскольку тотчас нанесла прямой удар:

– Полагаю, вы не требуете свои десять тысяч франков? До конца срока еще больше двух месяцев… Через два месяца мы вам их выплатим, сударь. Мы-то не помрем, чтобы увильнуть от своих обещаний.

Такое немыслимое высокомерие окончательно сразило ее мужа. Зато госпожа Жоссеран продолжала, огорошивая зятя все новыми невероятными заявлениями и не давая ему времени ответить:

– Задумайтесь, сударь. Если Берта из-за вас заболеет, потребуется вызвать доктора, заплатить аптекарю, так что вы же окажетесь в глупом положении… Только что, предчувствуя, что вы собираетесь сделать глупость, я ушла из магазина. Поступайте, как знаете! Можете нести про жену любой вздор, мое материнское сердце спокойно, ибо Господь бдит, и Его кара не замедлит обрушиться на вас!

Наконец Огюст смог высказать свои нарекания. Он заговорил о постоянных отлучках и дорогостоящих нарядах, осмелился даже осудить полученное Бертой воспитание. Госпожа Жоссеран выслушала его с полным презрением. Когда он умолк, она заключила:

– Это так глупо, мой дорогой, что даже не заслуживает ответа. Моя совесть чиста, и с меня довольно… И этому человеку я доверила ангела! Я больше ни во что не вмешиваюсь, поскольку меня оскорбляют. Договаривайтесь сами.

– Сударыня, кончится тем, что ваша дочь станет мне изменять! – в гневе воскликнул Огюст.

Госпожа Жоссеран уже уходила; она обернулась и взглянула ему прямо в лицо:

– Сударь, вы всё для этого делаете!

И, вся в белом, с монументальным бюстом и достоинством огромной Цереры, она величаво проследовала в спальню.

Старик еще на некоторое время задержал Огюста. Взяв примирительный тон, он дал понять, что с женщинами лучше проявлять терпение, и наконец отпустил зятя успокоенным и готовым простить. Однако, оставшись один в столовой перед своей лампочкой, старик расплакался. Все кончено, счастья не будет, ему никогда не успеть надписать достаточно бандеролей, чтобы тайком помочь дочери. Мысль о том, что его дитя может погрязнуть в долгах, угнетала его, как собственный позор. Он и так неважно себя чувствовал, а теперь еще получил новый удар; однажды вечером силы навсегда покинут его. С трудом сдерживая слезы, он принялся за работу.

Внизу, в магазине, Берта несколько минут просидела неподвижно, спрятав лицо в ладонях. Подручный запер ставни и спустился в подвал. Тогда Октав счел, что ему следует подойти к молодой женщине. Едва муж удалился, Сатюрнен принялся над головой сестры делать молодому человеку какие-то энергичные жесты, будто приглашая его утешить ее. Теперь он сиял, постоянно подмигивал и, опасаясь, что его не поймут, с бьющей через край детской горячностью пояснял свои советы, посылая воздушные поцелуи.

– Как? Ты хочешь, чтобы я поцеловал ее? – тоже знаками спросил Октав.

– Да-да, – восторженно кивнул слабоумный.

А увидев улыбающегося молодого человека подле своей ничего не замечающей сестры, спрятался за прилавком, усевшись прямо на пол, чтобы не смущать их. Высокое пламя газовых рожков еще освещало погруженный в глубокую тишину закрытый магазин. В душном помещении, где тошнотворно пахли аппретурой отрезы шелка, стояла мертвая тишина.

– Прошу вас, сударыня, не огорчайтесь так, – своим ласковым голосом произнес Октав.

Увидев его совсем близко, она вздрогнула.

– Прошу извинить меня, господин Октав. Не моя вина, что вы присутствовали при этом мучительном объяснении. И умоляю извинить моего мужа, нынче вечером он, должно быть, нездоров… Понимаете, в каждой семье случаются небольшие размолвки…

Ее душили рыдания. Одна только мысль о том, что приходится оправдывать мужа перед людьми, вызвала неудержимый поток слез, и ей стало легче. Над прилавком появилось встревоженное лицо Сатюрнена, но тотчас исчезло, когда юноша увидел, что Октав решился дотронуться до руки его сестры.

– Прошу вас, сударыня, крепитесь, – говорил тот.

– Не могу, это сильнее меня, это выше моих сил, – пролепетала она. – Вы же были здесь, вы все слышали. Из-за чего? Из-за каких-то девяноста пяти франков за шиньон! Когда в наши дни его носит любая женщина!.. Но он ничего не знает, ничего не понимает. Чувства женщины для него – темный лес. Он никогда меня не понимал, никогда! Ах, как я несчастна!

В злобе она рассказала все. И это человек, за которого она вышла, как ей казалось, по любви и который скоро откажет ей в простой рубашке! Разве она не исполняет свой долг? Разве ему есть в чем упрекнуть ее? Разумеется, если бы в тот день, когда она попросила его купить ей накладные волосы, он не пришел в ярость, она не была бы вынуждена покупать их за свой счет! И та же история из-за каждой мелочи: без того, чтобы не столкнуться с его мрачным жестоким отказом, она не смеет выразить своего желания, захотеть какой-нибудь пустячок для своего туалета. Но у нее есть своя гордость, она больше ничего не просит и предпочитает обходиться без самого необходимого, но не унижаться зазря. К примеру, ей уже две недели безумно хочется одно оригинальное украшение, которое они с матерью видели в витрине ювелирной лавки в Пале-Рояле.

– Вообразите: три звездочки из стразов, чтобы закалывать волосы… О, сущая безделица, кажется, франков сто… И что! Я с утра до вечера только о них и говорила, и вы думаете, муж понял?

О такой удаче Октав и мечтать не мог. Он поторопил события:

– Да-да, представляю. При мне вы несколько раз упоминали о своем желании… И право слово, ваши родители так тепло приняли меня, вы сами отнеслись ко мне с таким вниманием, что я подумал, что могу позволить себе…

Говоря это, он вытащил из кармана продолговатый футляр, где на ватной подушечке сверкали три звездочки. В крайнем волнении Берта вскочила:

– Нет-нет, сударь, что вы, это невозможно. Я не хочу… Вы совершили большую ошибку.

Приняв простодушный вид, он стал придумывать разные предлоги. У нас на юге так принято. К тому же это сущая безделица. Берта зарделась, она уже не плакала и не сводила с футляра глаз, разгоревшихся от сверкания фальшивых камней.

– Прошу вас, сударыня… Примите в знак того, что довольны моей работой.

– Право, нет, сударь, и не настаивайте… Вы меня огорчаете.

Из-за прилавка опять возник Сатюрнен и завороженно, как на святыню, уставился на украшение. Однако его обостренный слух различил шаги возвращающегося Огюста. Едва слышно прищелкнув языком, он предупредил Берту. Муж уже был на пороге, когда она решилась.

– Хорошо, – шепнула она, поспешно убирая футляр в карман, – только, знаете, я скажу, что это подарок сестрицы Ортанс.

Огюст распорядился погасить светильники и вместе с женой поднялся в квартиру, чтобы лечь спать. Довольный в глубине души, что обнаружил ее успокоившейся и веселой, как если бы между ними ничего не произошло, он ни словом не упомянул о размолвке. Магазин погрузился в полную темноту. И в тот момент, когда Октав уже тоже собирался уйти, он почувствовал, как во мраке чьи-то горячие руки вцепились в его ладони, едва не переломав ему пальцы. Это был Сатюрнен, который обычно ночевал в подвале.

– Друг… друг… друг, – в порыве внезапной нежности твердил слабоумный.

Сбитый с толку в своих расчетах, Октав мало-помалу проникался к Берте пылким юношеским желанием. Если поначалу он следовал своему прежнему плану соблазнения, своему решению преуспеть в карьере при помощи женщин, отныне он видел в Берте не только жену хозяина, обладание которой, может, позволит ему завладеть магазином. Его привлекало в ней именно то, что она парижанка, прелестное создание, роскошное и грациозное, – в Марселе ему такие не встречались. Он испытывал постоянную потребность видеть ее обтянутые перчатками ручки, ножки в ботиночках на высоком каблуке, нежную грудь, утопающую в рюшах и оборках, – и даже сомнительной чистоты нижнее белье, припахивавшее кухней, что угадывалось под чересчур богатыми нарядами. И этот внезапный порыв страсти столь смягчил черствость его скаредной натуры, что он готов был выбросить на подарки и прочие расходы привезенные с юга пять тысяч франков – сумму, уже удвоенную финансовыми операциями, о которых он никому не рассказывал.

Но больше всего его ошеломляло то, что, влюбившись, он сделался робок. Пропала его решительность, его стремление как можно скорее добиться цели; теперь он находил удовольствие в безмятежной радости не торопить события. К тому же в этом временном отклонении от своего практичного плана он в конце концов стал расценивать завоевание Берты как кампанию чрезвычайной сложности, требующую неторопливости и осмотрительности, присущих высшей дипломатии. Несомненно, два фиаско – с Валери и мадам Эдуэн – вселили в него страх нового поражения. Но теперь к его смятению и нерешительности добавились робость перед обожаемой женщиной, непоколебимая вера в порядочность Берты и все то ослепление приводящей в отчаяние любви, которую парализует желание.

Назавтра после семейной ссоры Октав, довольный, что сумел заставить молодую женщину принять его подарок, подумал, что было бы разумно сблизиться с ее мужем. Он столовался у своего хозяина, который предпочитал предоставлять служащим полное содержание, чтобы они всегда были под рукой; поэтому молодой человек сделался крайне любезен с Огюстом, внимательно слушал его за десертом, шумно соглашался со всеми его размышлениями. В частности, он как будто разделил его досаду на супругу, за которой он якобы следит, и готов сообщать патрону о результатах своих наблюдений. Огюст был очень тронут и как-то вечером признался молодому человеку, что чуть было не выгнал его, поскольку считал, что тот в сговоре с его тещей. Оцепенев, Октав тотчас выразил свою ненависть к госпоже Жоссеран, и подобная общность мнений окончательно сплотила мужчин. По правде сказать, Огюст был неплохим человеком, просто не слишком приятным, но охотно готовым смириться, если не выводить его из себя, пуская его деньги на ветер или оскорбляя его взгляды на нравственность. Он даже поклялся, что больше не станет сильно сердиться, потому что после размолвки с женой у него случилась ужасная мигрень и он три дня был не в себе.

– Уж вы-то меня понимаете! – говорил он молодому человеку. – Я дорожу своим покоем… Остальное меня не касается, за исключением порядочности, разумеется. И лишь бы жена не запускала руку в кассу. Разумно, что скажете? Я ведь не требую от нее чего-то невообразимого?

И Октав восхищался его мудростью, так что они взахлеб восхваляли прелести заурядной жизни, когда долгие годы, изо дня в день отмеряешь шелк. Чтобы потрафить хозяину, приказчик даже не пытался высказывать свои идеи относительно расширения торговли. Как-то вечером он смутил Огюста, упомянув о том, что мечтает о большом современном универсальном магазине, и посоветовав ему, как прежде – госпоже Эдуэн, приобрести соседний дом, чтобы увеличить торговые площади. Огюст, у которого голова и так шла кругом от его четырех прилавков, посмотрел на Октава с таким ужасом привыкшего дрожать над каждым грошом торговца, что тот поспешно отказался от своего предложения и принялся восторгаться надежностью и честностью мелкой торговли.

Шли дни, Октав обустроил себе в доме уютную, словно выстланную пухом норку, где ему было тепло и покойно. Хозяин ценил его, даже сама госпожа Жоссеран, которой он, впрочем, старался не выказывать особой любезности, смотрела на него с одобрением. Что же до Берты, молодая женщина относилась к нему с очаровательной непринужденностью. Но лучшим его другом был Сатюрнен, растущую молчаливую привязанность и собачью преданность которого он замечал по мере того, как сам все более неистово желал его сестру. Ко всем остальным слабоумный проявлял мрачную ревность; ни один мужчина не смел приблизиться к его сестре – он тотчас начинал беспокоиться, оскаливался и, казалось, был готов укусить. И напротив, если же Октав без тени смущения склонялся к ней, отчего она заливалась нежным и обволакивающим смехом счастливой любовницы, Сатюрнен от души смеялся, и на его лице отражалась толика их чувственного удовольствия. Бедолага словно бы наслаждался любовью этого женского тела, инстинктивно ощущая его своим. И казалось, он буквально тает от счастья и признательности к избраннику сестры. Заметив Октава, он останавливал его и затаскивал в какой-нибудь угол, где, подозрительно озираясь по сторонам, чтобы убедиться, что они одни, путано рассказывал ему о Берте, непрестанно повторяя одни и те же истории.

– В детстве у нее были маленькие толстенькие ручки и ножки и вся она была толстенькая, розовая и очень веселая… Она часто валялась на полу и дрыгала ножками. Мне было забавно, я смотрел на нее, вставал рядом на коленки… И тогда – бум! бум! бум! – она ударяла меня ногами в живот… И мне это нравилось, о как же мне это нравилось!

Так Октав узнал все о детстве Берты, со всеми ее болячками и игрушками, о том, что она росла, как хорошенький непокорный зверек. Пустая голова Сатюрнена благоговейно хранила факты, о которых, кроме него, никто не помнил: однажды Берта уколола палец, и он высосал кровь из ранки; как-то утром он подхватил ее, когда она хотела забраться на стол. Но всякий раз безумец возвращался к тому, что было для него огромным несчастьем, – к болезни девочки.

– Ах, если бы вы только ее видели!.. Ночью я оставался с ней один. Меня били, чтобы я шел спать. А я каждый раз возвращался, босиком… Совершенно один. Она была вся белая, и от этого я плакал. Я прикасался к ней, чтобы понять, не спадает ли жар. И наконец меня оставили в покое. Я заботился о ней лучше, чем они, знал все лекарства, она принимала то, что я ей давал… Много раз, когда она уж слишком стонала, я клал ее голову себе на колени. Мы очень любили друг друга… Потом, когда она выздоровела и я снова хотел прийти к ней, меня снова побили.

У него горели глаза, он смеялся, он плакал, словно все это было вчера. Из его обрывочных воспоминаний вырисовывалась история этой странной привязанности: неотлучные бдения слабоумного у изголовья больной малышки, от которой отказались врачи; душой и телом он был предан больной; за ней, нагой и неподвижной, он ухаживал с материнской заботой; его любовь и плотские желания замерли, атрофировались в нем в тот момент, навсегда остановленные этой драмой, потрясение которой он испытывал и теперь. С тех пор, несмотря на неблагодарность выздоровевшей Берты, она оставалась для него всем: госпожой, перед которой он трепетал, девочкой и сестрой, которую он спас от смерти, кумиром, которому он ревниво поклонялся. А потому он лютой ненавистью раздосадованного любовника изводил мужа, в разговорах с Октавом не скупясь на бранные слова.

– Вот опять щурится. Как надоели эти его головные боли!.. Слыхали, как он вчера шаркал ногами?.. Ну вот, опять смотрит на улицу. Выглядит довольно глупо, не находите? Мерзкая скотина, мерзкая скотина!

Огюст шагу не мог ступить, чтобы Сатюрнен не рассердился и не сделал Октаву предложения, вызывающего беспокойство:

– А хотите, прирежем его вдвоем, как свинью.

Октав его успокаивал. Тогда, в миролюбивом состоянии духа, Сатюрнен ходил по дому между ним и Бертой и радостно передавал слова, которые те говорили друг о друге, выполнял их поручения и представлял собой как бы связующую нить их взаимного расположения. Он готов был распластаться у их ног, чтобы стать им ковром.

О подарке Берта больше не заговаривала. Казалось, она не замечает трепетного внимания Октава, обращается с ним как с другом, без всякого волнения. Он никогда прежде не следил так за своим туалетом и явно злоупотреблял ласковым светом своих глаз цвета старого золота, чью бархатистую нежность считал неотразимой. Но она была признательна ему лишь за его ложь, когда он помогал ей утаить какую-нибудь эскападу. Так между ними установились отношения сообщников: он потворствовал отлучкам молодой женщины в обществе матери и при малейшем подозрении сбивал ее мужа со следа. Кончилось тем, что она, положившись на его смекалку, и вовсе перестала умерять свою страсть к покупкам и визитам. А если по возвращении заставала приказчика за прилавком, благодарила по-товарищески, крепким рукопожатием.

И все же однажды она испытала сильное потрясение. Когда Берта возвращалась с собачьей выставки, Октав сделал ей знак спуститься в подвал; и там вручил полученный в ее отсутствие счет за кружевные чулки на шестьдесят два франка. Она сильно побледнела и в ужасе воскликнула:

– Боже милосердный! Муж это видел?

Октав поспешил успокоить ее и рассказал, чего ему стоило припрятать счет прямо под носом у Огюста. После чего в смущении был вынужден добавить вполголоса:

– Я его оплатил.

Тут она сделала вид, что роется в карманах, но, ничего не найдя, только и сказала:

– Я вам верну… Ах, господин Октав, как я вам признательна! Я бы умерла, если бы Огюст это увидел.

На сей раз она взяла его руки в свои и легонько пожала. Однако вопрос о шестидесяти двух франках больше никогда не возникал.

В Берте росла потребность свободы и удовольствий – всего того, что она еще в девичестве надеялась обрести с замужеством; всего, что мать научила ее требовать от мужчины. Она ощущала неутолимый голод и мстила за унылую юность в родительском доме, за отвратительное мясо, которое готовили без масла, чтобы сэкономить и купить ботинки, за двадцать раз перешитые жалкие наряды, за мнимое богатство, миф о котором поддерживался ценой беспросветной нужды и безотрадного веселья. Но больше всего Берта жаждала вознаградить себя за те три зимы, когда в поисках мужа месила бальными туфельками парижскую грязь: за смертельно скучные вечера, когда она опивалась сиропом на пустой желудок; за унылую необходимость жеманничать и стыдливо улыбаться глупым молодым людям; за глубоко затаенное отчаяние оттого, что приходится делать невинный вид, когда знаешь все; а еще за эти возвращения домой – пешком, под дождем; и за озноб от прикосновения ледяных простыней и долгий жар на щеках от материнских оплеух. В двадцать два года она уже потеряла надежду и готова была униженно смириться с этим, как с горбом; по вечерам, стоя в рубашке перед зеркалом, она пристально разглядывала себя в поисках какого-нибудь физического изъяна. И вот наконец муж был пойман. Берта относилась к Огюсту без ласки, как к побежденному, – так запыхавшийся охотник последним безжалостным ударом кулака приканчивает пойманного зайца.

Несмотря на усилия мужа, не желавшего усложнять себе жизнь, разлад между супругами постепенно становился все глубже. Огюст с отчаянием маньяка защищал свой сонный спокойный мирок; он закрывал глаза на незначительные провинности жены и, постоянно страшась узнать о ней что-нибудь уж совсем отвратительное, что могло бы вывести его из себя, терпел даже ее серьезные проступки. Поэтому снисходительно принимал вранье Берты, которая, не имея возможности оправдать покупку множества новых мелких безделушек, объясняла их появление в доме вниманием любящих сестры и матери. Он даже больше не ворчал, когда она отлучалась по вечерам, что дало возможность Октаву дважды тайно сводить ее вместе с госпожой Жоссеран и Ортанс в театр. Все прелестно развлеклись, и дамы сошлись во мнении, что молодой человек знает толк в жизни.

До сих пор Берта при малейшем замечании со стороны Огюста затыкала мужу рот своей порядочностью. Она ведет себя хорошо, ему следовало бы считать себя счастливым; поскольку ей, как и ее матери, недовольство супруга казалось законным исключительно в том случае, если проступок жены был очевиден. Однако поначалу, когда она только начинала удовлетворять свои желания, порядочность не стоила ей больших жертв. Она была холодна от природы и эгоистично противилась треволнениям страсти, предпочитая предаваться наслаждениям в одиночку, хотя и не была столь добродетельна. Ей льстило внимание Октава просто потому, что прежде, будучи девушкой на выданье, она испытала столько неудач, что считала, будто мужчины отвернулись от нее. Вдобавок в его ухаживаниях она видела для себя серьезный профит и, воспитанная в атмосфере безудержной жажды денег, безмятежно пользовалась выгодой. Однажды она позволила приказчику заплатить за ее пятичасовую поездку в фиакре; в другой раз, уже выходя из дому тайно от мужа, сославшись на то, что забыла портмоне, вынудила молодого человека одолжить ей тридцать франков. Денег она никогда не возвращала. Октав не представлял для нее интереса, не занимал ее мысли; она попросту без всякого расчета использовала его в зависимости от обстоятельств и своих настроений. И до поры до времени изображала из себя страдалицу, невинно подвергающуюся унижениям женщину, которая строго исполняет свой долг.

В одну из суббот между супругами разгорелся отвратительный скандал из-за недостачи в один франк в счете Рашель. Когда Берта проверяла траты, Огюст, по обыкновению, принес деньги на хозяйственные расходы на следующую неделю. К ужину ждали родителей Берты, и кухня была буквально завалена провизией: кролик, баранья нога, цветная капуста. Присев на корточки возле раковины, Сатюрнен вощил башмачки сестры и сапоги зятя. Ссора началась с долгих выяснений относительно одного франка. Куда он делся? Как можно было потерять целый франк? Огюст решил перепроверить счет. Неизменно покорная, несмотря на вечно недовольный вид и плотно сжатые губы, Рашель в это время спокойно насаживала баранину на вертел, но зорко следила за происходящим. Хозяин наконец выдал пятьдесят франков и уже было ушел, но воротился: мысль о пропавшей монете не давала ему покоя.

– И все же франк надобно найти, – сказал он. – Возможно, ты взяла его у Рашель взаймы, а потом вы обе забыли.

Берта неожиданно оскорбилась:

– Уж не думаешь ли ты, что я прикарманиваю деньги, выданные на хозяйственные расходы!.. Как это мило с твоей стороны!

С этого все началось, и вскоре дошло до оскорблений. Огюст, раздраженный видом кролика, бараньей ноги и цветной капусты, всей этой груды съестного, которое жена за один раз была готова скормить родне, вышел из себя и стал агрессивен, несмотря на стремление любой ценой сберечь свой покой. Он принялся листать расходную книгу, сердито комментируя каждую строчку. Да это же немыслимо! Она, верно, сговорилась с кухаркой и выгадывает на продуктах!

– Я? Я?! – возмутилась доведенная до крайности молодая женщина. – Я сговорилась с кухаркой!.. Да ведь это же вы, сударь, приплачиваете ей, чтобы она за мной шпионила! Да, я вечно спиной чувствую ее, я шагу не могу ступить, не поймав на себе ее взгляд… Ах, да пускай хоть в замочную скважину подглядывает, когда я переодеваюсь. Я не делаю ничего дурного, мне смешна ваша слежка… Но не смейте обвинять меня в сговоре с ней.

Этот неожиданный взрыв ошеломил Огюста. Он на мгновение растерялся. Не выпуская вертел, Рашель обернулась и, прижав руку к сердцу, запротестовала:

– О сударыня, неужто вы поверили в это!.. Ведь я так уважаю хозяйку!

– Да она сошла с ума! – Огюст пожал плечами. – Не оправдывайтесь, милочка… Она сошла с ума!

Услышав шум у себя за спиной, он встревожился. Со злостью отшвырнув недочищенный сапог, Сатюрнен бросился на защиту сестры. С перекошенным лицом и стиснутыми кулаками он, заикаясь, твердил, что придушит этого мерзавца, если тот будет обзывать ее полоумной. Муж испуганно спрятался за медным чаном с водой и крикнул из своего укрытия:

– В конце концов, это невыносимо! Я уже вам и слова сказать не могу, ваш братец тотчас кидается между нами!.. Я согласился принять его, но пусть он оставит меня в покое! Еще один подарочек вашей матушки! Сама при виде сынка трясется, как овечий хвост, – вот и навязала его мне: пусть прибьет меня, а не ее. Благодарю покорно!.. Вот он уж и нож схватил! Держите же его!

Берта отняла у брата нож и одним взглядом успокоила его; а смертельно бледный Огюст продолжал глухо ворчать. Чуть что, сразу за нож! Хорошо, что удалось предотвратить нападение, а ведь с душевнобольным бесполезно выяснять отношения, тут и правосудие не поможет! Помилуйте, можно ли использовать для защиты подобного братца, который мужу слова не дает сказать, хотя его негодование совершенно справедливо. Приходится молча терпеть.

– Послушайте, сударь, вам недостает такта, – презрительно произнесла Берта. – Приличный мужчина не вступает в объяснения на кухне.

И она, громко хлопнув дверью, удалилась к себе в спальню. Рашель равнодушно вернулась к своей стряпне, будто и не слышала перебранки хозяев. Она умела держать себя в руках, как и подобает девушке, знающей свое место, хотя ей известно все; она даже не посмотрела вслед уходящей хозяйке. Огюст еще немного потоптался в кухне, но ее лицо оставалось бесстрастным. Впрочем, он тотчас бросился за женой. Тогда Рашель наконец невозмутимо поставила кролика на огонь.

– Пойми же, друг мой, – уговаривал Берту Огюст, настигнув ее в спальне. – Я не для тебя все это говорил, а для служанки, которая нас обворовывает… Все же этот франк надо найти.

От раздражения молодую женщину сотрясала нервная дрожь. Бледная, она бросила на его лицо решительный взгляд:

– Да оставьте же меня наконец в покое!.. Мне не нужен один франк, я хочу пятьсот франков в месяц. Да-да, пятьсот франков на туалеты… Что же, если вы говорите о деньгах на кухне, в присутствии кухарки, тогда и я тоже осмелюсь заговорить о них! Слишком долго я молчала… Мне нужно пятьсот франков.

Это требование ошеломило его. А Берта затеяла грандиозный скандал, вроде тех, что на протяжении двадцати лет ее мать каждые две недели закатывала отцу. Уж не надеется ли он, что его жена станет ходить босиком? Когда женишься, следует располагать средствами, чтобы прилично одевать и кормить жену. Лучше уж просить милостыню, чем смириться с абсолютным безденежьем! И не ее вина в том, что он оказался не способен к торговле; да-да, не способен, у него нет ни соображения, ни предприимчивости – он только и умеет, что дрожать над каждым грошом. Настоящий мужчина должен бы почитать делом чести поскорее разбогатеть, разодеть жену как королеву, чтобы посетительницы универсального магазина «Дамское Счастье» лопнули от зависти! Так ведь нет! С такой посредственностью и до банкротства недалеко! И этот поток слов выносил на поверхность все преклонение перед деньгами, всю неистовую жажду – обладания, этот культ денег, к которому она приучилась в семье и видела, до каких мерзостей можно опуститься только ради того, чтобы создать видимость богатства.

– Пятьсот франков!.. – наконец вымолвил Огюст. – Да я лучше закрою магазин.

Берта холодно взглянула на него:

– Вы мне отказываете. Хорошо, буду брать взаймы.

– Снова долги, несчастная!

Он с внезапной жестокостью схватил ее за руку и отшвырнул к стене. Тогда без единого крика, задыхаясь от бешенства, она подбежала к окну, распахнула его, словно собираясь выброситься на мостовую, но воротилась, оттеснила его к двери и вытолкала из спальни, крикнув вслед:

– Убирайтесь, или я за себя не ручаюсь!

После чего громко щелкнула задвижка. В нерешительности он некоторое время прислушивался. Затем, снова охваченный страхом при виде блеснувших в темноте глаз Сатюрнена, которого шум ссоры заставил выскочить из кухни, поспешно спустился в магазин.

Октав, занятый пожилой дамой, которая выбирала платки, по лицу Огюста тотчас заметил, насколько тот взбудоражен, и теперь краем глаза следил, как хозяин нервно прохаживается между прилавками. Едва покупательница покинула магазин, Огюста прорвало.

– Милый друг, она сходит с ума, – начал он, не называя имени жены. – Она заперлась… окажите мне услугу, поднимитесь и поговорите с ней. Право слово, я опасаюсь, как бы чего не случилось!

Молодой человек сделал вид, что колеблется. Очень уж деликатное дело. В конце концов он согласился – исключительно из преданности. Наверху Октав обнаружил Сатюрнена, стоявшего у дверей Берты. Заслышав звук шагов, слабоумный угрожающе заворчал. Однако его лицо посветлело, когда он узнал приказчика.

– А, это ты, – прошептал он. – Ты – это хорошо… Не надо, чтобы она плакала. Будь добр, придумай что-нибудь… И знаешь что, оставайся. Никакой опасности. Я здесь. Если служанка захочет подглядеть, я ее поколочу.

Он уселся на пол охранять дверь. В руках он все еще держал сапог своего зятя и, чтобы скоротать время, принялся до блеска натирать его.

Октав решился постучать. В ответ ни звука. Тогда он назвался. Щеколда тотчас звякнула. Приоткрыв дверь, Берта пригласила его войти. Потом снова заперлась и нервно щелкнула задвижкой.

– Вам – пожалуйста, – сказала она. – Ему – ни за что!

Охваченная гневом, она мерила шагами комнату, от кровати к так и оставшемуся распахнутым окну и обратно. И отрывисто говорила: пусть он без нее ужинает с ее родителями, если ему так хочется; да-да, и пусть объяснит им ее отсутствие, потому что она за стол не сядет – скорей умрет! Кстати, ей лучше прилечь. Берта лихорадочно сдергивала с кровати покрывало, взбивала подушки и откидывала одеяла. Забыв о присутствии Октава, она уже собралась было расстегнуть платье… но тут ей в голову пришла другая мысль:

– Вы не поверите! Он меня ударил, ударил, ударил! И все потому, что я попросила у него пятьсот франков, – ведь это позор, вечно ходить в старье!

Стоя посреди ее спальни, он искал слова утешения.

Напрасно она так расстраивается. Все образуется.

В конце концов он осмелился робко предложить:

– Если вы в затруднении относительно какого-то платежа, почему вы не обратитесь к своим друзьям? Я бы с удовольствием… О, всего лишь взаймы. Потом вернете.

Некоторое время она молча смотрела на него, а затем ответила:

– Никогда! Это оскорбительно… Что подумают люди, господин Октав?

Ее отказ прозвучал так твердо, что уже не могло быть и речи о деньгах. Впрочем, гнев ее как будто утих. Совершенно бледная и очень спокойная, хотя и немного усталая, она сделала глубокий вдох и смочила лицо водой; в ее больших глазах полыхала решимость. Стоя перед ней, он ощущал себя робким влюбленным, что, в сущности, казалось ему довольно глупым. Он еще никогда не был влюблен так пылко; сила желания делала несуразными повадки смазливого приказчика. Продолжая давать ей расплывчатые советы примириться с мужем, он сохранял ясность мысли и размышлял, не следует ли ему заключить молодую женщину в объятья. Однако, страшась, что его снова отвергнут, он мешкал. Она молча смотрела на него все тем же решительным взглядом, ее лоб перерезала тоненькая морщинка.

– Право же, – запинаясь, бормотал он, – имейте терпение… Ваш муж не злой человек. Если вы найдете к нему подход, он даст вам все, чего пожелаете…

Он произносил эти ничего не значащие слова, и оба ощущали, как ими завладевает одна и та же мысль. Они одни, свободны, ограждены от всяких неожиданностей, задвижка закрыта. Эта безопасность и душное тепло спальни обволакивали их. И все же он не осмеливался; в эту минуту страстного желания его женственное начало, его понимание женщины настолько обострилось, что в своем сближении с ней он и сам словно бы превратился в женщину. Тогда она, как будто бы вспомнив былые уроки, уронила платок.

– О, простите, – сказала она молодому человеку, когда он поднял его.

Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и это сблизило их. Теперь Берта нежно улыбалась ему, она изящно откинулась, вспомнив, что мужчины любят гибких женщин. Не стоит изображать невинность, если хочешь, не подавая виду, поймать его на удочку, можно позволить ему детские шалости.

– Вот уже и стемнело, – продолжала она, направляясь к окну, чтобы закрыть его.

Октав пошел следом за ней, и там, в тени гардин, она позволила ему взять ее за руку. Она намеренно громко смеялась, пьяня его своим переливчатым смехом и гибкими движениями; он наконец осмелел, и тогда она закинула голову и подставила ему свою шею, юную и нежную, так и трепещущую от радости. В смятении он поцеловал ее куда-то под подбородок.

– О господин Октав! – смущенно пролепетала она, сделав вид, что хочет деликатно поставить его на место.

Но он схватил Берту и швырнул на только что раскрытую ею постель; в его удовлетворенном желании внезапно проявилась грубость, яростное пренебрежение, которое он испытывал к женщине и которое скрывал под видом нежного обожания. Берта молча и безрадостно уступила ему. Когда она, со сведенными судорогой кулаками и искаженным страданием лицом, поднялась, в ее неприязненном взгляде отразилось все презрение к мужчинам. В спальне царила тишина. Было только слышно, как Сатюрнен за дверью широкими равномерными движениями до блеска натирает сапоги ее мужа.

В опьянении своей победы Октав размышлял о Валери и госпоже Эдуэн. Выходит, он не просто любовник ничтожной Мари Пишон! Он словно бы оправдался в собственных глазах. Заметив мрачный взгляд Берты, он почувствовал легкий стыд и с большой нежностью поцеловал ее. Впрочем, она уже взяла себя в руки, и на ее лицо вернулось выражение беспечной решимости. Она махнула рукой, как бы говоря: «Ну что же, дело сделано!» Но тотчас сочла уместным высказать меланхолическое соображение.

– Ах, если бы на мне женились вы! – пробормотала она.

Он удивился, даже почти встревожился; что не помешало ему, снова целуя ее, прошептать:

– О да, как это было бы прекрасно!

Ужин с четой Жоссеран прошел прелестно. Никогда еще Берта не выказывала подобной кротости. Она ни словом не упомянула при родителях о размолвке с мужем и вела себя с ним исключительно смиренно. Обрадованный, тот отвел Октава в сторонку, чтобы поблагодарить, и, выражая свою признательность, с такой горячностью жал ему руку, что молодой человек почувствовал неловкость. Впрочем, все были с ним необыкновенно ласковы. Сатюрнен, который за столом вел себя крайне благопристойно, бросал на него влюбленные взгляды и будто бы разделял сладость его проступка. Ортанс соблаговолила прислушаться к тому, что говорил молодой человек, а госпожа Жоссеран, по-матерински подбадривая, подливала ему вина.

– Ах, право же, я вернусь к живописи, – заявила Берта во время десерта. – Мне так давно хочется расписать для Огюста чашку…

Столь похвальное желание супруги сильно умилило его. Когда подали суп, Октав под столом накрыл своей ступней ножку молодой женщины, словно бы на этом маленьком буржуазном празднике вступал во владение ею. И все же Берту, которая постоянно натыкалась на пристальный взгляд Рашель, одолевало какое-то безотчетное беспокойство. Стало быть, она что-то заметила? Кухарку непременно придется либо рассчитать, либо подкупить.

В этот момент ее растрогал сидевший рядом Жоссеран, сунув дочери под скатертью завернутые в бумажку девятнадцать франков. И, склонившись к ее уху, шепнул:

– Мой небольшой приработок, возьми… Долг надо отдать.

И тогда, сидя между отцом, подталкивающим ее коленом, и любовником, который тихонько прикасался ногой к ее башмачку, она почувствовала себя совершенно уверенно. Ее ждет приятная жизнь. Все расслабились и наслаждаются уютным вечером в кругу семьи. По правде сказать, это было как-то странно – видимо, что-то доставило им удовольствие. Только Огюст снова щурился – его опять мучила мигрень; впрочем, после стольких переживаний этого следовало ожидать. Так что около девяти часов он был вынужден откланяться и лечь в постель.

С недавнего времени Гур заладил бродить по дому с таинственным и встревоженным видом. Жильцы частенько видели, как он, приглядываясь и прислушиваясь, по ночам крадучись обходит с дозором обе лестницы. Его явно беспокоила нравственность дома, он словно бы ощущал, что здесь творится нечто предосудительное, пятнающее прекрасные семейные добродетели этажей и нарушающее холодную наготу двора, сосредоточенный покой вестибюля.

Как-то вечером Октав обнаружил консьержа в темном коридоре, прильнувшим к выходящей на черную лестницу двери, и с удивлением окликнул его.

– Хочу кое в чем удостовериться, господин Муре, – только и ответил тот и отправился спать.

Молодой человек сильно встревожился. Неужто консьерж прознал о его отношениях с Бертой? Может, он следит за ними? В этом доме, где жильцы придерживались самых строгих правил и все подглядывали друг за другом, их связь постоянно наталкивалась на какие-то препятствия. Так что он мог встречаться со своей любовницей лишь изредка. Если она днем выходила без матери, Октав радовался возможности придумать предлог, чтобы покинуть магазин, присоединиться к Берте в одном из отдаленных пассажей и часок прогуляться там с ней под руку. Тем временем с конца июля Огюст по вторникам не ночевал дома – он уезжал в Лион, где имел неосторожность сделаться совладельцем фабрики по производству шелковых тканей, постепенно приходившей в упадок. Однако до сих пор Берта отказывалась воспользоваться этой ночью свободы. Она трепетала перед своей служанкой, опасаясь по оплошности попасть в лапы этой девицы.

В один из вторников Октав и обнаружил Гура возле своей комнаты. Это обострило его тревогу. Он уже с неделю умолял Берту подняться к нему, когда дом уснет. Неужто консьерж догадался? Снедаемый страхом и желанием, раздосадованный Октав улегся в постель. Его любовь росла, превращалась в безумную страсть, и он со злостью подмечал, что ради нее совершает глупые поступки. К примеру, он, прогуливаясь с Бертой в каком-нибудь пассаже, не мог удержаться, чтобы не купить ей какую-нибудь вещицу, которая привлекла ее внимание в витрине. Так, накануне в пассаже Магдалины она с таким вожделением смотрела на шляпку, что он зашел в лавку и сделал Берте подарок: всего-навсего рисовая соломка с веночком из роз, вещица обворожительно простая; но цена в двести франков показалась ему несколько несоразмерной.

К часу ночи он, извертевшись в постели, разгоряченный, уже засыпал, когда его разбудил легкий стук в дверь.

– Это я, – тихо прошептал женский голос.

Берта! Он открыл, в темноте страстно прижал ее к себе. Однако она поднялась к нему не для этого: он зажег погасшую свечу и увидел, что она сильно взволнована. Накануне у Октава не оказалось при себе достаточно денег, чтобы оплатить шляпку; а довольная Берта настолько забылась, что назвала свое имя, и счет прислали ей. Потому-то, опасаясь, как бы назавтра денег не спросили у ее мужа, она, ободренная царившей в доме тишиной и уверенная, что Рашель спит, решилась подняться.

– Завтра утром, да? – взмолилась она, готовясь ускользнуть. – Заплатить надо завтра утром.

Но он снова схватил ее в объятия:

– Останься!

Полусонный, дрожащий, он что-то бормотал, уткнувшись ей в шею, тянул ее в тепло постели. Берта прибежала в одной нижней юбке и ночной кофте; он осязал ее, почти обнаженную, ласкал ее распущенные на ночь волосы, еще теплые от только что скинутого пеньюара плечи.

– Клянусь, через час я отпущу тебя… Останься!

Она сдалась. В жаркой истоме комнаты часы медленно отсчитывали время; и с каждым их боем Октав такими нежными мольбами удерживал Берту, что она бессильно покорялась. И вот около четырех, когда она наконец собиралась уйти, они крепко уснули, обнявшись. Когда они проснулись, в окно лился дневной свет, часы показывали девять. Берта воскликнула:

– Боже мой, я пропала!

Оба растерялись. Еще как следует не открыв сонных усталых глаз, она выскочила из постели и кое-как, на ощупь, испуская ахи и охи, оделась. Октав, тоже в отчаянии, бросился к двери, чтобы не дать ей неодетой выйти в такой час. Она обезумела? Она может с кем-то столкнуться на лестнице, это слишком опасно; следует подумать, найти возможность спуститься незамеченной. Но Берта настойчиво рвалась уйти и снова и снова упрямо стремилась к двери, которую он загораживал. В конце концов он вспомнил о черной лестнице. Что может быть удобнее; она быстренько проскользнет через кухню. Только вот по утрам в коридоре всегда находилась Мари Пишон, и молодому человеку пришла в голову мысль из предосторожности как-то отвлечь ее, чтобы Берта успела убежать. Он торопливо натянул брюки и пальто.

– Боже мой, как же вы долго! – лепетала Берта, которая теперь мучилась в его комнате, словно на костре.

Наконец Октав вышел своим обычным размеренным шагом и с удивлением обнаружил у Мари Сатюрнена, спокойно наблюдающего, как та занимается уборкой. Слабоумный и прежде любил коротать время у нее: она не обращала на него внимания, а он был уверен, что его не погонят. Впрочем, он ей не мешал, она охотно терпела его присутствие; они не разговаривали, но все же это было хоть какое-то общество, и она принималась вполголоса томно мурлыкать свой любимый романс.

– Ах, вы со своим возлюбленным, – заметил Октав, постаравшись спиной заслонить дверь.

Мари зарделась. Что вы, как можно, это же бедный господин Сатюрнен! Он же страдает, стоит случайно прикоснуться к его руке! Да и безумец осерчал. Не желает он быть возлюбленным, ничьим, никогда! Тот, кто посмеет поделиться этими домыслами с его сестрой, будет иметь дело с ним, с Сатюрненом! Удивленному столь неожиданной вспышкой гнева, Октаву пришлось успокаивать его.

Тем временем Берта кралась по черной лестнице. Ей предстояло спуститься на два этажа. На первой же ступеньке она замерла от донесшегося снизу, из кухни госпожи Жюзер, резкого смеха. Дрожа от страха, она остановилась на лестничной площадке возле распахнутого в узкий двор окна. Потом из переполненной зловонной ямы хлынули утренние нечистоты. Раздались голоса: служанки злобно сцепились с малышкой Луизой, обвиняя ее в том, что, когда они укладываются в постель, она подглядывает за ними в замочную скважину. Еще и пятнадцати нет, сопливая девчонка, а уже туда же! Луиза только хохотала в ответ. Она не отрицала, ей известно, какая задница у Адель – о, вы бы только видели! Лиза тощая, как палка, а у Виктории живот впалый, как блюдце. Желая заставить Луизу замолчать, служанки распалились пуще прежнего и осыпали ее самой отборной бранью. И наконец, ожесточенные тем, что оказались друг перед другом в столь неприглядной наготе, надумали отыграться на своих хозяйках и тоже раздеть их в свою очередь. Спасибо, наслушались! Лиза, хоть и худющая, да что она по сравнению со второй мадам Кампардон, вот уж кто живые мощи, мечта анатома; Виктория ограничилась тем, что пожелала всем Вабрам, Дюверье и Жоссеранам мира – если они, конечно, доживут до ее лет – иметь такой же плоский живот, как у нее. Что же до Адель, та ни за что не поменялась бы своей задницей с хозяйскими дочками, вот уж скелеты в юбках, право слово! Берта оцепенела – прямо ей в лицо летели кухонные отбросы; прежде она и не подозревала о существовании подобной сточной канавы и впервые застала челядь, перетряхивающей грязное белье господ, пока те занимаются утренним туалетом.

Но тут раздался голос:

– Хозяин за горячей водой идет!

И закрылись окна, хлопнули двери. Наступила мертвая тишина. Берта все еще не решалась шелохнуться. Когда она наконец стала спускаться, ее посетила мысль, что Рашель, должно быть, поджидает ее в кухне, и она снова встревожилась. Она опасалась возвращаться домой и охотно вышла бы на улицу и убежала. Далеко. Навсегда. И все же она приоткрыла дверь и с облегчением поняла, что служанки нет. Тогда, как дитя, обрадовавшись, что она дома, Берта поспешно проскользнула к себе в спальню. Но там, у неразобранной постели, стояла Рашель. Она смотрела на кровать, а затем перевела взгляд на свою хозяйку. Ее лицо, как всегда, ничего не выражало. В смятении молодая женщина потеряла голову и уже пустилась в объяснения, ссылаясь на недомогание сестры. Она что-то залепетала и внезапно, напуганная тем, как жалка ее ложь, и осознав, что все кончено, залилась слезами. Берта рухнула на стул и все плакала и плакала.

Потянулись долгие минуты. За это время не было сказано ни слова; глубокую тишину комнаты нарушали только рыдания. Рашель с преувеличенной сдержанностью, с хладнокровием девушки, которая все понимает, но помалкивает, развернулась спиной и прикинулась, будто расправляет подушки, как если бы она заканчивала застилать кровать. Наконец, когда до крайности потрясенная этой тишиной госпожа разрыдалась чересчур бурно, служанка, которая в это время вытирала пыль, почтительно проговорила:

– Зря вы так убиваетесь, сударыня, хозяин не больно-то хороший.

Берта прекратила плакать. Она заплатит этой девушке, только и всего. И сразу же дала ей наполеондор. Однако ей тотчас показалось, что этого недостаточно; и, еще больше встревожившись, потому что ей почудилось, будто та презрительно поджала губы, она пошла за Рашель в кухню, привела ее обратно в спальню и подарила почти новое платье.

В тот же самый момент Октава снова охватил страх. Выходя от Пишонов, он обнаружил Гура, который стоял так же неподвижно, как накануне, и из-за двери следил за тем, что происходит на черной лестнице. Завидев молодого человека, консьерж принялся степенно спускаться по главной лестнице. Тот двинулся следом, не осмеливаясь даже окликнуть его. Этажом ниже консьерж вытащил из кармана ключ и вошел в комнату, которую нанимал некто значительный, кто один раз в неделю приходил туда ночью работать. Через на мгновение открывшуюся дверь Октав сумел разглядеть комнату, обычно наглухо закрытую, будто склеп. В то утро в ней царил чудовищный беспорядок, важный господин накануне, очевидно, прилежно трудился там: широкая кровать с сорванными простынями, пустой шкаф со стеклянной дверцей, сквозь которую можно, было заметить остатки омара и початые бутылки; тут же стояли две грязные лоханки – одна перед кроватью, другая на стуле. Гур все с тем же бесстрастным видом отставного судьи тотчас принялся опорожнять и отмывать их.

Октав бросился в пассаж Магдалины оплатить шляпку, по пути молодого человека одолевали мучительные сомнения. По возвращении он наконец решился порасспросить консьержа и его жену. Откинувшись в просторном кресле возле распахнутого окна с двумя цветочными горшками, госпожа Гур дышала свежим воздухом. Возле двери, со смиренным и испуганным лицом, поджидала мамаша Перу.

– Писем для меня нет? – спросил Октав, чтобы начать разговор.

Гур как раз спускался с четвертого этажа. Помимо основных обязанностей по дому, уборка той комнаты была единственной его работой; и ему явно льстило доверие господина, который платил ему очень щедро, но с условием, что лоханки не попадут в чужие руки.

– Нет, господин Муре, ничего нет, – ответил он.

Гур, разумеется, заметил мамашу Перу, но прикинулся, что не видит ее. Накануне он настолько разозлился на поломойку за то, что она разлила посреди вестибюля ведро воды, что выгнал старуху. Теперь она пришла за расчетом и, охваченная страхом перед ним, робко жалась к стене.

Видя, что Октав завел любезную беседу с госпожой Гур и уходить не торопится, консьерж резко обернулся к старухе:

– Итак, вам следует заплатить… Сколько же вам приходится?

Однако госпожа Гур перебила его:

– Милый, ты только посмотри, опять эта девица со своей мерзкой собачонкой.

Это была Лиза, которая несколько дней назад подобрала на улице спаниеля. И теперь между ней и четой консьержей шли непрестанные споры. Домовладелец не желает видеть в своем доме животных. Нет-нет, ни животных, ни женщин! Даже двор оказался под запретом для собачонки; пусть справляет свои дела на улице. С самого утра шел дождь, у псины были мокрые лапы, поэтому Гур бросился Лизе наперерез с криком:

– Я не позволю, чтобы она топтала лестницу, слышите! Берите ее на руки.

– Так она же меня перепачкает! – дерзко возразила Лиза. – Что за беда, если она немного наследит на черной лестнице!.. Идем, собачка!

Гур хотел схватить собачонку, но поскользнулся, едва не упал и разразился бранью в адрес служанок, которые только грязь разводят. Переполненный мучительной злобой бывшего лакея, он постоянно враждовал с теми, кто теперь оказался в его власти. Однако Лиза неожиданно накинулась на него и бойко, как и подобает девчонке, выросшей в сточных канавах Монмартра, закричала:

– Да оставь ты меня в покое, жалкий холуй!.. Займись лучше ночными горшками герцога!

Служанки знали: только подобное оскорбление могло заставить Гура умолкнуть; и они этим злоупотребляли. Он отступился, трясясь от негодования и бормоча, что считает для себя честью прислуживать господину герцогу, а ее, мерзавку такую, там и двух часов не потерпели бы! После чего набросился на мамашу Перу. Та вздрогнула.

– Так сколько же вам причитается!.. А? Двенадцать франков шестьдесят пять… Да как такое возможно! Шестьдесят три часа по двадцать сантимов за час… Ах, вы еще и четверть часа считаете! Да ни в коем случае! Я вас предупреждал, что оплачиваю только полные часы.

До полусмерти напугав бедную женщину, он так и не дал ей денег и вмешался в беседу своей жены с Октавом. Тот умело перевел разговор на хлопоты, которые причиняет супругам дом, постаравшись таким образом коснуться жильцов. За дверьми, наверное, чего только не происходит! Консьерж со свойственной ему степенностью ответил:

– Всякий занимается своим делом, господин Муре, а чужие – не наша забота… Возьмем, к примеру, то, что выводит меня из себя! Вы только взгляните, только взгляните!

Вытянутой рукой он указал на бредущую под аркой башмачницу, ту самую высокую бледную девицу, что вселилась в дом в самый разгар похорон. Она тяжело ступала, с трудом неся перед собой живот беременной женщины, казавшийся еще огромнее из-за болезненно тощей шеи и ног.

– А что с ней? – наивно спросил Октав.

– Как? Разве вы не видите?.. Этот ее живот! Живот!

Живот приводил степенного консьержа в отчаяние. У этой незамужней девицы живот, который она нагуляла неизвестно где. А ведь когда она в тот день подарила ему, Гуру, монетку, никакого живота и в помине не было, она была плоская как доска! А как же! Разумеется, с таким животом ей здесь ничего бы не сдали! Да вы посмотрите на его размеры, как он растет.

– Вообразите, сударь, – продолжал консьерж, – какая неприятность для меня и домовладельца, когда я заметил. Ей следовало бы предупредить, не правда ли? Можно ли проникать в дом, когда у тебя такое… Но поначалу это было едва заметно и вполне пристойно, так что я молчал. В конце концов, я надеялся на ее благоразумие. Разумеется, я наблюдал, живот рос буквально на глазах, от этого я был в ужасе. А теперь! Вы только взгляните, она ведь даже не пытается утянуться, напротив – распускает его… Скоро уже и в ворота пройти не сможет!

Он с трагическим видом указывал на бредущую к черному входу женщину.

Теперь ему уже казалось, что этот живот отбрасывает тень на строгую чистоту двора и даже на искусственный мрамор и позолоту вестибюля. Живот разбухал, наполняя весь дом своей непристойностью, отчего и стенам словно бы становилось неловко. Он рос и уже одним этим оскорблял нравственность жильцов.

– Слово чести, сударь, если так будет продолжаться, мы лучше вернемся к себе в Мор-ля-Виль, не так ли, госпожа Гур; благодарение богу, у нас есть на что жить, нам не надо ждать наследства. Чтобы в таком доме, как наш, выставлять напоказ подобное брюхо! Ведь это позор, сударь, все смотрят, когда оно сюда вкатывается!

– Мне кажется, у нее очень нездоровый вид, – провожая девушку взглядом, сказал Октав, который постарался, чтобы его слова не прозвучали чересчур сочувственно. – Она всегда так печальна, так бледна и совсем одна… Хотя у нее наверняка есть любовник.

Гур аж подскочил:

– Вот именно! Вы слышали, госпожа Гур, господин Муре тоже полагает, что у нее есть любовник. Это очевидно, такое само не вырастет… Знаете ли, сударь, я уже два месяца слежу за ней и ни разу не приметил и тени мужчины. Видать, у нее есть какой-то изъян. Эх, попадись мне ее дружок, я бы живо вышвырнул его вон! Да что-то я его все не вижу, вот досада.

– Возможно, к ней никто не ходит, – предположил Октав.

Консьерж удивленно взглянул на него:

– Это было бы противоестественно. О, я не отступлюсь; я его выслежу. У меня впереди еще шесть недель, потому что в октябре я ее выставлю… Вообразите, если она надумает рожать здесь! И знаете ли, хоть господин Дюверье негодует и требует, чтобы она отправлялась делать это в другом месте, я уже лишился сна, ведь она способна подложить нам свинью и родить до срока… В сущности, всех этих напастей можно было бы избежать, если бы не старый скряга папаша Вабр. И все ради каких-то ста тридцати франков, а ведь я его отговаривал! Право слово, история со столяром могла бы стать ему уроком. Так нет же, он надумал сдать башмачнице. Ну что же, вольно ж тебе поганить свой дом и заселять его грязными ремесленниками!.. Но коли уж вы не гнушаетесь рабочим людом, то будьте готовы ко всякому!

Его обличающая рука была все так же направлена на живот молодой женщины, которая с трудом поднималась по черной лестнице. Госпоже Гур пришлось его успокаивать: он слишком близко к сердцу принимает репутацию дома, так недолго и захворать. Тут мамаша Перу отважилась робко кашлянуть, чтобы напомнить о своем присутствии; консьерж тотчас снова набросился на нее и наотрез отказался выплатить пять сантимов, которые она просила за дополнительную четверть часа. Она наконец получила свои двенадцать франков шестьдесят сантимов и собиралась отправиться восвояси, когда тот предложил снова нанять ее, однако всего за три су в час. Она заплакала, но согласилась.

– Я-то всегда найду людей, – все не унимался Гур. – А у вас уж и силы не те, вам и двух су много.

Октав решил ненадолго подняться к себе в комнату, ему слегка полегчало. На четвертом этаже он нагнал госпожу Жюзер. Ей теперь приходилось каждое утро спускаться на поиски Луизы, застрявшей в какой-нибудь лавочке.

– Как вы горделиво возвращаетесь, – с игривой улыбкой заметила она. – По всему видать, там вас балуют.

От ее слов молодой человек снова встревожился. Следуя за ней в гостиную, Октав позволил себе шутливый тон. Лишь одна занавеска была не до конца задернута, ковры и портьеры приглушали свет в алькове; а доносившиеся снаружи звуки в этой уютной, как перина, комнате казались едва различимым жужжанием. Госпожа Жюзер посадила его подле себя на низкий и широкий диван. Он все никак не брал ее руку, чтобы поцеловать, поэтому она лукаво спросила:

– Стало быть, вы меня разлюбили?

Краска прилила к его лицу, он бросился заверять, что обожает ее. Тогда она, тихонько посмеиваясь, сама протянула ему для поцелуя руку; чтобы отвести подозрения, если таковые у нее имелись, ему пришлось поднести ее к губам. Однако она тотчас отняла ее:

– Нет-нет, напрасно вы себя распаляете, вам это не доставляет удовольствия… Ах, я ведь чувствую… Впрочем, ничего удивительного!

Как! Что она хочет этим сказать? Он обхватил ее за талию и принялся расспрашивать. Отдавшись его объятию, она не отвечала, а лишь отрицательно покачивала головой. Чтобы заставить госпожу Жюзер заговорить, он пощекотал ее.

– Еще бы! – наконец шепнула она. – Ведь вы любите другую.

Она назвала Валери, напомнила молодому человеку вечер у Жоссеранов, когда он пожирал ее глазами. Затем, когда он клялся, что никогда не обладал этой женщиной, она со смехом призналась, что и сама знает, просто подтрунивает над ним. Однако есть и другая; на сей раз она назвала госпожу Эдуэн и еще больше развеселилась, видя, насколько энергичнее сделались его возражения. Тогда кто же? Уж не Мари ли Пишон? О, ну уж этого он не мог отрицать. И все же отрицал; но она качала головой и утверждала, что мизинчик никогда ее не обманывает. Поэтому для того, чтобы вытянуть из нее все эти женские имена, ему пришлось форсировать свои ласки, так что по ее телу стала пробегать судорога наслаждения.

И все же Берту она не назвала. Он уже было ослабил объятие, но тут она продолжила:

– А теперь последняя.

– И кто же? – с беспокойством спросил он.

Поджав губы, она снова заупрямилась и, пока он не раскрыл их поцелуем, отказывалась продолжать. Право, она не может произнести имя этой особы, потому что ей первой пришла в голову мысль о замужестве. И, не называя имени, она рассказала ему историю Берты. Тогда, уткнувшись в ее нежную шейку и испытывая трусливое наслаждение от своего признания, Октав выложил все. Смешной, зачем же он от нее скрывал? Может, думал, что она ревнует? С чего бы ей ревновать? Она ведь ничего ему не позволяла, верно? О разумеется, безобидные детские шалости, вот как сейчас, но ничего больше! В конце концов, она порядочная женщина – она едва не поссорилась с ним из-за того, что он заподозрил ее в ревности.

Откинувшись, госпожа Жюзер лежала в его объятиях. Она томно намекнула на жестокого мужа, который бросил ее через неделю после свадьбы. Такой несчастной женщине, как она, ведомо многое о сердечных бурях! Она уже давно догадалась о том, что она называет «любовными махинациями» Октава; он ведь даже и поцеловаться в доме не может, чтобы она об этом не прослышала. И, уютно устроившись на просторном диване, они принялись дружески болтать о самом сокровенном, даже не замечая, что порой прерываются на довольно смелые ласки. Госпожа Жюзер называла его болваном, потому что он по собственной вине упустил Валери, с которой она тотчас бы свела его, если бы он хотя удосужился спросить совета. Затем расспросила об этой малютке Пишон – какие ужасные ноги, к тому же пустышка, не так ли? Однако она постоянно возвращалась к Берте, находила, что та обворожительна: великолепная кожа, ножка маркизы. В своей игре они зашли так далеко, что в конце концов ей пришлось оттолкнуть Октава:

– Ах нет, оставьте меня, для этого надо уж и вовсе не иметь принципов!.. Впрочем, вы и удовольствия бы не получили. Что, вы не согласны? О, вы хотите польстить мне. Было бы ужасно, если бы такое могло доставить вам удовольствие… Приберегите это для нее. До свидания, шалун!

И госпожа Жюзер выпроводила Октава, заставив его торжественно поклясться в том, что если он хочет, чтобы она направляла его в сердечных делах, то пусть захаживает к ней почаще и исповедуется без утайки.

Октав покинул ее, успокоенный. Она вернула ему хорошее настроение, его забавляла ее замысловатая целомудренность. Внизу, едва войдя в магазин, он жестом успокоил Берту, которая, тревожась из-за шляпки, подняла на него вопросительный взгляд. Теперь ужасное утреннее происшествие было забыто. Когда незадолго до обеда воротился Огюст, он обнаружил, что там все как обычно: Берта скучала на табурете за кассой, а Октав с любезным видом отмерял какой-то покупательнице фай.

Но начиная с этого дня любовники стали встречаться еще реже. Он, пылая страстью, в отчаянии повсюду преследовал ее постоянными просьбами о встрече – где угодно, когда она только пожелает. Напротив, Берте, с ее безразличием барышни, выросшей в тепличных условиях, в греховной любви, казалось, нравились лишь тайные отлучки, подарки, запретные удовольствия, дорогие поездки в экипаже, театры и рестораны. Материнское воспитание все чаще заявляло о себе, она все сильнее проникалась жаждой денег, нарядов и дешевой роскоши; и вскоре любовник наскучил ей так же, как муж; теперь он стал тоже казаться ей чересчур требовательным в сравнении с тем, что он давал, и она со спокойным легкомыслием старалась не слишком баловать его. Так, преувеличивая свои опасения, она непрестанно отказывала ему в свиданиях: у него – да больше никогда! она умрет от страха; у нее – это невозможно, их могут застать. О свиданиях в доме пришлось забыть, Октав умолял Берту позволить ему на часок отвести ее в номер в отеле. В ответ она принималась плакать и говорила, что ему следовало бы проявлять к ней хоть немного уважения. Однако расходы множились, у нее возникали все новые прихоти; после шляпки она захотела веер из алансонского кружева, и это, если не считать внезапных крупных расходов, стоило ей увидать в витрине лавки дорогостоящую безделушку. Пока он еще не осмеливался отказывать ей, однако ужасался, как быстро тают его средства, и в нем проснулась привычная скупость. Будучи практичным молодым человеком, он в конце концов счел, что глупо всегда платить, притом что она позволяет ему только ласкать ее ножку под столом. Ему решительно не везет в Париже: сперва неудачи, затем эта глупая страсть, опустошающая его кошелек. Его уж наверняка нельзя упрекнуть в том, что он преуспел при помощи женщин. Он черпал утешение в своей неудаче, подспудно злясь на себя, что столь неуклюже воплощает в жизнь собственный план.

Огюст нимало не мешал им. Дела в Лионе шли все хуже, и у него участились мигрени. Первого числа следующего месяца Берта пришла в восторг, внезапно увидев, что вечером он подложил под часы в спальне триста франков ей на наряды. Сумма оказалась меньше той, что она у него требовала, но молодая женщина, которая уже отчаялась когда-нибудь получить хоть су, в порыве признательности бросилась в объятия мужа. По этому случаю супруг провел ночь любви, какой не выпало любовнику.

Так в исполненном покоя и опустевшем на лето доме прошел сентябрь. Жильцы третьего этажа наслаждались морскими купаниями в Испании; Гур непонимающе пожимал плечами: это ж надо так манерничать! Как будто самые достойные особы не довольствуются Трувилем! С тех пор как у Гюстава начались каникулы, семейство Дюверье пребывало в своем загородном доме в Вильнёв-Сен-Жорж. Даже Жоссераны на две недели отправились к какому-то своему приятелю в окрестности Понтуаза, хотя заверяли, будто едут на воды. Октаву казалось, что эта опустевшая дремлющая в тишине лестница и безлюдные квартиры представляют для них с Бертой меньшую опасность, и принялся так приставать к своей пассии, так досаждать ей своими просьбами, что она, в конце концов, как-то вечером, когда Огюст уехал в Лион, приняла его у себя. Однако и это свидание чуть было не обернулось бедой; у вернувшейся третьего дня госпожи Жоссеран после ужина в ресторане случилось такое несварение желудка, что встревоженная Ортанс прибежала за сестрой. К счастью, Рашель в это время как раз заканчивала начищать кастрюли и успела выпустить молодого человека на черную лестницу. В последующие дни Берта воспользовалась этим происшествием, чтобы снова во всем отказывать любовнику. Вдобавок они допустили ошибку, не отблагодарив Рашель; теперь она прислуживала им со своей привычной сдержанностью и преувеличенным почтением служанки, которая ничего не слышит и ничего не видит. Однако, поскольку ее хозяйка непрестанно жаловалась на отсутствие денег, а господин Октав чересчур много тратил на подарки, она все плотнее поджимала губы: что это за жизнь, когда любовник хозяйки не оставляет прислуге и десяти су, когда ночует здесь! Если они думают, что на веки вечные купили ее за двадцать франков и платье, так уж нет, ошибаетесь: она ценит себя гораздо дороже! И с этих пор Рашель сделалась менее угодливой и прекратила закрывать за ними двери, но они даже не заметили ее скверного настроения. Какие тут чаевые, когда люди бесятся оттого, что им негде укрыться, чтобы поцеловаться, и даже бранятся из-за этого. Дом все больше погружался в тишину, а Октав в поисках безопасного места повсюду натыкался на Гура. Тому постоянно мерещились животы беременных женщин, и он бесшумно бродил по дому, подстерегая непристойности, от которых дрожали стены.

Тем временем госпожа Жюзер страдала вместе с этим красавчиком-кавалером, который не мог видеть свою даму сердца, и щедро давала ему самые мудрые советы. Желание довело Октава до того, что однажды он надумал было попросить ее уступить ему с любовницей свою квартиру; она точно не отказала бы, но молодой человек опасался, что Берта возмутится его несдержанностью. Он хотел даже использовать Сатюрнена; может, слабоумный станет сторожить их, как верный пес, когда они уединятся в какой-нибудь укромной комнатке. Только вот безумец отличался внезапными сменами настроения и то обременял любовника сестры надоедливыми знаками, то дулся, бросая на Октава подозрительные взгляды, в которых полыхала неожиданная ненависть. И такое его поведение очень напоминало приступы ревности – женской ревности, раздражительной и бурной. Особенно это стало заметно, когда по утрам Сатюрнен слышал, как любовник сестры смеется в комнате Мари Пишон. Теперь и правда не было случая, чтобы Октав прошел мимо двери Мари, не заглянув к ней; его вновь охватило какое-то странное желание, он ощущал прилив страсти, в которой не признавался даже себе. Он обожал Берту, он безумно желал ее, и из этого стремления обладать ею возникала бесконечная нежность к другой, любовь, сладости которой он ни разу не вкусил во времена их связи. Смотреть на нее, прикасаться к ней было нескончаемым наслаждением; он шутил, поддразнивал Мари и заигрывал с ней как мужчина, которому хочется вновь обладать этой женщиной, но мешает любовь к другой. И в те дни, когда Сатюрнен заставал Октава, пока тот увивался вокруг Мари, слабоумный злобно смотрел на него своими горящими, как у голодного волка, глазами. Он прощал любовника сестры, только когда снова видел его, верного и нежного, возле Берты, и тогда опять, словно покорный зверь, готов был лизать ему руки.

И вот в конце сентября, когда жильцы уже вот-вот должны были воротиться, Октав измучился до того, что в голову ему пришла безумная идея. Рашель как раз попросила разрешения во вторник, когда хозяин уедет в Лион, переночевать у сестры, которая выходила замуж где-то в провинции. Речь шла о том, чтобы всего-навсего провести ночь в комнате служанки, где никто не додумается их искать. Оскорбленная Берта поначалу с отвращением отнеслась к его предложению; но он принялся со слезами уговаривать ее, клялся, что уедет из Парижа, где пережил столько страданий; он так измучил ее и надоел ей своими доводами, что она совсем потеряла голову и согласилась. Все было улажено. Чтобы отвести подозрения, во вторник вечером они после ужина заглянули на чай к Жоссеранам. Там были Трюбло, Гелен и дядюшка Башляр. А совсем поздно пришел еще и Дюверье, который, ссылаясь на назначенные на раннее утро дела, иногда ночевал на улице Шуазель. Октав непринужденно беседовал с мужчинами; затем, когда пробило полночь, сбежал, поднялся в комнату Рашель и заперся там; Берта должна была прийти спустя час, когда дом погрузится в сон.

Первые полчаса молодой человек занимался уборкой. Чтобы победить отвращение молодой женщины, он пообещал, что сам сменит простыни и принесет все необходимое. Опасаясь быть услышанным, он долго и неумело перестилал кровать. Покончив с этим, он, как Трюбло, уселся на сундук и вознамерился терпеливо ждать. Одна за другой поднимались в свои комнаты служанки; сквозь тонкие перегородки было слышно, как они раздеваются и облегчаются. Пробило час, потом четверть второго, потом половину. Его охватило беспокойство: почему Берта заставляет себя ждать? Она должна была покинуть Жоссеранов самое позднее в час ночи; чтобы вернуться к себе и подняться по черной лестнице, ей требуется не больше десяти минут. Когда пробило два, Октав уже воображал худшее. Но наконец ему показалось, что он узнает ее шаги, он с облегчением вздохнул, отпер дверь, чтобы посветить, и застыл от изумления. Согнувшись в три погибели перед дверью Адель, Трюбло подглядывал в замочную скважину. Испуганный неожиданным светом, он распрямился.

– Как, снова вы! – досадливо прошептал Октав.

Трюбло расхохотался, сделав вид, что его меньше всего на свете удивляет присутствие здесь Октава в столь поздний час.

– Вообразите, – очень тихо объяснил он, – эта дуреха Адель не дала мне ключ, а сама пошла к Дюверье, в его квартиру… Эй, да что с вами? Так вы не знали, что Дюверье спит с ней. Ну конечно же, дорогой мой! Разумеется, он помирился с женой, и та время от времени ему уступает; только очень уж редко, вот он и польстился на Адель… Весьма удобно, когда он возвращается в Париж. – Трюбло умолк, снова пригнулся, а затем процедил сквозь зубы: – Нет, никого! Что-то в этот раз он держит ее дольше, чем прежде… Вот ведь безмозглая девица! Дай она мне ключ, я бы ждал в тепле, в ее постели.

Тут он вернулся на чердак и устроился там вместе с Октавом, который, кстати, хотел порасспросить его о том, как завершился вечер у Жоссеранов. Но в кромешной тьме под гнетом чердачных балок Трюбло не дал ему и рта раскрыть и тотчас продолжил про господина Дюверье. Да, этот скот сперва возжелал Жюли; только вот она оказалась слишком порядочной, да к тому же ей там приглянулся малыш Гюстав, многообещающий шестнадцатилетний проказник. Получив отставку и из-за Ипполита не смея позариться на Клеманс, советник, по-видимому, счел, что следует поискать кого-то на стороне. Где и как ему попалась Адель, неизвестно: наверняка где-нибудь между дверьми, на сквознячке, потому что по глупости эта толстая тупая распустеха принимает мужчин безропотно, как оплеухи, и, уж разумеется, не осмелилась бы оказать неуважение домовладельцу.

– Вот уже месяц, как он не пропускает ни одного вторника у Жоссеранов, – продолжал Трюбло. – Мне это мешает… Придется мне отыскать ему Клариссу, чтобы он оставил нас в покое.

Октаву в конце концов удалось расспросить его, чем закончился вечер. Берта спокойно покинула мать около полуночи. Наверняка Октав обнаружит ее в комнате Рашель. Однако, обрадованный возможностью поболтать, Трюбло не отпускал его.

– Что за идиотизм заставлять меня столько томиться, – не унимался он. – Я и так с ног валюсь. Хозяин поручил мне дела по ликвидации имущества: три ночи в неделю мы вовсе не ложимся… Дружище, будь здесь хотя бы Жюли – она бы меня приголубила. Но Дюверье привозит только Ипполита. Вы, кстати, знаете этого здоровяка-жандарма, который путается с Клеманс? Так вот, я только что видел, как он в одной рубахе прокрался к Луизе, к этой дурнушке, подкидышу, чью душу вздумалось спасать госпоже Жюзер. Каково, а? Большая удача для мадам. Все, что угодно, только не это!.. Пятнадцатилетний недоносок, в загаженных пеленках подобранный под дверью, – лакомый кусочек для этого верзилы с потными ладонями! Право, мне-то плевать, да все равно противно.

В эту ночь Трюбло скучал и был склонен пофилософствовать. Он прошептал:

– Каков хозяин, таков и слуга…[16] Если господа подают пример, и лакеи могут иметь дурные наклонности. Ах, положительно во Франции все летит в тартарары!

– Прощайте, вынужден вас покинуть, – сказал Октав.

Но Трюбло еще задержал его. Он принялся перечислять комнаты прислуги, где мог бы переночевать, если бы дом не обезлюдел на лето. Хуже всего было то, что все запирают двери на два оборота, даже если намереваются всего лишь дойти до конца коридора, – настолько они опасаются, что соседки успеют их обчистить. У Лизы делать нечего, слишком уж странные у нее вкусы. До Виктории он пока не опустился, хотя лет десять назад там еще было на что польститься. Он особо посетовал на страсть Валери менять кухарок. Это становится невыносимо. Трюбло взялся по пальцам перечислить всю вереницу: эта по утрам требовала горячий шоколад, та взяла расчет, потому что хозяин неопрятно ел; за одной явилась полиция, когда она как раз жарила кусок телятины; другая ломает все, к чему ни прикоснется, – вот ведь силища; еще одна нанимала себе девушку, чтобы та ей прислуживала; а была и такая, что выходила в платьях своей госпожи и однажды даже отвесила ей оплеуху, когда та позволила себе сделать ей замечание. И это только за один месяц! Не успеешь даже забежать к ней в кухню, чтобы ущипнуть!

– А еще, – добавил Трюбло, – была Эжени. Вы не могли не обратить внимания, крупная, красивая, что твоя Венера, мой друг! Кроме шуток, прохожие оборачивались и провожали ее взглядом… Десять дней в доме все шло кувырком. Дамы были в ярости. Мужчины как с ума посходили: у Кампардона аж слюнки текли, Дюверье придумал уловку, чтобы всякий день сюда подниматься – якобы чтобы посмотреть, не протекает ли крыша. Всех охватил такой ажиотаж, будто чертов дом полыхает от подвала до чердака… Я же призадумался: уж слишком она шикарна! Верите ли, мой дорогой, пусть уродливые или глупые, лишь бы их было вдоволь, таково мое мнение в соответствии с моими принципами и склонностями… И как же я оказался прозорлив! В конце концов Эжени выставили за дверь, когда хозяйка по ее черным, как сажа, простыням догадалась, что та каждое утро принимает угольщика с площади Гайон. Вообразите, чернющие простыни, а знали бы вы, во что обошлась стирка, – у вас бы глаза на лоб полезли!.. И что же дальше? Угольщик сильно занемог, кучер жильцов с третьего этажа, тот тупица-кучер, которого хозяева с собой не взяли, тоже, да так, что до сих пор приволакивает ногу. Но этого-то мне не жаль, и так надоел!

Наконец Октаву удалось высвободиться. Он уже был готов оставить Трюбло в кромешной тьме чердака, когда тот неожиданно удивился:

– А сами-то вы какого черта отираетесь возле людских?.. Ах, негодник, и вы туда же!

Трюбло довольно рассмеялся. Пообещав, что никому не разболтает, он отпустил Октава, пожелав ему приятной ночи. Сам-то он, конечно, дождется этой распустехи Адель, которая в присутствии мужчины и вовсе теряет разум. Надо думать, Дюверье не рискнет продержать ее до утра.

По возвращении в комнату Рашель Октава ждало новое разочарование. Берты там не оказалось. Теперь его охватил гнев: она над ним издевается, пообещала, только чтобы от него отвязаться. Пока он, сгорая от желания, ждал ее, она преспокойно спала, радуясь, что может вольно раскинуться на широком супружеском ложе. Тогда, вместо того чтобы воротиться в свою комнату и тоже уснуть, он заупрямился, не раздеваясь улегся в постель Рашель и провел ночь, вынашивая планы возмездия. Эта холодная неуютная комната раздражала его грязными стенами, нищей обстановкой и невыносимым запахом нечистоплотной девушки. Он даже себе не хотел сознаться, до какой низости опустилась его отчаявшаяся любовь в поисках удовлетворения. Вдали на часах пробило три. Слева от него слышался храп крепких служанок; изредка шлепали босые ноги, а потом раздавалось журчание, от которого сотрясался пол. Но больше всего его донимали нескончаемые стоны, жалобы человека, истерзанного бессонницей. В конце концов он узнал голос башмачницы. Неужто рожает? Несчастная в полном одиночестве мучилась под самой крышей в своей нищенской каморке, где уже не умещался ее живот.

Около четырех часов утра случилось происшествие, которое несколько развлекло Октава. Он услышал, как вернулась Адель, к которой тотчас заявился Трюбло. Между ними едва не разразилась ссора. Девушка защищалась: она-то в чем виновата, ее задержал домовладелец. Тогда Трюбло упрекнул ее в том, что она загордилась. Но та принялась плакать: вовсе она не загордилась. В чем она согрешила, что Господь позволяет мужчинам набрасываться на нее? То один, то другой… и так без конца. А ведь сама-то она их не раззадоривает, какая ей радость от их глупостей, она нарочно ходит такой замарашкой, чтоб и думать о ней забыли. Так ведь нет, они только больше входят в раж, мало у нее без них работы. Одна госпожа Жоссеран чего стоит, – подумать только, ей приспичило, чтобы каждое утро мыли кухню.

– Вы-то потом отсыпаетесь вволю, – всхлипывая, заикалась она. – А вот я из сил выбиваюсь… Где справедливость! Почему же я так несчастна!

– Ну так спи! Я не буду тебя мучать, – добродушно произнес наконец охваченный отеческим сочувствием Трюбло. – Только, знаешь ли, многие женщины хотели бы оказаться на твоем месте!.. Ведь тебя любят, дуреха ты такая, вот и пусть любят!

Под утро Октав уснул. Вокруг воцарилась полная тишина, даже башмачница, обхватив живот обеими руками, не издавала больше своих предсмертных хрипов. В узкое оконце проникло солнце, когда молодой человек резко проснулся от скрипа отворяемой двери. Это была Берта; неуемное любопытство погнало ее наверх, поглядеть, там ли Октав; поначалу она отмахнулась от этой мысли, потом стала придумывать разные предлоги: надо навестить каморку прислуги, прибрать, если молодой человек в гневе все раскидал. Впрочем, она надеялась, что не застанет его там. Увидев, как он, бледный и угрожающий, встает с узкой железной койки, она обомлела и, понурившись, выслушала его яростные упреки. Он требовал от нее ответа, хоть какого-то оправдания. В конце концов она пролепетала:

– В последний момент я не посмела. Это было бы слишком неосмотрительно… Я вас люблю, о, клянусь вам. Но не здесь, не здесь!

Октав двинулся к ней, и она отпрянула, испугавшись, как бы он не захотел воспользоваться случаем. А он и впрямь вознамерился: уже пробило восемь, вся прислуга отправилась работать. Даже Трюбло уже ушел. Твердя, что если кого-то любишь, то готов на все, Октав попытался удержать ее руки, но молодая женщина посетовала на скверный запах и приоткрыла окно. Однако он с новой силой привлек ее к себе; от его мучительного желания у нее кружилась голова. Она едва не уступила ему, но тут в окно из заднего двора ворвался грязный поток брани:

– Свинья! Потаскуха! Да когда же это кончится!.. Опять твоя тряпка упала мне на голову.

Берта, дрожа, высвободилась и прошептала:

– Слышал?.. О нет, умоляю тебя, не здесь! Мне будет слишком стыдно… Ты слышишь этих девушек? От их разговоров меня в дрожь бросает. Я и в прошлый раз боялась, что мне станет дурно… Нет-нет, отпусти меня, обещаю, в следующий вторник я приду к тебе.

Любовники замерли, и поневоле им пришлось выслушать все.

– Да ты хоть выгляни, – не унималась рассвирепевшая Лиза, – чтобы я швырнула ее тебе в рожу!

Тут из окна своей кухни высунулась Адель:

– Тоже мне, разоралась из-за какой-то тряпки! Во-первых, я мыла ею только вчерашнюю посуду. К тому же она сама упала.

Тут они помирились, и Лиза спросила, что у них накануне было на ужин. Опять рагу! Вот ведь жмоты! Она бы на месте Адель сама покупала бы себе отбивные и ела! И она снова стала подбивать ее красть сахар, мясо и свечи, чтобы жить припеваючи. Вот она, например, всегда сыта, так что позволяет Виктории обкрадывать Кампардонов и даже не требует своей доли.

– Ах, – призналась Адель, которая понемногу поддавалась дурному влиянию, – я тут недавно сунула в карман пару картофелин. Они так и жгли мне бок! Но до чего вкусно!.. И еще, знаете, я люблю уксус. Теперь мне плевать, я его пью прямо из графинчиков.

Тут из окна свесилась Виктория и, облокотившись на подоконник, стала смаковать смородинную настойку, которой время от времени по утрам ее угощала Лиза за то, что она покрывает ее дневные и ночные похождения. Отойдя от окна подальше, из кухни госпожи Жюзер Луиза показывала им язык, и Виктория принялась чехвостить ее:

– Ты у меня дождешься, поскребыш! Я тебе твой язык знаешь куда засуну!

– А ну, попробуй, старая пьяница! – отвечала малышка. – Вчера я опять видела, как тебя выворачивает в твои же тарелки.

И в тот же миг вместе с новой порцией отбросов во двор хлынул поток брани. Когда острая на язычок Адель как раз обозвала Луизу шлюхой, Лиза крикнула:

– Уж я заткну ей рот, пусть только посмеет к нам цепляться! Да-да, маленькая потаскушка, я все расскажу Клеманс. Уж она-то тебе задаст! Вот ведь дрянь какая! Еще нос сама вытирать не научилась, соплячка, а уже вокруг мужчин отирается! Тсс!.. А вот и он! Тот еще мерзавец!

В окне квартиры Дюверье появился Ипполит, который чистил хозяйские башмаки. Служанки любезно заулыбались, ведь для них он был сущий аристократ; он презирал Лизу, которая презирала Адель, и вел себя даже надменнее, чем богатые господа, с высокомерием относившиеся к тем, кто победнее. Девушки поинтересовались, как поживают мадемуазель Клеманс и мадемуазель Жюли. Бог ты мой, да помирают там от скуки, но чувствуют себя неплохо. И тотчас заговорил о другом:

– Слыхали, как та нынче ночью мучилась со своим брюхом? До чего же надоело! К счастью, она вот-вот съедет. Мне так и хотелось крикнуть ей: «Да поднатужься ты, и дело с концом!»

– А ведь Ипполит прав, – подхватила Лиза. – Мало что так действует на нервы, как женщина, которая вечно мается животом! Со мной-то, слава богу, такого не бывало, но, если бы произошло, уж я бы как-нибудь постаралась сдержаться – надо же людям дать поспать.

Тут Виктория ради смеха снова обрушилась на Адель:

– Скажи-ка ты, толстомясая!.. Когда ты своего первого рожала, он откуда вылез: спереди или сзади?

Стекла кухонных окон задрожали от вульгарного хохота, а перепуганная Адель стала оправдываться:

– Кто? Ребенок? Мне это ни к чему. Перво-наперво, это запрещено, да и не надо мне!

– Дочь моя, – поучительно изрекла Лиза, – дети случаются у всех. Боженька сотворил тебя по образу и подобию прочих женщин.

И служанки принялись судачить о госпоже Кампардон: вот ей-то уж больше нечего опасаться, что в ее обстоятельствах – единственный положительный момент. После чего они обсудили всех остальных дам в доме: госпожа Жюзер принимает меры предосторожности, госпоже Дюверье супруг опротивел, госпожа Валери заводит детей на стороне, потому что собственный муженек оказался не способен состряпать ей хоть одного.

И из черного двора слышались взрывы сального смеха.

Берта сделалась совсем бледной.

Не смея выйти, она, потупившись, ждала, пристыженная и словно бы униженная в присутствии Октава. Он же, взбешенный гадкими словами служанок, наговорившими чересчур много гнусностей, чувствовал, что ему уже не до обладания Бертой: желание таяло, на Октава наваливались скука и уныние. И тут молодая женщина вздрогнула. Лиза только что произнесла ее имя.

– Кстати, об охальницах. Вот уж кто не отказывает себе в удовольствиях!.. Скажи-ка, Адель, верно ли, что твоя мадемуазель Берта еще смолоду пускалась во все тяжкие?

– А теперь она закрутила с приказчиком своего мужа – вот уж кто не запылится!

Ипполит тихонько шикнул на них:

– А что такого? Ее злыдни-кухарки сегодня нет. Эта притворщица загрызет, стоит сказать дурное слово о ее хозяйке! Слыхали: она еврейка и будто бы убила кого-то там, в своих краях. Может статься, красавчик Октав и ее где-нибудь по углам охаживает своим веничком. Видать, этот простофиля-хозяин нанял его, чтобы делать ребятишек.

Истерзанная невероятной мукой, Берта подняла умоляющие глаза на своего любовника и страдальчески пробормотала:

– Боже мой! Боже мой…

Октав взял ее руку и крепко сжал. Он тоже был охвачен бессильным гневом. Что делать? Не может же он вот так вдруг возникнуть в окне и заставить распоясавшуюся прислугу замолчать. А подлые слова все лились – слова, каких молодая женщина никогда не слышала, настоящий поток грязи, который каждое утро извергался здесь, совсем рядом с ней, а она и не подозревала. И теперь их так тщательно скрываемая любовь плавала в мутной жиже среди очисток. Эти девицы знали все, хотя им никто не рассказывал. Лиза сообщила, что Сатюрнен потворствует любовникам; Виктория потешалась над мигренями супруга, которому следовало бы вставить себе кое-куда еще один глаз. Даже Адель костерила свою бывшую барышню, припоминая ее недомогания, сомнительную чистоту белья и тайны туалетной комнаты.

И грязные шутки опошляли их поцелуи и свидания, все то, что еще оставалось сладостного и нежного в их чувстве.

– Эй, поберегись, там внизу! – вдруг крикнула Виктория. – У меня тут вчерашняя морковь завоняла – аж дышать не могу! Угостим-ка ею этого старого склочника – папашу Гура!

Служанки назло консьержу выкидывали во двор отбросы, которые тому приходилось убирать.

– А вот остаток заплесневевшей почки! – крикнула Адель.

И следом во дворе оказалось все, что можно было соскрести со дна кастрюль и горшков, пока Лиза изощрялась, нещадно раскрывая ложь, которой Берта и Октав прикрывали неприглядную наготу своей предосудительной связи. Они стояли лицом к лицу, держась за руки и не в силах отвести друг от друга взгляда; но их ладони леденели, а глаза выдавали понимание всей непристойности их отношений, всей заурядности, явленной в насмешках злобной прислуги. Неужели этот блуд под градом тухлого мяса и прокисших овощей и была их любовь!

– А знаете, – подхватил Ипполит, – молодому-то господину чихать на свою зазнобу. Он с ней сошелся, чтобы сделать карьеру… А уж до чего скупой, хоть и прикидывается! И бесстыжий – любезничает с женщинами и при этом постоянно их унижает!

Берта не сводила глаз с Октава; он побледнел, его искаженное лицо так переменилось, что ей стало страшно.

– Признаться, они друг друга стоят, – продолжала Лиза. – За нее я бы тоже гроша ломаного не отдала. Дурно воспитанная, с каменным сердцем; ей плевать на все, кроме своих удовольствий. Да и спит она с ним ради денег, только ради денег! Уж мне ли не знать! Могу поспорить, что она и удовольствия с мужчиной не получает.

Из глаз Берты брызнули слезы. Октав видел, как изменилось ее лицо. С них обоих словно заживо содрали кожу, раздели догола, не дав вымолвить ни слова в свое оправдание. Задыхаясь в этой зловонной струе, молодая женщина хотела бежать. Он не стал ее удерживать, ибо они испытывали друг к другу такое отвращение, что даже необходимость находиться в одном помещении была для них пыткой. Чтобы почувствовать облегчение, им было необходимо как можно скорее расстаться.

– Не забудь: ты обещала, во вторник у меня.

– Да-да.

И она опрометью бросилась прочь. Оставшись один, Октав некоторое время топтался в комнате и наугад тыкался в разные стороны, пытаясь собрать принесенное им белье. Он уже не прислушивался к тому, что говорили служанки, когда неожиданно резко замер от последней фразы.

– Да говорю же я вам, господин Эдуэн вчера вечером помер… Если бы красавчик Октав мог это предвидеть, он бы нипочем не прекратил подбивать клинья под госпожу Эдуэн – деньжата-то при ней!

Это известие, подслушанное здесь, в этой выгребной яме, всколыхнуло все его существо. Господин Эдуэн умер! Октава охватило безмерное чувство сожаления.

– Ну и сглупил же я! – не сдержавшись, вслух произнес он.

Спускаясь с тюком белья по лестнице, он столкнулся с поднимавшейся в свою каморку Рашель. Еще несколько минут – и она застала бы их. Внизу девушка обнаружила свою хозяйку в слезах; однако на сей раз ей ничего не удалось вытянуть из той: ни признания, ни денег. В ярости, поняв, что ее облапошили, воспользовавшись для свидания ее отсутствием и лишив ее, таким образом, возможной, пусть даже небольшой, прибыли, служанка окинула Октава мрачным угрожающим взглядом. Из странной мальчишеской робости он не осмелился сунуть ей десять франков, зато, желая продемонстрировать свою безмятежность, зашел полюбезничать с Мари, но донесшееся из угла рычание заставило его обернуться: это был Сатюрнен; поднимаясь с пола, слабоумный в свойственном ему припадке ревности проворчал:

– Берегись! Мы смертельные враги!

Как раз в этот день, восьмого октября, башмачница должна была до полудня съехать с квартиры. Вот уже с неделю Гур с растущим с часу на час ужасом посматривал на ее живот. Такому брюху ни за что не дождаться восьмого числа… Башмачница умоляла домовладельца дать ей еще несколько дней, чтобы родить, но натолкнулась на возмущенный отказ. Ее непрестанно преследовали боли; в минувшую ночь она и вовсе решила, что так и родит в одиночестве. Потом около девяти утра она начала готовиться к переезду; помогая мальчишке, ручная тачка которого уже была во дворе, она то опиралась на мебель, то присаживалась на ступеньки, когда слишком сильные боли заставляли ее согнуться в три погибели.

Впрочем, Гур так никого и не обнаружил. Никакого мужчины! Над ним насмехались. Поэтому все утро он рыскал по дому с выражением холодной ярости на лице. Повстречавшийся с ним Октав содрогнулся при мысли о том, что и консьерж наверняка осведомлен об их связи. Возможно, тот и правда был в курсе, однако это не помешало ему вежливо приветствовать служащего Дюверье. Ибо то, что его не касается, его не касается, как он любил говаривать. В то утро он, кстати, даже стянул с головы ермолку перед таинственной дамой, выскользнувшей из квартиры на четвертом этаже и оставившей после себя лишь едва уловимый аромат вербены. Кроме того, он раскланялся с Трюбло, со второй госпожой Кампардон и Валери. Все они были господа, их дела его не касались: ни молодые люди, застигнутые в дверях людских, ни дамы, разгуливающие по ступенькам в одном пеньюаре. Но вот то, что его касалось, – его касалось, и он не спускал глаз с жалкого скарба башмачницы, как если бы в одном из ящиков мог прятаться так старательно разыскиваемый мужчина.

За пятнадцать минут до полудня появилась башмачница с восковым лицом, извечной печалью и угрюмым одиночеством. Она с трудом переставляла ноги. Пока она не добралась до улицы, Гура била крупная дрожь. В тот момент, когда женщина возвращала консьержу ключ, в вестибюль вошел Дюверье. Он все еще был так разгорячен бурной ночью, что красные пятна у него на лбу казались кровоточащими. Когда мимо него протиснулся живот несчастного создания, лицо советника приняло надменное выражение, и весь его строгий вид свидетельствовал о строгой и безупречной нравственности. Бедняжка смиренно и пристыженно опустила голову и такой же горестной походкой, какой пришла в тот день, когда ее поглотили черные похоронные драпировки, двинулась вслед за тачкой.

Лишь тогда Гур возликовал. Как если бы с этим огромным животом дом покинули все тревоги и непристойности, от которых содрогались его стены.

– Ну вот и избавились, сударь! Теперь можно и вздохнуть, уж больно отвратительно это было, право слово! У меня словно гора с плеч свалилась. Аж дышать стало легче. Нет, знаете ли, сударь, в приличном доме одинокая беременная жиличка ни к чему, тем более работница!

Во вторник Берта нарушила данное Октаву слово. На сей раз вечером после закрытия магазина она коротко предупредила, чтобы он не ждал ее. Она всхлипывала; накануне, ощутив потребность в религиозном утешении, она исповедалась и все еще задыхалась от горестных поучений аббата Модюи. Выйдя замуж, Берта перестала посещать церковь, однако после ушата грязи, вылитой на нее служанками, почувствовала, что ей тоскливо и одиноко, что она словно бы осквернена. И на какой-то момент она вдруг вернулась к своей детской вере, загорелась надеждой на очищение и спасение. Священник плакал вместе с ней, и, вернувшись из церкви, при мысли о своем грехе Берта испытала ужас. В бешенстве Октав только бессильно пожал плечами.

Спустя три дня она снова пообещала, что придет в следующий вторник. Встретившись с любовником в пассаже Панорам, она углядела шали из кружева шантильи и с подернутым поволокой желания взглядом только о них и говорила. Так что в понедельник утром молодой человек со смехом, которым хотел смягчить грубость сделки, заявил ей, что, если она наконец сдержит слово, у него ее будет ждать маленький сюрприз. Она поняла и снова принялась плакать. Нет-нет, теперь она ни за что не придет. Он испортил всю прелесть их предстоящего свидания. Она просто так заговорила о той шали, она больше не хочет ее, она бросит ее в камин, если он сделает ей такой подарок. Однако назавтра они обо всем договорились: ночью она в половине первого трижды легонько постучится к нему.

В тот день, когда Огюст уехал в Лион, он показался ей несколько странным. Берта застала его в кухне, где он за дверью вполголоса переговаривался с Рашель. Вдобавок у мужа было странно желтое лицо, его знобило, он щурился и жаловался на мигрень. Она подумала, что он болен, и заверила, что поездка пойдет ему на пользу. Оставшись одна, Берта, движимая беспокойством, воротилась в кухню и попыталась расспросить служанку. Однако девица по-прежнему держалась так же скромно и почтительно и вела себя так же сдержанно. И все же молодая женщина чувствовала, что та чем-то недовольна, и подумала, что совершенно зря дала ей двадцать франков и платье, а потом прекратила задабривать, – разумеется, не по злому умыслу, а потому, что у нее на счету был каждый франк.

– Бедная вы моя, – сказала она служанке. – Не слишком уж я щедра, верно? Что поделаешь, это не моя вина. Но я о вас помню и непременно отблагодарю.

Своим неизменно холодным тоном Рашель ответила:

– Мадам ничего мне не должна.

Тогда, стремясь хоть как-то выказать ей свое расположение, Берта принесла пару старых рубашек. Но, взяв их, служанка сказала, что пустит их на кухонные тряпки.

– Спасибо, сударыня, но от перкаля у меня зуд, я ношу только полотно.

Однако Берте служанка показалась такой учтивой, что она успокоилась. Непринужденно признавшись девушке, что не будет ночевать дома, она даже попросила ее оставить на всякий случай зажженную лампу. Парадную дверь они запрут на засов, а Берта выйдет через кухню, прихватив с собой ключ от черного входа. Служанка выслушала ее распоряжения спокойно, как если бы речь шла о том, чтобы приготовить на завтра говядину, тушенную в белом вине.

Октав придумал тактическую уловку: на вечер, пока Берта ужинает у родителей, он принял приглашение Кампардонов. Молодой человек намеревался пробыть в гостях до десяти, а потом запереться у себя в комнате и насколько возможно терпеливо ждать половины первого.

Ужин у Кампардонов проходил необыкновенно патриархально. Сидя между супругой и ее кузиной, архитектор налегал на домашнюю кухню – обильную и здоровую пищу, как он это называл. В тот вечер подавали курицу с рисом, говядину и жареный картофель. С тех пор как кузина взяла на себя хозяйство, все домашние страдали постоянным несварением желудка – настолько умело она делала закупки: платила дешевле, а приносила вдвое больше мяса, чем прежняя прислуга. Так что Кампардон трижды просил положить ему еще курятины, а Роза объедалась рисом. А вот Анжель берегла аппетит для тушеной говядины: она обожала мясо с кровью, и Лиза тайком подсовывала ей куски побольше. И только Гаспарина едва притрагивалась к еде: сужение желудка, говорила она.

– Да ешьте же! – кричал архитектор Октаву. – Как знать, может, вас самого скоро съедят.

Склонившись к уху молодого человека, госпожа Кампардон в который раз делилась с ним счастьем, которое испытывает от появления в доме кузины: экономия по меньшей мере в два раза, прислуга приучена к вежливости, Анжель под присмотром и вдобавок перед глазами дочери постоянно хороший пример.

– И наконец, – снова зашептала она, – Ашиль чувствует себя прекрасно, как рыба в воде, а мне решительно нечего делать, вообще нечего. Послушайте, она теперь даже помогает мне мыться… Я могу сидеть сложа руки, она взяла на себя все тяготы хозяйства…

Затем архитектор поведал о том, как ловко обвел вокруг пальца этих болванов из Министерства народного образования.

– Вообразите себе, дорогой друг, они непрестанно досаждали мне из-за моих работ в Эврё. А я прежде всего хотел угодить монсеньору, не так ли? Только вот новые кухонные печи и радиаторы вышли дороже двадцати тысяч франков. Кредит не одобрили, а из скудных средств, отпущенных на содержание епископской резиденции, нелегко выкроить двадцать тысяч. С другой стороны, соборная кафедра, на которую мне отпустили три тысячи, обошлась в десять – так что пришлось как-то расписать еще семь тысяч франков… Потому-то нынче утром они и вызвали меня в министерство, а там некий тощий и долговязый тип хотел было накинуться на меня. Но не тут-то было! Со мной такое не проходит. Я прямо сослался на архиепископа, пригрозив, что приглашу монсеньора в Париж, дабы прояснить дело. Тот мгновенно стал таким учтивым, совсем шелковым – до сих пор смеюсь, как вспомню. Они сейчас как огня боятся епископов! Если епископ на моей стороне, я готов разрушить и заново отстроить собор Парижской Богоматери. А на правительство мне плевать!

Сотрапезники не испытывали ни малейшего почтения к министру и забавлялись, пренебрежительно отзываясь о нем с набитыми рисом ртами. Роза заявила, что следует почитать духовенство. После того как Ашиль поработал в церкви Святого Роха, его завалили заказами: за него борются самые знатные семейства, он буквально разрывается, приходится работать по ночам. Господь явно благоволит к ним, поэтому семья днем и ночью возносит Ему хвалу.

Они уже приступили к десерту, когда Кампардон воскликнул:

– Кстати, дорогой друг, знаете ли вы, что Дюверье нашел… – Он едва не назвал Клариссу, но, вспомнив о присутствии Анжель, осекся и, искоса глянув на дочь, продолжил: –… свою родственницу, ну, вы знаете…

И он принялся поджимать губы и подмигивать, чтобы Октав, который все никак не мог уразуметь, о ком речь, наконец понял.

– Да, я повстречал Трюбло, и он мне рассказал. Третьего дня, когда лило как из ведра, Дюверье укрылся на каком-то крыльце, и что же он видит? Свою родственницу, которая отряхивает зонтик… А ведь Трюбло целую неделю разыскивал ее, чтобы вернуть Дюверье.

Анжель скромно потупилась и теперь, не поднимая глаз, поглощала крупные куски мяса. Впрочем, в семье строго следили за благопристойностью.

– Хороша она, его родственница? – спросила Октава Роза.

– Как сказать, – ответил тот. – Кому что нравится.

– Однажды она имела наглость заявиться в магазин, – вступила в разговор Гаспарина, которая, несмотря на собственную худобу, ненавидела тощих. – Мне ее показали. Ну сущий стручок!

– Да нам-то что за дело! – решил закрыть тему архитектор. – Дюверье снова на крючке. А вот бедняжка его жена…

Он хотел сказать, что Клотильда, наверное, почувствует облегчение и ей следовало бы радоваться… Но тут снова вспомнил про Анжель, принял удрученный вид и заявил:

– Родственники не всегда ладят между собой… Господи, да в каждой семье случаются размолвки.

Стоя по другую сторону стола с перекинутой через руку салфеткой, Лиза смотрела на Анжель, а та в приступе безудержного смеха уткнулась носом в стакан, стараясь пить как можно медленнее.

Около десяти Октав сослался на усталость и поднялся к себе. Несмотря на восторженность Розы, ему было не по себе среди этих милых людей: он ощущал постоянно растущую враждебность Гаспарины. А ведь он не сделал ей ничего худого. Она просто ненавидела красивого мужчину, подозревая, что ему принадлежат все женщины в доме. И это приводило ее в крайнее раздражение, хотя она не испытывала к нему ни малейшего влечения. В сущности, ее просто одолевала инстинктивная злоба слишком рано постаревшей женщины.

Едва Октав ушел, все засобирались спать. Перед сном Роза каждый вечер проводила час в своей туалетной комнате. Она тщательно умылась, затем побрызгалась духами, причесалась, осмотрела глаза, рот и уши и даже посадила мушку на подбородок. Перед сном она меняла роскошный пеньюар на роскошный чепец и рубашку. Для этой ночи она выбрала сорочку и чепец, отделанные валансьенскими кружевами. Гаспарина помогала ей: она подавала фаянсовый тазик, убирала за ней расплескавшуюся воду, растирала ее полотенцем и оказывала множество интимных услуг, с которыми справлялась гораздо лучше, чем Лиза.

– Ах, как хорошо! – наконец улегшись, воскликнула Роза, когда Гаспарина расправила простыни и приподняла валик.

Одна в просторной постели, Роза рассмеялась от удовольствия. Одетая в кружево, пухленькая, изнеженная и холеная, она была словно влюбленная красавица в ожидании желанного друга. Когда она сознает, что хорошо выглядит, ей лучше спится, говорила Роза. Впрочем, только это удовольствие ей и осталось.

– Все в порядке? – входя в спальню, спросил Кампардон. – Ну что же, спокойной ночи, кошечка моя!

Он сослался на срочную работу. Придется посидеть ночью. Но она сердилась, она хотела, чтобы он дал себе отдых: это же глупо, вот так губить себя.

– Послушай меня, ложись спать… Гаспарина, обещай мне, что заставишь его лечь.

Кузина только что поставила на ночной столик стакан с подслащенной водой, положила томик Диккенса и теперь молча смотрела на нее. Потом наклонилась и шепнула:

– Как ты мила нынче вечером!

И со смирением некрасивой и бедной родственницы горько поцеловала ее в обе щеки сухими губами.

От подступающего несварения к лицу Кампардона прилила кровь, он посмотрел на жену. Его усы дрогнули, и он тоже поцеловал ее:

– Спокойной ночи, душечка моя.

– Спокойной ночи, дорогой. Но знаешь, ложись поскорей.

– Не беспокойся, – сказала Гаспарина. – Если в одиннадцать он еще не будет спать, я встану и погашу лампу.

Около одиннадцати Кампардон, зевавший над швейцарским шале, которое пожелал построить себе портной с улицы Рамо, неторопливо разделся, думая о Розе, такой миленькой и опрятной; потом, чтобы прислуга ничего не заподозрила, смял свою постель и отправился к Гаспарине. Спалось им очень плохо, в тесноте они то и дело толкали друг друга. Особенно мучился Кампардон, вынужденный как-то удерживаться на самом краю кровати, и по утрам у него ломило бедро.

В тот самый момент, когда Виктория, покончив с посудой, поднялась к себе, Лиза, по обыкновению, пошла глянуть, не надо ли чего барышне. Анжель поджидала ее, лежа в постели; каждый вечер на краешке разостланного одеяла они тайком от родителей затевали нескончаемые партии в карты. Они резались в «пьяницу» и неминуемо заговаривали о «кузине», этой грязной свинье, которую служанка без стеснения разоблачала перед девочкой. Обе они таким образом мстили за вынужденную дневную покорность; и Лиза испытывала низменное наслаждение, развращая подростка и удовлетворяя болезненное любопытство пятнадцатилетней девочки, которой тяжело давалось взросление. В этот вечер они обозлились на Гаспарину, потому что та вот уже два дня прятала сахар, которым служанка набивала себе карманы, чтобы потом выложить перед девочкой на постели. Вот ведь злыдня! Даже не погрызть сахарку перед сном!

– Ее-то ваш папенька вдоволь угощает сладеньким! – с циничным смехом бросила Лиза.

– О да! – согласилась Анжель и тоже засмеялась.

– А что же делает ваш папенька? Ну-ка, покажите чуть-чуть…

Девочка бросилась служанке на шею, обвила ее обнаженными руками и принялась крепко целовать в губы. При этом она твердила:

– А вот что! А вот что!

Пробило полночь. Кампардон и Гаспарина стонали в слишком узкой кровати, а Роза, раскинувшись посреди своей и заливаясь слезами умиления, читала Диккенса. Наступила тишина. Целомудренная тьма накрыла своей сенью почтенное семейство.

Тем временем, возвращаясь, Октав заметил, что у Пишонов собралось общество. Желая угостить молодого человека, Жюль окликнул его. Там были супруги Вийом, которые помирились с молодой семьей, чтобы вместе отметить тот факт, что их родившая в сентябре дочь впервые посетила церковь. Они даже согласились в какой-нибудь вторник прийти на ужин и отпраздновать выздоровление молодой женщины, которая только накануне начала выходить из дому. Желая смягчить мать, у которой вид ребенка, вдобавок снова девочки, вызывал неудовольствие, Мари решилась отправить дочь к кормилице неподалеку от Парижа. Лилит, одурманенная рюмкой вина, которую родители заставили ее выпить за здоровье младшей сестренки, спала, опустив головку на стол.

– Ну что же, двое – это еще сносно! – чокнувшись с Октавом, изрекла госпожа Вийом. – Только уж не принимайтесь сызнова, зятек.

Все рассмеялись. Но пожилая женщина сохраняла суровый вид:

– Не вижу ничего забавного… Этого ребенка мы принимаем, однако, клянусь вам, если появится еще один…

– О да, – подхватил господин Вийом, – если появится еще один, значит у вас нет ни ума ни сердца… Какого черта! В жизни следует быть посерьезнее и воздерживаться, когда нет ни тысяч франков, ни сотен на удовольствия.

Старик обратился к Октаву:

– К примеру, сударь. Я награжден орденом. И, поверите ли, чтобы не пачкать ленту, я не ношу его дома… Вот и подумайте: коли уж я лишаю нас с женой удовольствия надевать награду дома, наши дети прекрасно могут лишить себя удовольствия рожать дочерей… Капитал складывается из малых сбережений.

Но Пишоны горячо клялись, что не ослушаются. Они понимают: если такое случится вновь, им придется туго!

– Опять пережить такие страдания?! – Мари все еще была очень бледна.

– Я скорее отрежу себе ногу! – заявил Жюль.

Старики Вийомы удовлетворенно кивали. Они получили клятвенное заверение, они прощают. Часы пробили десять, на прощание все тепло расцеловались. Жюль надел шляпу, чтобы проводить гостей до омнибуса. Восстановление некогда заведенных обычаев настолько растрогало всех, что на площадке они вновь принялись целоваться. Когда родители ушли, Мари, которая, облокотившись на перила рядом с Октавом, смотрела им вслед, увела молодого человека в столовую.

– Поверьте, матушка вовсе не злая, – сказала она. – В сущности, она права: дети – это совсем не забавно!

Она закрыла дверь и принялась убирать со стола бокалы. Тесная комнатушка с чадящей лампой еще хранила тепло маленького семейного торжества. Лилит по-прежнему спала, положив головку на краешек покрытого клеенкой стола.

– Я пойду спать, – прошептал Октав.

И уселся – ему здесь было хорошо.

– Вы уже хотите ложиться? – удивилась молодая женщина. – Такой строгий распорядок? Это на вас не похоже. Наверное, завтра рано утром у вас какое-то дело?

– Да нет, – ответил Октав. – Просто спать хочется, вот и все. Но я могу еще минут десять побыть с вами.

Он подумал, что Берта поднимется только к половине первого: у него есть время. И эта мысль, долгие недели сжигавшая его надежда обладать ею всю ночь, уже не отдавалась ударами в его плоти. Лихорадочное и мучительное желание, необходимость в нетерпении считать минуты до грядущего наслаждения постепенно слабели под влиянием утомительного ожидания.

– Хотите еще рюмочку коньяку? – предложила Мари.

– Бог ты мой, конечно!

Октав надеялся, что это его взбодрит. Когда Мари забрала у него пустую рюмку, он взял ее руки и удержал в своих; не испытывая ни малейших опасений, она улыбалась. Болезненная бледность придавала ей какую-то особую милоту. Вся былая нежность внезапно с силой нахлынула на Октава и затопила его до горла, до самых губ. Однажды вечером он, запечатлев на лбу Мари отеческий поцелуй, вернул ее мужу, а теперь испытывал потребность забрать обратно, острое безотлагательное желание обладать ею, в котором тонула, исчезала, как нечто далекое, страсть к Берте.

– Стало быть, сегодня вы не боитесь? – спросил Октав, еще сильнее стискивая ее ладони.

– Нет, потому что теперь это невозможно… О, мы всегда будем друзьями!

И она дала ему понять, что ей все известно. По-видимому, Сатюрнен проговорился. Впрочем, ночи, когда Октав принимал даму у себя, не оставались не замеченными для Мари. Встревожившись, молодой человек побледнел, но она тотчас успокоила его: она никогда ничего никому не расскажет, она не сердится, напротив, желает ему большого счастья.

– Послушайте, ведь я замужем, как же я могу на вас сердиться.

Он усадил ее к себе на колени и воскликнул:

– Но я люблю тебя, именно тебя!

И он говорил правду, в тот момент он страстно, беспредельно любил только ее одну. Его новая связь, те два месяца, когда он любил другую, исчезли, как не бывало. Он снова видел себя в этой тесной комнатушке, куда так недавно забегал поцеловать Мари в шейку за спиной у Жюля, и находил ее, всегда такую кроткую и послушную, не оказывающую сопротивления его ласкам. Это было счастье, как он мог им пренебречь? От сожаления сердце Октава рвалось на части. Он все еще желал ее и, если не сможет обладать ею, навеки будет несчастным.

– Оставьте меня, – пробормотала она, пытаясь высвободиться. – Это безрассудно, вы меня огорчаете… Теперь, когда вы любите другую, зачем вы снова терзаете меня?

Кроткая и утомленная, она защищалась просто потому, что ей стало неприятно то, что больше ее не привлекало. Но он входил в раж, еще крепче обнимал ее и сквозь грубую ткань шерстяного платья целовал в грудь.

– Я люблю тебя, как ты не понимаешь… Я не лгу, клянусь всем святым! Загляни в мое сердце, и ты увидишь… Умоляю, отдайся мне… Только один раз, и больше никогда, никогда, если ты этого требуешь! А сегодня, если ты откажешь, я умру.

И тут Мари обессилела, напористая мужская воля совсем подавила, парализовала ее. Виной тому были ее доброта, страх и глупость. Она хотела унести уснувшую Лилит в спальню. Но он удержал ее, опасаясь, как бы ребенок не проснулся. И Мари отдалась ему на том же самом месте, где год назад покорно упала в его объятия. Царивший в доме в этот ночной час покой наполнял маленькую комнату гудящей тишиной. Фитиль вдруг стал гаснуть, так что они едва не оказались в темноте, но Мари вовремя успела заново разжечь лампу.

– Ты на меня сердишься? – с нежной благодарностью спросил Октав, еще исполненный неги от блаженства, какого не испытывал никогда прежде.

Мари отставила лампу, холодными губами вернула ему поцелуй и ответила:

– Нет, потому что вы получили удовольствие… Но все же это нехорошо. Из-за той особы это теперь ничего не значит.

Ее глаза повлажнели от слез, она была печальной, но по-прежнему не сердилась. Покидая ее, Октав испытывал недовольство собой. Сейчас он предпочел бы лечь и уснуть. Утоленная страсть имела неприятное послевкусие, во рту остался какой-то горький и несвежий осадок. А ведь скоро придет другая, ее надо дождаться; и мысль о той, другой, тяжело давила ему на плечи. И сейчас, после лихорадочных бессонных ночей, когда Октав строил самые безумные планы, как хотя бы на час удержать Берту у себя в комнате, он мечтал, чтобы случилось что-то, что помешало бы ей подняться к нему. Может, она снова его обманет. Но он даже не смел на это надеяться.

Пробило полночь. Напряженно прислушиваясь, не зашуршат ли в узком коридоре ее юбки, Октав устало ждал. В половине первого его охватило настоящее беспокойство: в час он подумал, что спасен; но было в этом облегчении глухое раздражение, досада мужчины, которого женщина постоянно обводит вокруг пальца. Однако, когда он, сонно зевая, уже собирался раздеться, в дверь трижды тихонько постучали. Это была Берта. Одновременно раздосадованный и польщенный, он распахнул объятия ей навстречу, однако она, дрожа и прислушиваясь к чему-то за дверью, которую поспешно закрыла за собой, отстранилась.

– Что такое? – понизив голос, спросил он.

– Не знаю, я испугалась, – пролепетала она. – На этой лестнице так темно, мне показалось, за мной следят… Бог мой, что за глупость такие похождения! Наверняка мы навлечем на себя беду.

Это охладило обоих. Они не обнялись. Впрочем, в белом пеньюаре, с забранными в узел на затылке золотистыми волосами, она была обворожительна. Октав смотрел на Берту и находил, что она гораздо красивее Мари; но у него пропало желание; теперь это стало неприятной обязанностью. Чтобы отдышаться, молодая женщина присела. Но неожиданно заметила на столе коробку, в которой – она догадалась – лежала та самая кружевная шаль, о которой она говорила уже целую неделю. Берта прикинулась рассерженной.

– Я ухожу, – бросила она, не вставая со стула.

– Как это – уходишь?

– Неужели ты думаешь, что я продаюсь? Ты всегда меня оскорбляешь, вот и сегодня испортил мне всю радость… Зачем ты ее купил? Я ведь тебе запретила!

Берта поднялась со стула, но согласилась хотя бы взглянуть. Однако, открыв коробку, испытала такое разочарование, что не сдержалась и негодующе воскликнула:

– Как? Это не шантильи! Это из шерсти ламы!

Октав, уже несколько умеривший свою щедрость, уступил приступу скаредности. Он попытался оправдаться, сказав, что это великолепное кружевное изделие, столь же прекрасное, как шантильи. И принялся расхваливать его, словно стоял за прилавком, заставлял пощупать, клялся, что шали сносу не будет.

Но Берта только качала головой и с презрением прервала его:

– Короче говоря, эта шаль стоила сотню франков, а та обошлась бы во все триста. – Увидев, как он побледнел, она, желая смягчить свои слова, добавила: – И все же ты очень мил, благодарю тебя… Ценность подарка не в его стоимости, а в добром намерении.

Молодая женщина опять села. Повисла пауза. Через некоторое время Октав спросил, не прилечь ли им. Разумеется, они сейчас лягут. Только она еще вся во власти своих недавних глупых страхов там, на лестнице! И Берта снова заговорила о своих опасениях, касающихся Рашель, рассказала, как застала Огюста в кухне, когда тот беседовал со служанкой за закрытой дверью. Хотя подкупить эту девушку было бы так просто, если время от времени давать ей по пять франков. Только вот эти пять франков надо иметь. А у нее их никогда нет, этих пяти франков, – у нее ничего нет. Ее голос звучал все резче, о купленной шали она не упоминала вовсе, однако этот подарок вверг ее в такое горькое отчаяние, что в конце концов она устроила любовнику скандал вроде тех, какими обычно изводила мужа.

– Скажи, ну что это за жизнь! Вечно без гроша, вечно придирки по малейшему пустяку. Ах, с меня довольно! Да-да, довольно!

Октав, который на ходу расстегивал жилет, остановился и спросил:

– Однако к чему ты говоришь мне все это?

– Как к чему, сударь? Но есть вещи, которые вам должна была бы подсказать ваша деликатность. Разве не следовало вам давным-давно догадаться успокоить меня, заставив эту девицу кланяться нам в ножки? – Берта помолчала, а затем с презрительной иронией добавила: – Это бы вас не разорило.

Снова наступило молчание. Молодой человек, который снова принялся ходить из угла в угол, наконец ответил:

– Я не богат; сожалею, что невольно огорчил вас.

И тут дело приняло серьезный оборот, ссора приобрела размах семейного скандала.

– Еще скажите, что я люблю вас за ваши деньги! – выкрикнула Берта и тут же сделалась похожа на свою мать, чьи слова сами сорвались с ее языка. – Я слишком много думаю о деньгах, не так ли? Да, я много думаю о деньгах, потому что я благоразумная женщина. Что бы вы ни говорили, деньги есть деньги. Когда у меня был один франк, я всегда говорила, что у меня их два. Потому что лучше внушать зависть, чем жалость.

Он прервал ее и усталым тоном человека, которому хочется покоя, произнес:

– Послушай, если тебе так неприятно, что она из шерсти ламы, я подарю тебе шаль из шантильи.

– Опять вы со своей шалью! – вконец рассердившись, проговорила Берта. – Да я даже не думаю об этой вашей шали! А вот все остальное приводит меня в отчаяние. Поймите! О, впрочем, вы такой же, как мой муж. Выйди я на улицу без ботинок, вам было бы все равно. Однако когда у вас есть жена, то хотя бы из банального великодушия вам пристало ее кормить и одевать. Но ни один мужчина никогда этого не поймет. Знаете ли, вы оба охотно выпустили бы меня нагишом, если бы я согласилась!

Доведенный этой семейной сценой до крайности, Октав решил не отвечать. Он уже замечал, что порой Огюст именно так от нее и отделывается. Так что, пережидая шквал упреков, молодой человек продолжал неторопливо раздеваться и размышлял, до чего ему не везет с любовницами. Впрочем, эту женщину он желал так страстно, что ради нее нарушил все свои расчеты. И вот теперь она появилась в его комнате, чтобы ссориться, чтобы обречь его на бессонную ночь, как если бы у них за плечами уже были полгода супружеской жизни.

– Хочешь, давай ляжем? – наконец предложил он. – Мы оба предвкушали такое блаженство! Слишком глупо терять время на то, чтобы говорить друг другу злые слова.

Готовый к примирению, без особого желания, а больше из вежливости, он хотел было поцеловать ее. Но она оттолкнула его и залилась слезами. Отчаявшись закончить эту тягостную сцену, он принялся яростно стягивать башмаки, решительно собравшись лечь в постель, пусть даже без нее.

– Ну что же, давайте, упрекните меня еще в том, что я выезжаю, – лепетала она, захлебываясь рыданиями. – В том, что слишком дорого обхожусь вам. О, я прекрасно понимаю, что причиной тому – этот подарок. Если бы вы могли запереть меня в сундуке, вы бы охотно это сделали. Да, у меня есть приятельницы, я их навещаю, разве же это преступление? Что же до маменьки…

– Я ложусь, – сказал он и упал на кровать. – Раздевайся и оставь в покое свою маменьку, которая, позволю себе заметить, одарила тебя довольно скверным характером.

Берта машинально разделась и, все больше раздражаясь, заговорила громче:

– Маменька всегда исполняла свой долг. И не вам осуждать ее, тем более здесь. Я запрещаю вам произносить ее имя… Не хватало еще, чтобы вы нападали на мою семью!

Тесемки ее нижней юбки не поддавались, и она резко рванула узел. А затем уселась на край кровати, чтобы снять чулки:

– Ах, сударь, как я сожалею о своей слабости! Как мы обдумывали бы свои поступки, если бы могли все предвидеть!

Теперь она была в одной рубашке, с обнаженными изнеженными руками и ногами, какие бывают у маленьких полных женщин. Вздымающаяся от гнева грудь вырывалась из кружев. Нарочито уткнувшийся носом в стену Октав резко развернулся:

– Как? Вы сожалеете, что полюбили меня?

– Разумеется! Мужчину, не способного понять женское сердце!

Они, не отводя жесткого взгляда, без любви, в упор смотрели друг на друга.

Она оперлась коленом на край кровати: ее груди напряглись, нога была согнута в грациозном движении женщины, которая собирается лечь. Но он уже не видел ее розового тела, гибких, ускользающих линий спины.

– Боже мой, если бы можно было начать все сызнова! – добавила она.

– Вы бы взяли себе другого, верно? – грубо и очень громко сказал он.

Она улеглась возле него, накрылась простыней и уже собралась было так же раздраженно ответить ему, когда кто-то забарабанил в дверь кулаком. Поначалу ничего не поняв, они замерли и похолодели от страха.

– Открывайте! Я слышу, как вы там занимаетесь своими мерзостями! Открывайте, или я вышибу дверь!

Это был голос мужа. Любовники по-прежнему не шевелились, голова гудела так, что ни одна мысль не приходила в нее, и каждый ощущал исходивший от другого холод – как от покойника. Наконец в инстинктивном стремлении отделаться от любовника, Берта вскочила с постели. А Огюст за дверью все не унимался:

– Открывайте… Да откройте же!

Они ощутили чудовищное смятение и невыразимый ужас. Побледнев от смертельного страха, Берта в отчаянии металась по комнате. Октав, чье сердце останавливалось при каждом стуке, подошел к двери и машинально прислонился к створке, словно хотел подпереть ее. Дело принимало недопустимый оборот, этот глупец перебудит весь дом, придется открыть. Однако, когда Берта догадалась, о чем он думает, она повисла на руке любовника, умоляюще глядя на него испуганными глазами: нет-нет, сжалься надо мной! Ведь муж набросится на них с пистолетом или ножом. Бледный не меньше, чем она, Октав, которому передался ее страх, натянул брюки и вполголоса принялся упрашивать ее одеться. Но она, будто не слыша, оставалась обнаженной и не могла даже отыскать своих чулок. Тем временем Огюст впадал все в большую ярость:

– Так вы не желаете, вы не откликаетесь… Ну-ну, сейчас я вам покажу.

С тех пор как Октав последний раз платил за квартиру, он много раз просил домовладельца произвести небольшой ремонт – вставить в разболтавшийся дверной замок два новых винта. Дверь вдруг затрещала, замок вылетел, Огюст, не удержавшись на ногах, пошатнулся, упал и прокатился по полу до середины комнаты.

– Вот черт! – выругался он.

В руке у него оказался всего-навсего ключ; падая, Огюст разбил костяшки, и они кровоточили. Бледный от стыда и взбешенный комичностью своего вторжения, он замахал руками и хотел наброситься на Октава. Тот, босиком, испытывая неловкость из-за наспех застегнутых брюк, схватил Огюста за запястья и, будучи сильнее, удержал его руки.

– Сударь, вы врываетесь в мое жилище! – выкрикнул молодой человек. – Это непристойно, ведите себя прилично.

Он чуть не побил Огюста. Во время их короткой схватки Берта через распахнутую дверь, в одной рубашке, выскочила из комнаты. Она видела, как в окровавленной руке мужа блеснул кухонный нож, и ей показалось, что она ощущает его холодок у себя между лопаток. Когда она мчалась по темному коридору, ей слышались звуки пощечин, но молодая женщина не могла понять ни кто их дает, ни кто получает. Она не различала слов, которые доносились до нее:

– К вашим услугам. Когда вам будет угодно.

– Превосходно, я извещу вас.

Одним прыжком Берта выскочила на черную лестницу. Она стремительно, словно спасаясь от пожара, сбежала на два этажа и оказалась перед запертой дверью своей кухни, ключ от которой оставила наверху, в кармане пеньюара. К тому же она не увидела под дверью полоски света – лампа не была зажжена. Наверняка их выдала служанка. Не переводя дух, Берта взбежала по ступенькам и вновь вошла в коридор Октава, откуда по-прежнему слышались гневные мужские голоса.

Соперники все еще мерились силами – возможно, она успеет. В надежде, что муж оставил открытой дверь квартиры, Берта поспешно спустилась по главной лестнице. Она запрется у себя в спальне и никому не откроет. Однако опять наткнулась на запертую дверь. Тогда, выставленная из своего дома, раздетая, молодая женщина совсем потеряла голову и, словно загнанный зверь, который не знает, где затаиться, заметалась по этажам. Она ни за что не осмелится постучаться к родителям. На мгновение ей в голову пришла мысль укрыться у консьержей; но стыд снова погнал ее наверх. Оглушенная биением собственного сердца, в полной тишине она прислушивалась, поднимала голову, перегибалась через перила; а глаза ей слепил блеск, который мерещился ей в кромешной темноте. Это был нож, зажатый в окровавленном кулаке Огюста, – нож, чье ледяное острие вот-вот настигнет ее. Вдруг ей послышался какой-то звук, Берта вообразила, что Огюст уже близко, смертный холод пробрал ее до костей. Осознав, что она у дверей Кампардонов, молодая женщина принялась отчаянно, яростно звонить, едва не оборвав колокольчик.

– Боже мой, уж не пожар ли? – раздался за дверью испуганный голос.

Дверь тотчас отворилась. Неслышно ступая, со свечой в руке, Лиза как раз только уходила от барышни. Она была в прихожей, когда неистовый звон дверного колокольчика заставил ее вздрогнуть. При виде Берты в одной рубашке она застыла в изумлении.

– Что случилось? – спросила она.

Молодая женщина вошла, с силой захлопнула за собой дверь, прислонилась к ней спиной и, задыхаясь, пролепетала:

– Тсс! Молчите!.. Он хочет меня убить.

Лизе все не удавалось добиться путного объяснения, когда появился всполошившийся Кампардон. Этот непонятный шум в конце концов потревожил их с Гаспариной на тесном ложе. Его толстое опухшее лицо было покрыто испариной, рыжеватая борода, вся в белом пухе от подушки, примялась; он был в одном исподнем. Отдуваясь, он пытался держаться как добропорядочный муж, который спит один.

– Как, Лиза, это вы? – крикнул Кампардон из гостиной. – Что за вздор! Почему вы еще в квартире?

– Я боялась, что плохо заперла дверь, сударь, поэтому не могла уснуть и спустилась, чтобы проверить… И тут госпожа…

Увидев Берту, прижавшуюся к стене в его прихожей, архитектор в свою очередь тоже оторопел от удивления. В смущении он ощупал пуговицы нижнего белья, чтобы убедиться, что они застегнуты. А Берта и забыла, что она в одной рубашке.

– О, сударь, позвольте мне остаться у вас… Он хочет меня убить, – твердила она.

– Да кто же? – спросил господин Кампардон.

– Мой муж.

Но за спиной архитектора уже появилась кузина. Гаспарина успела надеть платье; растрепанная, тоже вся в пуху, костлявая, с плоской обвислой грудью, она была раздражена тем, что их потревожили. Вид молодой женщины, эта пухлая и нежная нагота вконец вывели ее из себя. Она спросила:

– Да что же вы ему сделали, вашему мужу?

Этот простой вопрос привел Берту в полное смятение. Вдруг осознав, что она почти голая, молодая женщина вся покрылась румянцем стыда. Она вздрогнула, смущенно прикрыла грудь руками. И пробормотала:

– Он обнаружил меня… он меня застал…

Те двое поняли и обменялись возмущенными взглядами. Лиза, чья свеча освещала эту сцену, разделяла негодование хозяев. Впрочем, объяснение пришлось прервать – прибежала Анжель. Она делала вид, что ее разбудили, терла заспанные глаза. Увидев даму в одной рубашке, она опешила; по худенькому телу рано созревшей девочки пробежала дрожь.

– Ой… – только и сказала она.

– Нечего тебе здесь делать. Живо в постель! – прикрикнул на нее отец.

Потом, поняв, что необходимо придумать какую-то историю, ляпнул первое, что пришло в голову, а именно совершенную глупость:

– Госпожа Вабр подвернула ногу на лестнице. Так что она зашла, чтобы мы помогли ей… Ступай же в постель, ты простудишься!

Встретившись взглядом с разрумянившейся и очень довольной, что все это видела, Анжель, которая теперь с вытаращенными глазами направлялась к себе, Лиза едва удержалась от смеха. А между тем госпожа Кампардон уже некоторое время окликала их из своей спальни. Ее так увлек Диккенс, что она еще не погасила свет и теперь хотела знать, что происходит. Кто там? Почему ее никто не успокоит?

– Пойдемте, сударыня, – произнес архитектор, уводя Берту. – А вы, Лиза, немного подождите.

В спальне Роза еще шире раскинулась в своей просторной постели и в невозмутимой безмятежности идола по-королевски возлежала на ней. Она была невероятно растрогана чтением и положила Диккенса себе на грудь, так что томик мерно поднимался от ее спокойного дыхания. Когда кузина кратко ввела ее в курс дела, она тоже вознегодовала. Как это возможно? С каким-то мужчиной, кроме собственного мужа? То, от чего она отвыкла, вызвало у нее отвращение. Но архитектор уже украдкой взволнованно поглядывал на грудь Берты, и тут уж Гаспарина не сдержалась.

– В конце концов, это невыносимо! – побагровев, воскликнула она. – Прикройтесь хоть чем-нибудь, сударыня! Это же невозможно!.. Да вот хоть этим!

И она набросила на плечи Берты подвернувшуюся ей под руку шерстяную шаль Розы. Шаль едва прикрывала бедра, и архитектор невольно перевел взгляд на ноги молодой женщины.

Берту все еще била дрожь. Она была в безопасности, но постоянно в страхе оглядывалась на дверь. С полными слез глазами, она умоляюще обратилась к лежавшей в постели даме, казавшейся такой спокойной и такой умиротворенной:

– О сударыня, прошу вас, позвольте мне остаться, спасите меня… Он хочет меня убить.

Наступило молчание. Все трое искоса переглядывались, не скрывая своего неодобрительного отношения к столь предосудительному поведению. К тому же, где это видано, посреди ночи врываться к людям в одной рубашке и тревожить их. Нет, так не делается; это бестактно, нельзя ставить людей в столь затруднительное положение.

– У нас в доме совсем юная девушка, – наконец выдавила Гаспарина. – Подумайте, сударыня, мы ведь за нее отвечаем.

– Лучше вам пойти к вашим родителям, – предложил архитектор. – И если позволите, я провожу вас…

Берту вновь охватил страх.

– Нет-нет, он там, на лестнице, он убьет меня.

Она умоляла: ей будет довольно стула, чтобы дождаться утра; а завтра она тихонечко уйдет. Архитектор и его жена уже готовы были уступить: он под воздействием пышных прелестей, она – увлеченная этой неожиданно разыгравшейся посреди ночи драмой. Но Гаспарина была непреклонна. Однако ее одолевало любопытство, так что в конце концов она спросила:

– Да где же вы все-таки были?

– Наверху, в той комнате, знаете, в глубине коридора…

Кампардон вдруг воздел руки и воскликнул:

– Как! С Октавом? Не может быть!

Такая пухленькая дамочка – и с Октавом, с этим мозгляком! Он был уязвлен. Роза тоже была раздосадована, и это придало ей суровости. Что же до Гаспарины, она совсем разъярилась; инстинктивная ненависть к молодому человеку разъедала ее душу. Опять этот Октав! Ей-то прекрасно известно, что он путается со всеми; но она-то не настолько глупа, чтобы держать их для него тепленькими в своей квартире.

– Поставьте себя на наше место, – холодно продолжала она. – Еще раз повторяю, у нас в доме совсем юная девушка.

– К тому же, – добавил Кампардон, – подумайте о жильцах, о вашем муже, с которым я всегда поддерживал наилучшие отношения. Он явно будет удивлен. Мы не можем открыто сочувствовать вашему поведению, сударыня. О, разумеется, я не вправе судить о нем, однако оно – как бы сказать? – несколько легкомысленно. Не так ли?

– Мы, безусловно, не бросим в вас камень, – подхватила Роза. – Но мир так жесток! Люди станут судачить, будто вы назначали свидания в нашей квартире… А вам известно, что у моего мужа очень взыскательные клиенты. Малейшее пятнышко на его репутации, и он потеряет все… Однако позвольте спросить у вас, сударыня: как же вас не удержали заповеди Господни? Третьего дня аббат Модюи говорил нам о вас с поистине отеческой любовью.

Стоя между ними, Берта поворачивала голову и в отупении смотрела на говорящего. Несмотря на испуг, она понемногу начинала соображать и удивилась, как она могла здесь оказаться. Зачем она позвонила в эту квартиру, что она делает среди этих людей, которых потревожила ночью? Теперь она разглядела их: раскинувшуюся на просторной кровати жену, а также мужа в исподнем и кузину жены в тонкой юбке – к этой паре пристал пух из одной и той же подушки. Они правы, нельзя так врываться к людям. А так как архитектор понемногу оттеснял ее в прихожую, она ушла, даже не ответив на укоры благочестивой Розы.

– Хотите, я провожу вас до дверей ваших родителей? – спросил Кампардон. – Ваше место у них.

Берта испуганно отказалась.

– Тогда подождите, я выгляну на лестницу, а то, если с вами что-то случится, я себе никогда этого не прощу.

Лиза по-прежнему стояла со свечой посреди прихожей. Он взял у нее из рук подсвечник, вышел на площадку и тотчас вернулся:

– Уверяю вас, там никого нет… Поскорее бегите.

Тогда Берта, которая все это время не проронила ни слова, сдернула с плеч вязаную шерстяную шаль и бросила ее на пол.

– Заберите! Это ваше… На что это мне, если он меня убьет? – горестно пробормотала она.

И удалилась во тьму, как и пришла, в одной рубашке.

Заперев дверь на два оборота, Кампардон яростно прошипел:

– Пусть он прибьет тебя в другом месте!

Лиза у него за спиной расхохоталась, и он добавил:

– Нет, право слово, стоит один раз впустить, и они станут приходить что ни ночь… Тут каждый за себя. Сотню франков я бы ей ссудил, но рисковать своей репутацией – нет уж, увольте!

В спальне приходили в себя Роза и Гаспарина. Видали бесстыдницу! Разгуливать голой по лестнице! Подумать только, бывают же такие женщины, которые уже никого и ничего ни в грош не ставят, когда им приспичит! Однако уже почти два часа, пора спать. И муж с женой снова поцеловались: спокойной ночи, дорогой, спокойной ночи, душечка моя. Каково? Плохо ли любить друг друга и всегда жить в согласии, когда в других семьях случаются подобные катастрофы? Роза снова взялась за Диккенса, который соскользнул ей на живот; ей довольно и книжки: она прочтет еще несколько страниц, а потом, утомленная переживаниями, уснет, как всегда по вечерам, уронив ее на постель.

Кампардон последовал за Гаспариной, подождал, пока она уляжется, и устроился рядом. Оба ворчали: простыни холодные, лежать неудобно, пройдет еще полчаса, прежде чем удастся согреться.

А Лиза, которая не сразу поднялась к себе, вернулась в спальню к Анжель и сказала ей:

– Дамочка подвернула ножку… Покажите-ка мне, как она ее подвернула.

– А вот так! – отвечала девочка, бросаясь на шею служанки и целуя ее в губы.

На лестнице Берту снова пробила дрожь. Было холодно, отопление включали только первого ноября. Тем временем страх унялся. Она спустилась, подошла к двери своей квартиры: ничего, ни звука. Она снова поднялась и, не осмеливаясь приблизиться к комнате Октава, прислушалась: мертвая тишина, ни шороха. Тогда она присела на коврик у родительской двери, надеясь дождаться Адель; мысль о том, чтобы во всем признаться матери, пугала ее, будто она все еще была маленькой девочкой. Но мало-помалу от чопорной тишины лестницы ей снова сделалось тревожно. Как темно и зловеще. Берту никто не видел, однако ее смущало, что она сидит вот так, в одной рубашке, среди всего этого добропорядочного великолепия позолоты и искусственного мрамора. Безупречная честность супружеских альковов бросала ей упреки из-за высоких дверей красного дерева. Никогда еще от дома не веяло таким целомудрием. Потом сквозь окна на площадки пролился лунный свет, и лестница сделалась похожей на церковь: от вестибюля к людским поднималась благоговейность, на всех этажах клубились во тьме буржуазные добродетели, и только белела в бледном лунном свете нагота молодой женщины. Берте казалось, что даже стены стыдятся ее; с ужасом ожидая появления призрака Гура в ермолке и домашних туфлях, она одернула рубашку, пытаясь укрыть ноги.

Услышав какой-то шум, молодая женщина в испуге вскочила и чуть было не забарабанила кулаками в дверь материнской квартиры, когда услышала, что ее кто-то зовет.

Голос был едва слышный, как дуновение:

– Мадам… мадам…

Берта глянула вниз. Но никого не увидела.

– Мадам… мадам. Это я.

И появилась Мари, тоже в рубашке. Она услышала шум скандала, потихоньку, стараясь не разбудить Жюля, выбралась из постели и, не зажигая света в маленькой гостиной, стала прислушиваться.

– Зайдите к нам… Какая беда с вами приключилась. Не бойтесь меня.

Она успокаивала Берту и шепотом рассказывала ей, что произошло после ее бегства. Мужчины не причинили друг другу вреда: Октав, чертыхаясь, придвинул к двери комод и закрылся у себя; а Огюст пошел вниз, унося оставленные женой вещи: ботинки и чулки, которые он, увидев, что они валяются в комнате, машинально подобрал и завернул в ее пеньюар. Так что все закончилось. Завтра, разумеется, никто не позволит им драться.

Но Берта все стояла на пороге, еще неизжитый страх и стыд мешали ей войти к этой даме, к которой обычно она не наведывалась. Поэтому Мари пришлось взять ее за руку:

– Ложитесь здесь, на кушетке. Я принесу вам шаль и схожу к вашей матушке… Боже мой! Вот ведь беда! Когда любишь, не думаешь об осторожности.

– Ах, было бы ради чего! – вздохнула Берта, и в этом вздохе вылилась вся боль этой нелепой и жестокой ночи. – Не зря он чертыхался. Если он чувствует то же, что и я, то наверняка сыт по горло!

Разумеется, речь зашла об Октаве. Обе они умолкли, а потом внезапно стали всхлипывать и обнялись, ощупью найдя друг друга в темноте. Голые руки судорожно переплелись, залитые слезами теплые груди смялись под распахнувшейся рубашкой. Их охватила беспредельная усталость, смертная тоска – это был конец всему. Они больше не говорили ни слова, их слезы все лились и лились в тишине благопристойного дома, спящего глубоким сном.

Утреннее пробуждение дома было исполнено величественного буржуазного достоинства. Ничто на лестнице не сохранило следов ночного происшествия: ни искусственный мрамор, в котором отражалась фигура бегущей женщины в одной рубашке, ни коврик под дверью, с которого уже испарился запах ее обнаженного тела. Разве что Гур, поднявшийся около семи часов, чтобы привычно обойти дом, все что-то вынюхивал. Но то, что его не касалось, его не касалось. А потому, когда, спустившись, консьерж заметил во дворе двух служанок, Лизу и Жюли, которые наверняка судачили о том, что случилось ночью, – уж слишком они были возбуждены, он так сурово глянул на них, что девушки мгновенно разбежались в разные стороны. Тогда Гур вышел посмотреть, спокойно ли на улице. Там было тихо. Впрочем, служанки, похоже, уже всем растрезвонили, потому что соседки останавливались, торговцы выходили на порог своих лавок и, задрав головы, всматривались в окна, словно зеваки, толпящиеся у дома, где произошло преступление. Однако богатый фасад внушал некоторое почтение, так что люди умолкали и деликатно проходили мимо.

В половине восьмого появилась госпожа Жюзер в пеньюаре. Чтобы проследить за Луизой, как она сказала. Глаза у нее блестели, и всю ее как будто лихорадило. Она остановила Мари, которая поднималась к себе от молочницы, и хотела было поболтать с ней, однако ничего из молодой женщины не вытянула, даже не смогла узнать, как мать приняла провинившуюся дочь. Тогда, сославшись на необходимость дождаться почтальона, она заглянула к консьержу и после некоторого колебания спросила, что же это не спускается господин Октав, уж не приболел ли он. Гур ответил, что не знает; впрочем, господин Октав не имеет обыкновения спускаться раньше десяти минут девятого. В это время мимо привратницкой прошла вторая госпожа Кампардон, бледная и надменная; все поклонились ей. А госпоже Жюзер все же пришлось подняться к себе, но на своей площадке ей посчастливилось встретиться с архитектором, который как раз спускался, натягивая перчатки. Они обменялись мрачными взглядами; он пожал плечами.

– Бедные они, бедные! – пробормотала она.

– Да нет же, поделом им! – ответил в сердцах тот. – Пример для других… Я ввожу шельмеца в приличный дом, умоляя его не приглашать сюда женщин, так он, видите ли, будто в насмешку надо мной, спит с женой домовладельца!.. И как я теперь выгляжу!

Тем дело и кончилось. Госпожа Жюзер вернулась к себе, а Кампардон продолжал спускаться; он так распалился, что порвал перчатку.

Когда пробило восемь, через двор в свой магазин прошел Огюст с искаженным жестокой мигренью лицом. Он мучительно страдал от бесчестья и опасался столкнуться с кем-нибудь, поэтому спустился по черной лестнице – не мог же он забросить дела. В магазине, между прилавками, перед кассой, за которой обычно восседала Берта, от волнения у него сдавило горло. Пока мальчишка-подручный открывал ставни, Огюст давал ему поручения на день, но тут его напугало внезапное появление поднявшегося из подвала Сатюрнена. Крепко сжав кулаки, тот подошел прямо к свояку:

– Где она?.. Только тронь ее, и я прирежу тебя, как свинью!

Огюст в гневе отпрянул:

– Теперь еще и этот!

– Молчи, или я тебя прирежу! – повторил Сатюрнен, намереваясь наброситься на него.

И Огюст предпочел отступить. Он испытывал ужас перед сумасшедшими; с этими людьми невозможно договориться. Когда, велев подручному запереть безумца в подвале, Огюст выходил под арку, он нос к носу столкнулся с Валери и Теофилем. Тот, сильно простуженный, с укутанным в красный шарф горлом, сильно кашлял и постанывал. Оба они наверняка уже все знали, потому что с сочувствующим видом остановились перед Огюстом. После ссоры из-за наследства семьи рассорились насмерть и не разговаривали.

– У тебя по-прежнему есть брат, – прокашлявшись, сказал Теофиль и пожал ему руку. – Мне хотелось бы, чтобы в беде ты помнил об этом.

– Да, – подхватила Валери, – я как будто отомщена, потому что чего только она мне не наговорила, верно? Но мы тем не менее сочувствуем вам, потому что мы люди благородные и у нас есть сердце.

Краем глаза поглядывая на слонявшегося поблизости Сатюрнена, тронутый их доброжелательным участием, Огюст проводил брата с женой вглубь магазина. И там состоялось полное примирение. Имени Берты никто не упомянул; разве что Валери намекнула, что все распри начались с этой женщины, потому что до того, как та вошла в семью и обесчестила ее, между ними не было произнесено ни одного дурного слова. Огюст слушал, опустив глаза и согласно кивая. В сострадании Теофиля так и сквозило злорадство: теперь он не один! И он с интересом вглядывался в лицо брата.

– Ну и что ты решил? – спросил он.

– Разумеется, драться! – уверенно ответил обманутый муж.

Ликование Теофиля было подпорчено. Отвага Огюста сильно охладила их с Валери сочувствие. Тот пересказывал им чудовищную ночную сцену, сожалел, что сделал ошибку, не купив пистолет, так что был вынужден ограничиться пощечиной тому господину; тот, по правде сказать, ответил ему тем же. Однако все же получил по заслугам, да изрядно! Экий мерзавец, полгода насмехался над Огюстом, делая вид, что полностью поддерживает его, и даже – каков наглец! – докладывал о ее поведении в те самые дни, когда она бегала к нему! Что же до этой твари, то коли уж она отсиживается у родителей, так пусть там и остается, он никогда не примет ее обратно.

– Вы только подумайте, в прошлом месяце я выложил ей триста франков на наряды! – воскликнул Огюст. – А ведь я был так добр, так снисходителен, решил, что все стерплю, лишь бы не в ущерб здоровью!.. Но этого терпеть нельзя, нет-нет! Это невозможно!

Теофиль испугался, как бы дуэль не закончилась смертью. Он вздрогнул, закашлялся и сказал:

– Это глупо, он тебя продырявит. Я бы не стал драться. – Но, заметив, что Валери смотрит на него, смущенно добавил: – Если бы со мной приключилось нечто подобное.

– Вот ведь мерзавка! – пробормотала молодая женщина. – Подумать только, что двое мужчин из-за нее поубивают друг друга! На ее месте я бы сна лишилась.

Огюст был непоколебим. Он будет драться. Он твердо решил. А поскольку он непременно хочет, чтобы секундантом стал Дюверье, то сейчас поднимется, введет его в курс дела и тотчас отправит к Октаву. Вторым секундантом, если он не против, будет Теофиль. Тому пришлось согласиться, однако его насморк сразу как будто еще усилился, так что он снова сделался похож на больного ребенка, которому надо, чтобы его пожалели. Тем не менее брат вызвался сопроводить Огюста к Дюверье; они хоть и воры, в определенных обстоятельствах многое можно простить. И в его словах, как и в глазах жены, сквозило желание семейного примирения; видимо, поразмыслив, они поняли, что в их интересах перестать дуться. Предупредительная Валери любезно предложила Огюсту, что сядет за кассу, пока тот не найдет подходящую барышню.

– Только к двум часам мне надо отвести Камиля в Тюильри.

– Да пропусти разок! – сказал ее муж. – Кстати, и дождь пошел.

– Нет-нет, ребенку нужен свежий воздух… Я должна пойти.

Наконец братья поднялись к Дюверье. Но на первой же ступеньке Теофиля остановил жестокий приступ кашля. Он ухватился за перила, а когда снова смог говорить, хрипло выдавил:

– Знаешь, нынче я очень счастлив и совершенно уверен в ней… Нет, вот уж в этом ее нельзя упрекнуть, и она доказала мне свою чистоту.

Не понимая, Огюст смотрел на него: пожелтевшее лицо, еле дышит, дряблый подбородок с жидкой бороденкой. Взгляд брата вконец разозлил Теофиля, которого и без того раздражало мужество Огюста. Он продолжал:

– Я говорю о своей жене. Эх ты, бедняга, мне от всего сердца жаль тебя! Помнишь, как глупо я себя вел в день твоей свадьбы? Но тебе-то нет резону сомневаться, ты их застал.

– Пустяки! – храбрился Огюст. – Я ему еще шею сверну… Слово чести! Я бы плюнул на все, но вот голова болит!

Дернув звонок, Теофиль вдруг подумал, что советника может не быть дома, потому что с того дня, как он вновь обрел Клариссу, Дюверье совершенно распоясался и в конце концов перестал ночевать дома. И верно, открывший им Ипполит уклонился от ответа на вопрос относительно своего хозяина, сказав только, что господа найдут мадам в гостиной, где она разучивает гаммы. Они вошли. Клотильда, с самого утра затянутая в корсет, сидела за роялем, плавно и непрерывно пробегая пальцами вверх и вниз по клавиатуре. Этими упражнениями она ежедневно занималась по два часа, чтобы не утратить беглости, и одновременно тренировала ум, читая раскрытый на пюпитре журнал «Ревю де дё монд», что ни в коей мере не замедляло движения ее пальцев.

– А, это вы! – бросила она, когда братья извлекли ее из-под ливня звуков, который градом сыпался на нее, отрывая от мира.

При виде Теофиля она не выказала никакого удивления. Впрочем, тот держался весьма натянуто, как человек, пришедший по чужому делу. Огюст, который испытывал неловкость при мысли о том, что придется рассказать сестре о своих горестях, и опасался напугать ее предстоящей дуэлью, уже заранее придумал историю. Однако, только взглянув на него, она не дала ему времени солгать и спокойно принялась расспрашивать:

– И что ты предполагаешь теперь делать?

Он вздрогнул и покраснел. Выходит, все уже знают? И ответил тем же решительным тоном, каким уже заткнул рот Теофилю:

– Разумеется, драться, черт возьми!

– Ах вот оно что! – на сей раз в крайнем удивлении ответила Клотильда.

Впрочем, осуждать не стала. Это только еще сильнее разожжет страсти, а честь следует защищать. Клотильда ограничилась лишь напоминанием о том, что с самого начала была против этого брака. Чего можно было ожидать от девушки, которая, по-видимому, не имела ни малейшего представления об обязанностях жены.

Огюст спросил, где ее муж.

– Он в отъезде, – без колебаний ответила она.

Огюст огорчился, потому что не хотел ничего предпринимать, не посоветовавшись прежде с Дюверье. Клотильда выслушала его, но, не желая посвящать родню в семейные неурядицы, не назвала нового адреса. Наконец она нашла способ, посоветовав брату сходить на улицу Энгиен, к дядюшке Башляру. Возможно, тот сообщит ему полезные сведения. После чего вновь развернулась к инструменту.

– Это Огюст попросил меня подняться вместе с ним, – счел нужным сообщить молчавший до сих пор Теофиль. – Позволишь поцеловать тебя, Клотильда?.. Всем нам несладко.

Она подставила ему холодную щеку.

– Бедный мой мальчик, несладко лишь тому, кто сам себя до этого доводит. К примеру, я всем прощаю… И позаботься о себе, ты выглядишь совершенно простуженным. – Клотильда снова обратилась к Огюсту: – Если дело не уладится, дай мне знать, потому что иначе я буду сильно тревожиться.

И поток звуков снова полился, поглотил, затопил ее; и посреди этого водоворота, когда ее пальцы опять механически забарабанили гаммы во всех тональностях, она принялась вдумчиво читать «Ревю де дё монд».

Внизу Огюст ненадолго задумался, стоит ли наведаться к Башляру. Как сказать ему: «Ваша племянница мне изменила»? Наконец он решил, не вводя старика в курс дела, раздобыть у него адрес Дюверье. Все было улажено: Валери побудет в магазине, а Теофиль до возвращения брата присмотрит за домом. Огюст послал за фиакром и уже собирался отъехать, когда исчезнувший на некоторое время Сатюрнен поднялся из подвала с большим кухонным ножом и, потрясая им, крикнул:

– Я его прирежу!.. Я его прирежу!

Снова начался переполох. Сильно побледневший Огюст поспешно юркнул в фиакр и захлопнул дверцу.

– Опять у него нож! – пробормотал он. – И где он их только берет?.. Прошу тебя, Теофиль, отошли его куда-нибудь, постарайся, чтобы к моему возвращению его здесь не было… Будто мало несчастий и так уже свалилось на мою голову!

Подручный удерживал полоумного за плечи. Валери дала кучеру адрес. Однако возница этот, немыслимо грязный толстяк с багровым лицом, да еще с похмелья, не торопился: он основательно усаживался и подбирал вожжи.

– В один конец, господин? – хрипло спросил он.

– Нет, по часам, да поживее. Получите хорошие чаевые.

Фиакр тронулся. Большое старое ландо, неповоротливое и обшарпанное, опасно раскачивалось на разбитых рессорах. Лошадь, большая белая кляча, мотая головой и высоко вскидывая ноги, с неимоверными усилиями шла шагом. Огюст взглянул на часы: было девять. К одиннадцати вопрос дуэли может уже быть решен. Поначалу медлительная езда раздражала его. Затем им постепенно овладела сонливость; ночью он не сомкнул глаз, а эта убогая колымага нагоняла тоску. Оказавшись один, убаюканный мерным покачиванием фиакра и оглушенный дребезжанием треснувших стекол, он ощутил, что лихорадочное возбуждение, которое помогало ему держаться перед родней, спало. Что за дурацкая история, право! Его лицо посерело, и он обхватил руками голову, причиняющую ему неимоверные страдания.

На улице Энгиен Огюста ждало новое разочарование. Во-первых, у ворот торговца скопилось такое множество ломовых телег, что его едва не раздавили; затем посреди крытого двора он наткнулся на ватагу упаковщиков, которые неистово заколачивали ящики, и ни один из них не смог ответить, где Башляр. Череп раскалывался от грохота, однако он решил дождаться дядюшку, когда случившийся поблизости подмастерье, который сжалился над страдальческим выражением его лица, шепнул Огюсту на ухо адрес: мадемуазель Фифи, улица Сен-Марк, в четвертом этаже. Дядюшка Башляр должен быть там.

– Как вы сказали? – переспросил задремавший кучер.

– Улица Сен-Марк, и, если возможно, поживее.

Кляча тронулась своим похоронным шагом. На бульваре фиакр задел омнибус. Переборки затрещали, рессоры жалобно заскрипели, оскорбленного мужа в поисках секунданта все сильнее охватывала тоска. Однако они дотащились до улицы Сен-Марк.

На четвертом этаже дверь открыла седенькая толстенькая старушка. Она была очевидно взволнована и тотчас впустила Огюста, когда он спросил господина Башляра.

– Ах, сударь, по всему видать, вы его друг. Может, хоть вы успокоите его. Он только что попал в такое досадное положение, бедный дорогой господин Башляр… Вы, должно быть, меня знаете, он, разумеется, говорил вам обо мне: я мадемуазель Меню.

Растерявшийся Огюст оказался в тесной комнатке, окно которой выходило во двор. Здесь царила провинциальная опрятность и глубокий покой, все дышало трудолюбием, порядком и чистотой счастливой жизни простых людей. Сидевшая за пяльцами с натянутой на них епитрахилью белокурая хорошенькая девушка с простым и чистым лицом плакала горючими слезами; а подле нее стоял дядюшка Башляр с раздувшимися от гнева ноздрями и налитыми кровью глазами и исходил злобой и отчаянием. Он был так взбешен, что появление Огюста нисколько не удивило его. Он незамедлительно взял гостя в свидетели и ввел его в курс дела:

– Взять, к примеру, хоть вас, господин Вабр, вы человек порядочный, что бы вы сказали на моем месте?.. Прихожу сюда утром чуть раньше обыкновенного; вхожу к ней в спальню с сахаром, который остался у меня от кофе, и тремя монетками по четыре су, чтобы сделать ей сюрприз, – и застаю ее в постели с этой свиньей Геленом!.. Нет, вы мне по чести скажите, как бы вы поступили?

В крайнем замешательстве Огюст сильно покраснел. Поначалу он подумал, что дядюшка знает о постигшем его ударе и насмехается над ним. Но тот, не дожидаясь ответа, добавил:

– Ах, мадемуазель, вы сами не понимаете, что наделали! А ведь я помолодел, я был так счастлив, что нашел уютный уголок, где уже снова обрел блаженство!.. Да, вы были ангелом, цветком, вы были свежим дуновением, которое приносило мне утешение после всех этих порочных женщин… А вы, оказывается, спите с этим мерзавцем Геленом!

Он задыхался от непритворного волнения, его голос дрожал и прерывался от глубокой муки. Все рушилось, и он, икая с похмелья, оплакивал утрату идеала.

– Я не знала, дядюшка, – пролепетала Фифи, которая еще пуще разрыдалась от его горьких слов. – Да, я не знала, что это причинит вам такие страдания.

По-видимому, она говорила искренне. Она смотрела все теми же наивными глазами, от нее исходило все то же благоухание целомудрия, она была простодушной девушкой, еще не умевшей осознать различие между мужчиной и женщиной. Впрочем, ведь и тетушка Меню клялась, что в душе Фифи совершенно невинна.

– Успокойтесь, господин Нарсис. Ведь она очень вас любит… Я-то чувствовала, что вам это совсем не понравится. Я ей говорила: «Если господин Нарсис узнает, он будет недоволен». Но ведь она еще и не жила, не так ли? Она не понимает, что может обрадовать, а что – огорчить… Перестаньте плакать, потому что ее сердце по-прежнему принадлежит вам.

Ни малютка Фифи, ни Башляр не слушали ее, поэтому старуха повернулась к Огюсту и посетовала, что из-за этой истории ее крайне беспокоит будущее племянницы. Думаете, легко прилично пристроить юную девушку! Уж ей-то, проработавшей тридцать лет в золотошвейной мастерской братьев Мардьен на улице Сен-Сюльпис, где можно порасспросить про нее, не знать, ценой каких лишений работница сводит концы с концами в Париже, если хочет сохранить честь. Сама-то она, по своей доброте, приняла Фанни из рук своего брата, капитана Меню, когда тот уже был на смертном одре, и никогда не смогла бы содержать девочку на тысячу франков пожизненной ренты, позволившей ей наконец расстаться с иглой. Так что она очень надеялась, что умрет спокойно, препоручив ее заботам господина Нарсиса. И что вы думаете? Эта Фифи огорчила дядюшку своими глупостями!

– Вам, вероятно, знаком Вильнёв, это возле Лилля, – сказала она под конец. – Я оттуда. Это довольно большой город…

Но терпение Огюста было на исходе. Он оставил тетушку и повернулся к Башляру, чье бурное отчаяние постепенно шло на убыль.

– Я искал вас, чтобы спросить новый адрес Дюверье… Вам он наверняка известен.

– Адрес Дюверье, адрес Дюверье, – пробормотал дядюшка. – Вы хотите сказать, адрес Клариссы? Минуточку, погодите.

И он открыл дверь в спальню Фифи. Огюст с изумлением увидел выходящего оттуда Гелена, которого старик запер там на два оборота, чтобы тот успел одеться и был у него под рукой, когда дядюшка станет решать его судьбу. При виде сконфуженного и встрепанного молодого человека гнев Башляра разгорелся с новой силой.

– Как, мерзавец! Как мог ты, мой племянник, обесчестить меня!.. Ты порочишь наше имя, ты мараешь в грязи мои седины!.. Знай, ты плохо кончишь, однажды мы увидим тебя перед судом присяжных!..

Гелен слушал, опустив голову, одновременно смущенный и взбешенный. Он прошептал:

– Ну что вы, дядюшка, так на меня напустились. Прошу вас, право, будьте немного сдержаннее. Неужто вы думаете, что мне это забавно?.. Зачем же вы привели меня к мадемуазель? Я вас об этом не просил. Вы сами меня затащили. Вы всех сюда тащите.

Но Башляра уже опять душили слезы.

– Ты отнял у меня все; кроме нее, у меня не было ничего… Ты будешь виноват в моей смерти, и я не дам тебе ничего, ни единого су!

Тут выведенный из себя Гелен взорвался:

– Да оставите ли вы меня наконец в покое! С меня довольно!.. А что я вам всегда говорил? Вот они, печальные последствия! Извольте видеть, как мне подфартило, стоило разок воспользоваться случаем… Черт побери! Такая приятная ночь, а теперь пошел вон! И всю жизнь кусай локти!

Фифи утерла слезы. От безделья она сразу начинала скучать, поэтому снова взялась за иглу и принялась вышивать епитрахиль, время от времени в недоумении поднимая на обоих разгневанных мужчин свои большие невинные глаза.

– Я очень спешу, – позволил себе вмешаться Огюст. – Не дадите ли мне адрес: улицу и номер дома, не более.

– Адрес, – повторил дядюшка, – погодите, сейчас.

В приливе чувств он схватил Гелена за обе руки:

– Неблагодарный, слово чести, ведь я берег ее для тебя! Я говорил себе: если он будет благоразумен, я отдам ему этот цветок… Достойно, с пятьюдесятью тысячами приданого… Но тебе, голубчик, не терпится, ты приходишь и просто берешь сам!

– Нет! Пустите меня! – промолвил Гелен, тронутый добротой старика. – Я чувствую, что этим беда не кончится.

Но Башляр подвел его к девушке и спросил ее:

– Ну-ка, Фифи, взгляни на него: полюбишь ли ты его?

– Если это доставит вам удовольствие, дядюшка, – ответила она.

Ее искренний ответ окончательно разбил сердце старика. Он промокнул глаза и высморкался; его душили слезы. Ну что же, посмотрим! Он всегда мечтал лишь об одном – сделать ее счастливой. И Башляр неожиданно прогнал Гелена:

– Убирайся… Я должен подумать.

Тем временем мадемуазель Меню снова отвела Огюста в сторонку, чтобы высказать ему свои соображения. А что вы думаете, мастеровой стал бы избивать малютку, чиновник наплодил бы кучу ребятишек. С господином же Нарсисом она может рассчитывать получить приданое, которое позволит ей найти достойную партию. Благодарение Богу, обе они из очень хорошей семьи, так что тетушка ни за что не потерпела бы дурного поведения племянницы, не допустила бы, чтобы девушка переходила из рук в руки. Нет, она желает, чтобы та была надежно пристроена.

Гелен уже был на пороге, когда Башляр окликнул его:

– Можешь поцеловать ее в лоб, я разрешаю.

После чего сам выставил его за дверь. Вернувшись, старик встал перед Огюстом и приложил руку к сердцу:

– Я не шучу, даю вам слово чести, что собирался отдать ему Фифи. Чуть позже.

– Так что же адрес? – нетерпеливо напомнил тот.

Дядюшка был удивлен, он будто уже ответил ему.

– А, какой адрес? Ах, Клариссы, но я его не знаю!

Огюст досадливо отмахнулся. Все одно к одному, судьба словно насмехается над ним! Заметив его растерянность, Башляр подал ему мысль: адрес наверняка знает Трюбло, который служит у биржевого маклера Демарке, надо съездить к нему. Более того, дядюшка, который слыл известным фланёром, даже предложил своему молодому другу сопроводить его. Тот согласился.

– Возьмите! – сказал старик Фифи, в свою очередь поцеловав ее в лоб. – Вот вам сахар, который у меня остался от кофе, и три монетки по четыре су вам в копилку. Будьте благоразумны и слушайтесь меня.

Скромно потупившись, молодая девушка с примерным усердием продолжала свою работу. Скользнувший с соседней крыши солнечный луч, позолотив этот уголок невинности, оживил комнату, куда не доносился даже уличный шум. Это привело Башляра в поэтические расположение духа.

– Да благословит вас Господь, господин Нарсис, – провожая его, сказала тетушка Меню. – Теперь мне спокойно… Слушайте только свое сердце: оно вразумит вас.

Кучер, который уже снова задремал, что-то пробурчал, когда дядюшка назвал ему адрес господина Демарке на улице Сен-Лазар. Лошадь, разумеется, тоже спала, так что потребовалось осыпать ее градом ударов кнутом, чтобы она сдвинулась с места. Наконец фиакр через силу тронулся.

– Как все же это тяжело, – через некоторое время снова заговорил дядюшка. – Вы не можете вообразить, что я испытал, увидев Гелена в одной рубашке… Нет, через это надо пройти самому.

Башляр все говорил, он входил во все подробности и даже не замечал растущего беспокойства Огюста. Наконец, чувствуя, что положение становится все двусмысленнее, тот объяснил, для чего так спешно разыскивает Дюверье.

– Как? Берта с этим приказчиком? – воскликнул дядюшка. – Вы меня удивляете, сударь!

Казалось, его удивление вызвано в основном выбором племянницы. Но, поразмыслив, старик вознегодовал. Его сестрице Элеоноре есть в чем себя упрекнуть. Он порывает со своей родней. Разумеется, он не станет вмешиваться в эту дуэль; однако считает, что без нее не обойтись.

– Вот и я нынче, увидев Фифи с полураздетым мужчиной, перво-наперво хотел всех перебить… Если бы вам довелось пережить нечто подобное…

Огюста болезненно передернуло, и старик осекся:

– Ах, право слово, я не подумал… Моя история вовсе не кажется вам забавной.

Повисло молчание; фиакр тоскливо покачивался. Пыл Огюста остывал с каждым оборотом колеса; с землистым лицом и прищуренным от мигрени левым глазом, он покорно отдался тряске. Почему же Башляр полагает, что без дуэли не обойтись? Не ему, дяде виновницы, настаивать на крови. В ушах Огюста звучали слова, сказанные братом: «Это глупо, он тебя продырявит». Докучливая фраза назойливо билась у него в голове, отчего та болела еще сильнее. Его непременно убьют, это предчувствие повергло его в мрачную жалость к себе. Огюст вообразил, что умер, и уже оплакивал себя.

– Я сказал, улица Сен-Лазар, – крикнул Башляр вознице. – Это не в Шайо! Сворачивайте налево.

Наконец фиакр остановился. Из предосторожности они вызвали Трюбло вниз, и тот с непокрытой головой спустился поговорить с ними в подворотне.

– Вам известен адрес Клариссы? – спросил его старик.

– Адрес Клариссы… Еще бы! Улица Асса.

Они поблагодарили его и уже собрались снова сесть в фиакр, когда Огюст в свою очередь спросил:

– А номер дома?

– Номер дома… Номера-то я не знаю.

И тут вдруг обманутый муж заявил, что предпочел бы отказаться от поисков. Трюбло силился вспомнить; однажды он ужинал там, это позади Люксембургского сада; но он позабыл, в конце ли улицы, справа или слева. А вот дверь он запомнил хорошо; о, он сразу бы сказал: «Это здесь!» У дядюшки родилась новая идея: вопреки возражениям Огюста, который заявил, что не желает никого утруждать и хотел воротиться домой, он предложил Трюбло поехать с ними. Тем более и Трюбло с недовольным видом отказывался. Нет, он больше ни за что не воротится в тот дом. Он не стал посвящать их в истинную причину своего отказа – курьезную историю с оплеухой, со всего размаха полученной им в кухне у Клариссы от новой кухарки, которую ему взбрело в голову ущипнуть возле плиты. Подумать только! Пощечина за проявление симпатии, за желание завязать знакомство. С ним прежде не приключалось ничего подобного, он все никак не придет в себя.

– Нет-нет, – твердил он, подыскивая оправдание, – ноги моей больше не будет в этом скучном доме… И знаете ли, Кларисса сделалась совершенно несносной и страшной злюкой, а вдобавок более буржуазной, чем все буржуазные дамы! Да еще после смерти папаши забрала к себе все свое семейство – целую толпу уличных торговцев: мамашу, двух сестриц, долговязого проходимца-братца и в придачу еще слабоумную тетку – из тех, что торгуют вразнос игрушками… То-то Дюверье там несладко!

И он рассказал, как в тот дождливый день, когда советник повстречал Клариссу, стоявшую под козырьком на каком-то крыльце, она первая набросилась на него и в слезах принялась упрекать в том, что он ее никогда не уважал. Да, она уехала с улицы Серизе из чувства собственного достоинства, потому что не могла больше сносить то, как он унижает ее. Почему, приходя к ней, он снимал орденскую ленточку? Видимо, ему представлялось, что она, Кларисса, как-то замарает его награду? Она хочет помириться с ним, но не раньше, чем он поклянется ей, что не будет снимать ленточку: она требует к себе уважения и желает, чтобы ее перестали постоянно унижать. И потрясенный их размолвкой Дюверье поклялся; страсть к Клариссе вновь полностью завладела им, он был взволнован и растроган: она права. Он нашел, что у нее возвышенная душа.

– Теперь он не снимает ленточки, – добавил Трюбло. – Она, верно, требует, чтоб он и в постели с ней не расставался. Эта девица кичится перед своей семейкой… К тому же этот здоровяк Пайян уже растранжирил ее двадцать пять тысяч франков, вырученные за мебель, так что она заставила Дюверье купить новую, на сей раз за тридцать тысяч. Да, он пропал, она держит его под каблуком, возле своих юбок. Мыслимое ли дело, чтобы человеку нравилась такая мерзкая баба!

– Ну что же, если господин Трюбло с нами ехать не может, – сказал Огюст, которого только еще больше раздражали эти истории, – я откланиваюсь.

Но тут Трюбло заявил, что все-таки проводит их, но только укажет дверь, а уж подниматься не станет. Он сходил за шляпой, отпросился у патрона и присоединился к ним.

– На улицу Асса, – велел он вознице. – Там я покажу.

Кучер чертыхнулся. Улица Асса, вот ведь напасть! Достались же ему охочие до поездок! Делать нечего, придется ехать. В облаке пара большая белая лошадь еле брела и на каждом шагу горестно мотала головой, будто кланялась во все стороны.

Тем временем Башляр принялся рассказывать Трюбло о своем злоключении. На него обрушилось страшное несчастье. Его обманули. Да, его маленькая прелестница – и с этим мерзавцем Геленом! Он только что застал их полуодетыми. Однако в этом месте своего повествования он вспомнил об Огюсте, который, страдальчески сгорбившись, угрюмо сидел в углу фиакра.

– Ах, простите, право, – пробормотал дядюшка. – Все-то я забываю. – И пояснил Трюбло: – У нашего друга в семье неурядицы, потому-то мы и разыскиваем Дюверье… Да, нынче ночью он застал свою жену… – Тут он махнул рукой и добавил: – С Октавом, ну да вы его знаете.

Трюбло, всегда высказывающийся прямо, уже готов был признаться, что это его не удивляет. Однако вовремя спохватился и с презрительным возмущением заметил:

– Что за идиот этот Октав!

Обманутый муж даже не решился попросить, чтобы тот пояснил свое замечание. Наступила тишина. Все трое погрузились в размышления. Фиакр словно бы стоял на месте. Казалось, будто он уже много часов катит по какому-то мосту, когда Трюбло, первым очнувшись от своих раздумий, отважился сделать вполне уместное замечание:

– Что-то эта кляча не больно торопится.

Но ничто не могло ускорить ход лошади. Было уже одиннадцать, когда они добрались до улицы Асса. Но и там потеряли еще с четверть часа, потому что Трюбло совершенно зря похвастался, что помнит дверь. Сперва он заставил возницу проехать улицу до конца, не останавливаясь; затем приказал развернуться и ехать в обратном направлении, и так трижды. Следуя его точным указаниям, Огюст зашел во все десять домов; но всюду консьержи отвечали: «Здесь таких нет». В конце концов зеленщица указала им дверь. Оставив Трюбло в фиакре, Огюст с Башляром поднялись.

Им открыл долговязый проходимец – братец Клариссы. К его нижней губе прилипла сигарета; проводя визитеров в гостиную, он выпустил дым им в лицо. Когда они спросили, здесь ли господин Дюверье, он, не отвечая, с ухмылкой принялся раскачиваться с носка на пятку. А потом исчез – возможно, чтобы позвать советника. Посреди гостиной с новой роскошной мебелью, обитой голубым атласом и уже заляпанной жирными пятнами, сидела на ковре младшая сестра Клариссы и подъедала что-то из принесенной с кухни кастрюли. Другая, постарше, молотила кулаками по клавишам великолепного фортепиано, ключ от которого только что обнаружила. Увидев входящих господ, обе подняли головы, однако не прервали своего занятия, а напротив, принялись скрести и колотить с новой силой. Прошло пять минут, никто не показывался. Оглушенные посетители с недоумением переглядывались, когда из соседней комнаты донеслись какие-то завывания, вконец их перепугавшие. Это вопила слабоумная тетка, которую умывали.

Наконец в приоткрытую дверь просунула голову старуха, госпожа Боке, матушка Клариссы; платье на ней было такое грязное, что она не осмеливалась выйти.

– Что угодно господам? – осведомилась она.

– Нам нужен господин Дюверье! – выкрикнул потерявший терпение дядюшка. – Мы уже сказали слуге… Доложите о приходе господ Огюста Вабра и Нарсиса Башляра.

Госпожа Боке прикрыла дверь. Теперь старшая сестрица, вскарабкавшись на табурет, барабанила по клавишам локтями, а младшая, чтобы отодрать приставшую ко дну корочку, скребла кастрюлю железной вилкой. Прошло еще пять минут. Затем среди всего этого шума, который, казалось, ничуть не смущал ее, появилась Кларисса.

– Так это вы! – сказала она Башляру, даже не взглянув на Огюста.

Дядюшка аж обомлел. Он никогда не признал бы ее – так она растолстела. Как могла эта жердь, тощая, как мальчишка, и кудрявая, как пудель, превратиться в заплывшую тетку с лоснящимися прилизанными волосами. Впрочем, она не дала ему и слова сказать и тотчас грубо заявила, что не имеет желания принимать у себя в доме сплетников вроде него, которые рассказывают Альфонсу всякие ужасы; да-да, именно, ведь это он обвинил ее в том, что она спит с друзьями Альфонса, путается с ними со всеми у него за спиной; и пусть даже не вздумает отрицать, потому что ей это известно от самого Альфонса.

– Право, любезный, – добавила она, – если вы явились сюда пьянствовать, извольте уйти… С прошлой жизнью покончено. Теперь я хочу, чтобы ко мне относились с почтением.

И она предалась своей переросшей в навязчивую идею страсти – рассуждениям о светских приличиях. Кларисса вдруг сделалась поборницей строгой нравственности, стала запрещать курить в своем доме, требовала, чтобы к ней обращались «сударыня» и наносили ей визиты. И таким образом, смогла разогнать всех гостей своего любовника. Ее былая напускная шаловливость исчезла; отныне она с усердием изображала важную даму, у которой порой вырывалось то бранное словцо, то вульгарный жест. Мало-помалу Дюверье снова оказался в одиночестве: вместо теплого веселого гнездышка он был загнан в атмосферу жестокого мещанства, где в грязи и при постоянном шуме вновь столкнулся с теми же сложностями и скукой, что в своем доме. Как заметил Трюбло, на улице Шуазель скучают ничуть не больше и там не так грязно.

– Мы пришли не к вам, – ответил Башляр, который уже взял себя в руки; он был привычен к подобному приему у дам такого сорта. – Нам надо переговорить с Дюверье.

Тут Кларисса взглянула на другого господина. Она знала, что Альфонс сильно запутался в делах, и приняла гостя за судебного пристава.

– Да мне-то какое дело, – сказала она. – Можете забрать его и оставить себе… Тоже мне удовольствие – выводить его прыщи!

Она уже даже не трудилась скрывать свое отвращение; впрочем, Кларисса была уверена, что ее жестокое отношение только крепче привязывает к ней любовника.

– Ну же, иди сюда, коли уж эти господа так настаивают, – сказала она, выглянув в соседнюю комнату.

Дюверье, который, должно быть, поджидал под дверью, вошел и, силясь улыбаться, пожал визитерам руки. Теперь он уже не выглядел так моложаво, как прежде, когда проводил вечера у Клариссы на улице Серизе. Мрачный и осунувшийся, он казался утомленным и время от времени вздрагивал, словно его беспокоило что-то, находившееся у него за спиной.

Кларисса осталась, чтобы услышать, о чем пойдет речь. Башляр, который не желал говорить при ней, пригласил советника пообедать вместе.

– Не отказывайтесь, вы нужны господину Вабру. Мадам будет столь добра, чтобы…

Но Кларисса наконец обратила внимание на то, что сестра лупит по фортепиано, и, отшлепав, выставила ее за дверь, а заодно воспользовалась случаем выгнать и самую младшую, вместе с кастрюлей. Начался сущий содом. Вообразив, что сейчас ее поколотят, по соседству снова завопила безумная тетушка.

– Понимаешь, душечка, – пролепетал Дюверье, – эти господа меня приглашают.

Но Кларисса не слушала его, она с пугливой нежностью прикасалась к инструменту. Вот уже месяц она брала уроки музыки. Это было ее давнишним тайным стремлением, несбыточной мечтой всей ее жизни, воплощение которой должно было посвятить ее в сан светской женщины. Убедившись, что ничего не сломано, она, единственно чтобы досадить любовнику, собралась уже удержать его, когда госпожа Боке, скрывая свою юбку, снова просунула голову в приоткрытую дверь:

– К тебе учитель музыки.

– Очень кстати, убирайся!.. Я пообедаю с Теодором. Ты нам не нужен.

Теодор, учитель музыки, был круглолицый румяный бельгиец. Кларисса тотчас уселась за инструмент; а он принялся пристраивать на клавиатуре и растирать ее пальцы, чтобы кисть расслабилась. На мгновение Дюверье, явно раздосадованный, замялся. Но эти господа ждали его, так что он пошел надевать башмаки. Когда он воротился, Кларисса пыталась играть гаммы, запинаясь и опрокидывая на присутствующих целую лавину фальшивых нот, так что Огюсту и Башляру едва не сделалось дурно. А вот Дюверье, которого доводили до исступления Моцарт и Бетховен в исполнении супруги, на минуту остановился позади своей любовницы и, несмотря на пробегавшие по его лицу нервные судороги, казалось, наслаждался звуками.

– У нее удивительное дарование, – прошептал он, обращаясь к своим посетителям.

И, поцеловав Клариссу в голову, на цыпочках вышел, оставив ее с Теодором. В прихожей, привычно ухмыляясь, долговязый проходимец-братец попросил у него франк на табачок. Затем, когда, спускаясь по лестнице, Башляр удивился, как это советник вдруг обратился к прелестям музыки, тот поклялся, что никогда не был ее противником, заговорил об идеале, признался, что простые гаммы Клариссы волнуют струны его души. Советник отличался неуемным стремлением приукрасить свои грубые мужские потребности нежными голубенькими цветочками.

Ожидавший в фиакре Трюбло угостил возницу сигарой и с живейшим интересом слушал его историю. Башляр непременно хотел обедать у Фойо; сейчас самое время, да и разговаривать лучше за едой. Затем, когда фиакр в очередной раз удалось сдвинуть с места, он ввел в курс дела Дюверье, который тотчас сделался очень серьезным.

По-видимому, у Клариссы, где Огюст не вымолвил ни слова, ему стало еще хуже; и теперь, сломленный этой нескончаемой прогулкой, с тяжелой больной головой, он впал в забытье.

Когда советник спросил его, как он намерен поступить, Огюст открыл полные ужаса глаза, мгновение помолчал и повторил уже неоднократно сказанную фразу:

– Драться, черт возьми!

Но голос советника как-то ослабел, и, опуская веки, словно желая, чтобы его оставили в покое, он добавил:

– Разве что вы придумаете что-то другое.

И тогда под громыхание тряской колымаги мужчины стали держать совет. Дюверье, как и Башляр, полагал, что дуэль необходима; он выказал большое волнение, представив, что кровь черной волной захлестнет лестницу принадлежащего ему дома; однако этого требовала честь, а честью не поступаются. Трюбло отличался широтой взглядов: слишком глупо, чтобы честь зависела от того, что он из приличия именовал женской слабостью. Огюст вяло соглашался одним лишь движением век: его уже раздражала воинственность этих двоих – им-то следовало бы способствовать примирению супругов. Несмотря на усталость, ему пришлось в который раз пересказывать ночную сцену, вспомнить о пощечине, которую он получил, и о той, которую дал. И вскоре измена как-то забылась, и разговор уже касался только этих двух пощечин: пытаясь найти в них удовлетворяющее всех решение, собеседники толковали и всесторонне анализировали их.

– Вот еще тонкости! – с пренебрежением воскликнул в конце концов Трюбло. – Они обменялись пощечинами, выходит, они квиты.

Потрясенные Дюверье и Башляр переглянулись. Однако они уже добрались до ресторана, и дядюшка объявил, что прежде они должны пообедать – это прояснит их мысли. Он приглашает, объявил старик и заказал обильный обед с самыми невероятными блюдами и винами, так что они три часа просидели в отдельном кабинете. О дуэли даже не упоминали. Едва подали закуски, разговор зашел о женщинах. Фифи и Клариссу подробно обсуждали, вертели и так и сяк, разбирали по косточкам. Теперь дядюшка во всем винил себя, чтобы советник не подумал, что его, Башляра, беспардонно бросили. А тот, дабы взять реванш за тот вечер, когда торговец застал его плачущим посреди пустой квартиры на улице Серизе, так вдохновенно лгал о своем счастье, что сам в него поверил и растрогался. Мигрень мешала Огюсту есть и пить, однако, облокотившись на стол, он не сводил со своих сотрапезников мутного взгляда и делал вид, что прислушивается. За десертом Трюбло вспомнил о кучере фиакра, ждавшем на улице, и из сострадания велел, чтобы ему отнесли остатки еды и недопитое вино; потому что, сказал он, по некоторым деталям он чует в нем бывшего священника. Пробило три часа. Дюверье сетовал, что ему необходимо присутствовать на ближайшем заседании суда присяжных; сильно перебравший Башляр отхаркивался в сторону, прямо на брюки Трюбло, который этого не замечал; так бы день и завершился, за ликерами, если бы Огюст вдруг резко не очнулся.

– Ну что, как мне поступить? – спросил он.

– А вот так, мальчик мой, если хочешь, – ответил дядюшка, неожиданно обратившись к нему на «ты». – Мы спокойно вытащим тебя из этой беды… Вот еще глупость, не будешь же ты драться.

Казалось, такое решение никого не удивило. Дюверье одобрительно кивнул. Дядюшка продолжал:

– Мы с господином советником поднимемся к твоему субчику, и эта скотина принесет тебе извинения, или я не Башляр… Едва завидев меня, он тотчас сдрейфит, просто потому, что я попусту с дивана не встану. Я миндальничать не привык!

Огюст пожал ему руку; однако головная боль становилась невыносимой, и от этих слов ему, по-видимому, ничуть не полегчало. В конце концов компания покинула отдельный кабинет. Возница, сидя в фиакре, стоящем у самого тротуара, еще обедал; сильно навеселе, он стряхнул крошки и по-братски хлопнул Трюбло по животу. Только вот лошадь, которой ничего не перепало, отчаянно замотала головой и отказалась сдвинуться с места. Ее принялись толкать, и она в конце концов стала спускаться по улице Турнон, – казалось, она не перебирает ногами, а попросту катится. Пробило четыре, когда фиакр остановился на улице Шуазель. Огюст проездил семь часов. Трюбло не вышел из фиакра и заявил, что оставит его за собой и дождется Башляра, которого хочет угостить ужином.

– Долго же ты, право слово! – бросившись навстречу брату, воскликнул Теофиль. – Я уж тревожился, жив ли ты.

Едва они вошли в магазин, Теофиль рассказал, как провел день. С девяти утра он следил за домом. Но ничего не происходило. В два часа дня Валери отправилась в Тюильри с их сынишкой Камилем. Потом, около половины четвертого, он видел, как из дому выходит Октав. И все, даже у Жоссеранов как будто никто не шевелился. Когда Сатюрнен, который в поисках сестры заглянул под столы и кровати, поднялся к родителям, чтобы спросить, где Берта, госпожа Жоссеран, чтобы избавиться от своего сынка, захлопнула дверь прямо у него перед носом, сказав, что той нет. С тех пор, стиснув зубы, безумец рыщет по дому.

– Что поделаешь, – сказал Башляр. – Подождем этого господина здесь. Мы увидим, когда он вернется.

От нестерпимой головной боли Огюст едва держался на ногах. И Дюверье посоветовал ему лечь в постель. Другого средства от мигрени нет.

– Идите же к себе, мы в вас больше не нуждаемся. О результате мы известим… Дорогой мой, волнения вам совсем ни к чему.

И обманутый муж отправился в постель.

В пять часов его союзники все еще поджидали Октава. Тот же, поначалу без всякой цели, единственно чтобы проветриться и позабыть о ночном происшествии, прошелся мимо «Дамского Счастья», где остановился раскланяться с одетой в глубокий траур госпожой Эдуэн, которая стояла на пороге. Когда он сообщил ей, что уходит от Вабров, она спокойно спросила, почему бы ему не воротиться к ней. Они тотчас, не раздумывая, сговорились. Пообещав приступить к работе уже завтра, он откланялся и продолжил свою прогулку с ощущением смутного сожаления. Случай снова спутал его расчеты. Поглощенный своими планами, молодой человек уже битый час бродил по кварталу, когда, подняв голову, заметил, что углубился в неосвещенный пассаж возле церкви Святого Роха. Перед ним, в самом темном углу, у двери сомнительных меблирашек, Валери прощалась с каким-то бородатым господином. Она покраснела, бросилась к церкви и толкнула дверь. Затем, увидев, что молодой человек с улыбкой следует за ней, остановилась и дождалась его на паперти, где они принялись дружески беседовать.

– Вы меня избегаете, – сказал он. – Стало быть, сердитесь?

– Сержусь? – переспросила она. – Почему бы мне сердиться?.. Да хоть бы они все перегрызлись, мне до них дела нет!

Она заговорила о своем семействе. И тотчас излила на Октава свою давнюю обиду на Берту; поначалу намеками, чтобы испытать молодого человека, а затем, почувствовав в нем, еще раздраженном ночным происшествием, усталость от любовницы, Валери перестала стесняться и выложила все. Подумать только, что эта женщина называла ее продажной, это ее, которая в жизни не приняла ни единого су и даже подарка! Впрочем, да, изредка цветы – букетики фиалок. Но теперь-то всем известно, которая из них продается. А ведь она, Валери, давно ему говорила, что в один прекрасный день он увидит, сколько надо выложить, чтобы заполучить эту женщину.

– Что скажете? – спросила мадам Вабр. – Она обошлась вам дороже, чем букетик фиалок?

– Да-да, – трусливо пробормотал Октав.

В свою очередь, словно в отместку за все неприятности, которые она ему доставила, он тоже позволил себе несколько нелестных высказываний о Берте, назвал ее злюкой, даже признал, что она полновата. Он целый день прождал секундантов ее мужа и теперь должен вернуться, чтобы убедиться, что никто так и не приходил: нелепая затея – эта дуэль, от которой Берта могла бы его избавить. В конце концов он рассказал Валери об их дурацком свидании, размолвке и появлении Огюста, когда они даже еще и обняться не успели.

– Клянусь всем святым, – сказал он, – между нами еще ничего не было!

Развеселившись, Валери от души смеялась. Она проникала в нежную глубину этих признаний, становясь к Октаву ближе, как подруга, которой известно все. Временами их беседу прерывала покидающая церковь прихожанка; затем дверь снова бесшумно захлопывалась, и они опять оставались одни в обитом зеленым сукном тамбуре, словно в укромном монашеском скиту.

– Не знаю, почему я живу с этими людьми. – Валери вновь заговорила о своей семье. – О, разумеется, я тоже не совершенство. Но, скажу вам как на духу, они так мало меня интересуют, что у меня нет никаких угрызений совести… А если я признаюсь вам, до чего мне скучна любовь!

– Ну, не скажите! – весело возразил Октав. – Не все же делают такие глупости, как мы вчера… Бывают и моменты блаженства.

Тогда Валери доверилась ему. Вовсе не ненависть к мужу, к его вечной простуде, бессилию и непрестанной плаксивости маленького мальчика толкнула ее на дурной путь всего через полгода после замужества. Нет, временами она изменяла, сама того не желая, единственно потому, что ей в голову приходили мысли, которые она и сама не могла бы объяснить. Все рушилось, она заболевала, она даже могла бы убить себя. А раз ничто ее не сдерживало, не все ли равно, какой фокус выкинуть?

– Неужели правда? Ни одного мига блаженства? – снова спросил Октав, которого, видимо, только этот пункт и интересовал.

– Во всяком случае, клянусь вам, что ничего похожего на то, о чем рассказывают, – ответила Валери.

Октав взглянул на нее с приязнью и неподдельным сочувствием. Не за деньги и без удовольствия, – разумеется, это не стоило тех тревог, которые она испытывала, постоянно опасаясь, что ее застанут с любовником. Но при этом он ощущал, что самолюбие его удовлетворено, потому что в глубине души до сих пор был уязвлен тем, что когда-то она пренебрегла им. Так вот почему она отказала ему в тот вечер! Октав напомнил Валери об этом:

– А тогда, после вашего припадка…

– Да, не то чтобы вы мне не нравились, просто мне так не хотелось!.. И знаете, это даже хорошо, потому что иначе мы до сих пор ненавидели бы друг друга.

Она протянула ему свою затянутую в перчатку узкую ручку. Он стиснул ее и повторил:

– Это хорошо, согласен… мужчины, несомненно, больше любят тех женщин, которыми им не довелось обладать.

Их объединяла какая-то невероятная нежность. Растроганные, они некоторое время не разнимали рук. Затем, не сказав ни слова, толкнули крестом обитую железными полосками дверь церкви, где Валери оставила на попечение женщины, сдающей внаем стулья, своего сына Камиля. Ребенок уснул. Валери разбудила его, велела встать на колени и на мгновение сделала то же самое, спрятав лицо в ладонях, будто погруженная в горячую молитву. Она уже вставала, когда из исповедальни вышел аббат Модюи и по-отечески улыбнулся ей.

Октав просто прошел через церковь. Когда он вернулся к себе, весь дом был взбудоражен. Только задремавший в фиакре Трюбло не видел его. Стоящие в дверях своих заведений лавочники сурово взглянули на него. Владелец лавки канцелярских товаров напротив вдобавок обводил глазами фасад, будто обшаривая каждый камень; однако угольщик и зеленщица уже успокоились, и квартал снова обретал привычное ледяное достоинство. При виде Октава Лиза, которая болтала в подворотне с Адель, довольствовалась тем, что всего лишь окинула его пристальным взглядом; и под суровым присмотром Гура, который поприветствовал молодого человека, служанки снова принялись сетовать на дороговизну дичи. Наконец молодой человек стал подниматься по лестнице, и тут госпожа Жюзер, которая с самого утра подстерегала его, приоткрыла дверь, схватила его за обе руки, увлекла к себе в прихожую и поцеловала в лоб.

– Бедное дитя!.. – запричитала она. – Идите, я вас не держу. Заходите поболтать, когда все закончится.

Едва он вошел к себе, как заявились Дюверье и Башляр. Остолбенев при виде дядюшки, Октав собрался было назвать им имена двоих своих секундантов. Однако его гости, не отвечая, заговорили о своем почтенном возрасте и отчитали его за дурное поведение. Тут Октав сообщил им о своем намерении как можно скорее съехать с квартиры, и оба торжественно изрекли, что их удовлетворяет подобное доказательство его такта. Он здесь достаточно оскандалился, пора бы уже прекратить и пожертвовать своими страстями ради покоя порядочных людей. Дюверье тотчас откланялся и удалился, а Башляр у него за спиной пригласил молодого человека вместе поужинать нынче вечером.

– Что скажете? Я на вас рассчитываю. Внизу ждет Трюбло, мы с ним повесничаем… На Элеонору мне плевать. Но я не желаю с ней встречаться и побегу вперед, чтобы нас с вами не видели вместе.

Он спустился. Через пять минут к нему присоединился Октав, который был в восторге от подобной развязки. Он нырнул в фиакр, и унылая кляча, которая совсем недавно в течение семи часов возила обманутого мужа, прихрамывая, поволокла их к ресторану на Центральном рынке, где подавали восхитительные потроха.

Дюверье обнаружил Теофиля в глубине магазина. Валери только что пришла с прогулки, и они втроем болтали, когда появилась Клотильда, вернувшаяся с концерта. Кстати, она сообщила им, что, уходя туда, была совершенно спокойна и уверена, что исход дела всех удовлетворит. Между двумя супружескими парами наступило неловкое молчание. К тому же у Теофиля случился приступ такого чудовищного кашля, что он едва не выплюнул вставную челюсть. Все были заинтересованы в примирении, а потому воспользовались волнением, в которое их ввергли новые семейные неурядицы. Женщины расцеловались, Дюверье поклялся Теофилю, что наследство папаши Вабра его разоряет, однако пообещал, что возместит шурину ущерб, на три года избавив его от квартирной платы.

– Надо бы пойти успокоить бедолагу Огюста, – в завершение примирения предложил советник.

Он был уже на лестнице, когда из спальни Огюста раздался дикий крик, словно там резали какое-то животное. Вооружившись кухонным ножом, Сатюрнен на цыпочках проник в альков и там с горящими как угли глазами и пеной у рта набросился на Огюста.

– Говори, куда ты ее дел! – вопил он. – Верни ее мне, или я прирежу тебя как свинью!

Обманутый муж, который ненадолго забылся тяжелым сном, хотел было спастись бегством. Но слабоумный с силой одержимого схватил его за подол рубашки; заставив Огюста снова лечь, он прижал его шею к краю кровати, так что голова свесилась над стоявшим на полу тазом, как у животного на бойне.

– Ну что, попался?.. Я прирежу тебя, прирежу как свинью!

Помощь подоспела вовремя, жертву удалось освободить. Впавшего в буйство Сатюрнена пришлось запереть. А спустя два часа оповещенный о случившемся комиссар полиции с согласия семьи во второй раз отправил его в дом умалишенных в Мулино. Но несчастного Огюста все еще била дрожь. Он твердил Дюверье, который сообщил ему о соглашении с Октавом:

– Нет, я все же предпочел бы драться. Невозможно защититься от безумца… С каким неистовством этот бандит рвался зарезать меня за то, что его сестрица наставила мне рога! Нет-нет, друг мой, с меня довольно, право слово, с меня довольно!

В среду утром, когда Мари привела Берту к госпоже Жоссеран, та была крайне бледна и молчалива и буквально задыхалась от негодования – так эта история с дочерью уязвила ее самолюбие.

С грубостью классной дамы, которая тащит провинившуюся ученицу в карцер, она схватила дочь за руку и втолкнула ее в спальню Ортанс.

– Скройтесь с моих глаз и больше не показывайтесь… Вы убьете своего отца.

Ортанс, которая как раз умывалась, в изумлении замерла. Покрасневшая от стыда Берта бросилась на ее неприбранную кровать и зарыдала. Она ожидала немедленного бурного объяснения, она приготовилась защищаться, даже кричать, если мать зайдет слишком далеко. Но эта молчаливая суровость, это обращение как с маленькой девочкой, без спросу съевшей банку варенья, совершенно лишили ее сил и вернули ее к детским страхам и к слезам, которые она, поставленная в угол, когда-то проливала, и торжественным клятвам, которые давала.

– Что случилась? Что ты натворила? – спросила сестра, чье изумление возросло, когда она увидела на Берте одолженную Мари старую шаль. – Неужто бедняга Огюст приболел в Лионе?

Но Берте не хотелось отвечать. Нет-нет, потом: сейчас она не может об этом говорить. Она умоляла Ортанс уйти, оставить ее в спальне одну, чтобы дать ей хотя бы спокойно выплакаться. Так прошел день. Ничего не подозревающий Жоссеран отправился к себе в контору; вечером, когда он воротился, Берту от него по-прежнему скрывали. Она отказывалась от еды, но в конце концов жадно набросилась на скромный ужин, который ей тайком принесла Адель.

– Не убивайтесь вы так, – успокаивала Берту служанка, глядя, как она ест. – Подкрепитесь немного. В доме все спокойно, ни убитых, ни раненых; никто не умер.

Молодая женщина с облегчением вздохнула.

Она принялась расспрашивать Адель, и та подробно поведала ей обо всем, что случилось за день: о несостоявшейся дуэли, о том, что сказал господин Огюст, что сделали Дюверье и Вабры. Не переставая жадно есть, Берта слушала ее и ощущала, как возвращается к жизни. Она попросила еще хлеба. А ведь правда, глупо так убиваться, когда другие уже как будто успокоились!

Так что в десять часов вечера, когда пришла Ортанс, Берта встретила ее радостно, с сухими глазами. Они развеселились и даже сдавленно похихикали, когда Берта надумала примерить пеньюар сестры, который оказался ей тесен: после замужества грудь у нее увеличилась, так что ткань едва не трескалась. Не беда, если переставить пуговицы, завтра она наденет его. Сейчас, в этой спальне, где они долгие годы прожили бок о бок, обеим казалось, будто они вернулись во времена своей юности. Трогательные воспоминания снова сблизили сестер, они уже давно не испытывали подобной нежности друг к другу. Им пришлось лечь вместе, потому что госпожа Жоссеран избавилась от прежней узкой кроватки Берты. Улегшись и загасив свечу, они тесно прижались друг к другу, но долго не могли уснуть и болтали, лежа в темноте с широко раскрытыми глазами.

– Ты по-прежнему не хочешь мне рассказать? – снова спросила Ортанс.

– Но, дорогая моя, – ответила Берта, – ты не замужем, я не могу… Это из-за неприятного объяснения с Огюстом. Понимаешь, он воротился…

Она осеклась, и сестра нетерпеливо потребовала:

– Ну, говори же! Говори! Тоже мне секреты! Господи, в моем возрасте! Можно подумать, я не догадываюсь!

И тогда Берта призналась во всем; поначалу она еще подыскивала слова, потом без стеснения заговорила об Октаве, об Огюсте… Ортанс слушала сестру, лежа в потемках на спине и временами задавая какой-нибудь вопрос или коротко высказывая свое мнение: «А что он потом тебе сказал?.. И что ты тогда почувствовала?.. Это ж надо, мне бы не понравилось!.. Да что ты? Вот, значит, как это происходит!» Пробило полночь, потом час, потом два; ворочаясь в жарких простынях, они никак не могли уснуть и все еще обсуждали случившееся. В полубреду, позабыв о сестре, Берта говорила вслух и ощущала, как от этих откровенных признаний у нее становится легче на душе.

– У нас с Вердье все будет совсем просто, – неожиданно заявила Ортанс. – Я буду поступать, как он захочет.

При этом имени Берта удивленно взглянула на сестру. Она думала, что свадьба не состоится, потому что женщина, с которой Вердье жил пятнадцать лет, как раз когда он собирался бросить ее, родила ребенка.

– Значит, ты все же рассчитываешь выйти за него? – спросила Берта.

– А почему бы и нет? Я и так сделала глупость, что слишком долго ждала. К тому же ребенок скоро умрет. Это девочка, вся золотушная.

Ортанс с очевидным отвращением произнесла слово «любовница», и в том, как она буквально выплюнула его, была вся ненависть добропорядочной девушки на выданье к этой твари, которая так долго жила с мужчиной. Этот младенчик всего лишь уловка, не больше! Да-да, предлог, который та придумала, когда заметила, что Вердье, накупив ей рубашек, чтобы не выгонять голой, хочет подготовить ее к скорому расставанию и все реже ночует дома. Подождем. Как говорится: поживем – увидим.

– Бедная женщина! – вырвалось у Берты.

– Как это, бедная женщина! – с досадой воскликнула Ортанс. – Видать, и тебе есть за что просить прощения!

Но она тотчас пожалела об этой колкости, обняла сестру, расцеловала ее и поклялась, что сказала, не подумав. Обе молчали. Однако они не спали, а глядя в темноту широко раскрытыми глазами, мысленно продолжали обсуждать эту историю.

Наутро Жоссеран занемог. До двух часов ночи он, несмотря на безмерную усталость и постепенно одолевавшую его слабость, которые он испытывал уже несколько месяцев, еще упорно надписывал бандероли. Однако он поднялся с постели и оделся, но, когда уже собрался было в контору, ощутил такой упадок сил, что отправил посыльного с запиской к братьям Бернгейм, чтобы предупредить о том, что нездоров.

Семейство собиралось пить кофе с молоком. Этот завтрак подавался без скатерти, в столовой, еще не прибранной после вчерашнего ужина. Дамы приходили в ночных кофтах, с влажными после умывания лицами и едва прихваченными шпильками волосами. Увидев, что муж остался дома, госпожа Жоссеран решила не скрывать более присутствия Берты; ей уже наскучила эта таинственность, вдобавок она всякую минуту опасалась появления Огюста, который мог бы устроить сцену.

– Как? Ты завтракаешь с нами? Что случилось? – удивился отец, заметив дочь с припухшими после сна глазами и грудью, придавленной слишком тесным пеньюаром Ортанс.

– Муж написал, что остается в Лионе, – ответила Берта. – Вот я и решила провести день с вами.

Эту ложь сестры придумали вместе. Госпожа Жоссеран, по-прежнему суровая, как школьная надзирательница, не стала ее опровергать. Но отец, предчувствуя неладное, взволнованно вглядывался в лицо Берты. Что-то странное было в этой истории, и он уже хотел было спросить, как же справятся без нее в магазине, но тут дочь подошла к нему и игриво и ласково, как прежде, расцеловала в обе щеки.

– Это правда? Ты от меня ничего не скрываешь? – пробормотал он.

– С чего бы мне что-то от тебя скрывать?

Госпожа Жоссеран позволила себе лишь пожать плечами. К чему эти предосторожности? Чтобы выиграть час-другой? Оно того не стоит: отцу все равно придется снести этот удар. Впрочем, завтрак прошел оживленно. Жоссеран радовался, что обе его девочки здесь, рядом с ним, и ему казалось, будто вернулись былые деньки, когда, едва проснувшись, они прибегали к нему и забавляли, пересказывая свои детские сны. В его воображении от них по-прежнему веяло свежим ароматом юности, когда они, положив локти на стол и макая в кофе поджаренный хлеб, набив рот, хохотали. И прошлое оживало перед ним, хотя напротив дочерей он видел суровое лицо их матери, огромной и грузной, без корсета, в старом платье из зеленого шелка, которое она теперь надевала по утрам.

Но завтрак испортила неприятная сцена. Госпожа Жоссеран вдруг окликнула служанку:

– Что это ты там ешь?

Она уже некоторое время наблюдала за Адель, которая, тяжело переваливаясь в стоптанных башмаках, бродила вокруг стола.

– Ничего, сударыня, – ответила та.

– Как это, ничего!.. Я не слепая, ты жуешь, у тебя еще полон рот. И не втягивай щеки, все равно видно… И то, что ты ешь, лежит у тебя в кармане, верно?

Адель растерялась, хотела ретироваться в кухню. Но госпожа Жоссеран схватила ее за юбку:

– Я уже с четверть часа наблюдаю, как ты вытаскиваешь что-то из кармана, прячешь в кулак и засовываешь себе в рот… Что, вкусно? А ну-ка.

Она порылась в кармане служанки и достала горсть вареного чернослива, с которого еще стекал сок.

– Это еще что такое? – в бешенстве выкрикнула хозяйка.

– Чернослив, сударыня, – ответила кухарка, которая, поняв, что ее уличили, сделалась наглой.

– Ах, ты ешь мой чернослив! Так вот почему он так быстро заканчивается и больше не появляется на столе! Слыханное ли дело, чернослив! В кармане!

Заодно госпожа Жоссеран обвинила служанку в том, что та пьет хозяйский уксус. Пропадает все; картофелину нельзя оставить без того, чтобы и она исчезла!

– Да ты, милочка, просто бездонная бочка!

– Кормите меня, – дерзко парировала Адель, – тогда я и не позарюсь на вашу картошку.

Это уже было чересчур. Величественная и грозная, госпожа Жоссеран поднялась из-за стола:

– Ишь ты, грубиянка, замолчи!.. О, я знаю, тебя портят другие служанки. Едва в доме появляется какая-нибудь деревенщина, эти шельмы со всех этажей обучают дуреху всем своим фокусам… Ты больше не ходишь к мессе, зато принялась воровать!

Адель, которую и правда подзадоривали Лиза и Жюли, не сдавалась:

– Если уж я такая деревенщина, как вы говорите, нечего было меня нанимать… А теперь уж хватит.

– Поди вон, я отказываю тебе от места! – театрально вытянув руку в сторону двери, крикнула госпожа Жоссеран.

Дрожа всем телом, она снова села, а служанка, засунув в рот еще одну черносливину, неторопливо зашаркала растоптанными башмаками в кухню. Эдак ее выгоняли раз в неделю, так что она уже больше не пугалась. За столом наступила гнетущая тишина. В конце концов Ортанс заметила, что нет никакого смысла то и дело гнать служанку вон, чтобы вечно оставлять ее. Разумеется, она ворует и наглеет; но уж лучше эта, чем какая-нибудь другая, потому что эта хотя бы согласна прислуживать им, а вот другая не выдержала бы и недели, даже если бы имела разрешение пить уксус и рассовывать по карманам чернослив.

И все же завтрак завершился в обстановке милой задушевности. Сильно растроганный Жоссеран заговорил о бедняге Сатюрнене, которого в отсутствие отца вчера снова препроводили в дом умалишенных; старик верил, что с сыном в магазине приключился приступ буйного помешательства; так ему рассказали. Затем Жоссеран посетовал, что уже давно не видел Леона; и его супруга, которая после скандала со служанкой снова как в рот воды набрала, сдержанно ответила, что ждет его как раз сегодня; возможно, он придет к обеду. Молодой человек уже с неделю как порвал с мадам Дамбревиль, которая, чтобы сдержать свое обещание, хотела сосватать ему какую-то вдову, тощую и смуглую; сам же Леон рассчитывал жениться на племяннице господина Дамбревиля, очень богатой и невероятно красивой креолке с Антильских островов, которая в сентябре, после смерти отца, обосновалась у дядюшки. Между любовниками разыгрывались чудовищные сцены; сгорая от ревности и не имея сил уступить обворожительному цветку юности, мадам Дамбревиль отказывалась отдать Леону племянницу мужа.

– Что слышно насчет женитьбы? – деликатно поинтересовался Жоссеран.

Из-за Ортанс жена ответила ему с осторожностью. Теперь, когда ее сын преуспевал, она преклонялась перед Леоном; временами она даже попрекала отца, ставила сына мужу в пример и говорила, что мальчик – слава богу! – пошел в нее и не оставит жену голой и босой. Мало-помалу она распалялась:

– В конце концов, с него довольно! Было время, ему это не вредило. Но если тетка не отдает племянницу – прости-прощай! Он порвет с ней… И будет прав.

Из приличия Ортанс опустила голову, словно хотела совершенно скрыться за чашкой кофе. Зато Берта, которая теперь могла слушать все, при словах матери об успехах брата скорчила гримаску отвращения. Семейство уже вставало из-за стола, а повеселевший Жоссеран чувствовал себя гораздо лучше и сообщил, что все же отправится в контору, когда Адель принесла визитную карточку. В гостиной дожидается дама.

– Как? Неужели она! В такой час! – воскликнула госпожа Жоссеран. – А я без корсета!.. Ну что же. Придется поговорить с ней начистоту!

И верно, это была мадам Дамбревиль. Отец остался поболтать с дочерьми в столовой, а мать направилась в гостиную. Прежде чем открыть дверь, она беспокойным взглядом окинула свое старое платье из зеленого шелка, попробовала застегнуть его, сняла с подола приставшие соринки и ладонью затолкала в лиф выпирающую грудь.

– Надеюсь, вы извините меня, сударыня, – с улыбкой произнесла посетительница. – Вот, шла мимо, и мне захотелось узнать, как вы поживаете.

Гостья была затянута в корсет и причесана, ее строгий костюм плотно облегал фигуру, и держалась она непринужденно, как подобает обходительной женщине, которая заглянула проведать приятельницу. Только вот губы у нее дрожали и в светском поведении чувствовалось тревожное возбуждение, от которого она вся вибрировала. Поначалу, избегая произносить имя Леона, она заговорила о каких-то пустяках, потом медленно достала из кармана только что полученное от него письмо.

– Ах, это письмо, оно такое… – готовая заплакать, едва слышно пролепетала она изменившимся голосом. – За что он сердится на меня, сударыня? Вот уж он пишет, что ноги его больше у нас не будет!

И дрожащей рукой она лихорадочно протянула госпоже Жоссеран письмо. Та взяла его и равнодушно прочитала. Жестоко и сжато, в трех строках, Леон сообщал о разрыве.

– Видит Бог, – сказала она, возвращая письмо. – Возможно, он прав…

Но мадам Дамбревиль тотчас принялась расхваливать одну вдову, всего тридцати пяти лет, женщину очень достойную и достаточно богатую, которая столь энергична, что сделает своего мужа министром. Одним словом, она сдержала свое обещание, нашла для Леона прекрасную партию. Так почему же он сердится? И, не дожидаясь ответа, она вдруг решилась, нервно вздрогнула и назвала имя племянницы, Раймонды. Подумайте сами, как же это возможно? Шестнадцатилетний ребенок, дикарка, которая ничего не знает о жизни!

– Почему бы нет? – отвечала госпожа Жоссеран на каждое ее восклицание. – Почему бы нет, если он ее любит?

Нет, нет и нет! Он не любит ее, не может любить! Мадам Дамбревиль отбивалась, забывая о своих светских манерах.

– Поверьте, – заклинала она, – я прошу лишь немного благодарности… Ведь это я вывела его на верный путь, это благодаря мне он стал судебным аудитором, а свадебным подарком станет назначение помощником начальника канцелярии… Сударыня, умоляю вас, скажите ему, пусть он вернется, скажите ему, пусть доставит мне эту радость. Я взываю к его сердцу и к вашей материнской любви, я уповаю на все, что есть в вас благородного…

Она молитвенно сложила руки, ее голос прерывался. Повисло молчание, дамы стояли друг против друга. И вдруг посетительница, подавленная и полностью утратившая самообладание, разразилась неудержимыми рыданиями.

– Только не Раймонда! – захлебывалась она. – О нет, только не Раймонда!

Это было страдание любви, крик женщины, которая отказывается стареть, которая в неистовом припадке запоздалой страсти цепляется за последнего мужчину. Она схватила руки госпожи Жоссеран и, обливая их слезами, исповедовалась перед матерью бывшего любовника, унижалась перед ней, твердила, что только она одна может оказывать влияние на ее сына, и клялась в рабской покорности, если та вернет ей Леона. Разумеется, она пришла вовсе не для того, чтобы сказать эти слова; напротив, она обещала себе, что не выдаст своих чувств, но ее сердце разрывается на части, и она ничего не может поделать.

– Замолчите, милочка, мне неловко за вас, – с досадой отвечала госпожа Жоссеран. – У меня дочери, они могут вас услышать… Я ничего не знаю и знать не хочу. Если у вас с моим сыном какие-то дела, улаживайте их между собой. Я никогда не возьму на себя столь двусмысленную задачу.

Тем не менее она засыпала свою гостью советами. В ее годы следует покориться судьбе. Бог ей в помощь. Но если она хочет принести Небу искупительную жертву, надо отдать племянницу Леону. К тому же вдова вовсе не подходит ему – Леону нужна жена с приятным лицом, чтобы давать званые ужины. И госпожа Жоссеран с восхищением заговорила о сыне, ей лестно было подробно перечислять его лучшие качества и доказывать, что он достоин самых прекрасных женщин.

– И не забывайте, милочка, что ему еще нет тридцати. Мне было бы крайне неприятно огорчать вас, но ведь вы могли бы быть его матерью… О, разумеется, он знает, чем вам обязан, и я сама признательна вам. Вы останетесь его добрым ангелом. Но что прошло, того не воротишь. Ведь не надеялись же вы, право, что он всегда будет при вас!

Однако несчастная отказывалась внимать голосу разума – она только и хотела тотчас же заполучить его обратно. И мать рассердилась:

– Знаете что, сударыня, подите-ка вы вон! Я и так была чересчур снисходительна к вам… Мальчик больше не хочет вас видеть! И это понятно. Взгляните на себя! Теперь уж я сама стану напоминать ему о долге, если он вновь уступит вашим требованиям; потому что я вас спрашиваю: какая для вас обоих отныне может быть в этом корысть?.. Он как раз должен прийти сюда, и если вы рассчитывали на меня…

Из всего сказанного мадам Дамбревиль услышала только последнюю фразу. Она уже неделю выслеживала Леона, но все никак не могла встретиться с ним. Она просияла.

– Раз он должен прийти, я остаюсь! – вырвалось у нее.

И она поплотнее устроилась в кресле, как-то отяжелела в нем, вперив взгляд в пустоту, и затаилась, словно животное, которое ни за что не уступит, даже под страхом побоев. В отчаянии из-за того, что сказала слишком много, взбешенная этой обосновавшейся у нее в гостиной толстухой, которую она не осмеливалась выгнать вон, госпожа Жоссеран в конце концов оставила ее одну. К тому же ее встревожил доносившийся из столовой шум – ей показалось, что она узнала голос Огюста.

– Право слово, сударыня, где это видано! – сказала она, с силой захлопывая дверь. – Это верх бестактности!

Огюст и правда поднялся к родителям жены, чтобы объясниться с ними, еще накануне обдумав все, что он хочет сказать. Окончательно взбодрившийся и решивший не ходить в контору, Жоссеран надумал предаться удовольствиям и предлагал дочерям прогуляться, когда Адель объявила о приходе мужа Берты. Все растерялись. Молодая женщина побледнела.

– Как это – твой муж? Он же был в Лионе!.. Так вы мне лгали! Случилось какое-то несчастье, я уже два дня это чувствую.

Берта хотела было встать, но он удержал ее:

– Отвечай, вы опять поссорились? Из-за денег, не так ли? Верно, из-за приданого, из-за тех десяти тысяч франков, которые мы ему не выплатили?

– Да-да, из-за них, – вырвавшись, пробормотала Берта и убежала.

Ортанс тоже поднялась. Она бегом догнала сестру, и они укрылись в спальне. Торопливый шорох их юбок оставил в столовой какой-то панический трепет. Отец неожиданно оказался один посреди затихшей столовой. К его лицу, на котором отразилась вся безысходность прожитой жизни, тотчас вновь прихлынула землистая болезненная бледность. Пробил час, которого он так боялся, которого ждал с тревогой и стыдом: сейчас зять заговорит о страховке, а ему придется сознаться в бесчестной махинации, к которой он прибег.

– Входите, входите, дорогой Огюст, – сдавленным голосом произнес он. – Берта только что рассказала мне о вашей размолвке. Я немного нездоров, и меня щадят… Поверьте, мне неловко, что я не могу сейчас выплатить вам эти деньги. Я понимаю, с моей стороны было ошибкой обещать их вам…

Он говорил с трудом, словно сознающийся в своих грехах преступник. Огюст с недоумением слушал его. Он уже и сам навел справки и был в курсе этой мутной истории со страховкой; однако из страха, что грозная госпожа Жоссеран прежде заставит его вернуть с того света папашу Вабра, чтобы тот выдал обещанные десять тысяч франков, никогда не осмелился бы требовать выплаты от родителей жены. Но поскольку разговор зашел о деньгах, он с них и начал. Это был первый упрек.

– Да, сударь, мне все известно, вы изрядно одурачили меня своими байками. И ладно бы еще эти деньги! Меня оскорбляет ваше лицемерие! К чему эта история с несуществующей страховкой? К чему прикидываться заботливым и предлагать внести суммы, которые, по вашему же утверждению, вы могли бы получить только три года спустя? В действительности же у вас не было ни единого су!.. Подобное поведение на всех языках называют одним словом.

Жоссеран раскрыл было рот, чтобы выкрикнуть: «Я не виноват, это они!» Но он дорожил честью семьи, а потому опустил голову и взял на себя вину за некрасивый поступок. Огюст продолжал:

– Впрочем, все были против меня, вдобавок и Дюверье со своим прохвостом-нотариусом повел себя не лучшим образом; а ведь я же настаивал, чтобы страховку включили в брачный контракт как гарантию, но мне заткнули рот… И если бы я добился своего, вам пришлось бы совершить подлог. Да, сударь, подлог!

Услышав это обвинение, отец сильно побледнел и вскочил, собираясь ответить, что будет работать до конца своих дней, чтобы оплачивать счастье дочери. Но в этот момент в столовую вихрем ворвалась госпожа Жоссеран. Выведенная из себя упрямством мадам Дамбревиль, она уже совсем позабыла о своем старом платье из зеленого шелка, лиф которого окончательно расползся на ее гневно вздымавшейся груди.

– А? Что?! – крикнула она. – Кто это тут говорит о подлоге? Этот господин?.. Пойдите-ка прежде, сударь, на Пер-Лашез, спросите своего папашу, может, он раскошелится!

Хотя Огюст и ожидал этого, все же он был крайне оскорблен. Впрочем, она на этом не остановилась:

– У нас-то они есть, ваши десять тысяч франков, – продолжала она, высокомерно подняв голову. – Да-да, они здесь, в ящике письменного стола… Но мы вручим их вам только после того, как господин Вабр вернется, чтобы выдать вам обещанное… Что за семейка! Папаша-игрок, который нас всех околпачил, и зятек-вор, припрятавший наследство себе в карман!

– Ах вот вы как, вор? Вор! – доведенный до крайности, заикаясь, выкрикнул Огюст. – Воры передо мной, сударыня, они здесь!

С побагровевшими лицами они стояли друг перед другом. Жоссеран, которому не по силам было слышать такие резкости, развел их в разные стороны. Он умолял их успокоиться; его и самого затрясло, так что ему пришлось сесть.

– В любом случае, – после короткого молчания продолжил зять, – я не потерплю шлюхи в своем доме… Оставьте при себе свои деньги и свою дочь. Собственно, я для того и поднялся, чтобы это сказать.

– Вы уходите от разговора, – спокойно заметила мать. – Хорошо, давайте же поговорим об этом.

Но отец, которого окончательно покинули силы, в ужасе переводил взгляд с одного на другую. Он уже больше ничего не понимал. О чем они говорят? О какой шлюхе? Затем, когда он понял, что речь идет о его дочери, внутри у него что-то оборвалось и в груди образовалась зияющая рана, через которую стала медленно уходить его жизнь. Господи! Стало быть, он умирает из-за своего ребенка? Неужели он наказан за слабоволие? За то, что не сумел воспитать дочь? Мысль о том, что она наделала долгов, что живет в непрестанных столкновениях с мужем, и так отравляла ему старость и напоминала о муках собственного существования. И вот теперь она докатилась до адюльтера, пала так низко, как только способна пасть женщина; от этой мысли взбунтовалась его наивная душа порядочного человека.

– Ведь я говорил вам, что она станет мне изменять! – с негодованием напомнил Огюст.

– А я говорила вам, что вы все для этого делаете! – торжествующе заявила госпожа Жоссеран. – О, я ни в коем случае не оправдываю дочь; она натворила дел; и она еще дождется, я скажу ей все, что об этом думаю… Однако, коли ее здесь нет, могу прямо сказать вам: вы один во всем виноваты.

– Как это? Я виноват?

– Без сомнения, мой дорогой. Вы не умеете обращаться с женщинами… Вот, к примеру. Удостаиваете ли вы своим присутствием мои вторники? Нет, вы остаетесь самое большее на полчаса, да и то всего трижды в год. Знаю, у вас вечно болит голова, но следует проявлять учтивость… О, разумеется, это не столь страшное преступление; но можно сделать вывод: вам недостает обходительности.

Ее голос шипел давно накопившейся злобой; ведь, выдавая дочь замуж, она надеялась, что в ее салон хлынут приятели будущего зятя. Но он никого не приводил – он и сам не посещал ее приемы, и это положило конец ее мечте: ей никогда не достичь успехов вокальных вечеров Дюверье.

– Впрочем, – насмешливо заметила она, – я никого не принуждаю весело проводить время у меня в доме.

– Дело в том, что у вас вовсе не весело, – нетерпеливо ответил Огюст.

Госпожа Жоссеран мгновенно вышла из себя:

– Ну что же, продолжайте оскорблять меня!.. Однако знайте, сударь, стоит мне захотеть, и у меня будут собираться сливки Парижа. И я вовсе не нуждаюсь в вас, чтобы упрочить свое положение в обществе!

О Берте словно забыли, в этой личной ссоре не было места обсуждению измены. Слушавшему их Жоссерану хотелось бы думать, что это кошмарный сон. Нет, невозможно, его дочь не могла причинить ему такого горя; наконец ему с трудом удалось подняться, и он молча вышел, чтобы отыскать Берту. Стоит ей вернуться сюда, она тотчас бросится на шею Огюсту, они объяснятся и все забудут. Дочери спорили в спальне Ортанс; последняя настаивала, чтобы Берта молила мужа о прощении. Сестра уже ей надоела, и она опасалась, как бы им не пришлось и дальше делить спальню. Поначалу молодая женщина противилась, но потом уступила и пошла с отцом. Когда они входили в столовую, где после завтрака так и не убрали посуду, госпожа Жоссеран кричала:

– Нет, клянусь, мне совсем не жаль вас!

Заметив Берту, она осеклась и снова сделалась сурова и высокомерна. При виде жены Огюст протестующе махнул рукой, словно хотел убрать ее со своей дороги.

– Ну же, – тихим дрожащим голосом произнес Жоссеран, – что на всех вас нашло? Я уже ничего не понимаю, вы меня с ума сводите своими фокусами… Скажи мне, дитя мое, ведь твой муж ошибается. Сейчас ты ему все объяснишь… Пожалей стариков-родителей. Поцелуйтесь, ради меня.

Скованная тесным пеньюаром и уже готовая обнять мужа, Берта в растерянности замерла, увидев, что он отпрянул с выражением трагического отвращения на лице.

– Как, ты отказываешься, детка моя? – продолжал отец. – Ты должна сделать первый шаг… А вы, мой милый, поддержите ее, будьте снисходительны.

Обманутый муж наконец вспылил:

– Что, поддержать ее?! Я обнаружил ее полуодетой, сударь! И с этим мужчиной! И вы хотите, чтобы я поцеловал ее! Да вы надо мной насмехаетесь! Полуодетой, сударь!

Жоссеран остолбенел. Немного придя в себя, он схватил Берту за руку:

– Ты молчишь… Значит, это правда?.. На колени, немедленно!

Но Огюст уже был в дверях. Он спасался бегством.

– Не утруждайте себя, хватит ломать комедию!.. И не пытайтесь снова навязать ее мне, довольно одного раза. Слышите, больше никогда! Я предпочту бракоразводный процесс. Отдайте ее другому, если она вам в тягость. Впрочем, вы и сами не лучше! – Уже в прихожей он выкрикнул: – Видите ли, когда из дочери вырастили потаскуху, ее не подсовывают порядочным людям!

Входная дверь хлопнула, и воцарилась глубокая тишина. Берта машинально снова уселась за стол и, опустив глаза, уставилась на остатки кофе в своей чашке. Охваченная бурей сильных эмоций, ее мать широкими шагами мерила комнату. В противоположном конце столовой отец с мертвенно-бледным лицом в изнеможении рухнул на стул у стены. В воздухе стоял тяжелый запах прогорклого масла, купленного по дешевке на Центральном рынке.

– Теперь, когда этот хам ушел, – сказала госпожа Жоссеран, – мы можем поговорить… Ах, сударь, вот они, плоды вашей мягкотелости. Признаете ли вы наконец свои ошибки? Или вы думаете, что кто-нибудь посмел бы явиться с подобными нападками к братьям Бернгейм, владельцам фабрики хрустальных изделий Сен-Жозеф? Разумеется, нет. Не так ли? Если бы вы меня послушали, если бы вы заткнули за пояс своих хозяев, этот хам теперь ползал бы перед нами на коленях, ведь ему несомненно нужны только деньги… Будут деньги, будет и уважение, сударь. Когда у меня был один франк, я всегда говорила, что у меня их два… Но вам, сударь, безразлично, если я буду голой и босой, вы цинично обманули жену и дочерей, вы обрекли их на нищенское существование! О нет, не возражайте, все наши беды от этого!

Жоссеран с потухшим взглядом даже не шелохнулся. Она остановилась перед мужем, ее раздирало неутолимое желание устроить ему сцену. Заметив, что он никак не реагирует, она снова принялась расхаживать по столовой:

– Да-да, изображайте презрение. Вы прекрасно знаете, что меня это нисколько не волнует… И посмейте только сказать дурное слово о моем семействе, когда в вашем происходит такое! Да ведь дядюшка Башляр сущий орел! А моя сестра чрезвычайно обходительна! Послушайте, желаете ли вы услышать мое мнение? Так вот! Если бы мой батюшка не умер, вы убили бы его… Что же до вашего отца…

Жоссеран все больше бледнел.

– Элеонора, прошу тебя, – едва слышно прошептал он, – говори что хочешь о моем отце, обо всей моей семье… Только, умоляю, оставь меня в покое. Я очень неважно себя чувствую.

Берта оторвала взгляд от чашки, ей стало жаль отца.

– Оставь его, мама, – попросила она.

Тогда та, распалившись еще больше, развернулась к дочери:

– А ты у меня погоди, придет и твой черед!.. Я со вчерашнего дня сдерживаюсь. Но предупреждаю, скоро мое терпение лопнет! Мыслимое ли дело, какой-то приказчик! Неужто ты утратила всякую гордость! А я-то думала, ты его просто используешь, любезничаешь с ним, чтобы привязать его к делу; я помогала тебе и поощряла его… Ответь же мне, какая тебе в этом была корысть?

– Разумеется, никакой, – пролепетала молодая женщина.

– Тогда зачем же ты спуталась с ним? Это даже скорее нелепо, чем отвратительно.

– Странная ты, мама: в таких делах разве что поймешь.

Госпожа Жоссеран снова принялась ходить из стороны в сторону:

– Ах, ты не понимаешь! Так вот, надо бы понимать!.. Подумать только, так дурно вести себя! Но в этом нет и тени здравого смысла, вот что приводит меня в отчаяние! Разве я учила тебя изменять мужу? Разве сама я изменяла твоему отцу? Вот он, спроси-ка его. Пусть ответит, застал ли он меня хоть раз с мужчиной.

Она замедлила шаг, снова обрела величественную поступь и принялась бить себя в грудь, отчего та подскакивала у нее под рукой.

– Никогда! Ни единого проступка, даже в помыслах. Я прожила целомудренную жизнь… А ведь одному Богу известно, чего я натерпелась от твоего отца! Кто бы осудил меня, какая женщина не отомстила бы за себя, будь она на моем месте. Но я сохранила здравый смысл, и это меня спасло… Так что, как видишь, ему нечего сказать. Вот он, сидит на стуле и помалкивает. Я во всем права, я порядочная женщина… А ты даже не понимаешь, как ты глупа, дуреха ты этакая!

И она назидательным тоном прочла дочери лекцию о нормах морали в вопросе супружеской измены. Разве не вправе теперь Огюст вертеть ею как хочет? Она сама вручила ему грозное оружие. Даже если они помирятся, она не сможет ни в чем воспротивиться ему, чтобы не услышать в ответ кучу упреков. И что же? Премиленькая жизнь ее ожидает! Что за удовольствие – вечно смиряться! Придется распрощаться с мелкими выгодами, которые она могла бы иметь от покорного мужа, с его любезностью и уважением. Нет, уж лучше вести порядочную жизнь и быть вправе кричать у себя в доме!

– Перед Богом клянусь, – продолжала она, – я бы остереглась, даже если бы сам император оказывал мне знаки внимания. Слишком многое можно потерять.

Она как будто задумалась, молча сделала еще несколько шагов, а затем добавила:

– К тому же это величайший позор.

Жоссеран смотрел то на нее, то на дочь и молча шевелил губами; всем своим измученным существом он заклинал их прекратить это жестокое объяснение. Но Берту, обычно покорную материнской горячности, ранили эти поучения. Она в конце концов возмутилась, потому что не понимала своей вины, – ведь ей с детства внушали, что она должна выйти замуж.

– Какого черта надо было выдавать меня за человека, которого я не любила!.. – воскликнула она, решительно опершись локтями на стол. – А теперь я его ненавижу и сошлась с другим.

И она короткими, отрывистыми фразами заговорила о своем замужестве: три зимы охоты на мужчину; молодые люди всех мастей, в объятия которых ее толкали родители; неудачи, которые она терпела, торгуя своим телом на официальной панели буржуазных гостиных; все те уловки, которым матери обучают своих дочерей-бесприданниц, – целый курс благопристойного и дозволенного проституирования: прикосновения в танце, распускание рук за дверьми, нескромность невинности в угоду потребностям глупцов; затем муж, пойманный в один прекрасный вечер, как ловят мужчин уличные девки; муж, подцепленный за портьерой, возбужденный и в лихорадочном желании попавшийся в западню.

– И наконец, он мне надоел, и я надоела ему, – заявила она. – Здесь нет моей вины, мы не понимаем друг друга… Уже на следующий день после свадьбы у него был такой вид, будто мы его облапошили; да он охладел, сделался унылым, как в те дни, когда у него срывалась сделка… А мне он стал совсем не интересен. Нет, в самом деле, неужто замужество не сулит ничего приятного! С этого все и началось. Что поделаешь, это должно было случиться. И я виновата не больше, чем он. – Она помолчала, а потом с глубоким убеждением добавила: – Ах, мама, как я теперь тебя понимаю!.. Помнишь, ты говорила, что с тебя довольно.

Остановившаяся прямо перед дочерью госпожа Жоссеран некоторое время с изумлением и негодованием слушала ее.

– Я? Я такое сказала? – воскликнула она.

Но Берту уже было не остановить.

– Да ты двадцать раз это говорила… Кстати, хотела бы я видеть тебя на своем месте. Огюст не так любезен, как папа. Вы бы через неделю передрались из-за денег… Он быстро заставил бы тебя сказать, что мужчины хороши только для того, чтобы их дурачить!

– Я? Я такое сказала? – вне себя повторила мать.

Она с таким угрожающим видом шагнула к дочери, что отец с мольбой протянул к ним руки, прося пощады. Крики обеих женщин непрестанно ранили его в самое сердце. И при каждом новом возгласе он ощущал, как все больше разверзается его рана. Из глаз старика брызнули слезы, он пробормотал:

– Прекратите, пощадите меня.

– Ну нет, это же чудовищно! – еще громче заговорила госпожа Жоссеран. – Теперь эта мерзавка обвиняет в своем беспутстве меня! Теперь скоро окажется, что это я изменила ее мужу… Стало быть, это моя вина? Ведь это имеется в виду… Это я виновата?

Берта, бледная, но исполненная решимости, по-прежнему опиралась обоими локтями на стол.

– Разумеется, ведь если бы ты воспитывала меня иначе…

Она не договорила. Мать с размаху отвесила ей пощечину, да такую крепкую, что Берта ткнулась лицом в клеенку. У госпожи Жоссеран еще накануне чесались руки, эта оплеуха не давала ей покоя, как в те далекие времена, когда малышка еще, бывало, писалась во сне.

– Получай! – крикнула госпожа Жоссеран. – Это тебе за воспитание!.. Твоему муженьку следовало бы тебя прибить!

Молодая женщина рыдала, не поднимая головы и прижав ладонь к щеке. Она забыла, что ей уже двадцать четыре года, – эта пощечина напомнила ей те, прошлые, вернула ее в запуганное лицемерное детство. Решимость взрослой эмансипированной женщины таяла в безутешном горе маленькой девочки.

Услышав, как она рыдает, отец в сильном волнении поднялся со стула. И в растерянности оттолкнул жену.

– Стало быть, вы обе решили убить меня… Скажите, может, мне встать на колени? – проговорил он.

Удовлетворенной госпоже Жоссеран больше нечего было добавить; она уже удалялась в царственном молчании, когда, резко распахнув дверь, обнаружила подслушивающую Ортанс. Последовал очередной взрыв:

– А, так ты слушала все эти мерзости! Одна творит пакости, другая ими наслаждается: нечего сказать, хороша парочка! Но, Господь милосердный, да кто же вас воспитывал?

Ортанс, ничуть не смутившись, вошла в столовую.

– Мне не надо было подслушивать, вас слышно даже в кухне. Служанка там помирает со смеху… Кстати, я уже тоже на выданье и могу знать все.

– Ты о Вердье, не так ли? – с горечью сказала мать. – Вот как ты утешаешь меня, и ты тоже… Теперь ты надеешься на смерть младенца. Придется подождать – мне сказали, он крупный и упитанный. Хорошая работа.

От злости к худому лицу девушки прилила желчь, оно пожелтело. Стиснув зубы, она ответила:

– Раз он крупный и упитанный, Вердье может его бросить. И чтобы досадить вам всем, я заставлю его бросить ребенка даже раньше, чем вы думаете… да-да-да, я сама выйду замуж, без тебя. Что-то браки, которые устраиваешь ты, не больно-то прочны! Да, и не вздумай влепить мне оплеуху!.. А не то… – добавила Ортанс, увидев, что мать двинулась на нее.

Они пристально посмотрели друг на друга, и госпожа Жоссеран, скрыв отступление под маской презрительного превосходства, сдалась первая. Но отец испугался, что битва продолжается. Когда он увидел, что эти три женщины – жена и две его дочери, все те, кого он так любит, – готовы перегрызть друг другу горло, он ощутил смертельный удар, земля ушла у него из-под ног, он кое-как добрался до своей комнаты и забился в угол, желая умереть там в одиночестве.

– У меня больше нет сил, нет сил… – захлебываясь рыданиями, твердил он.

В столовой снова наступила тишина. Берта постепенно успокаивалась, хотя все еще прижимала к горящей щеке ладонь и судорожно вздыхала. Ортанс сидела по другую сторону стола и, чтобы прийти в себя, с полным безразличием намазывала маслом остатки гренков. Покончив с этим, она принялась терзать сестру мрачными размышлениями: жить в доме становится невыносимо; на месте Берты она предпочла бы получать оплеухи от мужа, а не от матери, потому что это естественнее; впрочем, сама-то она, выйдя за Вердье, решительно укажет матери на дверь, чтобы в ее доме подобных сцен не случалось. Тут Адель пришла убирать со стола; однако Ортанс продолжала. Она сказала, что, если так будет и впредь, их заставят съехать. И служанка поддакнула: ей, мол, пришлось затворить кухонное окно, потому что Лиза и Жюли уже навострили ушки. Кстати, история показалась Адель очень забавной, она все еще посмеивалась; госпоже Берте знатно досталось; вроде невелика беда, но ей больнее всех. После чего, неуклюже развернувшись к своим слушательницам, Адель философски изрекла: в конце концов, всем в доме и дела нет, жизнь есть жизнь и через неделю никто уж и не вспомнит про мадам и двух ее кавалеров. Согласно кивавшая Ортанс прервала ее, чтобы пожаловаться на масло: ей никак не удавалось избавиться от его отвратительного послевкусия во рту. Еще бы! Масло по двадцать два су – это настоящая отрава. Вдобавок оно оставляет на дне кастрюль вонючий осадок, так что служанка считала, что покупать его еще и невыгодно. В этот момент они услышали какой-то отдаленный глухой звук, как будто тяжело задрожал пол. Все три прислушались.

Берта с тревогой подняла голову.

– Что бы это могло быть? – спросила она.

– Наверное, хозяйка и та дама, в гостиной, – предположила Адель.

Проходя через гостиную, госпожа Жоссеран вздрогнула от неожиданности. Там одиноко сидела какая-то женщина.

– Как? Вы еще здесь? – воскликнула Элеонора, узнав мадам Дамбревиль, о которой успела уже позабыть.

Та не шелохнулась. Семейные ссоры, взрывы голосов и хлопанье дверей, казалось, едва коснулись ее, и она даже не обратила на них внимания. Она так и сидела, неподвижно, вперив взгляд в пустоту, погруженная в свою любовь и раздавленная ее неистовой силой. И все же мысль ее работала, советы матери Леона потрясли ее, подтолкнули к решению дорогой ценой купить остатки своего счастья.

– Да что же это! – резко продолжала госпожа Жоссеран. – Ведь не можете же вы, право, ночевать здесь… Сын написал мне, я уже его не жду.

И тут мадам Дамбревиль заговорила, во рту у нее пересохло от долгого молчания, так что казалось, будто она только проснулась:

– Я ухожу, извините… Передайте ему от моего имени, что я собралась с мыслями. Я согласна… Да, я подумаю еще, я, вероятно, выдам за него эту девочку, если уж так надо… Но это я, именно я отдаю ему Раймонду, и я хочу, чтобы он пришел просить ее руки у меня, у меня одной, понимаете? О, только пусть он вернется, пусть вернется!

Ее слова звучали страстно и умоляюще. Затем, понизив голос, с упорством женщины, которая, пожертвовав всем, цепляется за последнее, она добавила:

– Он женится на ней, но жить будет у нас… Иначе ничего не выйдет. Я предпочитаю совсем потерять его.

И мадам Дамбревиль поднялась. Госпожа Жоссеран вновь сделалась сама любезность. В прихожей она нашла слова утешения, пообещала нынче же вечером прислать к той своего сына покорным и нежным, заверяла, что он будет счастлив жить у тещи. Потом, захлопнув дверь за мадам Дамбревиль, она задумалась и с нежным состраданием прошептала:

– Бедный мальчик! Дорого же ему придется заплатить!

Но в этот самый миг и она услышала глухой шум, от которого задрожал пол. Ну и что это? Служанка надумала бить посуду? Окликая дочерей, она устремилась в столовую:

– Что случилось? Сахарница упала?

– Нет, мама… Мы не знаем.

Она стала озираться, ища Адель. И заметила, что та прислушивается, стоя возле дверей спальни.

– Что ты здесь делаешь? – крикнула она. – У тебя в кухне что-то с грохотом валится, а ты подглядываешь за хозяином. Да-да, все начинается с чернослива. А заканчивается-то совсем другим. Мне уже давно не нравятся твои повадки, и от тебя пахнет мужчиной, милочка…

Служанка, выпучив глаза, посмотрела на госпожу и перебила ее:

– Это совсем другое… Мне кажется, там хозяин упал.

– Боже мой, она права, – побледнев, воскликнула Берта, – и правда, было похоже, будто кто-то упал.

Они ворвались в спальню. Возле кровати на полу лежал Жоссеран; падая, он ударился головой о стул, из его правого уха стекала тонкая струйка крови. Окружив старика, жена, обе дочери и служанка всматривались в него. Плакала только Берта, которая все никак не могла успокоиться после материнской оплеухи, – ее вновь обуревали рыдания. Когда женщины собрались вчетвером поднять его, чтобы уложить на кровать, они услышали, как он прошептал:

– Все кончено… Они убили меня.

Прошло несколько месяцев. Наступила весна. На улице Шуазель обсуждали грядущий брак Октава и госпожи Эдуэн.

Впрочем, события разворачивались не так быстро. В «Дамском Счастье» Октав снова занял свое место, и положение его с каждым днем все упрочивалось. После кончины мужа госпоже Эдуэн не удавалось справляться одной со всеми навалившимися на нее делами. От дядюшки, прикованного ревматизмом к инвалидному креслу старика Делёза, не было никакого проку. Поэтому как-то естественно сложилось, что обуреваемый жаждой активной деятельности энергичный молодой человек за короткое время стал играть в торговом доме решающую роль. Его по-прежнему бесили воспоминания о нелепой связи с Бертой, поэтому он больше не намеревался использовать женщин для преуспеяния и даже побаивался их. Он полагал, что лучше без спешки сделаться компаньоном госпожи Эдуэн, а уж потом всерьез взяться за дело. К тому же он еще помнил прошлое смехотворное поражение, а потому относился к ней как к мужчине, чего она и сама желала.

Теперь они очень сблизились. И часами сидели, запершись в небольшом кабинете в глубине магазина. Некогда, поклявшись самому себе, что соблазнит госпожу Эдуэн, Октав разработал свою тактику, которой следовал, опираясь на страсть хозяйки к торговле; слегка касаясь губами ее шеи, он нашептывал ей на ушко соблазнительные цифры и дожидался крупной выручки, чтобы воспользоваться благостным состоянием госпожи Эдуэн. Теперь же он был просто занятым своим делом и чуждым всякой расчетливости честным сотрудником. Октав даже больше не испытывал к ней желания, хотя еще помнил ее легкий трепет, который он ощутил, когда, прильнув к его груди, она вальсировала с ним на свадьбе Берты. Возможно, тогда она любила его. И все же лучше было сохранять нынешние отношения, потому что, как справедливо говаривала госпожа Эдуэн, торговый дом требует строгого порядка, и было бы глупо искать в нем того, что с утра до вечера отвлекало бы их от дела.

Проверив приходные книги и обсудив заказы, они частенько засиживались вместе за узкой конторкой. И тогда Октав заговаривал о своих мечтах, касающихся расширения предприятия. Он уже побеседовал с владельцем соседнего магазина, и тот ответил, что охотно продал бы свои помещения. Они могли бы расстаться с хозяином мастерской игрушек и торговцем зонтами и устроить отдел шелков. Госпожа Эдуэн слушала внимательно, но пока не решалась испытывать судьбу. Однако коммерческие способности Октава вызывали у нее явную симпатию, тем более что под обходительностью учтивого продавца она замечала свойственные ей самой силу воли, деловую сметку и крепкую практическую хватку. Вдобавок он проявлял так недостававшие ей воодушевление и отвагу, и это волновало ее. Октав подходил к коммерции с фантазией, а только это могло нарушить покой госпожи Эдуэн. Он становился ее властелином.

И вот наконец как-то вечером, когда под жарким пламенем газового рожка они сидели рядом перед стопками счетов, она задумчиво промолвила:

– Господин Октав, я поговорила с дядюшкой. Он согласен, мы купим этот магазин. Только вот…

– Стало быть, Вабры разорены!

Она улыбнулась и укоризненно прошептала:

– Стало быть, вы их ненавидите? Это нехорошо, вам меньше других следовало бы желать им зла.

Прежде она никогда не заговаривала с ним о его связи с Бертой. От этого неожиданного намека Октав сильно смутился, сам не зная почему. Он покраснел и попытался неловко объясниться с ней.

– Нет-нет, это меня не касается, – по-прежнему улыбаясь, очень спокойно продолжала она. – Простите, у меня само вырвалось, я дала себе слово никогда не расспрашивать вас об этом… Вы молоды. И если женщины неравнодушны к вам, тем хуже для них, не так ли? Это дело мужей – присматривать за своими женами, если те сами не могут удержаться.

Едва Октав понял, что она не сердится, ему сразу полегчало. Его частенько одолевали опасения, что, узнав о его прошлой связи, она к нему охладеет.

– Вы меня перебили, господин Октав, – снова серьезно заговорила госпожа Эдуэн. – Я собиралась добавить, что, коли уж я куплю соседний магазин и тем самым вдвое увеличу свою торговлю, одной мне не справиться… Я буду вынуждена снова выйти замуж.

Октав был обескуражен. Как! Она уже присмотрела мужа, а он ничего не знал! Молодой человек тотчас ощутил всю неприятность своего положения.

– Дядюшка мне так и сказал, – продолжала она. – О, пока никакой спешки нет. Я ношу траур всего восемь месяцев, надо дождаться осени. Однако в коммерческих делах следует не прислушиваться к своему сердцу, а думать о том, чего требует ситуация… В этом вопросе мужчина крайне необходим.

Она говорила об этом обстоятельно, как о деле, а он смотрел на эту красивую женщину с правильными чертами лица, на ее очень белый лоб под гладко зачесанными темными волосами. И жалел, что не сделал новой попытки стать ее любовником, когда она овдовела.

– Это очень серьезно, – пробормотал он. – Вам следует хорошенько подумать.

Она, разумеется, была того же мнения. И заговорила о своем возрасте:

– Я уже стара, господин Октав, я на пять лет старше вас…

Потрясенный, решив, что все понял, Октав не дал ей договорить. Он схватил ее за руки.

– О сударыня!.. О сударыня! – повторял он.

Но она высвободилась и поднялась. И прикрутила газ.

– Нет, на сегодня довольно… У вас прекрасные идеи, и я, разумеется, считаю, что именно вы могли бы их воплотить. Однако есть некоторые сложности, этот план требует осмысления. Я знаю вас как очень дельного человека. Рассмотрите его, и я тоже подумаю. Потому-то я и поставила вас в известность. Позже мы еще об этом поговорим.

Несколько недель они не возвращались к этому вопросу. Дела в магазине шли своим чередом. Поскольку госпожа Эдуэн была спокойна и все так же улыбалась, без малейшего намека на возможную нежность, он поначалу притворился таким же безмятежным и, подобно ей, в конце концов доверившись естественному ходу событий, впал в состояние блаженной умиротворенности. Госпожа Эдуэн с удовольствием твердила, что разумные решения приходят сами собой. А потому никогда не спешила. Начавшиеся пересуды о ее близости с молодым человеком ничуть не трогали ее. Оба выжидали.

Весь дом на улице Шуазель готов был поклясться, что этот брак – дело решенное. Октав отказался от своей комнаты и поселился поблизости от «Дамского Счастья» на улице Нёв-Сент-Огюстен. Он теперь никого не посещал, ни Кампардонов, ни Дюверье, которые были возмущены его скандальными любовными похождениями. Даже Гур, завидев молодого человека, притворялся, будто не узнает его, чтобы не раскланиваться. Только Мари и мадам Жюзер, встретив его утром в своем квартале, останавливались у ближайшей подворотни, чтобы с ним поболтать: мадам Жюзер, которая страстно расспрашивала его о госпоже Эдуэн, звала его как-нибудь заглянуть к ней, чтобы не торопясь обсудить эту тему. Мари, огорченная новой беременностью, рассказывала об отчаянии Жюля и страшном гневе своих родителей. Затем, когда слухи о его браке стали реальностью, молодой человек был поражен учтивым поклоном Гура. Еще не помирившийся с Октавом Кампардон дружески кивнул ему с противоположной стороны улицы; а Дюверье, заглянув как-то вечером в магазин, чтобы купить перчатки, выказал ему крайнюю любезность. Весь дом постепенно склонялся к тому, чтобы простить его.

Впрочем, дом вновь обрел буржуазную добропорядочность. За дверьми красного дерева разверзались бездны добродетели; господин с четвертого этажа все так же раз в неделю приходил работать; весь облик второй госпожи Кампардон свидетельствовал о самых строгих принципах нравственности; служанки выставляли напоказ ослепительно-белые фартуки; и уютную тишину лестницы нарушали только звуки фортепиано: со всех этажей, словно нездешняя религиозная музыка, доносились все те же вальсы.

И все же в доме по-прежнему царила тревожная атмосфера супружеской измены; неразвитые умы этого не ощущали, однако людям тонкой нравственной организации такая обстановка претила. Огюст упорно не желал воссоединяться с женой, так что, пока Берта будет жить у родителей, скандальная ситуация не забудется, а ее ощутимые последствия сохранятся. Впрочем, никто из жильцов вслух не описывал подлинных подробностей происшествия, которые всех смутили бы. По молчаливому согласию, даже не сговариваясь, все постановили, что разногласия между Огюстом и Бертой возникли из-за десяти тысяч франков, что это заурядная ссора из-за денег: так было гораздо удобнее. Отныне об этом можно было упоминать при барышнях. Интересно, заплатят родители или не заплатят? И трагическое событие воспринималось не в пример проще: ни один обитатель квартала не удивился и не возмутился бы при мысли о том, что из-за денег супруги могут осыпать друг друга пощечинами. Впрочем, эта высоконравственная договоренность добропорядочных буржуа не помешала событиям идти своим чередом; и, несмотря на стойкое спокойствие жильцов перед лицом беды, их чувство собственного достоинства было жестоко уязвлено.

Это незаслуженное и нескончаемое бедствие особенно угнетало Дюверье как домовладельца. Вот уже некоторое время Кларисса изводила его до такой степени, что он порой приходил плакаться к жене. Но скандал с супружеской изменой и его тоже поразил в самое сердце; он уверял, что замечает, как прохожие взглядами окидывают сверху донизу дом, который они с тестем так любовно украшали семейными добродетелями. Так не могло продолжаться. И Дюверье говорил, что для собственного душевного спокойствия ему необходимо освежить атмосферу дома. А посему ради приличия упорно склонял Огюста примириться с женой. Тот, как на беду, отказывался, и в этом его поддерживали очень довольные крахом его семьи и подогревавшие его негодование Теофиль и Валери, которые окончательно обосновались за кассой. И тут, поскольку дела в Лионе шли плохо и из-за отсутствия средств магазин шелков постепенно приходил в упадок, Дюверье осенила весьма выгодная мысль. Жоссераны наверняка страстно мечтают избавиться от дочери: надо бы предложить, чтобы обманутый муж принял ее, но только при условии, что они выплатят ему пятьдесят тысяч приданого. А что, ведь дядюшка Башляр, уступив их настойчивости, наконец может выдать эту сумму. Поначалу Огюст наотрез отказался принять участие в этой сделке; даже получив сто тысяч, он и то будет считать, что его обобрали. Однако потом, вспомнив об апрельских платежах, поддался уговорам советника, который отстаивал интересы нравственности и твердил исключительно о необходимости свершить благое дело.

Когда согласие было достигнуто, Клотильда выбрала в качестве посредника аббата Модюи. Дело было деликатного свойства, вмешаться в него, не опасаясь быть скомпрометированным, мог только священник. Аббат же действительно сильно горевал по поводу несчастий, обрушившихся на один из самых примечательных домов его прихода; он уже и сам предлагал прибегнуть к его советам, опыту и авторитету, чтобы положить конец скандальной ситуации, которая могла бы порадовать врагов церкви. Однако, когда Клотильда упомянула приданое и попросила передать Жоссеранам условия Огюста, аббат опустил голову и скорбно умолк.

– Брат требует только те деньги, что ему причитаются, – твердила молодая женщина. – Поймите, это вовсе не торг… К тому же брат будет очень на этом настаивать.

– Мне надо идти, – в конце концов пробормотал священник.

У Жоссеранов со дня на день ожидали предложений противной стороны. Валери, разумеется, проболталась, и жильцы гадали, что будет. Неужели они столь стеснены в деньгах, что оставят дочь при себе? Найдут ли они пятьдесят тысяч, чтобы избавиться от нее? С тех пор как встал этот вопрос, госпожа Жоссеран пребывала в постоянном гневе. Что вы думаете! Они столько натерпелись, выдавая Берту замуж в первый раз, а теперь изволь выдавать снова! Ничего не изменилось, опять требуют приданого, опять начнутся сложности с деньгами. Никогда еще ни одной матери не приходилось заново браться за такой труд. А все из-за этой дуры, которая настолько глупа, что забыла о долге жены! Родительский дом превращался для Берты в настоящий ад, она терпела нескончаемую пытку; даже ее сестра Ортанс, взбешенная тем, что больше не может спать одна, теперь не произносила ни единой фразы, в которой не сквозил бы какой-нибудь оскорбительный намек. Дошло до того, что Берту стали попрекать едой. Не странно ли: иметь где-то там мужа и при этом объедать и так небогатых родителей. И молодая женщина в отчаянии всхлипывала в углу и ругала себя за трусость, однако не находила в себе смелости спуститься к Огюсту, припасть к его ногам и крикнуть: «Вот она, я! Бей меня, несчастней мне уже не быть»! Один только старик Жоссеран был нежен с дочерью. Но грехи и слезы девочки убивали его, а жестокость семьи не давала житья. Взяв в конторе бессрочный отпуск, он почти не вставал с постели. Пользовавший его доктор Жюйера полагал, что у него нарушение состава крови: это была общая изношенность тела, затронувшая все органы.

– Ты добьешь отца, и он умрет от горя, этого ты хочешь? – кричала мать.

А Берта теперь не осмеливалась даже войти в спальню больного. Стоило отцу с дочерью оказаться вдвоем, они плакали и еще пуще расстраивали друг друга.

Наконец госпожа Жоссеран приняла важное решение: смирившись с тем, что вновь придется унижаться, она пригласила дядюшку Башляра. Она охотно сама выложила бы пятьдесят тысяч, если бы они у нее были, лишь бы не держать при себе взрослую замужнюю дочь, чье присутствие компрометировало ее вторники. Вдобавок ей стали известны такие чудовищные вещи о дядюшке, что, если он не проявит любезность, она наконец выскажет ему все, что о нем думает.

За столом Башляр повел себя крайне непристойно. Он явился уже сильно навеселе, потому что, лишившись Фифи, забыл о сильных страстях. К счастью, из опасений быть скомпрометированной, госпожа Жоссеран никого, кроме него, не пригласила. За десертом этот впавший в детство гуляка сбивчиво рассказывал скабрезные анекдоты и неожиданно уснул на полуслове. Пришлось разбудить его, чтобы отвести в спальню, где лежал Жоссеран. Там уже все было готово для того, чтобы разжалобить старого пьянчугу: перед ложем отца стояли два кресла: одно для матери, другое – для дядюшки. Берта и Ортанс разместятся подле них. Вот тут-то и посмотрим, осмелится ли дядюшка в присутствии умирающего, в этой печальной обстановке, при тусклом свете коптящей лампы, в очередной раз изменить своим обещаниям.

– Нарсис, – молвила госпожа Жоссеран, – положение серьезное…

И принялась спокойным торжественным голосом описывать это положение: прискорбное происшествие, приключившееся с дочерью; возмутительная продажность зятя; принятое ею решение выплатить тому пятьдесят тысяч франков, чтобы покончить со скандалом, покрывающим позором всю семью…

– Вспомни, что ты обещал, Нарсис, – внезапно посуровев, продолжила она. – В тот вечер, когда был подписан брачный контракт, ты бил себя в грудь и клялся, что Берта может рассчитывать на сердечное отношение своего дядюшки. И что же? Где это отношение? Настал момент проявить его… Сударь, поддержите меня, – обратилась она к мужу. – Если позволит ваше болезненное состояние, напомните ему, в чем его долг.

Из любви к дочери и вопреки глубокому отвращению Жоссеран пробормотал:

– Это правда, Башляр. Вы обещали. Прошу вас, прежде чем я отойду в мир иной, доставьте мне удовольствие, поступите, как пристало порядочному человеку.

Однако в надежде растрогать дядюшку Берта и Ортанс слишком часто подливали в его бокал. И теперь он пребывал в таком состоянии, что от него уже ничего невозможно было добиться.

– А? Что? – бормотал он заплетающимся языком, и ему даже не приходилось преувеличивать свое опьянение. – Никогда не обещал… Не понимаю ничего… Повтори-ка, что ты сказала, Элеонора…

Та начала заново, заставила плачущую Берту поцеловать дядюшку, заклинала его здоровьем мужа, доказывала, что, дав пятьдесят тысяч франков, он исполнит свой священный долг. Но когда тот опять заснул, нимало не растрогавшись видом больного и этой скорбной комнаты, госпожа Жоссеран вдруг разразилась бранью:

– Знаешь ли, Нарсис, все это слишком затянулось, ты прохвост!.. Мне известно все твое свинство… Ты только что выдал свою любовницу за Гелена и подарил им пятьдесят тысяч франков, ту самую сумму, которую пообещал нам… Ах, как мило, хорош же малыш Гелен в новой роли! А ты – ты еще гаже, ты лишаешь нас куска хлеба, ты позоришь свое состояние! Да, ты позоришь его, воруя у нас деньги, которые принадлежали нам, для этой шлюхи!

Она еще никогда так не отводила душу. Ортанс в смятении принялась готовить отцу питье, чтобы прийти в себя. От этой сцены больного бросило в жар, он заметался в постели.

– Умоляю тебя, Элеонора, замолчи, он ничего не даст… Если ты хочешь ругать его, уйдите отсюда, чтобы я вас не слышал, – дрожащим голосом повторял Жоссеран.

К просьбе отца присоединилась Берта, которая расплакалась еще пуще:

– Довольно, мама, сделай папе приятное… Господи! Как же я несчастна, что стала причиной всех этих ссор! Уж лучше мне уйти и умереть где-нибудь.

Тогда госпожа Жоссеран напрямик спросила дядюшку:

– Так согласен ты или нет дать пятьдесят тысяч франков, чтобы твоя племянница могла смотреть людям в глаза?

Тот, растерявшись, путался в объяснениях:

– Да пойми ты, я застал Гелена и Фифи. Что делать? Пришлось их поженить… Я ни при чем.

– Согласен ты дать ей приданое, которое обещал?! – в ярости повторила госпожа Жоссеран.

Башляр покачивался, его опьянение так усилилось, что он уже не находил слов.

– Не могу, слово чести! Совершенно разорен. Иначе бы тотчас… Положа руку на сердце, ты же знаешь…

Угрожающе взмахнув рукой, госпожа Жоссеран прервала его:

– Ну что же, я соберу семейный совет и отправлю тебя под опеку. Когда родственники впадают в детство, из помещают в больницу.

Дядюшка вдруг крайне разволновался. Он огляделся: тускло освещенная спальня показалась ему зловещей; он посмотрел на умирающего, который приподнялся при помощи дочерей и пил с ложечки какую-то темную жидкость. И тут сердце Башляра оборвалось, он разрыдался и принялся обвинять сестру в том, что та никогда его не понимала.

А ведь он и так уже несчастен из-за предательства Гелена. Они же знают, какой он чувствительный, зря они пригласили его на ужин – только еще больше расстроили. И наконец, вместо пятидесяти тысяч дядюшка предложил отдать всю свою кровь.

Обессилев, госпожа Жоссеран не стала ему отвечать; тут служанка сообщила о приходе доктора Жюйера и аббата Модюи. Они встретились на лестничной площадке и вместе вошли в квартиру. Доктор счел, что состояние Жоссерана заметно ухудшилось из-за тягостной сцены, в которой тому пришлось участвовать. Когда же аббат, со своей стороны, хотел увести госпожу Жоссеран в гостиную, ибо имеет к ней поручение, та тотчас догадалась, от чьего имени он явился, и величаво возразила, что она среди своих близких и при них можно говорить все. Даже доктор не будет лишним, поскольку врач – тот же исповедник.

– Сударыня, – кротко ответил ей несколько растерявшийся священник, – прошу вас усмотреть в моих действиях лишь горячее желание примирить оба семейства…

Аббат заговорил о милосердии Божием, особо остановился на той радости, которую испытает, когда покончит с этим невыносимым вопросом и успокоит души порядочных людей. Он называл Берту «бедное дитя», отчего у той снова и снова лились слезы; и все это – таким отеческим тоном, в столь продуманных выражениях, что Ортанс даже не пришлось покидать комнату. Однако аббат был вынужден коснуться пятидесяти тысяч франков, – казалось, супругам остается только броситься друг другу в объятья, когда он поставил выплату приданого непременным условием примирения.

– Господин аббат, – сказала госпожа Жоссеран, – позвольте мне прервать вас. Мы крайне тронуты вашими усилиями. Но никогда! Вы слышите, никогда мы не станем торговать честью дочери… Те люди уже примирились за счет этого ребенка. О, я все знаю! Они были на ножах, а теперь не расстаются и только и делают, что разоряют нас… Нет, господин аббат, торг был бы позором…

– Однако мне представляется, сударыня… – отважился было возразить аббат.

Не дав ему договорить, госпожа Жоссеран высокомерно продолжала:

– Здесь мой брат. Можете спросить его… он только что твердил мне: «Элеонора, я принесу тебе эти пятьдесят тысяч, исправь это досадное недоразумение». Так вот, господин аббат, спросите его, каков был мой ответ. Встань, Нарсис. Скажи правду.

Сидевший в кресле в глубине комнаты дядюшка уже снова уснул. Он зашевелился, забормотал какие-то бессвязные слова. Однако сестра настаивала, так что он приложил руку к сердцу и заплетающимся языком промямлил:

– Коли речь идет о долге, надо выполнять… Семья прежде всего.

– Вы слышали! – торжествующе воскликнула госпожа Жоссеран. – Никаких денег, это низко!.. Передайте этим людям, что уж мы-то не умрем, подобно некоторым, не расплатившись. Приданое здесь, мы бы его отдали, однако, если его требуют как выкуп за нашу дочь, это чересчур низко… Пусть сперва Огюст заберет Берту, а там посмотрим.

Она повысила голос, и доктору, который осматривал больного, пришлось попросить ее замолчать.

– Тише, сударыня, – сказал он. – Вашему мужу очень плохо.

Тут аббат Модюи, смущение которого все возрастало, приблизился к постели умирающего и нашел для него несколько слов утешения. После чего удалился, больше не возвращаясь к делу и любезно улыбаясь, чтобы скрыть вызванное неудачей замешательство, хотя складка у его губ свидетельствовала о смятении и скорби. Когда доктор тоже собрался уходить, он напрямик объявил госпоже Жоссеран, что больному осталось недолго: он требует крайне бережного обращения, ибо малейшее волнение может его убить. Госпожа Жоссеран была потрясена, она прошла в столовую, куда уже воротились обе ее дочери и их дядюшка, чтобы дать отдохнуть больному, который как будто хотел спать.

– Берта, – прошептала она, – ты доконала отца. Так сказал доктор.

Все три сокрушенно уселись возле стола, а Башляр, которого тоже настигли слезы, взялся готовить себе грог.

Когда Огюсту передали ответ Жоссеранов, его снова охватил гнев на жену, и он поклялся, что в тот день, когда та придет просить пощады, вышвырнет ее пинком сапога. По правде говоря, Огюст скучал по ней, его тяготила пустота в квартире, он чувствовал себя не в своей тарелке, одиночество принесло ему новые неприятности, не менее суровые, нежели семейные. Рашель, которую он оставил при себе, чтобы досадить Берте, обворовывала хозяина и теперь с уверенной наглостью законной жены устраивала ему скандалы. Так что в конце концов он стал сожалеть о маленьких радостях супружеской жизни, о вечерах, когда они скучали вдвоем, о дорого обходившихся ему примирениях в теплой постели. Но главное, ему надоели Теофиль и Валери, которые по-хозяйски обосновались внизу и стали распоряжаться в магазине. Он даже подозревал, что время от времени они бесцеремонно присваивают мелочь. Валери была совсем не похожа на Берту, ей нравилось восседать за кассой; только вот ему показалось, что сноха приманивает мужчин прямо под носом своего болвана-мужа, у которого от вечного насморка постоянно текут слезы. Тогда уж лучше Берта. При ней в магазине хотя бы не торчали рассыльные из соседних лавок. И еще одно обстоятельство не давало ему покоя: «Дамское Счастье» процветало и становилось угрозой для его торговли, выручка которой падала день ото дня. Разумеется, он не сожалел об этом мерзавце Октаве, однако следует признать: у молодого человека незаурядные коммерческие способности. Как бы все было ладно, если бы между ними установилось взаимопонимание! Огюста посещало горькое раскаяние; бывало, он буквально заболевал от одиночества и чувствовал, что жизнь его рушится, – в такие моменты он готов был подняться к Жоссеранам и забрать у них Берту даром.

Впрочем, и Дюверье не отчаивался и по-прежнему подталкивал его к примирению; его все больше удручало, что подобная история бросает тень на нравственность принадлежащего ему дома. Он даже делал вид, будто верит переданным ему священником словам госпожи Жоссеран: если Огюст заберет жену без всяких условий, ему непременно назавтра же отсчитают приданое. Но когда тот от подобных увещеваний снова впадал в ярость, советник обращался к его душе. Отправляясь во Дворец правосудия, он увлекал его за собой по набережным и растроганным голосом умолял простить обиды, забивал ему голову мрачными и трусливыми философскими измышлениями, смысл которых сводился к тому, что терпеть возле себя женщину – это единственное возможное счастье, коли уж обойтись без нее никак нельзя.

Дюверье слабел, тревожа улицу Шуазель тоскливым видом и бледностью лица, на котором еще больше расплылись воспаленные красные пятна. Казалось, на него обрушилось какое-то невыразимое горе. Причина была в Клариссе, которая продолжала толстеть и немилосердно изводила его. По мере того как она раздавалась, приобретая мещанскую дородность, он с растущим раздражением воспринимал ее претензии на благородные манеры и строгие нравственные устои. Теперь в присутствии своей семейки она запрещала ему называть ее на «ты»; она, не стесняясь, вешалась при нем на шею учителю музыки и позволяла себе такие вольности, что Дюверье чуть не плакал. Дважды он заставал ее с Теодором, горячился, а потом на коленях молил о прощении и мирился с необходимостью делить ее с другими. Вдобавок, чтобы постоянно поддерживать в нем смирение и покорность, она то и дело с отвращением заговаривала о его прыщах; Кларисса даже надумала передать его одной своей кухарке, толстой девке, привыкшей к грязной работе; но и та отвергла советника. Так что с каждым днем жизнь рядом с этой любовницей, где он находил тот же ад, что в собственном доме, становилась для Дюверье все невыносимее. Вся шатия уличных торговцев: мамаша, долговязый проходимец-братец, две сестрички и даже слабоумная тетка – бессовестно обворовывала его, открыто жила за его счет; дошло до того, что по ночам, когда он спал, они обшаривали его карманы. Положение советника ухудшалось и с другой стороны: средства заканчивались, он боялся поставить под угрозу свое место в суде; разумеется, отстранить от должности его не могли; однако молодые адвокаты посматривали на него с нагловатым видом, что мешало ему отправлять правосудие. А когда, чтобы избавиться от грязи и шума, испытывая отвращение к самому себе, он сбегал с улицы Асса на улицу Шуазель, ледяная неприязнь жены окончательно добивала его. Он терял голову и, направляясь в суд, частенько поглядывал на Сену, раздумывая, не броситься ли туда однажды вечером, когда последняя мука придаст ему смелости совершить этот шаг.

Клотильда, разумеется, обратила внимание на приступы чувствительности у мужа; она встревожилась и рассердилась: что это за любовница, которая в своем беспутстве не может даже составить счастье мужчины! Но помимо этого, она была крайне недовольна неприятным происшествием, последствия которого взбудоражили весь дом. Поднявшись утром к себе за носовым платком, Клеманс застала Ипполита с этой соплячкой Луизой в своей собственной постели. С тех пор, стоило ему сказать хоть слово, она хлестала его по щекам, что вредило повседневной работе по дому. И хуже всего было то, что хозяйка больше не могла закрывать глаза на беззаконную связь своей горничной и лакея: другие служанки хихикали, о скандале прознали лавочники, парочку необходимо было непременно поженить, если Клотильда хочет сохранить их при себе. А поскольку она по-прежнему не имела других претензий к своей горничной, то ни о чем, кроме этого брака, не могла и думать. Однако переговоры с частенько поколачивающими друг друга любовниками представлялись ей делом столь деликатным, что она решила поручить его аббату Модюи, чьи назидательные проповеди как нельзя лучше подошли бы в этом случае. Тем более что вот уже некоторое время прислуга причиняла ей немало тревог. На даче Клотильда заметила интрижку своего проказника Гюстава с Жюли; поначалу она не без сожаления, потому что ей нравилось, как та готовит, хотела выставить кухарку вон. Затем по здравом размышлении оставила ее при себе, решив, что пусть лучше проказник имеет любовницу дома, да к тому же чистенькую, которая никогда не станет обузой. Как знать, что молодой человек, да еще из ранних, может подхватить на стороне. И Клотильда просто молча наблюдала за ними; а теперь еще и эта парочка морочила ее своими скандалами!

И как раз в то утро, когда госпожа Дюверье собралась нанести визит аббату Модюи, Клеманс сообщила ей, что священник идет соборовать господина Жоссерана. Повстречав на лестнице аббата со Святыми Дарами, горничная воротилась в кухню и воскликнула:

– Говорила же я, что он снова воротится с ними еще в этом году! – И, намекая на обрушившиеся на дом напасти, добавила: – Это навлекло беду на всех нас.

На сей раз Святые Дары появились вовремя: это было добрым предзнаменованием. Госпожа Дюверье поспешила в церковь Святого Роха и там дождалась возвращения аббата. Он выслушал ее, печально помолчал, но все же не смог отказать в просьбе просветить горничную и лакея относительно безнравственности их положения. Впрочем, ему все равно в ближайшее время придется возвращаться на улицу Шуазель, потому что бедный Жоссеран до утра не протянет. И аббат дал понять, что видит в этом прискорбное и вместе с тем счастливое стечение обстоятельств, которое могло бы способствовать примирению Огюста и Берты. Стоит постараться уладить сразу оба дела. Небу давно уже пора вознаградить их с госпожой Дюверье усилия.

– Я помолился, сударыня, – сказал священник. – Воля Господня восторжествует.

И верно, в семь вечера у Жоссерана началась агония. Возле него собралось все семейство, кроме дядюшки Башляра, которого безуспешно разыскивали по всем кафе, и Сатюрнена, по-прежнему находившегося в приюте для умалишенных в Мулино. Леон, чья свадьба откладывалась из-за болезни отца, с достоинством терпел досадное положение. Госпожа Жоссеран и Ортанс проявляли стойкость. Одна только Берта рыдала так безудержно, что для того, чтобы не тревожить больного, укрылась в кухне, где Адель, пользуясь суматохой, пила подогретое вино. Впрочем, Жоссеран умер тихо. Собственная порядочность доконала его. Он прожил жизнь без пользы и уходил как честный человек, уставший от мерзостей существования и убитый жестоким безразличием единственных людей, которых любил. В восемь часов он пробормотал имя Сатюрнена, отвернулся к стене и тихо отошел.

Никто и не подумал, что он мертв, все опасались ужасной агонии. Некоторое время семья терпеливо ждала, полагая, что он уснул. Когда же обнаружилось, что он уже коченеет, госпожа Жоссеран в слезах накинулась на Ортанс, которой поручила сходить за Огюстом; она рассчитывала, воспользовавшись этим скорбным моментом, заодно освободиться от Берты и сбыть ее мужу.

– Стало быть, ты ни о чем не думаешь! – распекала она дочь, вытирая глаза.

– Но, маменька, – заливаясь слезами, отвечала молодая женщина, – разве мы могли подумать, что папенька так скоро скончается!.. Ты мне велела сходить за Огюстом только в девять часов, чтобы наверняка задержать его здесь до конца.

Их перебранка отвлекла опечаленное семейство. Снова у них не получилось, им никогда ничего не добиться. К счастью, для примирения оставались еще вынос тела и погребальная процессия.

Похороны прошли пристойно, хотя и классом ниже, чем у господина Вабра. Правда, они не вызвали особого возбуждения ни в доме, ни в квартале, ведь речь шла не о домовладельце. Покойный был человек тихий, который даже не потревожил сон госпожи Жюзер. Разве что Мари, со вчерашнего дня ожидавшая начала родов, посетовала, что не может помочь дамам обрядить бедного господина Жоссерана. Внизу госпожа Гур ограничилась тем, что, когда гроб проносили мимо квартиры консьержа, приподнялась из своего кресла привратницкой и поклонилась, но к двери не подошла. Впрочем, на кладбище двинулись все жильцы: Дюверье, Кампардоны, Вабры, Гур. Говорили о весне, о том, что дожди повредят будущему урожаю. Кампардон удивился болезненному виду Дюверье; когда опускали гроб, советник побледнел и едва не лишился чувств. Архитектор пробормотал:

– Он ощутил запах земли… Упаси Господь наш дом от новых утрат!

До экипажа госпожу Жоссеран и ее дочерей пришлось вести под руки. Вокруг них суетился Леон, дядюшка Башляр ему помогал, а испытывавший неловкость Огюст отстал и сел в другой экипаж, вместе с Дюверье и Теофилем. Клотильда не отпускала аббата Модюи, который не совершал богослужения, однако прибыл на кладбище, чтобы выразить сочувствие семье. Лошади пошли веселее, и госпожа Жоссеран тотчас попросила священника зайти к ним, поскольку момент показался ей благоприятным. Тот согласился.

На улице Шуазель семейство в молчании покинуло экипажи. Теофиль тотчас пошел к Валери, которая осталась проследить за генеральной уборкой, устроенной по случаю закрытия магазина.

– Можешь отправляться вон, – в ярости крикнул он ей. – Они все на него давят. Держу пари, он вот-вот попросит у нее прощения!

И в самом деле, все испытывали настоятельную потребность покончить с этим делом. Пусть несчастье хоть кому-то принесет пользу. Оказавшийся в окружении родственников жены, лишенный сил и оставшийся в одиночестве, Огюст прекрасно понимал, чего они хотят. Он был в смятении. Семейство медленно проследовало под задрапированную черным сукном арку. Все молчали. На лестнице тоже никто не проронил ни слова, в этой тишине угадывалась смутная работа ума; только слышалось печальное шуршание траурных креповых юбок по ступеням. В последнем порыве возмущения Огюст обогнал всех, намереваясь поскорее запереться у себя; он уже открывал дверь, когда его остановили поднявшиеся следом за ним Клотильда и аббат. Позади них на площадке в сопровождении матери и сестры появилась Берта в глубоком трауре. Глаза у всех трех покраснели; особенно тягостное зрелище представляла госпожа Жоссеран.

– Ну же, друг мой, – со слезами в голосе только и сказал священник.

Этого оказалось достаточно. Понимая, что лучше смириться и достойно выйти из положения, Огюст тотчас сдался. Жена плакала, он тоже заплакал и, запинаясь, пробормотал:

– Входи… Постараемся, чтобы это не повторилось.

Все обнялись. Клотильда хвалила брата: ничего другого она и не ожидала от его доброго сердца. Госпожа Жоссеран выказывала лишь скорбное удовлетворение – даже нечаянное счастье не принесет радости вдове. Однако она сочла уместным упомянуть своего бедного мужа:

– Вы исполняете свой долг, дорогой зять. Тот, кто на небесах, благодарит вас.

– Входи, – повторил потрясенный Огюст.

Тут в прихожей появилась привлеченная шумом Рашель; заметив, как побледнело от ярости лицо служанки, Берта замялась. Затем уверенно переступила порог, и ее траурный наряд слился с темнотой квартиры. Огюст вошел следом, дверь за ними захлопнулась.

У всех оставшихся на площадке вырвался глубокий вздох облегчения и наполнил весь дом ликованием. Дамы принялись жать руки священнику, молитвам которого внял Господь. В тот момент, когда Клотильда уже увлекла отца Модюи за собой, чтобы уладить другое дело, к ним, тяжело ступая, подошел Дюверье, остававшийся позади с Леоном и Башляром. Пришлось сообщить ему о счастливой развязке; однако он, долгие месяцы так этого желавший, казалось, едва понял, о чем речь. Выглядел он довольно странно, словно его мучила какая-то навязчивая идея и ничто, кроме нее, не интересовало его. Жоссераны поднялись к себе, а он вслед за женой и аббатом вошел в свою квартиру. Они еще стояли в прихожей, когда сдавленные крики заставили их вздрогнуть.

– Не тревожьтесь, сударыня, – с готовностью объяснил Ипполит. – Это дамочка сверху мучается в родах… Я видел, как туда бежал доктор Жюйера. – Оставшись один, лакей философически добавил: – Одни уходят, другие приходят…

Клотильда усадила аббата в гостиной и сообщила, что сперва пришлет к нему Клеманс; а чтобы он пока не заскучал, дала ему журнал «Ревю де дё монд» с поистине утонченными стихами. Ей хотелось подготовить свою горничную. Но у себя в туалетной комнате она обнаружила сидящего на табурете мужа.

Дюверье с самого утра испытывал беспросветную муку. Он уже в третий раз застал Клариссу с Теодором, а когда выразил возмущение, вся семейка уличных торговцев: мамаша, братец и сестрицы – накинулась на него и пинками и тычками вышвырнула на лестницу. При этом Кларисса обзывала его нищебродом и в ярости угрожала послать за комиссаром, если он снова заявится в ее дом. Все было кончено; внизу сочувствовавший господину Дюверье консьерж сообщил ему, что вот уже неделю назад какой-то очень богатый старик пожелал взять Клариссу на содержание. Изгнанный, лишенный теплого гнездышка, Дюверье, потоптавшись на улице, забрел в какую-то лавчонку купить карманный револьвер. Жизнь сделалась чересчур безотрадной; теперь он сможет расстаться с ней, как только найдет подходящее место. Мысль об укромном уголке все еще занимала его, когда он машинально добрел до улицы Шуазель, чтобы присутствовать на похоронах Жоссерана. Идя за гробом, он вдруг решил застрелиться на кладбище: он отойдет подальше и укроется за какой-нибудь могилой; такой план вполне отвечал его романтическим устремлениям, его потребности в нежном и возвышенном идеале – всему тому, что тревожило его существо, томящееся в строгих рамках благопристойного поведения. Но когда стали опускать гроб, он ощутил исходивший от земли холод и задрожал. Место решительно не годилось, придется искать другое. Вернувшись с кладбища в еще худшем состоянии, сосредоточенный на своей навязчивой идее, он, сидя на табурете в туалетной комнате, размышлял и прикидывал, что подойдет лучше: может, в спальне, присев на кровать, или попросту там, где он сейчас находится, чтобы уж и не вставать.

– Не будете вы любезны выйти отсюда? – сказала ему Клотильда.

Его рука в кармане уже держала револьвер.

– Зачем? – сделав над собой усилие, спросил он.

– Мне надо побыть одной.

Он решил, что она хочет сменить платье и не желает показывать ему даже свои обнаженные руки, настолько он ей противен. Некоторое время он тусклым взглядом смотрел на жену: такую статную, такую прекрасную; на ее белую, как мрамор, кожу, на сплетенные в косы золотисто-рыжие волосы. Ах, если бы она согласилась, как славно бы все уладилось! Он поднялся, покачнулся и, распахнув руки, попытался обнять ее.

– Это еще зачем? – с удивлением пробормотала она. – Что на вас нашло? Да и не здесь, разумеется… Стало быть, той, другой, теперь нет? Неужели снова начнется этот кошмар?

На ее лице было написано такое отвращение, что он отпрянул. Затем, не говоря ни слова, вышел, остановился в передней, секунду поколебался, потом, заметив дверь – дверь в отхожее место, – толкнул ее и неторопливо устроился на сиденье. Здесь было спокойно, никто не потревожит его. Он вложил дуло маленького револьвера себе в рот и выстрелил.

Тем временем Клотильда, которую с утра беспокоило поведение мужа, прислушивалась, чтобы понять, не сделает ли он ей одолжение, вернувшись к Клариссе. Поняв по характерному скрипу двери, куда он направляется, она тотчас забыла о нем и наконец позвонила в колокольчик, призывая Клеманс. Но тут прозвучал какой-то глухой звук. Что бы это могло быть? Будто выстрел в тире. Она бросилась в переднюю, поначалу не осмелилась окликнуть его, затем, поскольку из отхожего места доносилось странное дыхание, позвала его и наконец, не получив никакого ответа, отворила дверь. Дюверье даже не запер дверь на задвижку. Одурев больше от страха, чем от боли, он в какой-то зловещей позе сидел на корточках с широко открытыми глазами и залитым кровью лицом. Он промахнулся. Задев челюсть, пуля вышла наружу через левую щеку. И у него не хватило смелости выстрелить второй раз.

– Так вот почему вы здесь! – вне себя крикнула Клотильда. – Стреляйтесь на улице!

Она негодовала. Вместо того чтобы пробудить сочувствие, это зрелище повергло ее в крайнее неистовство. Она резко встряхнула Дюверье, грубо подхватила, чтобы вытащить, пока никто не увидел его здесь. В отхожем месте. Да еще и промазал! Это уже было слишком.

И вот, когда Клотильда, поддерживая Дюверье, вела его в спальню, он, захлебываясь кровью и выплевывая выбитые зубы, прохрипел:

– Ты никогда меня не любила!

И он зарыдал. Он оплакивал умершую поэзию, тот голубой цветок, который так и не сумел сорвать. Уложив его, Клотильда наконец смягчилась, на смену гневу пришло нервное возбуждение. Самое худшее было то, что на звонок явились Клеманс и Ипполит. Прежде всего она сообщила им о несчастном случае: хозяин упал и разбил подбородок; однако ей тотчас пришлось расстаться с этой легендой, потому что, отправившись вытереть окровавленное сиденье, слуга обнаружил револьвер, который упал за метелочку. Тем временем раненый истекал кровью, и горничная вспомнила, что наверху доктор Жюйера помогает госпоже Пишон разродиться. Она побежала за ним. Доктор как раз спускался после благополучного разрешения. Он тотчас успокоил Клотильду: смещение челюсти, возможно, останется, но жизни больного ничто не угрожает. Среди тазов с водой и залитых кровью салфеток он торопливо занялся перевязкой, когда встревоженный шумом аббат Модюи позволил себе войти в спальню.

– Что тут произошло? – спросил он.

Его вопрос доконал госпожу Дюверье. Едва начав объяснения, она залилась слезами. Впрочем, священник и так все понял – он был осведомлен о тайных горестях своей паствы. Еще в гостиной ему сделалось как-то не по себе. Думая о несчастной молодой женщине, которую он, не дождавшись ее раскаяния, толкнул в объятия мужа, аббат почти сожалел о своем успехе. Им овладело чудовищное сомнение: а что, если Господь отвернулся от него? При виде раздробленной челюсти советника его тревога еще усилилась. Он приблизился к Дюверье с намерением горячо осудить самоубийство. Но хлопочущий над раненым доктор отстранил его:

– Позвольте сперва мне, господин аббат. Немного погодя… Вы же видите, он без сознания.

Действительно, при первом прикосновении врача Дюверье лишился чувств. Тогда Клотильда, чтобы избавиться от слуг – они уже были не нужны, а их любопытство смущало ее, – утерла слезы и пробормотала:

– Пойдите с господином аббатом в гостиную… Ему надо кое-что вам сказать.

Священнику пришлось увести их. Еще одна неприглядная история. Сильно озадаченные, Ипполит и Клеманс последовали за ним. В гостиной аббат начал с каких-то путаных увещеваний: Небеса вознаграждают благонравие, а вот один-единственный грех ведет в ад; однако никогда не поздно положить конец мерзости и подумать о спасении души. Пока он так говорил, их недоумение сменилось оторопью; Клеманс с маленькими ручками и ножками и поджатыми губами и мосластый Ипполит с заурядным лицом и выправкой жандарма тревожно переглядывались: неужто хозяйка обнаружила в сундуке у них в людской салфетки? Или все это из-за бутылки вина, которую они каждый вечер уносят наверх?

– Чада мои, – закончил свою речь священник, – вы подаете дурной пример. Великое зло – совращать ближнего, бросать тень на дом, где живешь… Да, вы живете в грехе, что, к сожалению, уже ни для кого не секрет, потому что у вас что ни день доходит до драки.

Аббат покрывался краской стыда, целомудренно подыскивал слова. Слуги с облегчением вздохнули. Они заулыбались и умиротворенно расслабились. И всего-то! К чему же было так их пугать!

– Но с этим покончено, господин кюре, – заявила Клеманс, обратив на Ипполита взгляд усмиренной женщины. – Мы помирились… Да, он все мне объяснил.

Теперь пришел черед удивиться глубоко опечаленному священнику:

– Вы меня не поняли, чада мои. Вы не можете продолжать жить во грехе, вы оскорбляете Бога и людей… Вам следует пожениться.

На их лицах тотчас снова отразилось изумление. Пожениться? Это еще зачем?

– Я не хочу, – сказала Клеманс. – У меня другие планы.

Тогда аббат Модюи попытался убедить Ипполита:

– Поймите, сын мой, вы мужчина – убедите ее, напомните ей о женской чести… В вашей жизни это ничего не изменит. Поженитесь.

Лакей игриво и смущенно рассмеялся. Затем, уставившись на носки своих туфель, сказал:

– Я бы не прочь, да я женат.

Его ответ мгновенно прервал увещевания священника. Не добавив ни слова, он прикусил язык и оставил в покое своего бесполезного Бога, сокрушаясь, что втянул Его в подобную авантюру. В гостиную как раз только что вошла Клотильда; она слышала, что сказал Ипполит, и махнула рукой на это дело. По ее знаку, веселясь в душе, лакей и горничная с серьезными лицами гуськом покинули комнату. Помолчав, аббат горестно посетовал: зачем было ставить его в такое положение? К чему ворошить то, о чем лучше забыть? Теперь ситуация стала и вовсе непристойной. Но Клотильда опять отмахнулась: да что там! У нее и без того полно забот. Впрочем, она, разумеется, не рассчитает слуг, не то нынче же вечером вся округа будет знать о попытке самоубийства. Еще успеется.

– Полный покой, не забудьте, – посоветовал доктор, выходя из спальни. – Все заживет в лучшем виде, однако больного ни в коем случае не следует утомлять… Крепитесь, сударыня. – И, обращаясь к священнику, добавил: – А вы пожурите его потом, дорогой аббат. Я пока не отдаю его вам… Если вы возвращаетесь в церковь, пойдемте вместе, я вас провожу.

И они ушли.

Тем временем дом снова погружался в полный покой. Госпожа Жюзер задержалась на кладбище, стараясь увлечь Трюбло, вместе с которым читала надгробные надписи; а потому, хотя он вовсе не был склонен к бесплодным ухаживаниям, ему пришлось доставить ее в фиакре на улицу Шуазель. Печальная история Луизы наполнила грустью сердце его спутницы. Подъехав к дому, госпожа Жюзер все еще говорила об этой бедняжке, которую накануне отвезла в воспитательный дом: что за жестокий опыт, последнее разочарование, навсегда лишившее ее надежды обрести когда-нибудь добродетельную служанку. Возле двери она пригласила Трюбло заглянуть к ней как-нибудь, чтобы поболтать. Но он сослался на занятость и отказался.

В этот момент мимо прошла вторая госпожа Кампардон. Они раскланялись с ней. Гур сообщил им о счастливом разрешении госпожи Пишон от бремени: трое детей для мелкого служащего – полное безумие; консьерж даже дал понять, что, если речь зайдет о четвертом, домовладелец откажет им от квартиры, большие семьи наносят вред дому. Но они неожиданно умолкли: по вестибюлю, оставив за собой тонкий аромат вербены, легкой походкой прошла дама под вуалью. Она миновала Гура, а тот сделал вид, что не заметил ее. Еще с утра он приготовил все, что необходимо для ночной работы господину с четвертого этажа.

– Берегитесь! – поспешно крикнул он госпоже Жюзер и Трюбло. – Они передавят нас как собак.

Из ворот выезжали жильцы с третьего этажа. Фыркали лошади, сидящие в ландо родители улыбались, глядя, как их детишки, двое белокурых малюток, вырывают друг у друга букет роз.

– Что за люди! – сердито проворчал консьерж. – Даже не пошли на похороны – боялись выказать почтение, как остальные… Из тех, кто никого в грош не ставит, а о них самих много чего можно было бы порассказать!

– Что именно? – с большим интересом спросила госпожа Жюзер.

И Гур поведал, что приходили из полиции, да-да, из полиции! Жилец с третьего этажа написал такой пакостный роман, что ему самое место в тюрьме Мазас.

– Это ужас, что такое, – с отвращением продолжал он. – В романе полно гадостей про порядочных людей. Говорят даже, будто там и про нашего домовладельца есть; ну совершенно господин Дюверье собственной персоной! Какая дерзость!.. То-то они скрываются и не заводят знакомства с нашими жильцами! Теперь-то нам известно, что они там кропают, прикидываясь домоседами. И как видите, разъезжают в каретах, ведь их гадости продаются на вес золота!

Это особенно возмущало Гура. Госпожа Жюзер читала только стихи, Трюбло заявлял, что он не силен в литературе. Однако оба они осуждали господина с третьего этажа за то, что тот замарал своей писаниной дом, где проживает его семья. Но тут вдруг из глубины двора до них донеслись страшные крики и площадная брань.

– Ах ты, жирная свинья! Как спасать твоих любовников, так я хороша!.. Слышишь, ты, проклятая ведьма! Я к тебе обращаюсь!

Изгнанная Бертой Рашель отводила душу на черной лестнице. Эту молчаливую и почтительную девушку, из которой другие служанки не могли вытянуть ни одного нескромного слова, словно прорвало. Ее вывело из себя уже то, что хозяйка вернулась к хозяину, которого горничная с момента расставания супругов нещадно обворовывала, а тут окончательно разъярилась, когда вдобавок получила приказание вызвать рассыльного, чтобы тот снес вниз ее сундук. В оцепенении замерев на кухне, Берта слушала ее крики. Встав в дверях, Огюст вознамерился проявить хозяйскую властность, и теперь ему в лицо неслись чудовищные обвинения и грязная ругань.

– Да-да, – не унималась разъяренная служанка, – ты не вышвыривала меня вон, когда за спиной у твоего рогоносца я прятала твои рубашки!.. А помнишь тот вечер, когда твоему любовнику пришлось натягивать носки среди моих кастрюль, пока я пыталась задержать твоего муженька, чтобы ты успела немного охолонуться!.. Шлюха, вот ты кто!

Задыхаясь от возмущения, Берта бросилась вглубь квартиры. Но Огюсту пришлось проявить стойкость: от каждого из выкрикнутых на всю лестницу поганых разоблачений он бледнел, его трясло, но он только машинально твердил: «Мерзавка! Мерзавка!» – и не находил других слов, чтобы выразить свое отвращение к этим откровенным подробностям измены, которые узнал именно в тот день, когда простил жену. Между тем на площадки черной лестницы выскочили все служанки. Они свешивались через перила, стараясь не пропустить ни слова; но даже их потрясло неистовство Рашель. Горестное изумление постепенно заставило их отступить в свои кухни. Скандал перешел все мыслимые границы. Общее мнение выразила Лиза.

– Ну нет, – сказала она. – Мало ли кто что болтает промеж собой, но бросаться так на хозяев – это уж слишком.

Тем временем все постепенно начали расходиться, оставив Рашель в одиночестве отводить душу, потому что было неловко выслушивать неприятные слова, тем более что теперь она уже честила весь дом. Гур первым удалился к себе: чего еще ждать от разъяренной женщины. Госпожа Жюзер, чью чувствительную душу жестоко ранило столь внезапное разоблачение любовных интриг, была так ошеломлена, что из опасения, как бы она не лишилась чувств, Трюбло был вынужден проводить ее. Что за беда? Все уже утряслось, от скандала не осталось и следа, дом снова погружался в добропорядочную отрешенность. Надо же было этой мерзкой твари снова разворошить то, что давно уже похоронено и забыто!

– Я всего лишь служанка, но я порядочная девушка! – кричала Рашель, вкладывая в эти вопли свои последние силы. – Ни одна из этих потаскух, всех этих дамочек в вашем поганом доме, не стоит меня!.. Конечно, я уйду, меня от вас с души воротит!

По ступенькам неторопливо спускались аббат Модюи и доктор Жюйера. Они все слышали. Теперь на лестнице стояла глубокая тишина, двор опустел; двери казались замурованными, ни одна занавеска не шелохнулась на окне; и от запертых квартир веяло исполненным достоинства покоем.

В подворотне священник остановился, словно сраженный внезапной усталостью.

– Сколько горя! – печально пробормотал он.

Врач кивнул и ответил:

– Это жизнь.

От умирающего или новорожденного каждый выходил со своим мнением. Несмотря на противоположность взглядов, они порой сходились в том, что касается человеческого несовершенства. Оба были посвящены в одни и те же тайны: если священник исповедовал этих дам, то доктор вот уже тридцать лет принимал у матерей роды и лечил болезни дочерей.

– Господь оставил их, – продолжал первый.

– Нет, – возразил второй, – не впутывайте сюда Бога. Женщины делятся на тех, кто плохо себя чувствует, и тех, кто плохо воспитан.

И, не дожидаясь ответа, тотчас обесценил свое суждение, жестоко обрушившись на империю: при республике дела несомненно пошли бы гораздо лучше. Однако наряду с его убогими высказываниями посредственного профессионала проскальзывали справедливые замечания давно практикующего врача, хорошо знакомого с изнанкой жизни своего квартала. Он напускался на женщин: одних растлевает или оглупляет кукольное воспитание, чувства и страсти других извращает наследственный невроз, и все они непременно заканчивают падением, грязным и глупым, не испытывая ни желания, ни удовольствия. Впрочем, не более тепло он отзывался и о мужчинах, этих молодчиках, что прожигают жизнь, прикрываясь лицемерием и хорошим тоном. И в якобинской горячности доктора слышался звон похоронного колокола по классу погрязшей в разложении буржуазии, чьи прогнившие устои трещат и рушатся сами собой. Затем он снова сбился, заговорил о варварах и о всеобщем счастье.

– Я более религиозен, чем вы, – под конец заключил он.

Казалось, священник молча слушал доктора. Однако он не слышал его, ибо был погружен в горестные размышления. Помолчав, аббат Модюи пробормотал:

– Они не ведают, что творят, да сжалятся над ними Небеса!

Покинув дом, они неторопливо двинулись по улице Нёв-Сент-Огюстен. Из опасений, что наговорили лишнего, оба молчали, поскольку положение призывало каждого из них к определенной сдержанности. Они дошли до конца улицы и, подняв голову, заметили госпожу Эдуэн, которая улыбалась им с порога «Дамского Счастья». Позади нее стоял Октав. Он тоже улыбался. Как раз нынче утром, после серьезного разговора, было принято решение относительно их брака. Они дождутся осени. И обоих радовало, что все определилось.

– Добрый вечер, господин аббат! – радостно приветствовала его госпожа Эдуэн. – А вы, доктор, вечно спешите?

В ответ тот сделал комплимент ее цветущему виду, и она добавила:

– О да, будь я у вас единственной пациенткой, туго бы вам пришлось.

Они немного поболтали. Когда доктор упомянул о родах Мари, Октав был рад узнать о счастливом разрешении от бремени своей бывшей соседки. А узнав, что родилась третья девочка, он воскликнул:

– Стало быть, муж никак не может заполучить мальчика!.. Она-то надеялась, что мальчишку старики Вийомы еще как-нибудь переварят; но уж девочку-то ни за что не потерпят.

– Согласен, – подхватил доктор. – Известие о беременности настолько сразило их, что оба слегли. И даже позвали нотариуса, чтобы зятек даже никакой мебелишки не получил в наследство.

Они посмеялись. Только священник потупился и хранил молчание. Госпожа Эдуэн встревожилась, не болен ли он. Да, он чувствует, что очень устал, и ему надо отдохнуть. И, сердечно распрощавшись с собеседниками, аббат двинулся по улице Сен-Рош все так же в сопровождении доктора. Перед церковью тот внезапно спросил:

– Что, скверная у нас клиентура?

– Вы о ком? – удивленно спросил священник.

– Об этой даме, что торгует тканями… Плевать ей и на вас, и на меня. Она не нуждается ни в молитвах, ни в пилюлях. К чему они, когда у человека все хорошо.

Доктор удалился, а священник вошел в церковь.

Из широких окон с белыми, желтыми и нежно-голубыми стеклами витражей падал яркий дневной свет. Тишину пустынной церкви, где в безмятежном сиянии дремали облицованные мрамором стены, хрустальные светильники и золоченая кафедра, не нарушали ни звуки, ни шорох шагов. Это была благоговейная отрешенность, роскошная нега буржуазной гостиной, где ради большого вечернего приема с мебели сняли чехлы. Только у капеллы Богоматери Семи Скорбей молилась женщина, глядя, как пылают свечи, распространяющие запах горячего воска свечи.

Аббату Модюи хотелось домой. Но охватившее его сильное смятение и настоятельная потребность заставили священника войти в церковь и остаться здесь. Ему казалось, что Господь взывает к нему далеким и едва различимым голосом, а он не может различить Его велений. Священник медленно шел вдоль нефа церкви и пытался разобраться в себе, унять свои тревоги. Когда он обходил хоры, все его существо потрясла необычайная картина.

Позади лилейно-белой капеллы Пресвятой Девы, за драгоценными украшениями капеллы Поклонения волхвов, где семь золотых светильников, семь золотых канделябров и позолоченный алтарь мерцали в рыжевато-коричневом свете золотистых витражей, в глубине, в далекой таинственной тьме за скинией ему явилось трагическое видение, потрясающее своим драматизмом и простотой: распятый на кресте Христос между рыдающими Марией и Магдалиной; освещенные сверху невидимым лучом, эти белые статуи отчетливо выделялись на фоне голой стены, словно бы выступали из нее и росли, превращая кровоточащую человечность этой смерти и этих слез в божественный символ вечной скорби.

Ошеломленный, священник рухнул на колени. Он сам выбелил этот гипс, устроил такое освещение, сам подготовил это грандиозное зрелище и, когда сняли леса и архитектор с рабочими ушли, первым испытал потрясение. От невыразимой суровости Голгофы веяло холодом, леденящее дуновение сбило его с ног. Ему казалось, что он почувствовал дыхание Господа, и он склонился перед Ним, раздираемый сомнением, терзаемый страшной мыслью о том, что он, возможно, плохой пастырь.

О Господи, неужто пробил час, когда пора перестать таить под покровом религии язвы этого гниющего мира? Стало быть, он не должен больше способствовать лицемерию своей паствы, быть церемониймейстером, который управляет парадом глупостей и пороков? Должен ли он позволить всему рухнуть, даже если сама Церковь будет погребена под обломками? Да, таково, без сомнения, было Божественное повеление, ибо у него уже недоставало воли двигаться вперед среди мирской тщеты и он изнемогал от бессилия и отвращения. Он задыхался; на него давила вся та грязь, с которой он соприкасался с утра. И, протянув руки в страстной мольбе, он просил о прощении, о прощении за свою ложь, за трусливое попустительство и за тесное соседство с бесчинствующими. Страх перед Господом охватывал все его существо, он видел Бога, который отвергал его, который запрещал ему и дальше злоупотреблять Его именем, Бога разгневанного, решившего наконец истребить преступивший Его законы народ. Вся светская терпимость исчезала, уступив место безудержным угрызениям совести, и оставалась лишь вера христианина, испуганная, мятущаяся в слепых поисках спасения. Каков же верный путь, Господи, как следовало поступить среди этого доживающего свой век общества, которое прогнило насквозь, вплоть до священников?

И тогда, не отводя взгляда от Голгофы, аббат Модюи разрыдался. Он плакал, как Мария и Магдалина, он оплакивал мертвую истину, опустевшее небо. А в глубине, среди мраморов и драгоценных украшений высился огромный гипсовый Христос, в котором уже не осталось ни капли крови.

В декабре, на восьмой месяц своего вдовства, госпожа Жоссеран впервые согласилась поужинать не дома. Впрочем, ужин был почти семейный, у Дюверье, – им Клотильда открывала новую череду своих зимних суббот. Накануне госпожа Жоссеран предупредила Адель, что той придется спуститься помочь Жюли вымыть посуду. В дни приемов эти дамы уступали друг другу свою прислугу.

– Главное, постарайся работать как следует, – посоветовала служанке госпожа Жоссеран. – Не знаю, что с тобой в последнее время, ты какая-то вялая… И при этом безмерно растолстела.

Адель же попросту была на девятом месяце беременности. Она и сама долгое время полагала, что толстеет, хотя это ее удивляло. И она, вечно голодная, с пустым желудком, страшно злилась, когда хозяйка при гостях, указывая на нее, торжествующе заявляла: те, кто упрекает ее, что она отмеривает служанке хлеб по весу, пусть пойдут и глянут на эту толстую обжору – что, у нее живот округлился не оттого, что она хорошо питается? Когда же Адель наконец, при всей своей глупости, поняла, какая беда с ней стряслась, она раз двадцать сдерживалась, чтобы со всей прямотой не рассказать, в чем дело, хозяйке, которая и правда злоупотребляла ее положением, чтобы вся округа поверила, будто она хорошо кормит прислугу.

Но с этого момента Адель от страха совсем одурела. В ее слабом сознании всплыло то, что ей внушали в родной деревне. Она решила, что опозорена, вообразила, что, если она признается в своей беременности, за ней придут жандармы, и, чтобы скрыть это обстоятельство, употребила всю хитрость дикого зверя. Она скрывала приступы тошноты, невыносимые головные боли и страшные запоры, которыми страдала. Дважды, помешивая соус у плиты, она думала, что ей пришел конец. К счастью, она больше раздалась в бедрах, и живот выпирал не слишком; и хозяйка так ничего и не заподозрила – напротив, она даже гордилась этой чудесной дородностью. Вдобавок бедняжка так утягивалась, что едва дышала. Ей казалось, что живот у нее не такой уж огромный; только вот ей все-таки было тяжело мыть кухню. Последние два месяца стали для Адель самыми мучительными из-за постоянных болей, которые она переносила в героическом молчании.

В тот вечер Адель отправилась спать около одиннадцати. Мысль о завтрашнем вечере приводила ее в ужас: опять работать как вол, опять терпеть понукания Жюли! А она уже не могла ходить, да и низ живота сильно крутило. Однако роды по-прежнему представлялись ей далеко и как-то смутно; в надежде, что все в конце концов уладится, она предпочитала не думать о них, отложить эти мысли на потом. Потому-то она никак и не готовилась, и вдобавок она не знала симптомов и была не способна ни вспомнить дату, ни высчитать срок; она попросту не думала об этом и не строила планов. Только лежа на спине в постели, она чувствовала себя хорошо. С вечера подморозило, поэтому она улеглась, не снимая чулок, задула свечу и стала ждать, когда ей станет тепло. Она уже засыпала, но слабая боль заставила ее снова открыть глаза. Кожу как будто слегка пощипывало, словно какая-то муха жалила ее в живот вокруг пупка; потом пощипывание прекратилось, и она, привычная к странному и необъяснимому, что происходило в ней, совсем успокоилась. Но вдруг, после получаса дурного сна, ее разбудила тупая резь. На сей раз Адель разозлилась – неужто теперь еще и колики начнутся? Хороша же она будет завтра, если придется всю ночь бегать на горшок! Ее еще вечером беспокоила мысль о расстройстве желудка, она ощущала тяжесть и боялась беды. Но подумала, что справится, растерла живот, и боль как будто утихла. Прошло всего пятнадцать минут, и боль вернулась, еще сильнее.

– Пес тебя раздери! – вполголоса выругалась Адель и на сей раз решила встать.

В темноте она вытащила из-под кровати горшок, присела и только безрезультатно измучила себя. Комната промерзла, Адель дрожала от холода. Через десять минут резь прекратилась, и она опять улеглась. Но спустя десять минут колики возобновились. Она поднялась, сделала очередную попытку и вернулась в постель, чтобы насладиться парой минут покоя. Затем Адель скрутило с такой силой, что ей пришлось подавить стон. Ну что за глупость, в конце концов! Хочется ей или не хочется? Теперь боли уже не прекращались, они сделались почти постоянными и сопровождались неприятными схватками, как будто чья-то грубая рука сжимала что-то у нее в животе. Адель наконец поняла; она содрогнулась всем телом и, укутавшись с головой одеялом, пробормотала:

– Ах ты боже мой! Боже мой! Так вот оно что!

Ее охватила тревога, она ощутила потребность ходить, выгуливать свою боль. Она больше не могла оставаться в постели, поэтому запалила свечу и принялась кружить по комнате. Во рту пересохло, ее мучила нестерпимая жажда, на щеках пламенели красные пятна. Когда очередная схватка сгибала ее пополам, она опиралась о стену или хваталась за стул. Часы проходили в тяжелом топтании; опасаясь шуметь, она даже не решалась обуться и спасалась от холода только наброшенной на плечи ветхой шалью. Пробило два часа, потом три.

– Где же добрый Боженька! – тихонько твердила она; ей было необходимо говорить и слышать себя. – Что-то уж больно долго, это никогда не закончится.

Впрочем, подготовительная работа продолжалась, тяжесть опускалась все ниже. Даже когда живот давал ей хоть немного вздохнуть, ее упорно и неистово терзали боли в самом низу. И чтобы немного облегчить их, она ухватила себя руками за ягодицы и, раскачиваясь из стороны в сторону, как утка, продолжала ходить, без обуви, в одних только грубых чулках, которые закрывали ей ноги до колен. Нет никакого доброго Боженьки! Ее набожность бунтовала, ее покорность вьючного животного, с которой она приняла беременность как еще одну тяжкую обязанность, улетучилась. Стало быть, мало того что она никогда не наедалась досыта, вечно была грязной и неуклюжей замарашкой, над которой издевается весь дом, так хозяева еще наградили ее ребенком! Вот подлецы! Хотя она не могла бы сказать, который из них, старый или молодой, потому что старый еще досаждал ей после Масленицы. Впрочем, и того и другого это теперь не беспокоило, они свое получили, а ей теперь расхлебывать! Хорошо бы пойти и родить у них под дверью, на коврике. Но Адель снова охватил ужас: ее бросят в тюрьму, лучше все стерпеть.

– Подлецы!.. – между двумя схватками сдавленным голосом твердила она. – Слыханное ли дело, такая напасть… Боже мой! Я умираю!

С обезображенным страданием лицом, она сведенными судорогой руками все сильнее стискивала ягодицы, свои бедные жалкие ягодицы и продолжала раскачиваться. Вокруг ни шороха; все спали. За одной стеной гудел басовитый храп Жюли, за другой тоненько, словно дудочка, посвистывала Лиза.

Пробило четыре часа, когда Адель внезапно почувствовала, что у нее лопается живот. Что-то со страшной болью разорвалось, хлынули воды, чулки намокли. Некоторое время Адель не шевелилась, перепуганная и ошеломленная; она решила, что освобождается таким образом. Может даже быть, что она вовсе и не беременна; и, опасаясь какой-то другой болезни, молодая женщина принялась разглядывать себя, смотреть, не вытекла ли из нее вся кровь. Но она испытывала облегчение и на несколько минут присела на сундук. Выпачканная комната тревожила ее, свеча догорала. Потом, поняв, что уже не может ходить, и ощутив, что конец близок, она еще нашла в себе силы расстелить на кровати старую круглую клеенку, которую дала госпожа Жоссеран, чтобы Адель накрыла ею свой туалетный столик. И едва она успела лечь, как начались роды.

В течение полутора часов нестерпимые боли становились все сильнее. Внутренние схватки прекратились, теперь в стремлении освободиться от давящей на тело невыносимой тяжести Адель сама напрягала мышцы живота и поясницы. Еще дважды мнимые позывы вынуждали ее встать с постели и на ощупь лихорадочно нашарить горшок. Второй раз она едва не осталась на полу. При каждом новом усилии ее сотрясала дрожь, лицо горело, по шее струился пот, а она грызла простыни, чтобы заглушить стоны и невольный страшный вопль – так кричит рубящий дуб дровосек: «Уух!»

В перерывах между потугами она бормотала, словно обращаясь к кому-то:

– Нет, это невозможно… он не выйдет… он слишком большой…

Закинув голову и раздвинув ноги, она обеими руками цеплялась за железную спинку кровати, которая сотрясалась от ее судорог. К счастью, это были великолепные роды, ребенок сразу шел головкой. Порой она, уже появившись, словно бы хотела вернуться назад, но ее вновь выталкивали эластичные ткани, натянутые так, что едва не рвались. При каждом возобновлении родовой деятельности жестокие конвульсии сдавливали Адель, а боль стискивала, словно железным поясом. И наконец кости подались и хрустнули, от испуга ей показалось, что все у нее внутри сломалось, что спереди и сзади все лопнуло и образовалась одна большая дыра, из которой теперь вытекает ее жизнь; и между ее бедрами на постель, в лужу экскрементов и кровавой слизи, выскользнул ребенок.

Она издала громкий крик – яростный и торжествующий крик матери. В соседних комнатах зашевелились, тягучие со сна голоса вопрошали: «В чем дело? Убивают? Кого-то насилуют? Что же так орать-то во сне!» Встревожившись, Адель снова прихватила зубами простыню; она сдвинула ноги и навалила на мяукающего, как котенок, ребенка одеяло. Но Жюли, перевернувшись на другой бок, уже опять храпела, а уснувшая Лиза даже не посвистывала. Адель четверть часа испытывала несказанное облегчение, бесконечную сладость покоя и отдыха. Она была словно мертвая и наслаждалась чувством собственного небытия.

Но потом резь вернулась. От страха Адель очнулась: неужто будет еще и второй? Хуже всего было то, что, открыв глаза, она обнаружила себя в кромешной темноте. Ни свечного огарка! Так и оставайся здесь одна, в мокрых тряпках, с чем-то скользким между ног, с чем она не знает, что делать! Даже для собак есть врачи, а для нее нет. Вот и подыхай вместе со своим младенцем! Тут она вспомнила, как помогала у госпожи Пишон, дамочки напротив, когда та родила. Как о ней заботились, как боялись потревожить ее. Тем временем ребенок перестал мяукать; Адель вытянула руку, пошарила и нащупала какую-то торчащую у него из живота кишку; ей вспомнилось, что она видела, как это завязали и перерезали. Глаза молодой женщины уже привыкли к темноте, встающая луна тускло освещала комнату. То на ощупь, то движимая инстинктом, она, не вставая, сделала долгую и трудную работу: сдернула с крючка висевший в изголовье фартук, оторвала тесемку, перевязала кишку и обрезала ее ножницами, которые достала из кармана юбки. Вся в поту, Адель снова улеглась. Бедный малыш; конечно, она не собирается его убивать.

Но резь продолжалась, Адель понимала, что еще не все сделано, что-то внутри мешало ей и схватки изгоняли это из нее. Она потянула за кишку, поначалу осторожно, потом сильно дернула. Что-то оторвалось, и из нее вывалился целый ком, который она выбросила в горшок. На этот раз, слава богу, все и правда было кончено, она больше не мучилась. Только по ногам текла теплая струйка крови.

Должно быть, около часу она дремала. Пробило шесть, когда осознание случившегося снова разбудило ее. Время поджимало; Адель с трудом поднялась, принялась делать то, что постепенно приходило ей на ум, хотя ничего не было обдумано заранее. Луна заливала комнату холодным светом. Одевшись, Адель завернула ребенка в рваные простыни, а затем еще обложила двумя старыми газетами. Младенец молчал, но сердечко у него билось. Она забыла посмотреть, мальчик это или девочка, поэтому развернула газеты. Это оказалась девочка. Еще одна бедняжка! Забава для кучера или лакея, как эта найденная на пороге Луиза! Слуги все еще спали, так что она смогла выйти; заспанный Гур потянул за шнурок и открыл ей ворота. Адель незаметно положила свой сверток на тротуар в пассаже Шуазель, где как раз открывали решетки, и спокойно поднялась к себе. Она никого не повстречала. Наконец-то, впервые в жизни, удача была на ее стороне!

Она тотчас прибрала комнату. Свернула клеенку и затолкала под кровать, опорожнила горшок, а вернувшись, протерла пол. От изнеможения она побледнела как мел, из нее по-прежнему текла кровь. Сунув между ног полотенце, Адель снова легла. Так ее и обнаружила госпожа Жоссеран, когда около девяти утра, очень удивленная, что служанка не спустилась к ней, решила сама подняться. Когда та пожаловалась на жестокий понос, который терзал ее всю ночь напролет, хозяйка воскликнула:

– Вот черт, опять чем-то объелась! Так и норовишь набить брюхо!

Однако, встревоженная ее бледностью, она предложила вызвать доктора, но была рада сэкономить три франка, когда больная поклялась, что ей просто-напросто требуется покой. После смерти мужа госпожа Жоссеран жила со своей дочерью Ортанс на пенсию, которую выплачивали братья Бернгейм, что не мешало ей с горечью называть их изуверами. Теперь она питалась еще хуже, чтобы не утратить собственное достоинство, отказавшись от квартиры и приемов по вторникам.

– Ну-ну, вздремни, – сказала она. – На обед у нас еще есть холодная говядина, а ужинаем мы не дома. Если ты не сможешь спуститься и помочь Жюли, она справится и без тебя.

Ужин у Дюверье прошел в сердечной атмосфере. Собралась вся родня: обе четы Вабров, госпожа Жоссеран, Ортанс, Леон, пришел даже дядюшка Башляр, который вел себя вполне пристойно. Помимо этого, пригласили Трюбло, чтобы занять свободное место, и мадам Дамбревиль, чтобы не разлучать ее с Леоном. Женившись на племяннице, молодой человек снова оказался в объятиях тетушки, которая еще была нужна ему. Их встречали вдвоем во всех гостиных, и они всякий раз приносили свои извинения за отсутствие молодой жены, которую то грипп, то лень, объясняли они, удерживает дома. В тот вечер все сидевшие за столом сокрушались, что мало знакомы с ней: а ведь ее все так полюбили, и уж до чего она хороша собой! Затем речь зашла о хоре, Клотильда хотела, чтобы он выступил в конце вечера; это снова была сцена «Благословения кинжалов», но теперь с пятью тенорами – нечто законченное, величественное. Вот уже два месяца сам Дюверье, вновь ставший радушным хозяином, зазывал друзей дома, всякий раз при встрече повторяя: «Мы вас совсем не видим, приходите же, у жены снова будет петь хор». Посему после закусок говорили исключительно о музыке. Когда подали шампанское, за столом царило самое блаженное добродушие и самое искреннее веселье.

Потом, после кофе, когда дамы остались в большой гостиной возле камина, в малой образовался мужской круг, и пошли серьезные разговоры. Прибыли и другие гости. Вскоре, помимо тех, кто присутствовал на ужине – не считая Трюбло, который сразу исчез, – появились Кампардон, аббат Модюи и доктор Жюйера. С первой же фразы речь зашла о политике. Всех этих господ занимали прения в палатах, и они все еще обсуждали успех списка оппозиционеров, который целиком прошел в Париже во время майских выборов. Несмотря на кажущуюся радость, это торжество фрондирующей буржуазии смутно тревожило их.

– Бог мой, господин Тьер, несомненно, талантливый человек! – заявил Леон. – Однако в свои речи о Мексиканской экспедиции он вносит столько язвительности, что напрочь лишает их значения.

– Мадам Дамбревиль похлопотала, его только что назначили докладчиком в суде, и он тотчас переменил свои взгляды. От жадного до славы демагога в нем не осталось ничего, кроме разве что несносной нетерпимости к теории.

– Вы обвиняете правительство во всех грехах, – улыбаясь, заметил доктор. – Надеюсь, вы все-таки проголосовали за господина Тьера.

Молодой человек предпочел не ответить. Страдавший несварением желудка Теофиль, которого снова мучили сомнения относительно верности жены, воскликнул:

– А вот я за него голосовал… Если люди отказываются жить как братья, тем хуже для них!

– И для вас тоже, не так ли? – заметил Дюверье; он говорил мало, зато с глубоким смыслом.

Растерявшись, Теофиль взглянул на него. Огюст уже не решался признаться, что тоже голосовал за Тьера. Но тут, к удивлению присутствующих, дядюшка Башляр выразил приверженность легитимистской позиции: в глубине души он полагал, что это хороший тон. Кампардон горячо согласился с ним; сам-то он воздержался, поскольку официальный кандидат, господин Девинк, не давал достаточных гарантий с точки зрения Церкви. После чего Кампардон яростно обрушился на недавно опубликованную «Жизнь Иисуса».

– Сжечь следовало бы не книгу, а ее автора! – с негодованием повторял он.

– Пожалуй, вы чересчур категоричны, друг мой, – примирительным тоном прервал его аббат. – Хотя симптомы и правда становятся угрожающими… Поговаривают о том, что пора изгнать папу, в парламенте волнения, мы движемся к пропасти.

– Тем лучше, – бросил доктор Жюйера.

Тут уж возмутились все. А доктор продолжал нападать на буржуазию, грозил, что народ запросто выставит ее вон, когда захочет сам наслаждаться жизнью: присутствующие яростно перебивали его, кричали, что буржуазия есть само воплощение добродетели и трудолюбия, защита нации. Наконец Дюверье повысил голос. Он громко признался, что проголосовал за Девинка, но не потому, что совершенно согласен с мнением Девинка, но потому, что тот являет собой знамя порядка. Да, разгул Террора может вернуться. Замечательный государственный деятель Руэр, сменивший на его посту Бильо, так прямо и сказал с трибуны.

– Победа вашего списка – это первое сотрясение здания. Берегитесь, как бы оно не рухнуло на вас! – образно закончил свою тираду Дюверье.

Все замолкли, внутренне испугавшись, что, слишком увлекшись, едва не повредили своей личной безопасности. Они уже представляли, как в их дома врываются черные от пороха и запекшейся крови рабочие, насилуют их служанок и пьют их вино. Разумеется, император заслужил урок; однако они уже сожалели, что урок этот оказался чересчур строгим.

– Да полно вам, успокойтесь! – насмешливо сказал Жюйера. – Вас еще спасут ружейными выстрелами.

Тут уж он загнул, его сочли оригиналом. Впрочем, именно из-за этих чудачеств доктор до сих пор не растерял своих пациентов. Так что он не отступил и возвратился к извечному спору с аббатом Модюи о грядущем исчезновении Церкви. Теперь Леон был на стороне священника: он любил порассуждать о Провидении и по воскресеньям сопровождал мадам Дамбревиль к утренней мессе.

Тем временем гости все прибывали, большая гостиная наполнилась дамами. Валери и Берта откровенничали, как старые подруги. Очевидно, чтобы заменить бедняжку Розу, которая в этот час уже лежала в постели и читала Диккенса, архитектор привел вторую госпожу Кампардон, и та делилась с госпожой Жоссеран секретом экономного отбеливания простыней без мыла. Одиноко усевшись в сторонке, Ортанс в ожидании Вердье не спускала глаз с двери. Но тут Клотильда, которая беседовала с мадам Дамбревиль, неожиданно поднялась и вытянула вперед руки. Вошла ее приятельница, супруга Октава Муре. Бракосочетание состоялось после окончания траура госпожи Эдуэн, в первых числах ноября.

– А что твой муж? – спросила хозяйка дома. – Он ведь сдержит слово?

– Да-да, – улыбаясь, ответила Каролина. – Уже идет, его в последний момент задержало какое-то дело.

Присутствующие перешептывались, с любопытством смотрели на нее, такую красивую и невозмутимую, как всегда, приветливую и уверенную в себе женщину, которой все удается. Госпожа Жоссеран пожала ей руку, как будто обрадовавшись встрече. Берта и Валери прекратили шушукаться и принялись спокойно и внимательно разглядывать наряд госпожи Муре – отделанное кружевом платье цвета соломы. Но стоявший в дверях малой гостиной, в этой атмосфере безмятежного забвения прошлого, Огюст, которого мало интересовала политика, проявлял все признаки изумленного негодования. Как? Его сестра принимает семью бывшего любовника его жены! К досаде обманутого мужа примешивалась зависть коммерсанта, разоренного торжествующим конкурентом; ведь, расширив торговлю и открыв отдел по продаже шелка, «Дамское Счастье» настолько истощило его средства, что пришлось взять компаньона. Он подошел к сестре и, пока все поздравляли госпожу Муре, шепнул Клотильде:

– Ты знаешь, что я этого не потерплю.

– Чего? – удивилась она.

– Жена еще ладно! Она мне ничего не сделала… Но если придет муж, я схвачу Берту за руку и мы при всех уйдем отсюда.

Она посмотрела на него и пожала плечами. Каролина – ее давнишняя подруга, разумеется, она не станет отказываться от встреч с ней и потакать капризам брата. Да и помнит ли хоть кто-то о той истории? Лучше не ворошить прошлого, о котором все, кроме него, давно забыли. Взвинченный, Вабр взглянул на Берту, ища у нее поддержки и рассчитывая, что она тотчас встанет и последует за ним. Однако та нахмурилась и призвала его к спокойствию: он что, спятил? Или он хочет сделаться еще большим посмешищем, чем прежде?

– Но я для того и хочу уйти, чтобы не быть посмешищем! – в отчаянии пробормотал он.

Госпожа Жоссеран склонилась к его уху и строго сказала:

– Это становится неприличным, на вас смотрят. Хоть раз ведите себя достойно.

Вабр умолк, но не смирился. Дамы испытывали неловкость. Одна только госпожа Муре, усевшись наконец перед Бертой рядом с Клотильдой, улыбалась и сохраняла спокойствие. Все исподтишка наблюдали за Огюстом, который укрылся в нише окна, где некогда решился его брак. От злобы у него начиналась мигрень, и время от времени он прислонялся лбом к ледяным стеклам.

Кстати, Октав сильно припозднился. На лестничной площадке он столкнулся с закутавшейся в шаль госпожой Жюзер. Та жаловалась на боль в груди: она поднялась с постели, только чтобы не нарушить данного обещания. Однако болезненное состояние не помешало ей обнять молодого человека и поздравить его с женитьбой.

– Как я рада, что все так удачно сложилось, друг мой! Право, я была в отчаянии и даже не надеялась, что вы так преуспеете… Признайтесь, негодник, чем же вы пленили ее?

Октав только улыбался и целовал ее пальцы. Но кто-то, легко, как козочка, взбегавший по лестнице, потревожил их. Октав удивился: ему показалось, что это Сатюрнен. Это и правда был Сатюрнен, который неделю назад вернулся из Мулино, потому что доктор Шассань снова отказался держать его у себя, по-прежнему не видя у него характерных признаков сумасшествия. Безумец несомненно собирается провести вечер у Мари Пишон, как это бывало прежде, когда его родители принимали гостей. И на Октава внезапно нахлынули воспоминания. Ему послышался сверху слабенький голосок: заполняя пустоту своего одиночества, Мари напевала романс; он как будто снова увидел ее, всегда одну, у колыбели спящей Лилит, с покорностью кроткой бестолковой жены ожидающей возвращения Жюля.

– Желаю вам всех благ семейной жизни, – повторяла госпожа Жюзер, нежно пожимая Октаву руки.

Чтобы не входить вместе с ней в гостиную, он задержался в прихожей; когда он снимал пальто, из ведущего в кухню коридора неожиданно появился взволнованный Трюбло во фраке и с непокрытой головой.

– Вы знаете, что ей очень нехорошо? – шепнул он Октаву, пока Ипполит провожал в гостиную госпожу Жюзер.

– Вы о ком?

– Да об Адель, служанке сверху.

Узнав о недомогании девушки, Трюбло, когда все вышли из-за стола, из дружеского участия поднялся к ней. Должно быть, у нее сильное желудочное расстройство; ей бы выпить добрый стакан подогретого вина, а у нее даже сахару нет. Но, заметив, что приятель равнодушно улыбается, произнес:

– Ну да, точно! Вы ведь теперь женаты, шалун вы этакий! Это вас больше не интересует… А я-то и забыл, видя, как вы по углам любезничаете с госпожой Все, что угодно, только не это!

Молодые люди вошли вместе. Дамы как раз беседовали о прислуге и так увлеклись, что поначалу даже не увидели их. Все с сочувствием кивали госпоже Дюверье, которая смущенно оправдывалась, почему оставила при себе Клеманс и Ипполита: он очень груб, но она так ловко помогает одеваться, что приходится закрывать глаза на все остальное. Вот ведь Валери и Берте никак не удается найти подходящих девушек; они уже отчаялись, надоели во всех бюро по найму; на кухне у них присланные служанки постоянно меняются. Госпожа Жоссеран яростно поносила Адель, рассказывая о ее крайней глупости и неряшливости, однако не выгоняла ее. Зато вторая госпожа Кампардон изо всех сил расхваливала Лизу: мол, настоящее сокровище, ее не в чем упрекнуть, иными словами, из тех служанок, кто достоин хороших денег.

– Теперь она нам как родная, – говорила вторая госпожа Кампардон. – Наша малышка Анжель посещает занятия в ратуше, и Лиза ее сопровождает… О, они дни напролет могли бы гулять вдвоем, мы совсем не тревожимся.

Именно в этот момент дамы заметили присутствие Октава. Он шел поздороваться с Клотильдой. Берта посмотрела на него и без всякого волнения, спокойно вернулась к разговору с Валери, которая обменялась с молодым человеком дружеским взглядом незаинтересованной приятельницы. Другие дамы, госпожа Жоссеран и мадам Дамбревиль, хоть и не кинулись с ним обниматься, с приязнью посмотрели на него.

– Наконец-то! – очень любезно сказала Клотильда. – Я уже начинала беспокоиться за наш концерт.

Госпожа Муре тихонько пожурила мужа за то, что он заставил себя ждать, и он принес свои извинения:

– Но, милый друг, я не мог… Я в отчаянии, сударыня. Но теперь я в вашем распоряжении.

Между тем дамы с тревогой поглядывали в сторону оконной ниши, где укрылся Огюст. В какой-то момент, когда, услыхав голос Октава, он обернулся, они испугались. Несомненно, его головная боль усиливалась, взгляд сделался тусклым, в нем ничего не отражалось, кроме уличных сумерек. Однако он решился, подошел сзади к сестре и сказал:

– Выпроводи их, иначе уйдем мы.

Клотильда снова пожала плечами. Тут Огюст, казалось, решил дать ей время подумать: он подождет еще несколько минут, тем более что Трюбло увлек Октава в малую гостиную. Дамам по-прежнему было не по себе, потому что они слышали, как муж шепнул на ухо своей жене:

– Если он вернется, ты встанешь и выйдешь вслед за мной… Иначе я снова водворю тебя к твоей матери.

Мужчины в малой гостиной оказали Октаву не менее теплый прием. Хотя Леон старался держаться с прохладцей, дядюшка Башляр и даже Теофиль, казалось, всем своим видом говорили, что родня обо всем забыла, и пожимали Октаву руку. Молодой человек поздравил Кампардона, который накануне был награжден орденом и теперь носил на груди широкую красную ленту. А сияющий архитектор пожурил Октава, что тот больше не поднимается к ним, чтобы провести пару часов с Розой: хоть вы теперь и женатый человек, все же не следует пренебрегать теми, с кем дружен уже пятнадцать лет. Но молодого человека не покидало беспокойство и удивление при виде Дюверье. Он не встречался с ним после выздоровления и с чувством неловкости смотрел на его свернутую влево челюсть, отчего лицо кривилось на сторону. Затем, когда советник заговорил, Октав удивился еще больше: его голос стал на два тона ниже и звучал теперь совсем глухо.

– Вы не находите, что ему гораздо лучше? – спросил Трюбло, отводя Октава к дверям в большую гостиную. – Это положительно придает ему определенную величавость. Позавчера я видел его в суде, он председательствовал… Да вот они как раз это обсуждают.

Мужчины действительно перешли от политики к нравственности. Они слушали Дюверье, который делился с ними подробностями одного дела, участие в котором советника привлекло особое внимание. Его даже собрались назначить председателем судебной палаты и представить к ордену Почетного легиона. Речь шла о детоубийстве, совершенном уже больше года назад. Бессердечная мать, настоящее животное, как он выразился, оказалась той самой башмачницей, что прежде жила в их доме, той самой высокой бледной девицей, чей непомерный живот приводил в такое негодование Гура. И ведь до чего глупа! Задумала разрезать младенца надвое и спрятала его в картонке для шляп; не сообразила даже, что этот живот ее выдаст! Разумеется, она рассказала присяжным нелепую жалостную историю, мол, соблазнитель ее бросил, она жила в нищете и голоде, а тут еще ребенок, которого ей нечем кормить, – вот и обезумела… Короче, все они так говорят. Ее следовало примерно наказать. Дюверье хвалился, что с поразительной ясностью обобщил мнения сторон, что порой определяет вердикт присяжных.

– И вы ее приговорили?

– К пяти годам, – ответил советник своим новым голосом, гнусавым и замогильным. – Пора поставить заслон потоку разврата, покуда он не затопил весь Париж.

Трюбло ткнул Октава локтем: оба они были в курсе неудавшегося самоубийства.

– Вы слышали? – прошептал он. – Кроме шуток, это как будто поставило ему голос: теперь он больше волнует, не так ли? Проникает в самое сердце… А если бы вы его видели, когда он стоит в широкой красной мантии со своей перекошенной рожей! Честное слово, он меня напугал, это было что-то поразительное! Да, представляете, в этом величии чувствовался даже какой-то шик – у меня аж сердце замерло!

Но тут Трюбло умолк и стал прислушиваться к разговору дам в большой гостиной. Они снова обсуждали прислугу. Нынче утром госпожа Дюверье сказала Жюли, что через неделю рассчитает ее, – разумеется, о ее стряпне ничего дурного не скажешь, но благопристойное поведение превыше всего. На самом же деле госпожа Дюверье, предупрежденная доктором Жюйера, тревожилась о здоровье сына, чьи проказы она терпела у себя в доме, чтобы следить за ним. У нее состоялось объяснение с Жюли, с недавнего времени испытывавшей недомогание, и та, будучи примерной кухаркой, которая не привыкла ссориться с господами, согласилась уйти через неделю, даже не соизволив возразить, что хотя она и дурно повела себя, однако не подхватила бы нехорошую болезнь, если бы не нечистоплотность Гюстава, сына хозяйки. Госпожа Жоссеран тотчас с негодованием встала на сторону Клотильды: несомненно, в вопросах нравственности следует быть неумолимой; вот она, к примеру, держит у себя распустеху Адель, несмотря на ее неряшливость и глупость, только ради исключительной порядочности этой дурехи. О, тут уж ее не в чем упрекнуть!

– Бедняжка Адель, – прошептал Трюбло, который расчувствовался, вспомнив о замерзающей наверху под тонким одеялом несчастной девушке. И, склонившись к уху Октава, с ухмылкой добавил: – Дюверье-то следовало бы отнести ей хотя бы бутылку бордо!

– Увы, господа, – продолжал между тем советник, – статистические таблицы свидетельствуют об угрожающем росте количества детоубийств. Вы нынче придаете слишком большое значение доводам чувств, а главное, чересчур злоупотребляете наукой, вашей так называемой физиологией, которая вскоре вообще отменит понятия добра и зла… От разврата не лечат, его рубят на корню.

Это его рассуждение было адресовано доктору Жюйера, который хотел объяснить случай башмачницы с медицинской точки зрения.

Впрочем, все присутствующие выказали свое отвращение и суровость: Кампардон не понимал причин порока, дядюшка Башляр вступался за детей, Теофиль требовал расследования, Леон рассматривал проституцию с точки зрения ее отношений с государством; а в это время Трюбло в ответ на вопрос Октава рассказывал ему о новой любовнице Дюверье – на сей раз это женщина очень порядочная, пожалуй, несколько перезрелая, но с романтической душой, стремящейся к высшим ценностям, в чем как раз и нуждается советник, чтобы облагородить свою любовь; иными словами, весьма достойная особа, вернувшая покой в его семью; эта дама вовсю использует Дюверье и без лишнего шума спит с его друзьями.

Молчал только аббат Модюи; со смятенной душой он печально опустил глаза.

Между тем все было готово к исполнению «Благословения кинжалов». Гостиная заполнилась слушателями, дамы теснились под ярким светом люстры и настенных ламп, по рядам стульев пробегал смех; воспользовавшись возбужденным гулом, Клотильда шепотом отчитала Огюста, который, завидев входящего с хористами Октава, схватил Берту за руку, понуждая ее подняться и выйти вслед за ним. Но силы покинули его, голову тисками сжимала мигрень, и, чувствуя молчаливое неодобрение дам, он испытывал все растущую неловкость. Суровые взгляды мадам Дамбревиль вызывали у него досаду, и даже вторая госпожа Кампардон не сочувствовала ему. Доконала его госпожа Жоссеран. Она неожиданно вмешалась, пригрозила, что заберет дочь и никогда не выплатит ему пятидесяти тысяч франков приданого; она всегда с оговоркой обещала это приданое. Затем обернулась к сидевшему позади нее, подле госпожи Жюзер, дядюшке Башляру и потребовала, чтобы тот повторил свои обещания. Старик прижал руку к сердцу: он знает свой долг, семья превыше всего. Потерпев поражение, Огюст отступил, снова укрылся в оконной нише и опять уткнулся пылающим лбом в ледяное стекло.

Октава посетило странное чувство, будто все начинается сначала. Словно и не прошло двух лет с тех пор, как он поселился на улице Шуазель. Жена была здесь, она улыбалась ему, и все же в его жизни, казалось, ничего не изменилось: каждый день безостановочно и бесконечно повторял прошедший. Трюбло указал ему сидящего возле Берты нового компаньона Вабра – щеголеватого блондинчика, который, говорят, осыпает ее подарками. Пребывающий в поэтическом настроении дядюшка Башляр раскрывал перед госпожой Жюзер свою нежную душу, и она умилялась, слушая его откровения о Фифи и Гелене. Сгибаясь пополам от приступов кашля, измученный подозрениями Теофиль отвел в сторонку доктора Жюйера и умолял, чтобы тот прописал его жене какое-нибудь лекарство, чтобы та унялась. Кампардон, не сводя глаз с Гаспарины, говорил о епархии в Эврё, затем о больших работах на новой улице Десятого Декабря, защищал Бога и искусство и посылал мир ко всем чертям – он же художник! А за одной жардиньеркой виднелась чья-то мужская спина, которую все девицы на выданье с любопытством разглядывали: это была спина Вердье, который беседовал с Ортанс. Оба были заняты неприятным объяснением, свадьбу снова предстояло отложить до весны – не выбрасывать же в разгар зимы на улицу женщину с ребенком.

Потом зазвучал хор. Архитектор, округлив рот, пропел первую фразу. Клотильда взяла аккорд и испустила свой вопль. И грянули голоса, звук постепенно наполнился и вдруг раскрылся с силой, от которой заколебалось пламя свечей и побледнели дамы. Трюбло, оказавшийся несостоятельным как бас, был вторично опробован как баритон. Зато внимание слушателей привлекли пять теноров, особенно Октав, и Клотильда пожалела, что не могла поручить ему сольную партию. Голоса смолкли, Клотильда, чтобы передать удаляющийся мерный шаг патруля, смягчила звук, и раздались аплодисменты. Ее и певцов осыпали похвалами. А в глубине соседней комнаты, позади тройного ряда черных фраков, Дюверье стискивал зубы, чтобы не завыть от тоски; из воспалившихся прыщей на его перекошенной челюсти сочилась кровь.

Затем, так же как прежде, всем подали чай – все в тех же чашках и с такими же бутербродами. Аббат Модюи ненадолго остался один в опустевшей гостиной. Через отворенную дверь он смотрел на толкотню гостей; побежденный, он улыбался; уже в который раз он, как распорядитель похоронной церемонии, который маскирует раковые опухоли, чтобы скрыть разложение, набрасывал покров религии на эту загнивающую буржуазию. Ему надо было спасать Церковь, потому что Господь не ответил на его отчаянный и горестный зов.

Наконец, когда пробило полночь, гости, как обычно по субботам, постепенно разошлись.

Кампардон вместе со второй госпожой Кампардон откланялся одним из первых. Леон и мадам Дамбревиль по-супружески не замедлили последовать за ними. Спины Вердье как не бывало, когда госпожа Жоссеран увела Ортанс, браня ее за то, что она называла романическим упрямством. Перепивший пунша дядюшка Башляр на минутку задержал в дверях госпожу Жюзер, чьи мудрые советы освежали его мысль. Сам же Трюбло стянул немного сахара, чтобы отнести Адель, и уже хотел было юркнуть в ведущий к кухне коридор, но смутился, заметив в прихожей Берту и Огюста. Поэтому он сделал вид, что ищет свою шляпу.

Но тут в сопровождении Клотильды вышли Октав с женой – они тоже спрашивали свою одежду. В небольшой прихожей стало тесно. Берта и госпожа Муре оказались притиснуты друг к другу, пока Ипполит шарил в гардеробной. Дамы обменялись улыбками. Затем, когда дверь открылась, мужчины, снова очутившись лицом к лицу, посторонились и из учтивости принялись пропускать друг друга. Наконец все раскланялись, и Берта согласилась выйти первой. А Валери, которая тоже уходила с Теофилем, снова взглянула на Октава дружеским взглядом незаинтересованной приятельницы. Они-то могли сказать друг другу все.

– До скорой встречи, не так ли? – любезно повторила госпожа Дюверье обеим парам, прежде чем вернуться в гостиную.

Октав вдруг запнулся. На площадке верхнего этажа он заметил компаньона, того холеного блондина. Спускавшийся от Мари Сатюрнен жал ему руки и в порыве непроизвольной нежности бормотал: «Друг… друг… друг». Сперва Октав ощутил укол странной ревности. Потом улыбнулся. Все это было в прошлом, перед ним промелькнули его любовные похождения, его парижская кампания: снисходительность славной малютки Пишон, неудача с Валери, о которой он сохранил приятное воспоминание, его нелепая интрижка с Бертой, о чем он сожалел как о потраченном впустую времени. Теперь цель достигнута, Париж завоеван. Октав учтиво следовал за той, кого про себя по-прежнему называл госпожой Эдуэн, и наклонялся, поправляя трен ее платья, чтобы не зацепился за металлические прутья на ступеньках.

Дом снова выглядел оплотом буржуазного достоинства. Октаву показалось, что он слышит, как Мари тихонько напевает все тот же давнишний романс. Под аркой он повстречал возвращавшегося Жюля: госпожа Вийом очень плоха, но отказывается видеть дочь. Все разошлись, увлеченные спором доктор и аббат были последними, Трюбло украдкой поднялся к Адель, чтобы позаботиться о ней, и жарко натопленная пустынная лестница со своими целомудренными дверями, охранявшими спальни добропорядочных семейств, погрузилась в дрему. Пробило час, когда Гур, которого супруга уютно поджидала в постели, выключил газовое освещение. И дом, окутанный торжественным мраком, словно бы потонул в благопристойном сне. Все стихло, жизнь вновь обретала свой безучастный и нелепый облик.

Наутро, после ухода Трюбло, который с отеческой нежностью ухаживал за ней всю ночь, Адель дотащилась до своей кухни, чтобы отвести подозрения. Ночью началась оттепель; страдая от духоты, Адель потянулась, чтобы открыть окно, когда в глубине тесного двора раздался сердитый голос Ипполита.

– Чертовы свиньи! Кто опять вылил грязную воду?.. Пропало хозяйкино платье!

Почистив платье госпожи Дюверье, лакей вывесил его проветриться и теперь обнаружил, что оно облито скисшим бульоном. Из всех окон тотчас высунулись служанки и принялись страстно оправдываться. Затычку выбило, из сточной канавы хлынул поток отвратительных слов. В оттепель из отсыревших стен сочилась влага, из темного дворика поднималось зловоние, словно таяла вся скрытая гниль всех этажей и выделялась через сточную трубу дома.

– Это не я, – перегнувшись во двор, крикнула Адель. – Я как раз иду.

Лиза резко подняла голову:

– Глядите-ка! Вы уже на ногах?.. И что, каково? Вы ведь едва концы не отдали?

– О да, у меня были такие рези, а это не шутка, доложу я вам!

На этом перебранка прекратилась. Новые служанки Валери и Берты, здоровенная кобыла и дохлая кляча, как их прозвали, с любопытством смотрели на бледное лицо Адель. Даже Виктория и Жюли захотели на нее взглянуть и так запрокинули голову, что едва не свернули себе шею. Все что-то подозревали – с чего бы вдруг так корчиться и орать.

– Вы, видать, мидий объелись, – предположила Лиза.

Остальные прыснули, хлынул новый поток грязи.

– Да замолчите вы со своими гадостями! – лепетала перепуганная Адель. – Мне и так плохо. Или вы хотите меня доконать?

Ну конечно же нет. Хоть она и глупа, как утка, и грязна – хоть святых выноси, но с каждой может случиться, зачем доставлять ей лишние неприятности. Так что они, натурально, перекинулись на хозяев и с выражением глубокого отвращения принялись обсуждать вчерашний вечер.

– Так что вчера все вместе отвели душу? – спросила Виктория, потягивая смородинную настойку.

– Души-то в них, что в моих башмаках… – заметил Ипполит, отстирывавший хозяйское платье. – Наплюют друг другу в лицо, да этим же и умоются, чтобы подумали, будто они чистенькие.

– Уж пусть лучше они ладят, – сказала Лиза. – Иначе, не ровен час, за нас возьмутся.

Но вдруг все переполошились. Открылась дверь, и служанки тотчас попрятались в свои кухни, но Лиза успокоила их: это малышка Анжель, девчонки не надо бояться, она все понимает. И из зловонной трубы снова хлынул смрадный поток нечистот – челядь вываливала накопившееся за два года грязное белье хозяев. Стоит только посмотреть, в какой эти господа живут мерзости, – и им, видать, нравится, раз они начинают сначала. Эта мысль примиряла служанок с тем, что они не господа.

– Эй, ты, наверху! – вдруг крикнула Виктория. – Не с тем ли, что с перекошенной рожей, ты мидиями-то объелась?

И тут стены зловонного колодца сотряслись от раскатов беспощадного хохота; Ипполит даже порвал хозяйкино платье, да и ладно, оно и так слишком хорошо для нее! Здоровенная кобыла и дохлая кляча, согнувшись пополам возле своего окна, корчились от безудержного смеха. Одуревшая и засыпающая от слабости Адель вздрогнула.

– Бессердечные вы!.. – крикнула она среди насмешек и гиканья. – Вот будете помирать, а я стану плясать.

– Ах, барышня, – еще сильнее высунувшись из окна, окликнула Лиза Жюли, – какая же вы счастливица, что через неделю уйдете из этого поганого дома!.. Честное слово, здесь поневоле станешь пропащей. Желаю вам найти местечко получше.

Жюли, с голыми руками, перепачканными кровью камбалы, которую она потрошила, готовя на ужин, вернулась и облокотилась рядом с лакеем. Она пожала плечами и глубокомысленно заключила:

– Бог ты мой, барышня, что этот дом, что другой – все они одинаковы. Нынче все одно. И все люди свиньи.

Дениза и двое ее братьев шли пешком с вокзала Сен-Лазар, куда шербурский поезд доставил их после бессонной ночи, проведенной на жесткой скамье вагона третьего класса. Девушка вела за руку Пепе, Жан шагал следом, и все трое, измученные путешествием, оробевшие и потерянные, брели через огромный Париж, задирая головы, разглядывая дома и на каждом перекрестке спрашивая улицу Мишодьер, где проживал их дядя Бодю. Однако, выйдя наконец на площадь Гайон, Дениза в изумлении остановилась.

– Ой, ты только посмотри, Жан! – воскликнула она.

Они буквально остолбенели, прижавшись друг к другу. Все трое носили старую черную одежду, оставшуюся от траура по их отцу. Девушка, слишком худенькая для своих двадцати лет, выглядела жалкой и невзрачной; в одной руке она несла небольшой узелок с пожитками, за другую держался ее младший пятилетний брат; старший – пригожий, цветущий шестнадцатилетний паренек – стоял позади; у него не было никакой поклажи.

– Ничего себе! – помолчав, прошептала Дениза. – Вот это магазин!

Здание на углу улиц Мишодьер и Нёв-Сент-Огюстен занимал магазин новомодных товаров, его яркие витрины сразу бросались в глаза в мягком, бледном свете октябрьского дня. Часы на колокольне церкви Святого Роха отзвонили восемь раз; по тротуарам утреннего Парижа пока сновали только служащие, торопившиеся в свои конторы, и женщины, вышедшие в лавки за провизией. Перед дверью магазина двое продавцов, взобравшись на раздвижную стремянку, уже заканчивали развешивать шерстяные изделия; тем временем в витрине со стороны улицы Нёв-Сент-Огюстен еще один приказчик, стоя на коленях спиной к улице, старательно драпировал отрез голубого шелка. В магазин еще не впускали покупателей, да и не все служащие были на месте, однако внутри уже стоял гул, как в растревоженном пчелином улье.

– Черт возьми, куда там нашей Валони![17] – воскликнул Жан. – Твой тамошний магазин был совсем не такой шикарный!

Дениза кивнула. Она проработала два года в магазине у Корная, первого торговца модными товарами в городе; и вид парижского магазина, внезапно возникшего перед ними, непомерно огромного в глазах этой хрупкой девушки, переполнял волнением ее сердце, притягивал, зачаровывал так, что она забыла обо всем на свете. Весь срезанный угол здания, смотревший на площадь Гайон, занимала высоченная, до второго этажа, дверь – сплошь стеклянная и щедро украшенная затейливым орнаментом с позолоченными завитушками. Две аллегорические лепные фигуры – смеющиеся полуобнаженные женщины – держали вывеску магазина: «Дамское Счастье». А дальше, вдоль улиц Мишодьер и Нёв-Сент-Огюстен, тянулись его витрины, целый ряд витрин; кроме углового здания, они украшали еще четыре дома, два слева и два справа, по всей видимости совсем недавно купленные и присоединенные к магазину. Эта нескончаемая череда прозрачных стекол на первом и втором этажах казалась девушке бесконечной; за ними было видно все, что происходило внутри, в торговых залах. Вон там, наверху, молодая продавщица, одетая в шелковое платье, чинила карандаш. А две другие, рядом с ней, раскладывали на прилавке бархатные манто.

– «Дамское Счастье»! – прочел Жан, со своим нежным смешком юного красавчика, который уже мог похвастаться любовными похождениями в Валони. – Ничего не скажешь, звучит заманчиво; небось дамы сюда слетаются как мухи на мед!

Дениза не ответила: она зачарованно смотрела на прилавки у входной двери магазина. Там, прямо на улице, на тротуаре, раскинулась целая выставка дешевых вещей, соблазнительных своей доступностью, – женщины могли покупать их прямо на ходу. Сверху свисали ткани – шерсть, сукно и меринос, шевиот и мольтон; они ниспадали пышными складками, развевались на ветру, как знамена; на неярких полотнищах – темно-серых, зеленовато-синих, оливково-зеленых – были явственно видны белые этикетки. Рядом, обрамляя двери, висели также узкие полосы меха и прочих материалов, предназначенных для отделки платьев и манто, – пепельно-серые беличьи спинки, белоснежный лебяжий пух, кроличий мех – имитация куницы и горностая. Еще ниже, в ящиках или прямо на прилавках, были свалены грудами совсем дешевые изделия: вязаные перчатки и косынки, жилеты и капоры – словом, самые разнообразные зимние аксессуары кричащих расцветок, пестрые, полосатые, пятнистые, в ярко-красную крапинку. Здесь же Дениза приметила клетчатую материю по сорок пять сантимов за метр, шкурки американской норки всего по одному франку за штуку и митенки по пять су за пару. Все это напоминало гигантскую ярмарку – как будто магазин, переполненный женскими нарядами, лопнул, выбросив излишек на улицу.

Они забыли и думать о дяде Бодю. Даже малыш Пепе, не отпускавший руку сестры, изумленно таращился на огромный магазин. Проезжавший экипаж заставил всех троих сойти с мостовой; они машинально свернули на улицу Нёв-Сент-Огюстен и пошли вдоль здания, то и дело застывая перед каждой витриной. Особенно их поразила одна сложная композиция из наклонных зонтиков, которые образовывали нечто вроде крыши сельской хижины; в нижней части витрины, на металлических рейках, были развешаны шелковые чулки, повторяющие своей округлой формой женские икры; одни были усеяны крошечными розовыми букетиками, другие переливались всеми цветами радуги; были здесь и черные ажурные, и красные с вышивкой, и гладкие, одноцветные, чей блестящий шелк напоминал атласную кожу блондинки; а рядом, на полках, обитых сукном, красовались, разложенные в строгой симметрии, перчатки с длинными пальцами и узкими ладонями, как у девственниц на византийских фресках; от них веяло скромным девичьим изяществом, отличающим новые женские наряды.

Но окончательно их покорила последняя витрина. Это была роскошная выставка шелковых, атласных и бархатных тканей во всем переливчатом многообразии цветов и оттенков: наверху – бархат, от насыщенного черного до молочно-белого, чуть ниже – атлас, уложенный причудливыми складками, – розовый, голубой, постепенно переходящий в самые бледные, самые нежные тона; еще ниже – шелка всех цветов радуги, искусно свернутые в причудливые розетки или задрапированные так, словно они обвивают изящную женскую талию; казалось, все эти материи, эти краски оживали под искусными пальцами продавцов, и все они, точно сдержанным аккомпанементом, дополнялись воздушными, полупрозрачными кремовыми шарфами. А по обеим сторонам витрины высились рулоны двух шелков высшего качества, под названием «Парижское счастье» и «Золотистая кожа» – на их продажу магазин приобрел монопольное право, с тем чтобы произвести революцию в мире моды.

– О, такой фай[18] – и всего по пять шестьдесят за метр! – изумленно прошептала Дениза, любуясь «Парижским счастьем».

Но Жану все это уже надоело. Он обратился к прохожему:

– Скажите, как пройти на улицу Мишодьер?

Тот указал улицу, первую направо, и им пришлось вернуться назад, обогнув магазин. Однако едва Дениза повернула за угол, как ее привлекла витрина, где была выставлена готовая дамская одежда. В Валони, у Корная, она работала как раз в отделе готового платья. И теперь буквально приросла к тротуару от восхищения: такой роскоши ей никогда еще не приходилось видеть. В глубине витрины длинное, широкое полотнище из брабантского, очень дорогого кружева простирало свои концы в обе стороны, словно белые с подпалиной крылья; сверху гирляндами свисали воланы алансонского кружева, а дальше снежно-белым водопадом низвергались все остальные – малинские, валансьенские, брюссельские аппликации, венецианские кружева. Рулоны сукна, словно темные колонны, обрамляли справа и слева это кружевное святилище. Но главное место в этом храме, созданном во славу женской красоты, занимали готовые женские наряды: в самом центре витрины красовалось бархатное манто, отделанное серебристой лисой; справа от него висела шелковая ротонда, подбитая беличьим мехом; слева – драповое пальто с оторочкой из петушиных перьев; и наконец, пелерины из белого кашемира, подбитые такой же белой материей и украшенные одни – лебединым пухом, другие – синелью. Здесь можно было выбрать одежду на любой вкус: от бальных накидок по двадцать девять франков за штуку до бархатного манто ценой в тысячу восемьсот франков. Выпуклые бюсты манекенов туго натягивали ткань, широкие бедра подчеркивали тонкую талию, на месте отсутствующей головы красовался большой ценник, приколотый булавкой к розовой шее; зеркала, искусно расставленные по обе стороны витрины, отражали, множа до бесконечности, фигуры этих выставленных на продажу красавиц, – так и чудилось, что их череда заполонила всю улицу, щеголяя вместо голов этикетками с крупно выписанными ценами.

– Вот это шик! – пробормотал Жан, не подобравший других слов, чтобы выразить свое восхищение.

Он опять замер с разинутым ртом перед витриной. Вид всей этой роскоши, предназначенной для женщин, так возбудил его, что он даже порозовел от возбуждения. Этот юноша отличался какой-то девичьей красотой, словно украденной у сестры, – свежее лицо, золотистые кудри, влажные губы и ласковый взгляд. Рядом с братом Дениза, застывшая в изумлении перед витриной, выглядела еще более хрупкой, чем на самом деле; это впечатление создавало ее удлиненное, бледное, уже изможденное личико со слишком большим ртом, обрамленное блеклыми волосами. Пепе, пока еще белокурый, как большинство детей, все крепче прижимался к сестре, словно тосковал по ласке, – настолько взбудоражили и восхитили его красивые дамы в витрине. Все трое – грустная девушка, хорошенький малыш и красавец-юноша – светловолосые, в бедной черной одежде, выглядели на этой парижской улице такими очаровательными и своеобразными, что прохожие с улыбкой оглядывались на них.

Вот уже несколько минут на них смотрел грузный седой человек с широким желтым лицом, стоявший на пороге лавки по другую сторону улицы. Судя по налитым кровью глазам и презрительной гримасе, витрины «Дамского Счастья» приводили его в бешенство, которое только возросло при виде троицы бездельников, девушки и двух ее братьев. С чего это они млеют от восторга, будто перед фокусами ярмарочного зазывалы?!

– А что же дядя? – спохватилась вдруг Дениза.

– Вот это она и есть – улица Мишодьер, – ответил Жан. – Он должен жить где-то здесь.

Они подняли головы, огляделись. И увидели прямо перед собой, над головой грузного старика, зеленую вывеску с желтыми буквами, выцветшими от дождей: «Старый Эльбёф, сукно и фланель, Бодю, преемник Ошкорна». Здание, некогда выкрашенное красновато-коричневой, а теперь также выцветшей краской, выглядело жалкой лачугой среди величественных особняков эпохи Людовика XIV; в нем было всего три окна по фасаду, квадратных, без ставен, – каждое из них защищала всего лишь примитивная железная решетка из двух перекрещенных железных прутьев. Но Денизу, чьи глаза все еще были ослеплены сияющими витринами «Дамского Счастья», больше всего поразила в этом убожестве лавка на первом этаже, над которой виднелся низкий бельэтаж с маленькими полукруглыми оконцами. Деревянные рамы – того же бутылочно-зеленого цвета, что и вывеска, – местами почерневшие, а кое-где и порыжевшие от времени, окаймляли две глубокие, как пещеры, темные и пыльные витрины, в которых едва виднелись беспорядочно сваленные штуки материи. Чудилось, будто растворенная дверь лавки ведет в какие-то сырые, мрачные погреба.

– Это здесь, – повторил Жан.

– Ну что ж, пошли, – храбро сказала Дениза. – Идем, Пепе.

Однако все трое медлили, охваченные робостью. Когда умер их отец, унесенный той же зловредной лихорадкой, которая месяцем раньше сгубила мать, дядюшка Бодю, потрясенный этим двойным несчастьем, написал племяннице, что у него всегда найдется для нее местечко, ежели она решит попытать удачи в Париже; однако это письмо было написано почти год назад, и теперь девушка горько раскаивалась в том, что так опрометчиво покинула Валонь, даже не предуведомив дядю. Он никогда не видел своих племянников, поскольку не бывал в родных краях с тех пор, как уехал, совсем молодым, в Париж и поступил там младшим приказчиком к суконщику Ошкорну, на чьей дочери спустя какое-то время женился.

– Господин Бодю? – спросила Дениза, решившись наконец обратиться к грузному старику, который все еще пристально разглядывал эту троицу, дивясь их странному поведению.

– Он самый, – ответил старик.

И тогда девушка, покраснев до ушей, пролепетала:

– Ну слава богу!.. Я Дениза, а это Жан и Пепе… Вот мы и приехали, дядя.

Бодю был потрясен. Его заплывшие, налитые кровью глаза растерянно заморгали, он что-то несвязно забормотал. Видно было, что он никак не ожидал появления этой родни, свалившейся ему на голову.

– Как… каким образом… почему вы здесь? – растерянно повторял он. – Вы же были в Валони!.. Отчего вы не в Валони?

Девушке пришлось давать ему объяснения. Слабым, дрожащим голоском она рассказала, что после кончины отца, растратившего на свою красильню все их сбережения до последнего су, ей пришлось заменить мать этим двум мальчикам. Но того, что она зарабатывала у Корная, им не хватало даже на пропитание. Жан, конечно, работал подмастерьем у краснодеревщика, но платы не получал. Однако ему пришлись по вкусу старинные вещи, он и сам вырезал фигурки из дерева, а однажды, когда ему попался кусочек слоновой кости, выточил из нее, забавы ради, головку, которую увидел один проезжий господин, – он-то и посоветовал им покинуть Валонь и даже приискал для Жана место в Париже у одного резчика.

– Понимаете, дядя, Жан завтра же поступит в обучение к своему новому хозяину. Тот не возьмет с него плату да еще предоставит ему жилье и стол… Вот я и подумала, что мы с Пепе уж как-нибудь выйдем из положения. В любом случае мы здесь будем не более несчастны, чем в Валони.

Дениза умолчала только об одном – о любовном приключении Жана: письма, написанные им девушке из знатной валонской семьи, поцелуи, которыми они обменивались через садовую ограду, вызвали громкий скандал, побудивший Денизу покинуть город и увезти брата в Париж, чтобы вернее приглядывать за ним. Этому веселому, красивому юнцу, которого обожали женщины, требовался неустанный материнский надзор.

Дядюшка Бодю не мог опомниться от изумления. Он снова и снова расспрашивал Денизу. И, услышав, с какой любовью она говорит о братьях, начал обращаться к ней на «ты»:

– Значит, твой отец ни гроша вам не оставил? А я-то думал, он кое-что приберег на черный день. Эх, сколько раз я ему писал и советовал не связываться с этой красильней! У него было доброе сердце, но ума ни на грош!.. Значит, ты осталась совсем одна, с этими двумя молодцами на руках, и тебе пришлось их содержать?

Его бледное лицо оживилось, он уже не смотрел налитыми кровью глазами на фасад «Дамского Счастья». И внезапно заметил, что загораживает дверь лавки.

– Ладно, входите, раз уж приехали, – сказал он. – Все лучше, чем торчать на улице без дела да пялиться на эту мишуру.

Он еще раз окинул ненавидящим взглядом витрины магазина напротив и первым прошел в лавку, поманив за собой племянников. Затем окликнул жену и дочь:

– Элизабет, Женевьева, ну-ка, спускайтесь, у нас гости!

Дениза и ее братья с минуту поколебались, перед тем как войти в мрачную лавку. Ослепленные ярким дневным светом улицы, они теперь растерянно моргали – так человек, стоящий на краю провала, шарит ногой по полу, инстинктивно опасаясь какой-нибудь предательской ступеньки. Эта смутная боязнь сблизила их еще больше, и они теснее прижались друг к другу: ребенок уткнулся в юбку сестры, старший брат, шедший сзади, подошел к ней вплотную, и все трое продвигались вперед с тревожной улыбкой. Наружный утренний свет резко выделял их силуэты в черной траурной одежде и золотил белокурые волосы.

– Входите, входите, – приговаривал Бодю.

В нескольких словах он объяснил ситуацию госпоже Бодю и дочери. Первая, невысокая женщина, видимо, страдала малокровием: всё у нее было бесцветным – и волосы, и глаза, и губы. Женевьева, которая унаследовала от матери эту болезнь, но в еще более тяжелой форме, походила на чахлое, родившееся в полумраке растение. Однако великолепные черные волосы, густые и пышные, словно буйный лес, непонятно как выросший на бесплодной почве, придавали девушке какое-то скорбное очарование.

Денизу усадили на стул за прилавком. Пепе забрался к сестре на колени, а Жан встал рядом, прислонившись к стене. Теперь, когда их глаза постепенно привыкали к полумраку, они слегка успокоились и начали оглядывать лавку с ее низким закопченным потолком, дубовым прилавком, вытертым до блеска, и древними шкафчиками с крепкими запорами. Стопки товаров поднимались до потолочных балок. Запах сукна и краски – удушливый, химический – усугубляла сырость, разъедавшая пол. В глубине помещения двое приказчиков и продавщица скатывали в рулоны белую фланель.

– Я думаю, этот малыш не отказался бы от угощения? – сказала мадам Бодю, с улыбкой глядя на Пепе.

– Нет, спасибо, – поспешно сказала Дениза. – Мы выпили по чашке молока в кафе перед вокзалом. – И добавила, заметив, что Женевьева поглядывает на ее жалкий узелок, лежавший на полу: – Я оставила там наш сундучок.

Девушка покраснела: она понимала, что так приезжать не полагается. Еще в вагоне, едва их поезд покинул Валонь, она начала раскаиваться в своем решении и именно поэтому оставила багаж на вокзале и накормила обоих братьев.

– Послушай, – внезапно сказал Бодю, – давай-ка поговорим коротко и откровенно… Я тебе писал – что правда, то правда, но это было год назад, а с тех пор, видишь ли, дела наши пошли совсем скверно… О, это, конечно, временно, – продолжал он, – я уверен, что все обойдется… Но мне пришлось сократить персонал, оставив всего троих служащих, и нанять сейчас кого-то четвертого мне не по карману. Словом, я не могу взять тебя на работу, как обещал, бедная моя девочка.

Дениза слушала его, смертельно побледнев. Но дядя настойчиво повторил:

– Ни тебе, ни нам от этого не будет никакого толку.

– Да, конечно, дядя, – с трудом выговорила девушка. – Не волнуйтесь, я постараюсь как-нибудь устроиться сама.

Бодю не были жестокими людьми. Просто им всегда фатально не везло. В те времена, когда их торговля процветала, они вырастили пятерых сыновей, но трое умерли, не дожив до двадцати, четвертый плохо кончил, пошел по дурной дорожке, а пятый нанялся капитаном на какое-то судно и уплыл в Мексику. Из детей при них осталась одна Женевьева. Все это семейство требовало огромных расходов; между тем Бодю окончательно разорился, купив в Рамбуйе, где родился его тесть, огромный дом, больше похожий на сарай. Таким образом, в душе этого маниакально честного старого торговца постепенно накапливалась едкая горечь.

– Так не годится, нужно предупреждать! – продолжал он, распаляясь от собственной жестокости. – Если бы ты мне написала, я бы сразу ответил: оставайтесь, мол, там… Ведь когда я узнал о смерти твоего отца, я, черт возьми, написал вам то, что обычно пишут в таких случаях! А ты взяла и свалилась мне на голову, не предупредив… Это крайне затруднительно!

Бодю постепенно повышал голос, изливая свое раздражение. Его жена и дочь упорно смотрели в пол, как покорные рабыни, никогда не позволяющие себе перечить хозяину. Жан побледнел, а Дениза крепко прижала к груди малыша Пепе. Из ее глаз скатились две крупных слезы.

– Не волнуйтесь, дядя, – повторила девушка. – Мы как-нибудь справимся сами.

Бодю сразу опомнился и умолк. Наступила тягостная тишина. Потом он ворчливо сказал:

– Я же не собираюсь выставлять вас за дверь… Раз уж вы здесь, то переночуете сегодня у меня – там, наверху. А завтра решим, что делать.

Тут-то мадам Бодю и Женевьева переглянулись, поняв, что все еще можно уладить. И действительно, все вопросы мигом были решены. О Жане беспокоиться не приходилось. Что же касается Пепе, то ему будет очень хорошо у мадам Гра, пожилой дамы, занимавшей просторную квартиру на первом этаже дома по улице Орти, где она содержала маленьких детей на полном пансионе за сорок франков в месяц. Дениза объявила, что уже сейчас может оплатить первый месяц. Оставалось только пристроить ее самое. Но ей-то, уж конечно, приищут какую-нибудь работу в этом квартале.

– По-моему, Венсар искал продавщицу, – подсказала Женевьева.

– Верно! – воскликнул Бодю. – Мы наведаемся к нему сразу после обеда. Куй железо, пока горячо!

За все это время ни один покупатель не потревожил семейный совет; темная лавка по-прежнему пустовала. Лишь пара приказчиков да продавщица продолжали работать, тихонько перешептываясь. Потом явились три дамы, и Дениза ненадолго осталась одна. С тяжелым сердцем поцеловала она Пепе, грустно думая о предстоящей разлуке. Мальчик ластился к сестре, как котенок, молча уткнувшись головенкой ей в колени. Вернувшиеся мадам Бодю и Женевьева похвалили его за примерное поведение, и Дениза заверила их, что мальчик никогда не шумит и может целыми днями молчать, ему нужна только ласка. До самого обеда три женщины говорили о детях, о хозяйстве, о жизни в Париже и в провинции, обмениваясь короткими, осторожными фразами, как дальние, малознакомые родственники. А Жан стоял в дверях лавки, наблюдая за уличной суетой и улыбаясь проходившим хорошеньким девушкам.

В десять часов пришла служанка. Обычно в первую очередь стол накрывали для самого Бодю, Женевьевы и первого приказчика. Во вторую очередь ели мадам Бодю, второй приказчик и продавщица.

– К столу! – воскликнул суконщик, обернувшись к племяннице. Когда все уселись за узкий обеденный стол в комнате за лавкой, он позвал запоздавшего первого приказчика: – Коломбан!

Молодой человек извинился за промедление: он хотел закончить укладку фланели. Это был грузный малый лет двадцати пяти на вид, похоже, очень себе на уме. Глаза на его простоватом лице с вялым ртом хитро поблескивали.

– Какого черта, на все свое время! – ответил Бодю, который, сидя на хозяйском месте, самолично разрезал кусок холодной телятины, отмеряя на глаз каждый ломтик, как истинный скопидом, с точностью до грамма.

Оделив мясом всех сидящих за столом, он сам же нарезал и хлеб. Дениза посадила Пепе рядом с собой, желая проследить, чтобы он ел аккуратно. Полутемная столовая подавляла девушку; та оглядывала ее со стесненным сердцем, привыкнув у себя в провинции к просторным, светлым комнатам. Единственное окно выходило на тесный задний дворик, сообщавшийся с улицей через узкий, темный проход; этот закуток, сырой и грязный, походил на дно колодца, куда едва проникал дневной свет. В зимнее время здесь, вероятно, с утра до вечера горел газовый рожок. А когда погода не позволяла его зажигать, зрелище, видимо, было совсем безрадостное. Дениза даже не сразу ясно разглядела ломтики мяса на своей тарелке.

– Вот уж этот молодец не жалуется на плохой аппетит! – возгласил Бодю, увидев, как быстро Жан покончил со своей телятиной. – Если он работает так же споро, как ест, из него выйдет настоящий мужчина… А ты-то почему не ешь, девочка моя?.. Ну-с, теперь мы можем спокойно поболтать, – скажи-ка мне, почему ты не вышла замуж там, в своей Валони?

Дениза отставила стакан, только-только поднесенный к губам:

– О, дядя, что вы такое говорите, как же я могла выйти замуж?! А мальчики?

Она даже рассмеялась, настолько нелепой показалась ей эта мысль. Да и кто захотел бы жениться на ней, девушке без гроша в кармане, тощей как спичка и невзрачной?! Нет, нет, никогда она не выйдет замуж, хватит и того, что ей нужно заботиться о двух братьях.

– Ну и напрасно! – упрямо возразил дядя. – Женщине без мужа не обойтись. Вот нашла бы себе какого-нибудь бравого молодца, тогда вы не очутились бы, все втроем, здесь, в Париже, и не бродили бы по улицам, как цыгане.

Тут он прервался, чтобы приступить к дележу следующего блюда – картошки с салом, которую подала служанка; он раздал ее все так же скуповато, но справедливо. Затем, указав ложкой на Женевьеву и Коломбана, объявил:

– Вот гляди: эти двое поженятся весной, коли зимний сезон пройдет благополучно.

Таков был патриархальный обычай фирмы. Ее основатель Аристид Фине отдал свою дочь Дезире за старшего приказчика Ошкорна; сам Бодю, прибывший на улицу Мишодьер с семью франками в кармане, женился на Элизабет, дочери Ошкорна, и, в свой черед, собирался отдать свою дочь Женевьеву, вместе с магазином, Коломбану, как только дела пойдут в гору. Бодю откладывал эту свадьбу уже три года, из соображений честности и чистого упрямства: поскольку ему в свое время досталась процветающая фирма, он не желал передавать ее зятю в нынешнем упадке – с поредевшей клиентурой и таявшими доходами.

А Бодю продолжал говорить, он рассказал, что Коломбан родился в Рамбуйе, как и отец мадам Бодю; более того, они состояли в каком-то дальнем родстве. Этот малый – усердный работник, уже десять лет трудится в лавке и вполне заслужил звание старшего приказчика! К тому же он не кто-нибудь, а сын ветеринара Коломбана, известного во всем департаменте Сена-и-Уаза, подлинного мастера своего дела; правда, старик такой гуляка, что ухитряется спускать все, что зарабатывает.

– Если папаша пьет и бегает за юбками, то сынок, слава богу, научился здесь, у нас, знать цену деньгам, – заключил он.

Пока Бодю разглагольствовал, Дениза внимательно смотрела на Коломбана и Женевьеву. За столом они сидели рядом, но держались спокойно, не переглядывались, не краснели, не улыбались друг другу. Молодой человек с первого дня работы знал, что может рассчитывать на этот брак. Он прошел все ступени своей службы – от скромного рассыльного до старшего продавца на жалованье, стал доверенным лицом и участником всех событий в семье и терпеливо вел размеренный образ жизни, считая брак с Женевьевой честно заслуженной и желанной наградой за свои труды. Уверенность в том, что девушка предназначена ему, мешала Коломбану ее желать. Да и сама Женевьева также привыкла его любить со всей серьезностью ее сдержанной натуры и глубокой страстью, которую она даже не осознавала в своем сереньком, размеренном повседневном существовании.

– О, когда люди нравятся друг другу и это дозволено… – с улыбкой сказала Дениза, желая проявить любезность.

– Верно, этим всегда и кончается, – объявил Коломбан, который до сих пор не сказал ни слова и только усердно жевал.

А Женевьева, бросив на него глубокий, пристальный взгляд, промолвила в свою очередь:

– Нужно только поладить, и тогда все идет как надо.

Их взаимная привязанность родилась в этой старой парижской лавке – чахлая, как цветочек, распустившийся в погребе. Вот уже десять лет, как Женевьева знала только Коломбана, проводила целые дни рядом с ним, среди одних и тех же рулонов сукна, в темных недрах отцовской лавки; с утра до вечера они жили здесь бок о бок, вместе ели в тесной столовой, холодной, как погреб. Даже на природе, в полях, под сенью леса, им не удалось бы скрываться надежнее, чем здесь. И лишь сомнение или ревнивый страх могли бы подсказать девушке, что она навеки отдала себя Коломбану в этом полумраке-пособнике, усыпляющем сердце и ум.

Однако Дениза приметила во взгляде Женевьевы, устремленном на Коломбана, тень тревоги. И сказала, желая сделать приятное кузине:

– О, когда люди любят друг друга, они всегда ладят.

А Бодю между тем хозяйским взглядом окидывал стол. Он уже раздал всем ломтики сыра бри, потом в честь новоприбывших родственников приказал служанке подать еще один десерт – смородиновое варенье; Коломбана явно поразила щедрость хозяина. Пепе, который до сих пор примерно вел себя за столом, увидев варенье, оживился и забыл о приличиях. Жан, с интересом слушавший разговор о браке, пристально разглядывал кузину Женевьеву, находя ее слишком вялой, слишком бледной, и мысленно сравнивал девушку с черноухим и красноглазым белым кроликом.

– Ну, поговорили, и будет! – заключил суконщик, подав знак вставать из-за стола. – Мы себя нынче побаловали, но это не причина, чтобы забывать о делах.

Теперь за стол сели мадам Бодю, второй приказчик и продавщица. Дениза осталась в лавке; пристроившись на стуле у двери, она ждала, когда дядя поведет ее к Венсару. Пепе играл у ее ног, Жан снова занял наблюдательный пост на пороге. Около часа девушка внимательно смотрела, что происходит вокруг нее. Время от времени входили покупатели – какая-то дама, за ней еще две. А в лавке по-прежнему царил все тот же затхлый запах старины, все тот же полумрак; казалось, эти стены – воплощение старинной торговли, простодушной и добросердечной, – оплакивают собственную запущенность.

Зато по другую сторону улицы сияли витрины «Дамского Счастья», и это зрелище неодолимо притягивало девушку, сидевшую у открытой двери. Небо заволокла влажная дымка, мелкий дождик смягчал воздух, холодный в это время года, а огромный магазин в белом дневном свете, пронизанном солнечными лучами, жил полной жизнью, торговал вовсю.

И Денизе почудилось, что перед ней гигантский механизм, работающий под высоким давлением, – механизм, чье неустанное вращение захватило все, вплоть до витрин. Это уже не были холодные утренние выставки товаров – теперь они накалялись и трепетали как живые. На них были устремлены жадные людские взгляды; женщины останавливались и теснились перед зеркалами; казалось, густой толпе покупательниц не терпится завладеть желанным товаром. Перед этой уличной страстью приобретательства как будто оживали даже сами вещи: кружева трепетали, ниспадая складками до пола и прикрывая собою недра магазина, таившие нечто загадочное; толстые штабеля суконных материй глубоко дышали, приманчиво подрагивая, а длинные манто соблазнительно изгибались на своих манекенах – одно из них, бархатное, округлялось так, будто лежало на женских плечах и вздрагивало на вздымающейся женской груди, на упругих бедрах. Но главное, от мест продажи, от прилавков, осаждаемых толпой, исходил поистине заводской жар – он явственно ощущался даже на улице. Здесь стоял мерный неумолчный гул, словно какая-то сказочная машина завораживала теснившихся у прилавков женщин доступностью товаров, понуждала жадно расхватывать их, вела к кассам, а потом с той же бесчувственной, механической точностью направляла всю эту человеческую массу к выходу.

Дениза с самого утра боролась с желанием увидеть «Дамское Счастье» изнутри. Этот непривычно огромный магазин, куда на ее глазах за какой-нибудь час вошло больше народу, чем к Корнаю за полгода, и отпугивал, и притягивал девушку, а смутный страх только усиливал искушение. И в то же время ей становилось не по себе при взгляде на дядину лавку – она испытывала какую-то необъяснимую гадливость, инстинктивное отвращение к этой сырой норе, где торговали по старинке. Все сегодняшние приключения – непрошеный приезд, кислый прием родни, унылая трапеза в темной столовой, томительное ожидание на пороге этого ветхого, богом забытого домишки – вылились в глухой протест, в страстную тягу к иной жизни, к свету. И девушка, вопреки своему доброму сердцу, невольно обращала взгляд к «Дамскому Счастью», словно продавщица, живущая в ней, мечтала согреться в сияющих огнях этого грандиозного торжища.

– Вот к ним-то покупатели валом валят! – невольно вырвалось у нее.

Но она тут же пожалела о своих словах, заметив рядом с собой супругов Бодю. Мадам Бодю, уже отобедавшая, стояла бледная, устремив тусклый взор на чудовище по другую сторону улицы; она смотрела на него с немым отчаянием, заранее покоряясь судьбе. Что до Женевьевы, та с возрастающей тревогой следила за Коломбаном, который, не догадываясь об этом, восхищенно любовался продавщицами из отдела готового платья, чей прилавок был хорошо виден сквозь стекла второго этажа. Бодю с желчной усмешкой пробормотал:

– Не все то золото, что блестит. Поживем – увидим!

Понятно было, что присутствие родственников усугубило душившую его злобу, хотя самолюбие мешало ему признаться в своих чувствах перед племянниками, прибывшими нынче утром. Наконец, сделав над собой усилие, старик оторвался от созерцания бойкой торговли напротив.

– Ладно, – сказал он, – пойдем-ка к Венсару. Рабочие места нынче нарасхват, завтра уже может быть поздно.

Перед тем как уйти, он послал второго приказчика на вокзал за сундучком Денизы. А госпожа Бодю, на которую девушка оставляла Пепе, решила воспользоваться удобным моментом и сводить малыша на улицу Орти, к мадам Гра, чтобы потолковать о пансионе и договориться с ней. Жан обещал сестре никуда не уходить из лавки.

– Тут всего две минуты ходу, – пояснил Бодю, направляясь вместе с племянницей в конец улицы Гайон. – Венсар торгует одним только шелком, и дела его пока что идут неплохо. О, конечно, и у него, как у всех нас, есть затруднения, но, поскольку он чертовски хитер и скуп, ему удается сводить концы с концами… Разве что он бросит торговать из-за своего ревматизма.

Магазин располагался на улице Нёв-де-Пти-Шан, рядом с пассажем[19] Шуазель. Это было чистенькое, светлое помещение, красиво оформленное по современным канонам, но небольшое и со скромным ассортиментом. Бодю и Дениза застали Венсара за явно важным разговором с двумя господами.

– Не беспокойтесь! – крикнул суконщик хозяину. – Мы подождем, нам не к спеху.

Из вежливости он отошел к двери и шепнул на ухо племяннице:

– Вон тот, тощий, – из «Дамского Счастья», помощник заведующего отделом шелков. А толстяк – фабрикант из Лиона.

Слушая их разговор, Дениза догадалась, что Венсар пытается сбыть свой магазин Робино, приказчику из «Дамского Счастья». С видом простака, с невинным лицом человека, которому ничего не стоит дать любую клятву, он уверял, что его магазин – золотое дно; при этом он, вопреки своему цветущему виду, то и дело стонал и жаловался на ужасные боли, якобы понуждающие его расстаться с этим сокровищем. Однако Робино, нервный, измотанный субъект, прерывал его на каждом слове: он прекрасно знал, что кризис разоряет галантерейные магазины, и приводил в пример другую лавку, торговавшую шелком и уже разоренную соседством «Дамского Счастья». Венсар, выйдя из себя, раскричался:

– Черт подери, да этому простофиле Вабру на роду было написано разориться – все денежки растранжирила его супруга! К тому же заметьте: моя лавка находится в пятистах метрах от «Дамского Счастья», а Ваброва – дверь в дверь с вами.

Тут в разговор вмешался Гожан, владелец фабрики шелков, и голоса беседующих зазвучали спокойнее. Он обвинил большие магазины в том, что они разоряют шелковое производство: три или четыре магазина уже захватили чуть ли не весь рынок и диктуют ему свои законы; он намекнул на то, что обуздать их возможно одним-единственным способом – поддерживая мелкие лавки, особенно специализированные, которым, по его мнению, принадлежит будущее. В результате он предложил Робино щедрый кредит.

– Вы только посмотрите, как с вами обошлось «Дамское Счастье»! – твердил он. – Никакой благодарности за оказанные услуги, это же просто машина для эксплуатации людей!.. Вам ведь давным-давно обещали должность заведующего отделом, а тут явился – можно сказать, с улицы – какой-то Бутмон и перехватил у вас это место!

Робино до сих пор не мог оправиться от такой несправедливости. Тем не менее он все еще медлил с решением, отговариваясь тем, что деньги принадлежат не ему, а жене, получившей в наследство шестьдесят тысяч франков. Сам он не имеет права ими распоряжаться и скорее даст отрубить себе обе руки, чем разорит ее, пустившись в сомнительную авантюру.

– В общем, я пока ничего не решил, – заключил он. – Дайте мне время все обдумать, мы еще поговорим об этом.

– Что ж, как угодно, – ответил Венсар, скрывая разочарование под напускным благодушием. – Я ведь продаю себе в убыток. Эх, кабы не мой ревматизм!.. – И, выйдя на середину помещения, спросил: – Чем могу служить, господин Бодю?

Суконщик, слушавший разговор краем уха, представил ему Денизу, рассказал о ней то, что считал нужным, добавил, что она два года проработала в провинции, и закончил словами:

– И поскольку я слышал, что вы ищете добросовестную продавщицу…

В ответ Венсар воскликнул с наигранным отчаянием:

– Ох, ну что за несчастный день! Да, верно, я целую неделю искал продавщицу. И нашел такую именно сегодня, всего пару часов назад.

В лавке воцарилось молчание. Дениза горестно потупилась. Тогда Робино, с интересом смотревший на девушку и, по всей видимости, тронутый ее убитым видом, осмелился подсказать ей:

– Я слышал, что у нас ищут кого-нибудь для работы в отделе готового платья.

У Бодю вырвалось:

– У «вас»?! Ну нет, этому не бывать!

И тут же смущенно замолк. А Дениза покраснела до ушей: она и не мечтала о том, чтобы поступить в такой огромный магазин… Одна только мысль о работе там внушала ей трепет.

– А почему бы и нет? – удивленно спросил Робино. – Напротив, такой прекрасный шанс для мадемуазель… Я бы посоветовал ей завтра же утром представиться заведующей, госпоже Орели. В худшем случае ей откажут, вот и все.

Суконщик, желая скрыть свое возмущение за многословием, объявил, что знаком с мадам Орели, вернее, с ее мужем, кассиром того же магазина; его фамилия Ломм – толстяк, попавший под омнибус и лишившийся правой руки. Затем, словно вспомнив о Денизе, рявкнул:

– Впрочем, это ее дело, я тут ни при чем! Пускай сама решает!

С этими словами он вышел, поклонившись на прощанье Гужану и Робино. Венсар проводил его до дверей, продолжая рассыпаться в извинениях. Девушка осталась стоять в лавке, надеясь получить от Робино более точные сведения. Но не осмелилась расспрашивать его и, поклонившись в свой черед, только пролепетала:

– Благодарю вас!

На улице Бодю ни словом не перемолвился с племянницей. Погруженный в свои мысли, он шагал так быстро, что ей приходилось почти бежать за ним. Дойдя до улицы Мишодьер, он было направился к своей лавке, как вдруг кто-то, стоявший на пороге дома напротив, помахал ему, подзывая к себе. Дениза остановилась, чтобы подождать дядю.

– Вам чего, папаша Бурра́? – спросил суконщик.

Бурра был грузным стариком с лицом пророка, дремучей шевелюрой и волнистой бородой; его острые глазки прятались под косматыми бровями. Он торговал тростями и зонтами, занимался их починкой и даже вырезал из дерева ручки для них, снискав себе в округе репутацию скульптора. Дениза окинула взглядом витрину лавки, где в строгом порядке выстроились зонты и трости. Но, подняв глаза, подивилась виду самого здания: это была убогая лачуга, втиснутая между «Дамским Счастьем» и величественным особняком времен Людовика XIV, непонятно как поместившаяся в этой узкой щели, где три ее этажа еле держались под крышей. Не будь справа и слева таких мощных подпор, домишко давно рухнул бы; древняя замшелая черепица на крыше покоробилась, по фасаду с двумя окошками бежали трещины, деревянная вывеска, испещренная длинными потеками ржавчины, почти сгнила.

– Вы знаете, он написал владельцу, что хочет купить этот дом! – объявил Бурра, устремив на суконщика пристальный, горящий взгляд.

Бодю побледнел и сник. Настало молчание, оба старика замерли, горестно глядя друг на друга.

– Да, нужно быть готовым ко всему, – прошептал наконец Бодю.

Старик яростно тряхнул косматой головой, его волнистая борода всколыхнулась, когда он прошептал:

– Ладно, пусть покупает, он мне заплатит за него вчетверо!.. Но клянусь вам, пока я жив, ему не видать ни одного камня из этого дома. Моя аренда закончится только через двенадцать лет… Так что мы еще посмотрим, чья возьмет!

Это было объявление войны. Бурра смотрел на «Дамское Счастье», которое не назвал вслух ни тот ни другой. Бодю только молча покачал головой и пошел через улицу к себе, еле волоча ноги и почти неслышно твердя:

– Ах ты боже мой… Боже мой!

Дениза, шедшая следом, слышала эти слова. Мадам Бодю уже вернулась домой вместе с Пепе и объявила, что мадам Гра готова взять к себе мальчика хоть сейчас. А вот Жан куда-то исчез, и это очень обеспокоило его сестру. Наконец он вернулся и с горящим лицом стал восторженно описывать парижские бульвары; Дениза поглядела на него с грустным упреком, заставившим его покраснеть. Их сундучок уже доставили, спать им постелили наверху, под крышей.

– Совсем забыла – как там прошло у Венсара? – спохватилась мадам Бодю.

Суконщик рассказал о безрезультатном демарше, добавив, что его племяннице рекомендовали другое место. И, презрительно ткнув пальцем в сторону «Дамского Счастья», бросил:

– Вон там, у этих!

Вся семья была шокирована решением девушки. В тот вечер сели за стол в пять часов. Дениза и ее братья снова ужинали вместе с Бодю, Женевьевой и Коломбаном. Газовый рожок скудно освещал узкий стол, над которым витал слабый запах кухни. Ели молча. Но за десертом мадам Бодю, которой не сиделось в лавке, вышла оттуда и села позади племянницы. Вот тут-то она и излила на девушку все, что с утра копилось у нее в душе, и присутствующие с удовольствием слушали ее рассказ о «чудовище».

– Это дело твое, ты вольна решать свою судьбу, – твердил Бодю. – Мы не хотим на тебя давить… Но если бы ты знала, что это за семейство!

И он коротко рассказал историю Октава Мурé. Вот уж кому везло так везло! Парень нагрянул в Париж с юга – авантюрист, иначе не скажешь, да еще настырный такой, – тут же начал обхаживать женщин, использовал их всех подряд. Как-то раз его застукал муж одной из дам, у нас здесь об этом скандале до сих пор судачат, а потом вдруг – нате вам! – эта необъяснимая связь с мадам Эдуэн, от нее-то ему и досталось «Дамское Счастье».

– Бедняжка Каролина! – воскликнула мадам Бодю. – Она ведь приходилась мне дальней родственницей. Ах, будь она жива, все повернулось бы совсем иначе, уж она не позволила бы уничтожать нас… И ведь это он ее убил. Да-да, на закладке нового здания! Как-то утром она решила посетить стройку, упала с лесов в котлован и через три дня умерла. А ведь никогда не болела, такая цветущая была, такая красавица!.. Этот магазин стоит на ее крови.

И она указала бледной, дрожащей рукой в сторону огромного здания напротив. Денизу, слушавшую ее рассказ, как страшную сказку, пробрала дрожь. Боязнь, которая с самого утра примешивалась к соблазну, исходившему от «Дамского Счастья», возможно, объяснялась именно гибелью этой женщины, ее кровью, цвет которой теперь чудился девушке в багровом оттенке цокольного этажа магазина.

– Похоже, эта смерть принесла ему удачу, – добавила мадам Бодю, избегая называть Муре по имени.

Однако ее супруг только презрительно пожал плечами, – мол, все это бабьи сплетни. И пересказал историю на свой лад, как истинный коммерсант. «Дамское Счастье» было основано в 1822 году братьями Делёз. По смерти старшего его дочь Каролина вышла замуж за фабриканта, торговца полотном, Шарля Эдуэна, а позже, овдовев, сочеталась узами брака с этим Муре. В приданое она ему принесла половину магазина. Через три месяца после их свадьбы скончался ее дядя Делёз, не оставив потомства; таким образом, когда Каролина упала в котлован и погибла, этот Муре стал единственным наследником и, соответственно, владельцем «Дамского Счастья». Везет же людям!

– У него полно всяческих затей, он опасный смутьян, и только дай ему волю – перевернет вверх дном весь наш квартал! – продолжал Бодю. – Полагаю, что Каролина, такая же романтическая натура, увлеклась сумасшедшими проектами своего муженька… Короче, он уговорил ее купить тот дом, что стоял слева, потом другой, справа, а когда овдовел, прикупил еще парочку, так что его магазин все рос и рос, а теперь и вовсе грозит поглотить всех нас!

Бодю обращался к Денизе, но на самом деле говорил для себя, в который раз пережевывая эту мучившую его историю, в лихорадочной потребности хоть как-то утешиться. В этой семье он был самым желчным, самым раздражительным и готовым к схватке. Мадам Бодю смирно сидела на стуле, не прекословя супругу; Женевьева и Коломбан, потупившись, машинально собирали крошки со стола и жевали их. В тесной столовой было так жарко, что Пепе уснул прямо за столом, да и у Жана слипались глаза.

– Терпение! – вскричал Бодю в приступе внезапного гнева. – Рано или поздно эти аферисты будут наказаны! Мне доподлинно известно, что у Муре сейчас возникли трудности. Похоже, он вбухал все доходы в свое безумное предприятие – расширение магазина и рекламную кампанию. А чтобы изыскать дополнительный капитал, убедил своих служащих вложить деньги в его проекты. И в результате остался на сегодняшний день без гроша, так что, если не случится чуда и ему не удастся утроить объем продаж, как он надеется, вы увидите, какая катастрофа его ожидает!.. О, я человек не злой, но в тот день, клянусь вам, устрою праздничный фейерверк!

И он продолжал злорадно пророчить «Дамскому Счастью» банкротство, как будто это сулило возрождение загубленной торговли квартала. Ну виданное ли дело – магазин новинок, где торгуют всем на свете?! Сущий базар, да и только! Тамошний персонал под стать самому Муре – шайка бездельников: суетятся, как на вокзале, плюют и на покупательниц, и на товары, лишь бы поскорей сбыть с рук, готовы бросить хозяина – или он их – в любой момент, – ни привязанности, ни соблюдения приличий, ни искусства торговли! И Бодю неожиданно призвал в свидетели Коломбана: вот кто прошел старую добрую школу, знает, как медленно, но верно постигаются все тонкости, все законы профессии. Задача продавца не в том, чтобы сбывать много, а в том, чтобы сбывать дорого. Кроме того, уж Коломбан-то может сказать, как с ним обходятся в этом доме, как он стал членом семьи, где за ним ухаживают, стоит ему приболеть, обстирывают, чинят одежду, по-отечески опекают, да что там опекают – любят как родного!

– Верно, все верно, – приговаривал Коломбан после каждого слова хозяина.

– Ты последний из этой когорты, парень, – заключил Бодю, вконец растрогавшись. – Больше таких уже нигде не сыщешь. Только ты один меня и утешаешь; если нынешний сумасшедший дом называется торговлей, значит я уже ничего не понимаю и лучше мне сойти со сцены.

Женевьева, склонившая голову к плечу, словно ее густая черная шевелюра была слишком тяжела для хрупкой шеи, пристально смотрела на улыбавшегося приказчика, и в ее взгляде угадывалось сомнение, желание узнать, покраснеет ли Коломбан, которого мучили тайные угрызения совести, от горячих похвал хозяина. Однако молодой человек давно усвоил все тонкости лицедейства, свойственные старой торговле; он сохранял невозмутимое, благообразное спокойствие, хотя его губы кривила едва заметная хитрая усмешка.

А Бодю постепенно распалялся и кричал все громче, обвиняя эту безумную ярмарку, этих дикарей, которые грызутся друг с другом не на жизнь, а на смерть, разрушают нормальные семьи. Взять хотя бы соседей и товарищей по несчастью – семью Ломм: отец, мать и сын, все трое, служат в этой хоромине, забыли о собственном доме, едят у себя только по воскресным дням, а в остальное время и стол и дом – в магазине! Конечно, их собственная столовая не так уж велика, ей не помешало бы больше света и воздуха, но здесь, по крайней мере, протекает вся его жизнь, в любви и верности домашних. Бодю говорил и говорил, обводя глазами тесную комнатку, но его пронизывала дрожь от невысказанного страха, что, если когда-нибудь «тем бандитам» удастся завладеть «Старым Эльбёфом», они ворвутся сюда и выгонят из этого убежища, где ему так тепло и уютно жилось рядом с женой и дочерью. Несмотря на уверенность, с которой Бодю предрекал банкротство «Дамского Счастья», в глубине души старика терзала паника: он чуял, что враг мало-помалу захватывает квартал, откусывая дом за домом.

– Впрочем, не хочу тебя отговаривать, – сказал он Денизе, стараясь держаться спокойно. – Коли уж ты решила идти к ним, я первый тебе скажу: «Иди!»

– Да, я так и думаю, дядя, – робко прошептала Дениза, чье желание работать в «Дамском Счастье» только усилилось от всех этих страстей.

Бодю облокотился на стол и сказал, в упор глядя на племянницу:

– Послушай, вот ты уже работала продавщицей, так ответь мне: разумно ли это – чтобы простой магазин новинок пустился торговать всем подряд, без разбора? Прежде, когда коммерция была честной, под этим словом – «новинки» – разумелись новые ткани, и ничего больше. А у этих, нынешних, только одно на уме – сожрать соседей и разбогатеть за их счет… Вот на что жалуется весь наш квартал – мелкие магазины уже страдают от соседства Муре. Этот негодяй их разорит… Да вот и пример: «Бедоре и сестра», чулочники в пассаже Шуазель, были вынуждены снизить цены, торговать себе в убыток. И это бедствие распространяется, как чума, оно уже достигло улицы Нёв-де-Пти-Шан: я слышал, что тамошние меховщики, братья Ванпуй, не выдержали конкуренции… Ну как тебе это нравится?! Торговцы тканями занялись продажей мехов – это же смеху подобно! И все это выдумки Муре!

– А перчатки?! – воскликнула мадам Бодю. – Это же просто чудовищно! Он осмелился создать у себя отдел перчаток!.. Вчера я проходила по улице Нёв-Сент-Огюстен и увидела господина Кине; он стоял на пороге своей лавки такой убитый, что я даже не решилась его спросить, хорошо ли идут дела.

– А зонты? – подхватил Бодю. – Это уж ни в какие ворота!.. Бурра уверен, что Муре попросту решил его разорить; вы только представьте себе – зонты рядом с материями! Но Бурра – крепкий орешек, он так просто не даст себя проглотить. Я уверен, что в ближайшие дни мы будем вспоминать об этом со смехом.

И он заговорил о других коммерсантах, перебрав всех, кто торговал в этом квартале. Однако время от времени у него вырывались неожиданные признания: если уж сам Венсар решил продавать лавку, значит им всем пора собирать вещички, ведь Венсар – это та крыса, что первой бежит с тонущего корабля.

Потом Бодю, словно опомнившись, возвращался к прежним мыслям, строил планы объединения, альянса мелких торговцев для противостояния новоявленному колоссу. Однако при этом избегал говорить о себе; его пальцы судорожно сжимались, губы дергались от нервного тика. Наконец он решился и на это:

– Мне-то пока грех жаловаться. О, конечно, этому мерзавцу удалось напакостить и нам! Но пока что он торгует только дамским сукном – тонким для платьев, поплотнее для манто. А в мою лавку покупатели ходят за мужскими тканями, за вельветом для охотничьих костюмов, за бархатом для ливрей; я уж не говорю о фланели и мольтоне всех сортов, у меня их полный набор, ему до этого еще далеко… Подумать только: у него хватило наглости расположить свой суконный отдел прямо напротив нашей лавки, – конечно, мне назло. Ты небось видела эту витрину? Он нарочно развесил в ней самые красивые свои модели, а по бокам расставил целые рулоны сукна – ни дать ни взять ярмарочный зазывала, приманивающий девиц… Ей-богу, на его месте я бы постыдился прибегать к таким фокусам. «Старый Эльбёф» существует около ста лет, уж он-то не нуждается в дешевых приманках для простофиль. Пока я жив, моя лавка останется такой, какой я ее унаследовал, – с четырьмя образцами сукна в витрине, два справа, два слева, и ничего больше!

Возбуждение хозяина передалось всей семье. После тягостного молчания Женевьева осмелилась взять слово:

– Папа, наши покупатели любят нас. Будем надеяться… Да вот, сегодня заходили госпожи Дефорж и де Бов. А я жду мадам Марти – она собиралась купить фланель.

– А я, – объявил Коломбан, – вчера получил заказ от мадам Бурделе. Правда, она мне что-то говорила об английском шевиоте – вроде бы там, напротив, метр такой ткани стоит на десять су дешевле.

– Подумать только, – прошептала мадам Бодю слабым голосом, – этот магазин поначалу был совсем крошечным! Да-да, милая моя Дениза, уверяю тебя: когда братья Делёз его открыли, у них была одна-единственная витрина по улице Нёв-Сент-Огюстен, а помещение – закуток, не больше шкафа, там едва умещались два рулона индийского хлопка да три – коленкора. Повернуться было негде, такая теснота… Зато «Старый Эльбёф», который к тому времени существовал уже шестьдесят лет, выглядел точно таким, каким ты его видишь сейчас… Ах, боже мой, как все переменилось, как переменилось…

И она горестно качала головой; эти медленные слова отражали всю драму ее жизни. Родившись в «Старом Эльбёфе», она любила здесь все, вплоть до сырых стен, жила только им и для него, гордилась этим магазином – самым успешным, самым надежным в их квартале, и теперь ее днем и ночью мучило появление соперника, вначале презираемого, потом сравнявшегося с их лавкой, а нынче грозящего им разорением. Это зрелище терзало мадам Бодю, как открытая рана; она страдала, предвидя падение «Старого Эльбёфа»; пока супругов еще поддерживало презрение к новоявленному выскочке, но она ясно сознавала, что агония лавки станет и ее агонией: в тот день, когда закроется лавка, умрет и она.

В комнате воцарилось молчание. Бодю барабанил пальцами по столу, застеленному клеенкой, и этот стук звучал как сигнал к отступлению. Он чувствовал усталость, почти тоску, в очередной раз облегчив душу. Да и все остальные в этой гнетущей обстановке сидели, глядя в пустоту и продолжая упиваться горечью поражения. Удача всегда обходила их стороной. Казалось бы, дети выросли, в семью пришел достаток… но тут явился конкурент, грозивший им разорением. Вдобавок был еще дом в Рамбуйе, сельский дом (весьма выгодное приобретение, как уверял суконщик), куда он вот уже десять лет мечтал перебраться, оставив лавку; однако эту древнюю развалину постоянно приходилось ремонтировать, и он наконец решился сдать ее жильцам, которые не платили ему ни гроша. Этот дом поглощал все его доходы; таков был единственный порок честного торговца, упрямо державшегося старинных правил жизни.

– Ну-с, довольно, – внезапно сказал он, – пора уступить место тем, кто еще не ел… Нечего болтать попусту!

Все встрепенулись. Газовый рожок свистел в душной, жарко нагретой тесной столовой. Взрослые встали все разом, нарушив печальную тишину, и только Пепе заснул так крепко, что пришлось его уложить на тюки мольтона. Жан, зевая, вернулся на свой наблюдательный пост в дверях лавки.

– В общем, поступай, как считаешь нужным, – повторил Бодю, обратившись к племяннице. – Наше дело тебя предупредить, а ты уж решай сама.

Он настойчиво глядел на Денизу в ожидании окончательного ответа. Однако все услышанное не только не разочаровало девушку, а, напротив, подогрело ее интерес к «Дамскому Счастью», и она коротко ответила, со своим всегдашним спокойным, кротким видом и упрямством истинной нормандки:

– Посмотрим, дядя.

Потом сказала, что хочет лечь пораньше, вместе с мальчиками, поскольку они, все трое, очень устали. Но часы прозвонили только шесть раз, и она решила еще немного посидеть в лавке. На улице уже стемнело, и Дениза не видела ничего, кроме мелкого, частого дождика. Он зарядил после захода солнца, и девушка подивилась тому, что мостовая почти сразу же покрылась лужами, по канавам побежали мутные ручьи, а тротуары покрылись вязкой, липкой грязью; дождевые струи барабанили по сплошной череде зонтов, которые то и дело сталкивались, опадали и снова взмывали вверх подобно большим темным крыльям, реющим во мраке. Дениза сперва даже отступила вглубь лавки, озябнув и приуныв в тусклом освещении, делавшем комнату совсем уж мрачной. Влажное, гнилое дыхание старинного квартала проникало сюда с улицы; казалось, вода, струившаяся с зонтов, подступает вплотную к прилавкам, а мостовая, со своей грязью и лужами, вторгается в дом, заражая плесенью старинные стены первого этажа, и без того покрытые белесыми разводами селитры. Перед девушкой был призрак старого, сырого Парижа, вызывавший у нее озноб и горестное удивление: можно ли было предвидеть, что этот огромный город так холоден, так уродлив?!

Тем временем по другую сторону улицы, в глубине торговых залов «Дамского Счастья», уже вспыхнули газовые рожки. Дениза подалась вперед, привлеченная и словно согретая этим источником сияющего света. «Машина» по-прежнему усердно работала, выпуская последние клубы пара, пока продавцы сворачивали ткани, а кассиры подсчитывали выручку. Сквозь запотевшие и оттого бледные стекла можно было различить смутное мельтешение огоньков, все сложное устройство этого механизма. Завеса неутихавшего дождя придавала этому отдаленному свечению видимость гигантской печи, на огненном фоне которой метались черные силуэты кочегаров. Однако витрины, залитые дождем, уже не позволяли различить ничего, кроме белоснежных кружев, – газовые светильники в матовых стеклах оживляли их яркую белизну. На фоне этой кружевной часовни особенно выделялись готовые изделия; одно из них – роскошное бархатное манто, отделанное мехом черно-бурой лисы, – выгодно подчеркивало стройную безголовую фигуру женщины-манекена, словно бегущую сквозь ливень, в таинственном парижском сумраке, на какой-то праздник.

Поддавшись искушению, Дениза подошла к отворенной двери; она уже не обращала внимания на брызги дождя. В этот вечерний час «Дамское Счастье» с его огненными вспышками окончательно покорило девушку. В огромном городе, черном и безмолвном под дождем, в этом чужом, незнакомом Париже, магазин светился, как маяк; Денизе казалось, что его свет, его жизнь предназначены ей одной. И она уже мечтала о своем будущем в этом городе, готовясь трудиться денно и нощно, чтобы вырастить братьев, сделать еще много чего – она даже не знала, чего именно, и заранее трепетала от страха и восторга перед этими воображаемыми свершениями. Мысль о женщине, погибшей в яме для фундамента нового магазина, снова обожгла и напугала девушку; ей почудилось, что светильники источают кровь; но миг спустя белизна кружев успокоила ее, сердце преисполнилось надежды, уверенности в том, что ее ждет радость; тем временем мелкая водяная пыль освежала ее руки и унимала лихорадочное возбуждение, связанное с переездом.

– Да это же Бурра! – произнес голос у нее за спиной.

Дениза подалась вперед и действительно узнала Бурра, застывшего в конце улицы, перед витриной «Дамского Счастья», в которой она еще утром заметила искусно составленную композицию из зонтов и тростей. Грузный старик воспользовался темнотой, чтобы рассмотреть эту триумфальную выставку; он стоял с искаженным лицом, с непокрытой головой, не чувствуя даже, как дождь поливает его седую гриву.

– Вот ненормальный, – продолжал тот же голос, – да он же простудится!

Обернувшись, Дениза увидела все семейство Бодю. Они тоже, как и Бурра, которого считали безумным, не могли противиться желанию видеть это душераздирающее зрелище, упиваясь помимо воли своей горечью. Мертвенно-бледная Женевьева убедилась, что Коломбан жадно следит за силуэтами продавщиц, снующих за витринами второго этажа; сам Бодю тяжело дышал, пытаясь сдержать ярость, а глаза мадам Бодю были полны слез.

– Стало быть, завтра ты пойдешь к ним? – спросил наконец суконщик, терзаясь сомнениями и в то же время ясно сознавая, что его племянница покорена так же, как и все остальные.

Поколебавшись, Дениза мягко ответила:

– Да, дядя. Надеюсь, это вас не очень обидит.

На следующее утро, в половине восьмого, Дениза уже стояла перед «Дамским Счастьем». Она хотела сначала обратиться туда, а потом уж проводить Жана к его новому хозяину, поскольку тот жил далеко, на холме предместья Тампль. Но Дениза, привыкшая вставать на заре, явилась слишком рано: служащие только-только начинали подходить, и оробевшая девушка, боясь насмешек, держалась в сторонке, на углу площади Гайон.

Поднявшийся холодный ветер уже высушил мостовую. Со всех сторон, в бледном утреннем свете, под пепельным небом, к «Дамскому Счастью» торопливо сходились продавцы в пальто с поднятыми воротниками, пряча руки в карманах и вздрагивая от холода, напоминавшего о близкой зиме. Большей частью они шли поодиночке и ныряли в двери магазина, не удостоив ни словом, ни взглядом сослуживцев, также спешивших к открытию; другие шагали по двое или по трое, занимая весь тротуар, но все они, перед тем как войти, одинаковым взмахом руки выбрасывали в сточную канаву окурок сигареты или сигары.

Дениза заметила, что многие из них приглядывались к ней, проходя мимо. От этого она оробела еще больше и, чувствуя, что у нее не хватит духу войти в магазин следом за ними, решила дождаться, когда поток служащих иссякнет: от одной мысли о том, что придется толкаться в дверях, среди всех этих мужчин, девушку бросало в жар. Но служащие все шли и шли; и Дениза, желая избежать их взглядов, стала медленно бродить вдоль витрин магазина. Вернувшись к дверям «Дамского Счастья», она увидела, что там торчит долговязый молодой человек, нескладный и бледный; он, как и сама девушка, вот уже четверть часа ожидал чего-то. И наконец робко спросил ее:

– Мадемуазель, вы, часом, не служите в этом магазине?

Дениза так смутилась, когда этот незнакомец заговорил с ней, что не сразу ответила.

– Видите ли, – продолжал тот, заикаясь от волнения, – я хотел узнать, не возьмут ли меня сюда на работу, и подумал: может, вы могли бы мне что-то подсказать.

Он робел так же, как Дениза, и решился обратиться к ней именно потому, что почувствовал, как она волнуется.

– Я бы рада вам помочь, – наконец ответила девушка, – но знаю не больше вашего, я ведь тоже пришла сюда наниматься…

– Ой, как хорошо! – воскликнул он, совсем растерявшись.

И оба густо покраснели, испытывая одинаковую робость и сознавая сходство их положения, хотя даже не осмелились пожелать друг другу удачи. Затем, так и не добавив ни слова и смутившись еще сильнее, неловко разошлись и стали ждать каждый в своей сторонке.

А поток служащих все не редел. Теперь Дениза слышала, как они отпускают шуточки, проходя мимо и исподволь разглядывая ее. Замешательство девушки усилилось от сознания, что она вызвала у них интерес, и она решила выждать еще полчаса, пройдясь по кварталу, как вдруг ее внимание привлек молодой человек, быстро шагавший к магазину со стороны улицы Пор-Маон. Судя по тому, как почтительно кланялись ему служащие, он наверняка заведовал каким-нибудь отделом, никак не меньше. Это был господин высокого роста, с холеным лицом, ухоженной бородкой и бархатными глазами цвета старого золота. Переходя площадь, он посмотрел на Денизу, однако тут же отвернулся и исчез в дверях магазина, тогда как девушка замерла на месте, непонятно почему взволнованная этим взглядом, хотя он скорее внушил ей тревогу, чем польстил. Да, ей отчего-то стало не по себе, и она медленно пошла по улице Гайон, а затем по улице Сен-Рок, чтобы снова набраться храбрости.

Дениза ошиблась: это был не заведующий, а сам хозяин – Октав Муре. Он провел бессонную ночь, так как накануне сперва побывал на вечеринке у одного биржевого маклера, а затем отправился на ужин вместе с другом и двумя актрисами, подхваченными в каком-то захудалом театрике. Его застегнутое пальто скрывало фрак и белую бабочку. Он быстро поднялся на второй этаж, к себе в кабинет, ополоснул лицо, переоделся, и когда сел за свой письменный стол, то выглядел уже бодрым и отдохнувшим, смотрел ясно и был готов к работе так, словно проспал десять часов кряду в своей постели. Его просторный кабинет, обставленный старинной дубовой мебелью с зеленой репсовой обивкой, украшала одна-единственная картина – портрет госпожи Эдуэн, о которой до сих пор судачили в округе. Октав Муре хранил благоговейную память о покойной в благодарность за то богатство, что она принесла ему в браке. Вот и сейчас, перед тем как начать подписывать договоры, лежавшие на столе, он поздоровался с ней улыбкой счастливого человека. Он пришел сюда работать под ее взглядом, после обычных ночных похождений молодого вдовца, покинув альков, куда его влекла жажда удовольствий.

В дверь постучали, и вошел, не дожидаясь разрешения, молодой человек, высокий и худой, с тонкими губами и острым носом, но весьма благообразного вида, чему способствовали гладко зачесанные волосы, в которых местами уже поблескивали седые нити. Муре поднял на него глаза, потом спросил, продолжая подписывать бумаги:

– Хорошо спали, Бурдонкль?

– Благодарю, отлично, – ответил тот, прохаживаясь по кабинету непринужденно, как у себя дома.

Бурдонкль, сын бедного фермера, родился в окрестностях Лиможа. Он поступил на работу в «Дамское Счастье» одновременно с Муре; в ту пору магазин занимал всего одно помещение на углу площади Гайон. Казалось, этому юноше, очень умному и деятельному, ничего не стоило обойти своего товарища, куда менее серьезного, падкого на всевозможные соблазны, склонного к развлечениям и сомнительным любовным утехам, однако он не обладал гениальным деловым нюхом этого энергичного провансальца, его дерзостью и неотразимым обаянием. Зато Бурдонкля отличал мудрый крестьянский инстинкт, побудивший его с самого начала воздержаться от соревнования с более сильным соперником, покориться ему. И когда Муре посоветовал своим служащим вкладывать в «Дамское Счастье» свои сбережения, Бурдонкль сделал это едва ли не первым, пожертвовав даже наследством, неожиданно полученным от тетки; в результате, постепенно продвигаясь по службе – от продавца до старшего продавца, от помощника заведующего отделом шелков до заведующего, – он стал одним из главных доверенных лиц хозяина, самым близким и самым влиятельным из шести пайщиков, которые помогали Муре управлять «Дамским Счастьем». Они представляли собой нечто вроде совета министров при короле-самодержце. Но каждый из них занимался каким-нибудь одним направлением, тогда как Бурдонкль осуществлял общее руководство работой магазина.

– Ну а вы? – фамильярно спросил он. – Как вам спалось?

И когда Муре ответил, что вовсе не ложился, покачал головой, пробормотав:

– Не бережете вы себя.

– Ну отчего же! – весело возразил Муре. – Взять хоть вас, мой милый, – вы выглядите куда более утомленным, чем я. У вас глаза заплыли от долгого сна, вы вялы оттого, что слишком примерно себя ведете… Развлекайтесь почаще, это поможет вам встряхнуться!

Таковы были их извечные шутливые препирательства. Прежде Бурдонкль решительно окорачивал своих любовниц, которые, по его словам, мешали ему спать. Теперь же он утверждал, что и вовсе ненавидит женщин, хотя наверняка встречался с ними вне дома. Но он никогда не рассказывал об этом – слишком скромное место они занимали в его жизни. Он довольствовался тем, что разорял покупательниц, глубоко презирая их за легкомыслие, с которым эти дамы швырялись деньгами в магазине. Что же касается Муре, то он, напротив, восторгался женщинами до экстаза, поклонялся им, льстил без меры, постоянно заводил новые связи; казалось, любовные интриги служат ему ступенью к деловому успеху: он был готов одинаково обласкать всю женскую половину человечества, лишь бы одурманить и подчинить ее себе.

– Вчера вечером я видел мадам Дефорж, – сообщил он. – Она блистала на балу.

– Разве вы потом ужинали не с ней? – спросил его компаньон.

Этот вопрос возмутил Муре.

– Да вы с ума сошли, мой милый: она же порядочная женщина!.. Нет, я ужинал с Элоизой, это давешняя малютка из «Фоли Бержер» – глупа как курица, но до чего же забавна!

С этими словами он взял новую пачку счетов и принялся их подписывать. Бурдонкль продолжал расхаживать по кабинету, потом выглянул в высокое окно, выходившее на улицу Нёв-Сент-Огюстен и, обернувшись к своему патрону, сказал:

– А знаете, они ведь вам отомстят.

– Кто отомстит? – спросил Муре, уже забывший, о чем они говорили.

– Да женщины!

Эта угроза развеселила Муре, заставив его обнажить жестокую сущность самца, таившуюся под внешним чувственным очарованием. Пожав плечами, он объявил, что, как только женщины помогут ему разбогатеть, он отшвырнет их всех, точно пустой мешок. Однако Бурдонкль упрямо гнул свою линию, твердя с холодным бесстрастием:

– Они отомстят… Рано или поздно объявится та, что отомстит за всех остальных, это неизбежно.

– Не пугайте! – вскричал Муре, подчеркнуто утрируя свой провансальский акцент. – Не родилась еще такая женщина, приятель! А если она и объявится, то сами знаете…

Воздев свое перо, он взмахнул им и вонзил в пустоту, словно нож в чье-то невидимое сердце. Его компаньон снова заходил по кабинету, покоренный, как всегда, энергичным, хотя и не лишенным легкомыслия характером патрона. Сам он, такой безупречный, такой рассудительный и бесстрастный, был не способен постичь причину успеха, достигнутого благодаря пороку. Тогда как Париж, подобно женщине, отдавался в поцелуе самому дерзкому из мужчин.

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом пера Муре. Затем Бурдонкль, отвечая на короткие вопросы хозяина, изложил планы грандиозной зимней распродажи новинок, которую планировали начать в следующий понедельник. Это было очень важное мероприятие: фирма рисковала всем своим капиталом, так что слухи, ходившие в квартале, были небезосновательны. Муре бросался в свои авантюры с таким поэтическим вдохновением, с такой жаждой блеска и манией величия, что казалось, всё вокруг должно подчиниться его натиску. Это был совершенно новый подход к торговле, дерзкая, невиданная доселе коммерческая фантазия, некогда пугавшая госпожу Эдуэн, да и нынче, невзирая на первые успехи, иногда тревожившая всех его компаньонов. Хозяина шепотом осуждали за излишнюю торопливость, за рискованное расширение магазина, не обещавшее притока покупательниц, а главное, все трепетали, видя, как безрассудно он заполняет прилавки грудами новых товаров и ставит на карту весь капитал, не оставляя ни гроша про запас. В результате, после огромных расходов на строительные работы, все активы фирмы были изъяты из банка, и перед руководством встала дилемма – победа или смерть. А Муре, посреди всего этого переполоха, сохранял торжествующую веселость богача и любимца женщин, который не страшится никакого предательства. И когда Бурдонкль осмелился выразить сомнения по поводу необъяснимого расширения отделов, не приносивших особой выгоды, он услышал уверенный ответ хозяина, произнесенный сквозь смех:

– Бросьте, мой милый, магазин пока еще слишком мал!

Его компаньон замер в испуге, который даже не пытался скрыть. Их магазин слишком мал?! И это говорится о фирме, торгующей модными новинками и состоящей из девятнадцати отделов, где трудятся четыреста три служащих?!

Тем временем Муре кончил подписывать бумаги, встал и дружески похлопал по плечу помощника, который с трудом приходил в себя после услышанного. Муре забавляла боязнь его осторожных приближенных. В приступе внезапной откровенности, которой он иногда любил огорошить своих служащих, он объявил, что в глубине души чувствует себя больше евреем, чем все евреи в мире: характер он унаследовал от отца, на которого походил и физически и морально, – тот был весьма прижимист; зато мать наделила его частичкой своей буйной фантазии – вот откуда, вероятно, и взялись удачливость и неудержимая фантазия, побуждавшие его бросаться в самые дерзкие авантюры.

– Ну что ж, вы знаете, что мы будем с вами до конца, – сказал, выслушав его, Бурдонкль.

Перед тем как спуститься в торговые залы и окинуть их привычным взглядом, они обсудили кое-какие дополнительные вопросы, в том числе образец чековой книжки для записи проданных товаров – последнее изобретение Муре. Он заметил, что товары, вышедшие из моды, раскупаются быстрее, в прямой зависимости от премии, которую получают с этого продавцы, и построил на этом наблюдении новую систему торговли. Отныне продавцы были заинтересованы в сбыте всех товаров, ибо получали прибавку с любого проданного метра ткани, любого предмета; такая система породила между служащими жестокую борьбу за существование, что в конечном счете шло на пользу хозяину. Это соперничество стало движущей силой торговли, организационным принципом, которого Муре строго придерживался. Он поощрял страсти, сталкивал сильных со слабыми, позволял первым пожирать вторых и беззастенчиво наживался на этой битве интересов. Сегодня Муре одобрил образец чековой книжки: на ее корешке и на отрывных листках значилось название отдела и личный номер продавца; затем, на обеих сторонах листков, шли колонки цифр с указаниями метража, артикулов тканей и цен; продавцу оставалось лишь поставить свою подпись и передать листок кассиру. Таким образом, стало значительно легче контролировать весь процесс покупки: достаточно было сравнить листки, сданные в кассу, с корешками, оставшимися на руках у продавцов. Раз в неделю эти последние получали свой процент от продаж и премию; ошибка была исключена.

– Теперь нас будут меньше обкрадывать, – заметил довольный Бурдонкль. – Это вы замечательно придумали!

– Сегодня ночью мне пришла в голову еще одна мысль, – объявил Муре. – Да-да, мой милый, именно этой ночью, за этим ужином… Нужно поощрять служащих бюро учета маленькой премией за каждую выявленную ошибку в записях продаж, это их сподвигнет на более усердную работу… Таким образом мы добьемся того, чтобы наши работники не пропускали ни одной погрешности, – уж скорее они сами начнут их изобретать.

И он рассмеялся над собственной шуткой. Бурдонкль восхищенно взирал на своего патрона. Этот новый этап борьбы за существование приводил его в восторг: поистине, шеф изобретал гениальные способы налаживать работу администрации, он стремился организовать ее таким образом, чтобы, используя аппетиты подчиненных, спокойно и полностью удовлетворять свои собственные. Муре часто говаривал: «Если хотите, чтобы ваши люди работали в полную силу, да при этом еще и честно, нужно в первую очередь заставить их осознать собственные интересы».

– Ну-с, давайте пойдем вниз, – сказал он, – пора заняться этой распродажей… Вы говорили, что нам вчера доставили шелк? Значит, Бутмон сейчас его принимает.

Бурдонкль пошел следом за хозяином. Отдел приема товаров находился в подвальном помещении, со стороны улицы Нёв-Сент-Огюстен. Там, на уровне мостовой, открывался застекленный люк, куда сгружались товары из фургонов. Сперва их взвешивали, затем спускали вниз по дубовому желобу, до блеска отполированному скользившими по нему тюками и коробками. Все доставленные товары проходили через эту разверстую пасть и желоб, текли по нему с шелестом речных волн. В дни больших распродаж это был настоящий паводок: желоб непрерывно извергал в подвал короба и тюки лионского шелка, английского твида, фландрского полотна, эльзасского коленкора, руанского ситца; иногда фургоны с товаром выстраивались в длинные очереди, а тюки падали в дыру с глухим шумом, точно камни в глубокую реку.

Проходя мимо желоба, Муре на секунду остановился. Работа шла вовсю: вереница коробов стекала вниз, в подвал, словно по собственной воле, без помощи людей там, наверху; казалось, они подчиняются какой-то высшей, неведомой силе. Следом за ними показались тюки, вертевшиеся вокруг своей оси, как огромные раскрученные камни-голыши. Муре молча смотрел на этот поток. Однако его светлые глаза на мгновение вспыхнули при виде водопада товаров, который низвергался в его подвалы, суля тысячи франков прибыли в минуту. Никогда еще он так ясно не осознавал весь размах затеянной им битвы. Вот она – армия товаров, с чьей помощью он хотел завоевать весь Париж. И Муре без единого слова продолжил свою инспекцию.

В бледном свете ненастного дня, проникавшем сквозь широкие подвальные окна, одни работники принимали новые поступления, другие вскрывали короба и разворачивали тюки под наблюдением заведующих секциями. В подземелье с цементными стенами, чьи своды опирались на чугунные столбы, царила лихорадочная атмосфера стройки.

– Все товары доставлены, Бутмон? – спросил Муре, обратившись к плечистому молодому человеку, проверявшему содержимое какого-то ящика.

– Да вроде бы все, – ответил тот. – Но их много; у меня уйдет полдня, чтобы посчитать точно.

Заведующий отделом приема мануфактуры стоял за широким прилавком, сверяя с накладной количество рулонов шелка, которые его подчиненные вынимали из коробов и раскладывали перед ним, штука за штукой. Позади него тянулись другие прилавки, также заваленные товарами, которые осматривала и подсчитывала вся эта маленькая армия служащих. В общей сумятице, в кажущемся беспорядке и гомоне каждый рулон разворачивали, каждую материю изучали с лица и с изнанки, ощупывали и метили.

Бутмон, завоевавший определенную известность в своем деле, был добродушным весельчаком с черной как смоль бородкой и красивыми карими глазами. Он родился в Монпелье, в молодости любил гульнуть и пошуметь; продавец из него был неважный, но в закупке товаров он не знал себе равных. Отец, державший в Париже магазин модных тканей, послал его туда подучиться, но когда он решил, что юноша достаточно хорошо освоил искусство торговли и пора передать ему свое дело, тот решительно отказался возвращаться домой; с тех пор между отцом и сыном не утихало соперничество: старший, приверженный своей убогой провинциальной коммерции, негодовал, видя, что сын – обычный продавец – зарабатывает втрое больше его; младший высмеивал рутинные методы «старика», похваляясь своими доходами и вызывая его негодование при каждом наезде в родные пенаты. Сверх трех тысяч франков твердого жалованья Бутмон, как и все заведующие отделами, получал неплохой процент с продаж. Жители Монпелье с почтительным удивлением рассказывали друг другу, что за прошлый год Бутмон-младший положил в карман около пятнадцати тысяч франков и это, мол, только начало; люди предсказывали обозленному отцу, что эта цифра будет расти и расти…

Тем временем Бурдонкль взял один из рулонов шелка и стал внимательно, со знанием дела, изучать его фактуру. Это был фай с серебристо-голубой каймой – знаменитое «Парижское счастье», с помощью которого Муре хотел сокрушить своих конкурентов.

– Шелк и впрямь великолепный, – тихо сказал Бурдонкль.

– Скорее эффектный, чем великолепный, – возразил Бутмон. – Нам его поставляет один только Дюмонтейль… Когда я последний раз ездил туда и поссорился с Гожаном, Дюмонтейль собирался выделить сотню станков для его производства, но потребовал надбавку – двадцать пять сантимов за метр.

Почти каждый месяц Бутмон отправлялся в Лион, жил там в перворазрядных отелях и объезжал местные фабрики, где по приказу патрона щедро платил владельцам. При этом он пользовался неограниченной свободой, закупал все, что считал нужным, и ежегодно увеличивал цифру товарооборота своего отдела, установленную заранее, – ведь он и с этого получал определенный процент. В общем, положение Бутмона в «Дамском Счастье» несколько отличалось от положения других начальников среднего звена, его коллег, – он был специалистом в особой области, среди тех, кто составлял это огромное торговое царство.

– Итак, решено, – повторил он, – ставим цену пять франков шестьдесят… Хотя вы же знаете – это почти по себестоимости.

– Да-да, пять шестьдесят, – живо подтвердил Муре. – Если бы не вы, я бы вообще продавал его себе в убыток.

Начальник отдела благодушно засмеялся:

– По мне, лучше и придумать нельзя… Это утроит объем продаж, а поскольку в моих интересах добиться большей выручки…

Один только Бурдонкль стоял, поджав губы; ему было не до смеха. Он получал процент от общей прибыли, поэтому снижение цены на тот или иной товар было ему невыгодно. В его обязанности входило наблюдение за расценками, чтобы Бутмон, поддавшись соблазну увеличить объем продаж, не слишком снижал стоимость товара. Бурдонклю вообще внушали беспокойство все эти рекламные трюки, превосходившие его понимание, вот почему он решил проявить характер, сказав:

– Если мы будем продавать такой шелк по пять шестьдесят за метр, это все равно что отдать его даром – у нас ведь еще будут накладные расходы, и немалые… Я бы поставил цену семь франков за метр.

И тут Муре вышел из себя. Хлопнув ладонью по рулону, он сердито крикнул:

– Да я прекрасно знаю цену этому шелку и вот именно поэтому хочу сделать такой подарок нашим покупательницам! Ей-богу, вы, мой милый, никогда не научитесь понимать женщин. Ручаюсь вам, что они будут драться за этот шелк!

– Ну разумеется, – упрямо возразил Бурдонкль, – и чем больше они будут за него драться, тем больше мы потеряем.

– Да, потеряем, – по нескольку сантимов с метра, и пускай, что из этого?! Зато мы добьемся главного: все эти женщины станут нашими, мы одурманим их, выставив на продажу целое море дешевых тряпок, и они, обезумев от этого зрелища, вывернут свои кошельки, не считая! Главное, мой милый, пробудить в них неуемное желание покупать, а для этого нужен самый вожделенный, самый сенсационный товар. Потом вы сможете продавать все остальное сколь угодно дорого – женщины все равно будут уверены, что у нас все стоит дешевле, чем в других местах. Взять хотя бы нашу тафту «Золотистая кожа» – мы продаем ее по семь пятьдесят за метр, как все остальные магазины, но женщины уверены, что покупать ее у нас не в пример выгодней; вот вам и компенсация за «Парижское счастье». Вы увидите, увидите, что я прав! – И Муре вдохновенно продолжал: – Поймите: я хочу, чтобы через неделю «Парижское счастье» произвело в городе фурор. Это наш главный шанс, он нас спасет, он выведет нас на первое место. Публика только о нем и будет говорить – эта серебристо-голубая кайма прославится на всю Францию… Вот когда наши конкуренты будут кусать себе пальцы! Вот когда мы пообщиплем мелких торговцев тканями! И пускай эти старьевщики гниют от ревматизма в своих сырых норах!

Приказчики, которые стояли перед патроном, проверяя доставленные ткани, слушали и посмеивались. Он любил разглагольствовать перед публикой, склонять ее на свою сторону. И Бурдонкль снова, в который уже раз, уступил ему. Тем временем очередной короб опустел и двое служащих взялись открывать следующий.

– А вот фабрикантам не до смеха! – упрямо возразил Бурдонкль. – Лионцы злятся на вас, они утверждают, что ваши дешевые распродажи для них разорительны… Взять хоть Гожана: он открыто объявил мне войну. Да-да, именно так: он поклялся открыть долгосрочный кредит мелким торговцам, лишь бы не соглашаться с моими расценками.

Муре пожал плечами:

– Если Гожан так безрассуден, он останется без гроша… Чем они недовольны – эти господа? Мы платим им, как только получаем товар; забираем все, что они производят. Так на что же они жалуются – ведь им-то наши скидки урона не наносят… Зато выигрывают покупатели, а нам только это и нужно.

Приказчик уже начал вынимать рулоны из следующего короба. Бутмон проверял их количество, сверяясь с накладными. Второй приказчик, стоявший в конце прилавка, помечал их условными цифрами; по окончании этой процедуры накладная за подписью заведующего отделом отправлялась наверх, в центральную кассу. Муре еще с минуту понаблюдал за работой служащих, за всей этой суетой вокруг штабелей ткани, которые непрерывно росли, угрожая забить доверху весь подвал; затем, не сказав ни слова, удалился с видом полководца, довольного своими солдатами; Бурдонкль последовал за ним.

Оба медленно пересекли подвальный этаж. Из встречных слуховых окошек сочился тусклый дневной свет, а в темных углах и по стенам узких коридоров постоянно горели газовые рожки. Именно в этих коридорах, в нишах за решетками, различные секции магазина хранили излишки своих товаров. Проходя мимо, патрон бросил взгляд на новый калорифер, который должны были включить в этот понедельник, и на маленький пожарный щит, расположенный рядом с огромным счетчиком, заключенным в железную клетку. В бывших погребах по левую сторону прохода, со стороны площади Гайон, были обустроены небольшие столовые и кухня. Наконец Муре подошел к отделению службы доставки, также находившемуся внизу. Сюда спускали сверху пакеты и свертки, которые покупательницы оставляли в магазине; их раскладывали на столах, по ячейкам, соответственно разным кварталам Парижа, затем выносили по широкой лестнице наверх, к двери, расположенной как раз напротив «Старого Эльбёфа», и грузили в экипажи, стоявшие вдоль тротуара. Так функционировал сложный механизм магазина: лестница, выходившая на улицу Мишодьер, непрестанно извергала товары, поглощенные до этого желобом на улице Нёв-Сент-Огюстен и прошедшие через прилавки «Дамского Счастья».

– Кампьон, – спросил Муре заведующего отделом доставки, отставного сержанта с изможденным лицом, – как получилось, что шесть пар простынь, купленных вчера около двух часов дня одной дамой, не были доставлены ей в тот же вечер?

– А где проживает эта дама? – спросил тот.

– На углу Риволи и Алжирской улицы. Ее зовут мадам Дефорж.

В этот ранний утренний час столы сортировки были уже пусты, и в секциях для доставки товаров на дом лежало всего несколько пакетов, оставшихся со вчерашнего дня. Пока Кампьон разбирал их, сверяясь с журналом, Бурдонкль испытующе смотрел на Муре, спрашивая себя, каким образом этот непостижимый человек знает все на свете, успевает думать обо всем на свете, даже за ужином в ночном ресторане или в постели любовницы. Заведующий доставкой наконец разобрался с ошибкой: оказалось, касса пометила сверток неправильным номером и покупку вернули в магазин.

– И в какой же кассе допущена эта ошибка? – переспросил Муре. – Вы, кажется, сказали, в номере десять? – И он обернулся к Кампьону. – Касса номер десять – это Альбер, не так ли. Ну, сейчас мы ему устроим головомойку.

Однако, перед тем как обойти торговые залы, Муре решил подняться в отдел заказов, расположенный в нескольких помещениях на третьем этаже. Туда стекались заказы из провинции и из-за границы – хозяин каждое утро знакомился с этой корреспонденцией. Вот уже два года ее объем возрастал день ото дня. И эта служба, которая насчитывала вначале всего дюжину работников, ныне требовала не менее тридцати. Сидя за длинным столом, одни вскрывали конверты, другие читали письма, третьи классифицировали их, помечая каждое условным номером, означавшим ту или иную секцию; затем, когда из секций присылали заказанные товары, их раскладывали по отделениям с соответствующими номерами. После чего оставалось лишь проверить адрес и отправить товар в соседнюю комнату для упаковки, которой занималась с утра до вечера целая бригада.

Муре задал свой обычный вопрос:

– Левассер, сколько писем пришло сегодня?

– Пятьсот тридцать четыре, – ответил начальник отдела. – Боюсь, что после понедельничной распродажи мне не хватит людей. Вчера мы едва управились.

Бурдонкль одобрительно кивал, слушая его. Он и не рассчитывал на такую цифру во вторник – пятьсот тридцать четыре заказа! Вокруг стола, за которым служащие вскрывали конверты и читали письма, стоял неумолчный шелест бумаги, а возле ящиков с товарами не прекращалась суматоха. Это была одна из самых сложных и самых значительных служб магазина: здесь постоянно царила обстановка лихорадочной спешки, ибо хозяин раз и навсегда приказал отправлять все заказанные товары вечером того же дня.

– Мы пришлем сюда дополнительных работников, – пообещал Муре, с первого же взгляда убедившись, что процесс четко налажен. – Вы же знаете: когда у вас чересчур много работы, мы не отказываем в помощниках.

На верхнем этаже, под крышей, находились комнаты для продавщиц, живущих при магазине. Однако Муре, минуя их, спустился по лестнице и направился к центральной кассе, расположенной рядом с его кабинетом. Это было помещение с застекленной перегородкой, окошечком, забранным медной решеткой, и огромным железным сейфом, вмурованным в стену. Каждый вечер два кассира собирали здесь всю дневную выручку, которую приносил им главный кассир – Ломм; эти двое подсчитывали расходы, оплачивали поставки фабрикантам, выдавали зарплату продавцам и всем прочим служащим, работавшим в магазине. Касса соседствовала с хранилищем, заставленным зелеными папками, – здесь десять служащих проверяли счета. Далее располагалась еще одна комната – для регистрационных журналов, где шестеро молодых людей, стоя за черными конторками, подсчитывали объемы продаж и суммы премий, причитавшихся продавцам. Эта служба, созданная совсем недавно, пока еще давала сбои.

Муре и Бурдонкль, миновав кассу и бюро проверки, вошли в следующее помещение. Молодые люди, сидевшие там без дела и над чем-то хохотавшие, вздрогнули от неожиданности. Муре не стал их бранить, он просто объяснил этим весельчакам свою систему небольших премий, которыми собирался награждать их за каждую выявленную ошибку в счетах продавцов, и, когда хозяин вышел, его подчиненные, забыв о смехе, уже ревностно занимались работой, выискивая просчеты в документах.

Спустившись на первый этаж, Муре направился к кассе № 10, где Альбер Ломм в ожидании клиентуры полировал себе ногти. В магазине эту семью прозвали «династией Ломмов» с тех пор, как мадам Орели, заведующая отделом готового платья, добилась должности главного кассира для своего супруга и пристроила рядовым кассиром сына, высокого, бледного верзилу, порочного юнца, не способного удержаться ни на какой работе и доставлявшего ей массу забот. Однако, подойдя к этому молодому хлыщу, Муре стушевался: ему не хотелось выступать в роли жандарма – гораздо приятнее и выгоднее было изображать снисходительного бога. Поэтому он легонько толкнул локтем своего бесчувственного помощника Бурдонкля, коему обыкновенно и поручались экзекуции.

– Господин Альбер, – строго начал тот, – вы опять небрежно записали адрес, и покупку вернули в магазин… Это, наконец, невыносимо!

Однако кассир позволил себе возражения и призвал в свидетели молодого служащего, который упаковывал купленные простыни. Этот парень, по имени Жозеф, также принадлежал к «династии Ломмов» – он был молочным братом Альбера, и это место досталось ему благодаря влиянию мадам Орели. Альбер хотел снять с себя вину, заставив того уверять, будто в ошибке виновата сама покупательница; бедняга что-то невнятно бормотал, терзая свою бородку, удлинявшую его изрытое шрамами лицо и разрываясь между угрызениями совести отставного солдата и благодарностью к своим покровителям.

– Оставьте Жозефа в покое! – приказал Бурдонкль, потеряв терпение. – И не стоит говорить лишнее. Благодарите Бога, что мы высоко ценим работу вашей матушки!

И как раз в этот момент к ним подоспел Ломм-старший. Из своей кассы, расположенной возле двери, он видел кассу сына, находившуюся в отделе перчаток. Седой как лунь, отяжелевший от сидячей жизни, он отличался дряблым лицом, таким бледным, словно оно потускнело от блеска монет, которые он пересчитывал с утра до вечера. Его правая рука была ампутирована, однако это нисколько не мешало ему в работе; любопытно было наблюдать, как он пересчитывал выручку: монеты и ассигнации так и мелькали в его единственной, левой руке. Ломм был сыном сборщика налогов из Шабли; в Париж он попал, подрядившись писцом к одному негоцианту в Порт-о-Вэн. Проживал он на улице Кювье, где и женился на дочери консьержа-эльзасца, по совместительству – дешевого портного, и с того дня попал в подчинение супруги, чьи коммерческие способности несказанно поражали его. Она работала в отделе готового платья и получала более двенадцати тысяч франков в месяц, тогда как его жалованье составляло всего лишь пять тысяч. Почтительное отношение Ломма к жене, приносившей в их хозяйство такие суммы, распространялось даже на рожденного ею сына.

– Что тут стряслось? – спросил он, задыхаясь. – Альбер в чем-то провинился?

Тут-то Муре и вернулся на сцену, дабы выступить в своей роли доброго государя. Бурдонкль должен был наводить страх на служащих, а сам он заботился о своей популярности.

– Обычная промашка, дорогой Ломм, – мягко сказал он. – Ваш Альбер проявил небрежность, ему следовало бы брать пример с вас. – И Муре переменил тему, проявив еще бо́льшую любезность. – Вы довольны вчерашним концертом? Надеюсь, место было хорошее?

Бледное лицо старого кассира залила краска. Его единственной тайной слабостью была музыка, он предавался ей в одиночку, посещая театры, концерты и репетиции. Несмотря на отсутствие правой руки, он ухитрялся играть на валторне, для чего изобрел хитрую систему клапанов. Поскольку госпожа Ломм ненавидела любой шум, он заворачивал свой инструмент в покрывало и играл по вечерам, приходя в экстаз от странных глухих звуков, которые извлекал из своего инструмента. В этой музыке он находил прибежище, утешение от домашних неприятностей. Музыка и пересчет денег в кассе были единственной усладой Ломма, других он не знал, если не считать восхищения достоинствами своей супруги.

– Место у меня было прекрасное! – ответил он, просияв. – Вы так добры ко мне, сударь!

Муре, которому нравилось потакать страстям, иногда отдавал Ломму билеты, навязанные ему дамами-патронессами. И он воскликнул, окончательно покорив старого кассира:

– Ах, Бетховен… ах, Моцарт!.. Что за музыка!

Не дожидаясь ответа, он повернулся и догнал Бурдонкля, который уже начал обход магазина. Центральный холл, расположенный во внутреннем дворике под стеклянной крышей, был отведен секции шелков. Сначала они осмотрели галерею, которая шла вдоль улицы Нёв-Сент-Огюстен; здесь торговали исключительно бельевыми товарами. Не заметив здесь никаких нарушений, они медленно проследовали мимо почтительно кланявшихся продавцов, затем свернули в отдел руанских ситцев и трикотажа, где царил все тот же идеальный порядок. Зато в секции шерстяных тканей, расположенной в галерее, идущей перпендикулярно улице Мишодьер, Бурдонкль снова вошел в роль Великого инквизитора при виде молодого человека, сидевшего на прилавке с истомленным видом человека, проведшего бессонную ночь; этот юнец, по фамилии Льенар, был сыном богатого торговца новыми материями из Анже; он покорно снес выговор начальника, боясь лишь одного – что его оторвут от парижской беззаботной жизни, полной утех, и отошлют обратно в провинцию, к отцу. После этого инцидента замечания посыпались градом; гнев начальства обрушился на галерею со стороны улицы Мишодьер: в отделе сукна один из продавцов, взятый на испытательный срок, без жалованья, из тех, что еще только начинали работать и ночевали прямо в своих секциях, вернулся в магазин после одиннадцати вечера; другого застали в дальнем углу подвала за курением. Но самая страшная буря обрушилась на голову одного из немногих продавцов-парижан – красавчика Миньо, как его величали в отделе; он был незаконным сыном музыкантши-арфистки, и его преступление состояло в том, что он устроил скандал в столовой магазина, пожаловавшись на скверную пищу. Служащие ели в три смены – в половине десятого утра, в половине одиннадцатого и в половине двенадцатого; молодой человек попал в третью смену и уверял, что ему всегда достаются остатки, да и порции урезанные.

– То есть вас плохо кормят? – с притворной наивностью спросил Муре, открыв наконец рот.

Он выделял всего полтора франка в день на человека шеф-повару, жадному овернцу, который вдобавок нещадно воровал, поэтому пища и в самом деле была отвратительной. Но Бурдонкль только пожал плечами: шеф-повару, который должен приготовить четыреста завтраков и четыреста обедов в день, пусть даже в три смены, некогда изощряться в кулинарном искусстве.

– И тем не менее, – возразил его хозяин (впрочем, довольно благодушно), – я хочу, чтобы всем моим служащим подавали здоровую и обильную пищу… Пожалуй, стоит поговорить с шеф-поваром.

Таким образом, жалоба Миньо повисла в воздухе. Далее Муре и Бурдонкль, вернувшись к секции зонтов и галстуков, с которой они начали свой обход, выслушали доклад одного из четырех инспекторов, следивших за порядком в магазине. Папаша Жув, отставной капитан, награжденный за взятие Константины[20], все еще видный мужчина с большим носом сластолюбца и обширной лысиной, пожаловался на продавца, который в ответ на самое невинное замечание обозвал его «старым дурнем»; продавца тут же уволили.

Пока что настоящих покупательниц в магазине не было. По пустынным галереям бродили одни лишь домохозяйки с соседних улиц. Инспектор у входа, отмечавший время прибытия служащих, закрыл журнал, выписав на отдельный листок имена опоздавших. Продавцы уже начали заполнять свои секции, которые уборщики подметали и чистили с пяти часов утра. Пришедшие, еще не стряхнув с себя сон и подавляя зевоту, вешали пальто и шляпы в кабинки. Одни переговаривались или смотрели по сторонам, медленно приходя в себя перед новым рабочим днем; другие уже неторопливо снимали зеленые саржевые полотнища, которыми накануне прикрыли товары, и из-под них показывались симметрично разложенные стопки тканей; казалось, весь этот магазин, чистенький, прибранный, с веселой утренней бодростью готовится к вторжению нетерпеливой толпы, которая в одно мгновение заполонит все свободное пространство ворохами полотна, сукна, шелка и кружев.

В ярко освещенном центральном зале холла, в секции шелков, у прилавка беседовали вполголоса двое молодых людей. Один из них, небольшого роста, но крепкого сложения и миловидный, подбирал гармонирующие по цвету шелка для внутренней витрины. Этот юноша, по фамилии Ютен, был сыном владельца кофейни в Ивто; в свои восемнадцать лет он уже считался одним из лучших продавцов благодаря врожденной мягкости и умению льстить, хотя под этим скрывался ненасытный аппетит ко всему на свете – он был готов проглотить весь мир, и не от голода, а просто ради удовольствия.

– Послушайте, Фавье, на вашем месте я бы отвесил ему здоровенную оплеуху, честное слово! – говорил он своему товарищу, долговязому, тощему, желтолицему юноше родом из Безансона, из семьи ткачей; этот малый, с виду неказистый, скрывал под внешним бесстрастием опасную силу характера.

– Оплеухами ничего не добьешься, тут лучше выждать, – флегматично ответил он.

Оба говорили о Робино, который надзирал за приказчиками, подменяя заведующего отделом, когда тот спускался в подвальное помещение. Ютен подсиживал Робино, надеясь занять его место при начальнике. Еще недавно, когда вожделенная должность оказалась вакантной, он задумал привлечь Бутмона на свою сторону. Однако Робино держался стойко, и теперь противники вели непрерывную войну. Ютен мечтал настроить весь отдел против своего врага и вытеснить его под предлогом скверных отношений с сослуживцами. При этом он действовал хитро, с неизменно любезной миной, подзуживая в основном Фавье, который уступал ему по положению и вроде бы шел у него на поводу, хотя иногда неожиданно замыкался в себе, словно вел внутреннюю, немую борьбу с противником.

– Тихо! Семнадцать! – шепнул он Ютену, предупреждая этой условной цифрой о появлении Муре и Бурдонкля.

И в самом деле, оба начальника продолжали инспекционный обход. Остановившись возле отдела, они потребовали от Робино объяснений по поводу коробок с бархатом, громоздившихся на прилавке. Тот отвечал, что им не хватает места.

– Ну я же говорил вам, Бурдонкль, что магазин слишком мал! – с улыбкой воскликнул Муре. – Рано или поздно придется снести стену, выходящую на улицу Шуазель… Вот увидите, что здесь будет твориться в следующий понедельник!

И он снова приступился к Робино с вопросами о предстоящей распродаже, отдавая необходимые распоряжения. Однако при этом он уже несколько минут поглядывал в сторону Ютена, который медлил, не решаясь развешивать голубые шелка рядом с серыми и желтыми, то и дело подходя к ним или пятясь, чтобы оценить гармонию тонов. Внезапно Муре прорвало.

– В чем дело – вы боитесь, что это будет резать глаз? Да не бойтесь, ослепите их… Смело вешайте вот этот красный рядом с зеленым, рядом с желтым!

И, набрав в охапку побольше шелковых полотнищ, Муре сам начал развешивать и драпировать их в смелых, неожиданных сочетаниях. Все они пошли в дело – в Париже патрон считался непревзойденным мастером оформления витрин, хотя был дерзким новатором, создателем новой школы декора, основанной на двух принципах – изобилие и резкий контраст. Ему нравились потоки тканей, как бы случайно свесившихся с полок, и он добивался того, чтобы каждая из них переливалась всеми красками, выгодно оттеняя красоту соседних материй. «Когда покупательницы выходят из моего магазина, у них должно мутиться в глазах!» – говорил он. В отличие от Муре, Ютен был приверженцем классической школы, основанной на строгой симметрии товаров и тщательном подборе оттенков; он молча смотрел на буйную вакханалию красок, осквернившую его прилавок, не позволяя себе критических реплик, но его брезгливо поджатые губы выдавали художника, оскорбленного до глубины души этим вульгарным зрелищем.

– Ну вот! – провозгласил Муре, закончив свою работу. – Оставьте так… А в понедельник расскажете мне, привлекло ли это женщин!

И как раз в тот момент, когда он подошел к Бурдонклю и Робино, появилась девушка, которая на несколько секунд в изумлении застыла перед прилавком. Это была Дениза. Побродив с час по улице, она преодолела наконец робость и решилась войти. Однако тут же настолько растерялась, что перестала понимать самые простые указания; тщетно приказчики, у которых девушка спрашивала, как пройти в отдел готового платья, невнятно лепеча «мадам Орели», направляли ее к лестнице второго этажа; она благодарила, затем поворачивала налево, тогда как нужно было идти направо, и в результате уже десять минут бродила по нижнему этажу, от секции к секции, встречая либо недоброе любопытство, либо мрачное равнодушие продавцов. Девушке хотелось убежать, но ее удерживало восхищение. Она чувствовала себя потерянной, ничтожной перед этим гигантским механизмом, пока еще не проснувшимся, но уже заставлявшим стены вибрировать, и с замиранием сердца ждала, когда он заработает. В сравнении с тесным, промозглым «Старым Эльбёфом» этот магазин, залитый золотистым светом, казался ей поистине грандиозным; он походил на город, с его памятниками, площадями и улицами, где, как ей чудилось, невозможно найти дорогу.

До сих пор Дениза не осмеливалась показаться в отделе шелков – это помещение, с его роскошными прилавками и высоким застекленным потолком, напоминавшее богато убранный собор, внушало ей робость. Однако, заметив, что над ней потешаются продавцы из секции белья, девушка все же вошла и сразу наткнулась на прилавок, украшенный руками Муре; внезапно в ней проснулась женщина: лицо вспыхнуло румянцем, и она забыла обо всем на свете, любуясь яркой феерией шелков.

– Гляди-ка, это ведь та курица с площади Гайон, – шепнул Ютен на ухо Фавье.

Муре, делая вид, что слушает Бурдонкля и Робино, был на самом деле польщен восторгом этой бедной девушки – так какая-нибудь маркиза чувствует возбуждение от похотливого взгляда встречного извозчика. Но тут Дениза оглянулась на него и смутилась еще больше, узнав молодого человека, которого сочла на улице заведующим отделом. Сейчас ей почудилось, что он смотрит на нее строго. И растерянная девушка, не зная, как ей выйти из положения, еще раз обратилась к ближайшему продавцу, а это был Фавье:

– Простите, как мне найти мадам Орели?

В ответ Фавье сухо бросил ей:

– На втором этаже.

Дениза, вконец смущенная взглядами всех этих мужчин, пролепетала «спасибо» и снова повернулась было спиной к лестнице, как вдруг в Ютене проснулся галантный кавалер. Он только что обозвал Денизу курицей, но сейчас остановил ее с самым доброжелательным видом:

– Нет-нет, мадемуазель… пожалуйте вот сюда.

Более того, он даже подвел Денизу к лестнице, находившейся у левой стены холла, ободряюще кивнул ей и сказал с любезной улыбкой, которую расточал всем женщинам:

– Когда подниметесь, поверните налево… И прямо перед вами будет отдел готового платья.

Эта ласковая улыбка глубоко тронула Денизу, словно ей на помощь пришел родной брат. Она подняла глаза, всмотрелась в Ютена, и все в нем очаровало девушку – и красивое лицо, и ласковый взгляд, растопивший ее страх, и мягкий, успокаивающий голос. Ее сердце преисполнилось благодарности, и она выразила ее в нескольких бессвязных словах, которые смятение позволило ей пролепетать:

– Вы так добры… Простите за беспокойство… Большое спасибо.

Но Ютен уже отошел к своему прилавку и шепнул Фавье с безжалостной насмешкой:

– Видал? Ну и недотепа!

Наверху Дениза попала прямо в секцию готового платья. Это было просторное помещение с высокими шкафами из резного дуба вдоль стен; его окна без амальгамы выходили на улицу Мишодьер. Пять или шесть женщин с кокетливо завитыми шиньонами, одетые в шелковые платья с пышными тренами, суетились за прилавками, болтая между собой. Одна из них, высокая, худая девица с лошадиным лицом и резкими движениями, прислонилась к шкафу, словно изнемогая от усталости.

– Простите, я могу увидеть мадам Орели? – спросила Дениза.

Та молча смерила презрительным взглядом ее убогую одежду и с видом оскорбленного достоинства обратилась к своей товарке, маленькой девушке с бледным, нездоровым личиком:

– Мадемуазель Вадон, вы, случайно, не знаете, где заведующая?

Девушка, занятая развешиванием ротонд по размерам, даже не соизволила обернуться и только процедила сквозь зубы:

– Нет, мадемуазель Прюнер, понятия не имею.

Настала тишина. Дениза стояла не двигаясь, и никто больше не обращал на нее внимания. Однако через некоторое время она осмелилась задать еще один вопрос:

– Как вы думаете, мадам Орели скоро придет?

На это помощница заведующей, худая, некрасивая женщина с торчащими зубами и жесткими волосами, крикнула ей из глубины шкафа, где она проверяла ярлыки на одежде:

– Если вам нужна лично мадам Орели, ждите! – И, обратившись к другой продавщице, спросила: – Может, она принимает товар?

– Нет, мадам Фредерик, не думаю, – ответила та. – Она ничего не говорила, значит где-то здесь, недалеко.

Услышав это, Дениза решила ждать. Здесь имелись стулья для покупательниц, но, поскольку девушке никто не предложил присесть, она на это не осмелилась, хотя от волнения у нее подкашивались ноги. Девицы, видимо, заподозрили, что она хочет наняться в продавщицы, и теперь беззастенчиво ели ее глазами с неприкрытой враждебностью людей, которые не намерены потесниться и уступить место за столом голодному, пришедшему с улицы. Смутившись вконец, Дениза тихонько прошла через зал к окну и стала глядеть на улицу, чтобы хоть немного прийти в себя. Но прямо напротив она увидела «Старый Эльбёф», с его мрачным фасадом и убогими витринами; сейчас он показался девушке таким безобразным, таким унылым в сравнении с роскошным, полным жизни салоном, в котором она находилась, что у нее сжалось сердце от стыда за свою измену.

– Нет, вы только гляньте на ее ботинки! – шепнула долговязая Прюнер малышке Вадон.

– А платьишко-то! – тихо отозвалась та.

Дениза, по-прежнему смотревшая на улицу, догадывалась, что они злословят о ней. Но она не сердилась – они обе были нехороши собой, и долговязая, с ее рыжей гривой, спадавшей на длинную лошадиную шею, и та, что пониже, с нездоровым цветом лица, казавшегося из-за бледности испитым и плоским. Рослая девица, Клара Прюнер, была дочерью сапожника из Виветских лесов, где стоял замок Марейль; графиня, хозяйка замка, иногда звала Клару для починки белья, и ее лакеи развратили девушку; позже она поступила на работу в один из магазинов Лангра и теперь, перебравшись в Париж, могла вымещать на мужчинах те жестокие пинки, которыми награждал ее папаша Прюнер. Маргарита Вадон родилась в Гренобле, где ее семья торговала полотном; ей пришлось отправиться в «Дамское Счастье», чтобы скрыть ошибку молодости – незаконнорожденного ребенка; с тех пор она вела себя примерно, зная, что ей предстоит вернуться на родину, стать хозяйкой родительской лавки и выйти замуж за поджидавшего ее кузена.

– Ну с этой здесь особо церемониться не будут! – шепнула ей Клара.

Но тут они обе умолкли: в салон вошла женщина лет сорока пяти. Это была госпожа Орели, грузная дама, затянутая в черное шелковое платье; корсаж, туго обтягивающий полные плечи и монументальный бюст, блестел, как доспехи. Ее темные волосы лежали двумя гладкими бандо, подчеркивая большие неподвижные глаза; она держалась величественно, как и подобает заведующей, и ее лицо с сурово сжатыми губами и слегка обрюзгшими щеками чем-то напоминало раскрашенную маску Цезаря.

– Мадемуазель Вадон, – раздраженно сказала она, – почему вы не отправили вчера в мастерскую приталенное манто?

– Там требовались кое-какие доделки, мадам, – ответила продавщица. – Оно осталось у мадам Фредерик.

Помощница заведующей вынула манто из шкафа, и дискуссия продолжилась. Когда вставал вопрос об авторитете мадам Орели, она не терпела никаких возражений. Эта дама была настолько тщеславна, что не выносила, когда ее называли госпожой Ломм, по мужу; по той же причине она рассказывала всем, что ее отец был портным и владел швейной мастерской, тогда как на самом деле он работал простым консьержем; благосклонность она проявляла исключительно к льстивым, угодливым продавщицам, рассыпавшимся перед нею в комплиментах. Некогда мадам Орели держала магазинчик готового платья, но ее постоянно преследовали неудачи, и дело кончилось полным разорением; даже теперь, когда ей удалось добиться такого высокого положения в «Дамском Счастье», при заработке двенадцать тысяч франков в год, она не изжила душевной горечи и вымещала ее на новеньких, обходясь с ними так же сурово, как судьба некогда обошлась с нею самой.

– Ну хватит болтать! – сухо сказала она. – Вы так же бестолковы, как остальные, мадам Фредерик… Я хочу, чтобы все было исправлено тотчас же.

Услышав этот разговор, Дениза отвернулась от окна. Она, конечно, догадалась, что перед ней мадам Орели, но, оробев от ее властного тона, продолжала стоять молча, ожидая, когда на нее обратят внимание. Продавщицы, очень довольные тем, что столкнули начальницу с заместительницей, вернулись к своим занятиям, сделав вид, что это их не касается. Прошло несколько минут, но никто даже не подумал вызволить Денизу из затруднения. Наконец мадам Орели сама заметила девушку и, удивленная ее неподвижностью, спросила, что ей угодно.

– Я жду мадам Орели, – ответила та.

– Это я.

От волнения у Денизы пересохло во рту и руки похолодели, как в детстве, когда она боялась, что ее высекут за какую-то провинность. Она так невнятно изложила свою просьбу, что ей пришлось все повторить, чтобы ее поняли. Мадам Орели пристально смотрела на нее большими немигающими глазами; ни одна черточка на ее императорской маске не дрогнула от жалости.

– Да сколько же вам лет?

– Двадцать, мадам.

– Как – двадцать?! Да вам больше шестнадцати не дашь!

Продавщицы снова подняли головы. Дениза поспешила заверить:

– О, я очень выносливая!

Заведующая пожала могучими плечами:

– Боже мой, да я не против вас записать. Мы записываем всех, кто ищет работу… Мадемуазель Прюнер, подайте мне журнал.

Журнала на месте не оказалось, – вероятно, он был у инспектора Жува. Долговязая Клара отправилась за ним, и тут в отделе появился Муре в сопровождении Бурдонкля. Они уже закончили обход второго этажа, посетив секции кружев, шалей, мехов, мебели, белья, и напоследок пришли в отдел готового платья. Мадам Орели отвернулась от Денизы и завела с ними разговор о партии манто, которую рассчитывала заказать у одного из крупных парижских поставщиков; обычно она покупала их сама, под свою ответственность, однако, если речь шла о дорогих товарах, предпочитала согласовывать это с хозяином. Затем Бурдонкль сообщил мадам Орели о новом упущении Альбера, что привело заведующую в полное отчаяние: «Этот негодник сведет меня в могилу; вот его отец, хоть и не семи пядей во лбу, по крайней мере, ведет себя пристойно!» Что говорить – вся эта семейка Ломм, которой она правила железной рукой, порой доставляла ей немало забот.

Тем временем Муре, удивленный новой встречей с Денизой, наклонился к мадам Орели и спросил, что здесь делает эта девушка; та ответила, что она пришла наниматься в продавщицы, но тут Бурдонкль, с его извечным презрением к женщинам, фыркнул:

– Помилуйте, вы, наверно, пошутили? Она слишком уродлива.

– Вы правы, она неказиста, – согласился Муре, не решаясь встать на защиту девушки, хотя его очень подкупил ее восторг перед выставкой шелков там, внизу.

Но тут принесли журнал, и мадам Орели снова обратилась к Денизе. Та и в самом деле не производила благоприятного впечатления. Правда, она выглядела опрятной, несмотря на свое бедное черное шерстяное платьице, но его убожество не имело значения, поскольку продавщицам выдавали форменные шелковые платья. Однако девушка казалась слишком тщедушной и грустной, а от здешних работниц требовали не столько красоты, сколько привлекательности для более успешных продаж. Под взглядами всех этих дам и господ, которые оценивали и только что не взвешивали ее, словно крестьяне на ярмарке, покупающие кобылу, Дениза окончательно растерялась.

– Ваше имя? – спросила заведующая, держа наготове перо, чтобы сделать запись.

– Дениза Бодю, мадам.

– Возраст?

– Двадцать лет и четыре месяца.

И девушка повторила, подняв глаза на Муре, которого принимала за важного начальника, которого встречала всюду, куда бы ни шла, – его присутствие здесь ужасно смущало ее:

– С виду-то не похоже, но на самом деле я очень выносливая.

Все заулыбались. Один только Бурдонкль нетерпеливо разглядывал свои ногти. Впрочем, тут же воцарилось тревожное молчание.

– В каком парижском магазине вы служили раньше? – спросила заведующая.

– Да ведь я приехала из Валони, мадам.

Еще одна незадача. Обычно в «Дамское Счастье» брали девушек, проработавших хотя бы год в каких-нибудь мелких магазинах Парижа. Дениза пришла в отчаяние; она готова была уйти, положив конец этому тягостному и бесполезному допросу, если бы не мысль о братьях.

– Где же вы работали в Валони?

– У Корная.

– О, я его знаю, это солидная фирма, – бросил Муре.

Обычно он никогда не вмешивался в процедуру найма продавцов – заведующие отделами должны были сами отвечать за свой персонал. Но сейчас он, с его тонким нюхом на женщин, угадывал в этой юной девушке какое-то скрытое обаяние, грацию и нежность, неведомые ей самой. Надежная репутация магазина, где начинающие продавцы осваивали свою профессию, имела большое значение и нередко способствовала приему в «Дамское Счастье». Госпожа Орели задала следующий вопрос чуть мягче:

– А почему вы ушли от Корная?

– По семейным обстоятельствам, – ответила Дениза, краснея. – Мы с братьями лишились родителей, поэтому я и привезла их в Париж. Да вот и моя рекомендация.

Отзыв прочитали, сочли прекрасным, и Дениза воспрянула духом, как вдруг следующие вопросы повергли ее в смятение:

– У вас нет других рекомендаций, парижских? А где вы живете?

– У дяди, – прошептала девушка, не решаясь назвать его имя из страха, что здесь не примут племянницу конкурента. – У моего дяди Бодю… там, напротив…

Тут Муре встрепенулся и снова вступил в беседу:

– Как?! Вы племянница Бодю? Так это он вас сюда прислал?

– О нет!

Дениза невольно улыбнулась – таким невероятным показалось ей это предположение. И тут лицо девушки, озаренное еще не сошедшим румянцем волнения и белоснежной улыбкой чуть великоватого рта, мгновенно преобразилось. Ее серые глаза мягко засияли, на щеках показались очаровательные ямочки, и даже бледные волосы как будто ожили и встрепенулись, словно переняв простодушную радость и мужество своей обладательницы.

– Да она прехорошенькая! – шепнул Муре Бурдонклю.

Но тот лишь пожал плечами, со скучающей гримасой. Клара брезгливо поморщилась, а Маргарита повернулась к ним спиной. Одна только госпожа Орели одобрительно кивнула Муре, а тот продолжал:

– Напрасно ваш дядя сам не привел вас сюда, его рекомендации было бы вполне достаточно… Я слышал, что он на нас сердится, но, поверьте, мы мыслим шире, и, если он не может дать вам работу у себя в лавке, пусть знает, что его племяннице достаточно обратиться к нам и она будет принята… А заодно передайте господину Бодю, что я ничего не имею против него лично и, если ему угодно кого-то винить в своих неудачах, пусть сетует не на меня, а на новые принципы торговли. Объясните ему, что если он будет и дальше держаться нелепых, устаревших правил, то неизбежно пойдет ко дну.

Дениза снова побледнела. Значит, это сам Муре! Никто не назвал его по имени, он сам раскрыл себя, и теперь девушка понимала, отчего этот молодой человек вызвал у нее такое смятение, сперва на улице, потом в отделе шелков, а сейчас – здесь. Смятение, причин которого она не понимала, все больше и больше давило ей на сердце, как слишком тяжелый груз. Все истории о Муре, услышанные в доме дяди, возникли сейчас в ее памяти, возвышая этого человека, окутывая его легендой, превращая в повелителя адской машины, которая с самого утра держала ее в своих железных зубах и шестеренках. За его красивым лицом с ухоженной бородкой и глазами цвета старого золота ей мерещилась погибшая женщина, та самая госпожа Эдуэн, чья кровь обагрила камни фундамента этого здания. И Денизу снова пронзил давешний холодок; ей показалось, что она попросту боится Муре.

Тем временем госпожа Орели захлопнула журнал. В нем уже значились фамилии десяти претенденток, а ей требовалась всего одна продавщица. Но она так хотела угодить своему патрону, что и не думала колебаться. Однако кандидатуру новенькой следовало рассмотреть обычным порядком; инспектор Жув наведет справки, представит свой отчет, и лишь тогда заведующая примет окончательное решение.

А Дениза, смущенная донельзя, еще с минуту постояла не двигаясь, не зная, как ей уйти от всех этих господ. Наконец она поблагодарила госпожу Орели и, проходя мимо Муре и Бурдонкля, робко поклонилась им. Впрочем, те уже забыли о ней и даже не ответили на поклон, занявшись вместе с мадам Фредерик приталенным манто. Клара переглянулась с Маргаритой, пренебрежительно махнув рукой и тем самым дав понять, что новую продавщицу ждет не очень-то гостеприимный прием в их отделе. Дениза наверняка почувствовала у себя за спиной это враждебное равнодушие – она спустилась по лестнице в том же смятении, что и поднялась, тоскливо раздумывая, что ей делать – жалеть о том, что она пришла сюда, или радоваться? И может ли она рассчитывать на это место? Теперь девушка уже начала в этом сомневаться: пережитый страх мешал ей спокойно оценить положение вещей. В буре нахлынувших чувств самыми четкими среди всех остальных были два – испуг при встрече с Муре и любезность Ютена, единственный приятный момент этого утра, трогательная доброта молодого человека, преисполнившая ее горячей благодарности. Дениза направилась к выходу из магазина, глядя по сторонам в поисках Ютена и заранее радуясь возможности еще раз поблагодарить его хотя бы взглядом. Но его нигде не было, и это ее опечалило.

– Ну как, мадемуазель, вас можно поздравить с удачей? – робко спросил чей-то голос, когда она наконец выбралась на улицу.

Обернувшись, Дениза узнала того бледного, неуклюжего, долговязого юношу, который обратился к ней утром. Он тоже только что вышел из «Дамского Счастья» и выглядел еще более оробевшим, чем она, после того пристрастного допроса, который ему пришлось вынести.

– Ах, боже мой, я пока ничего не знаю, – ответила девушка.

– Вот и я тоже… они все так на вас смотрят, прямо страх берет!.. Сам-то я продавал кружева у Кревкёра, что на улице Мейль.

Молодые люди снова, как и утром, стояли на улице, не зная, как разойтись, и смущенно краснея. Помолчав, юноша все же преодолел робость и осмелился спросить:

– А как вас зовут, мадемуазель?

– Дениза Бодю.

– А меня Анри Делош.

Теперь, объединенные сходством своего положения, они наконец улыбнулись и пожали друг другу руки.

– Желаю удачи!

– Благодарю! И вам того же!

Каждую субботу, с четырех до шести, госпожа Дефорж принимала у себя близких друзей, приглашая их «на чашку чая с пирожными». Она жила в квартире на четвертом этаже, на углу улиц Риволи и Алжирской; из окон двух ее гостиных был виден сад Тюильри.

В эту субботу, когда лакей уже собирался впустить Муре в большую гостиную, тот заметил в приоткрытой двери малого салона госпожу Дефорж. Увидев его, она остановилась; Муре вошел туда и церемонно поклонился. Но как только слуга прикрыл за ним дверь, он схватил руку молодой женщины и нежно поцеловал ее.

– Осторожно, там гости! – шепотом предупредила та, указав на дверь большой гостиной. – Я несу показать им этот веер.

И она слегка, игриво похлопала Муре веером по щеке. Это была склонная к полноте брюнетка с большими ревнивыми глазами. Муре, не выпуская ее руки, спросил:

– Он будет?

– Ну разумеется, – ответила она. – Он мне обещал.

Оба имели в виду директора банка «Ипотечный кредит» барона Хартмана. Госпожа Дефорж, дочь члена Государственного совета, была вдовой биржевика, оставившего ей наследство, которое одни считали ничтожным, другие, напротив, преувеличивали. Еще при жизни мужа она, как говорили сплетники, оказывала благосклонность барону Хартману, опытному финансисту, чьи советы позволили супругам обогатиться; по смерти мужа их связь, вероятно, продолжалась, но, как и прежде, втайне от всех, не вызывая скандала. Госпожа Дефорж ничем себя не компрометировала, ее принимали во всех домах верхушки буржуазии, к которой она принадлежала. И даже нынче, когда страсть банкира, человека скептического склада ума и тонкого воспитания, перешла в чисто отеческое отношение, его протеже, если и позволявшая себе заводить любовников, которых он терпел, вела себя с тонким чувством меры, тактом и глубоким знанием света и так старательно оберегала свою репутацию, что никто из окружающих не посмел бы выразить вслух сомнение в ее добродетельности. Познакомившись с Муре у общих друзей, госпожа Дефорж поначалу отнеслась к нему с презрением; позже, увлеченная бурным любовным натиском молодого человека, она ему отдалась, и с тех пор он вертел ею как хотел, намереваясь через свою любовницу ближе познакомиться с бароном; она же мало-помалу прониклась к нему глубокой, искренней любовью, пылким обожанием тридцатипятилетней женщины, уверявшей, что ей всего двадцать девять; ее приводила в отчаяние мысль, что он моложе, и терзал страх его потерять.

– А он знает, о чем пойдет речь? – спросил Муре.

– Нет, вы сами разъясните ему суть дела, – отвечала она, перейдя на «вы».

Она смотрела на него, думая, что он вряд ли догадывается о ее связи с бароном, если пытается через нее сблизиться с ним, – скорее всего, считает того ее старым другом. А Муре, все еще сжимая руку своей любовницы, назвал ее «милой Анриеттой», и ее сердце растаяло. Она приникла губами к его рту и шепнула:

– Тише! Меня ждут… Входи, но не сразу.

Из большой гостиной к ним доносились голоса, приглушенные портьерами. Анриетта распахнула дверь, оставив створки открытыми, и передала веер одной из четырех дам, сидевших посреди комнаты.

– Вот он, – сказала она. – Я забыла, где он лежит, и моя горничная никак не могла его отыскать. – Потом, обернувшись, весело окликнула Муре: – Входите же, можете пройти через малый салон, это будет не так торжественно.

Муре поздоровался с гостьями, он хорошо знал их всех.

Гостиная была обставлена мебелью в стиле Людовика XVI; кресла, обитые полупарчой с цветочным узором, золоченая бронза, пышные зеленые растения – все создавало впечатление приятного женского уюта, несмотря на высокий потолок; из окон были видны каштаны в саду Тюильри, с которых октябрьский ветер уже срывал листву.

– Ах, какая прелесть, это же настоящее шантильи! – воскликнула мадам Бурделе, державшая веер.

Эта миниатюрная блондинка лет тридцати, с изящным носиком и живыми глазами, была подругой Анриетты по пансиону; позже она вышла замуж за начальника канцелярии Министерства финансов. Родившись в старинной буржуазной семье, она умело вела домашнее хозяйство и воспитывала троих детей с энергией, обходительностью и доскональным знанием практической стороны жизни.

– И он обошелся тебе всего в двадцать пять франков? – спросила она, внимательно обследуя каждый зубчик кружева. – Ну и ну! Ты говоришь, купила в Люке, у тамошней кружевницы?.. Да это совсем недорого! Но ведь тебе же пришлось заказывать для него оправу.

– Ну разумеется, – отвечала госпожа Дефорж. – Она обошлась мне в двести франков.

Госпожу Бурделе ужасно рассмешил ее ответ. И вот такую покупку Анриетта называет выгодной?! Двести франков за одну только оправу слоновой кости – пусть даже и с вензелем! – притом что она сэкономила сто су на этом клочке кружева! Да ведь в Париже можно купить уже готовый веер всего за сто двадцать франков! Она даже назвала адрес магазина на улице Пуассоньер.

Тем не менее дамы по очереди любовались веером. Только госпожа Гибаль едва удостоила его взглядом. Это была высокая, худощавая, рыжеволосая женщина с бесстрастным лицом и серыми глазами, которые временами, несмотря на внешнее равнодушие, загорались алчным блеском. Ее никогда не видели в обществе супруга, видного адвоката, выступавшего во Дворце правосудия; по слухам, тот вел весьма свободный образ жизни на стороне, предпочитая развлекаться на свой лад.

– О, я за всю жизнь не купила и двух вееров, – пренебрежительно бросила она, передавая веер госпоже де Бов. – Мне с избытком хватает и тех, что дарят.

На что графиня ответила со скрытой иронией:

– Ну, значит, вам повезло, дорогая, – ведь у вас такой галантный супруг. – И, обернувшись к своей дочери, рослой девице двадцати одного года, сказала: – Ты только взгляни на вензель, Бланш, – какая тонкая работа! Верно, поэтому оправа и обошлась так дорого.

Госпоже де Бов недавно исполнилось сорок лет. Эта дама, с величавой статью богини, правильными чертами лица и большими безмятежными глазами, была супругой генерального инспектора конезаводов, который женился на ней, плененный ее красотой. Изящество вензеля поразило графиню, – казалось, от нахлынувшей зависти у нее даже помутился взгляд. Внезапно она спросила:

– А что вы скажете, господин Муре: двести франков – это не слишком дорого за такую оправу?

Муре стоял в окружении пяти женщин, улыбаясь и с интересом наблюдая за тем, что их занимает. Взяв веер, он внимательно осмотрел его и уже собрался вынести свое суждение, как вдруг лакей, отворивший дверь, доложил:

– Госпожа Марти!

Вошла женщина – худая, некрасивая, со следами оспы на лице, но одетая с изысканным вкусом. Ее возраст трудно было определить: в зависимости от настроения ей можно было дать от тридцати до сорока лет; на самом деле ей было тридцать пять. В правой руке она держала красную кожаную сумку.

– Дорогая моя, – обратилась она к Анриетте, – надеюсь, вы простите меня за эту сумку. Представьте себе: по пути к вам я заглянула в «Дамское Счастье», снова наделала глупостей и побоялась оставлять покупки на улице, в своем фиакре, – не дай бог, еще украдут. – Но тут она заметила Муре и со смехом добавила: – О, только не подумайте, что я делаю вам рекламу, – я и не знала, что вы здесь… Но у вас там сейчас продаются такие замечательные кружева!..

Это отвлекло внимание общества от веера, который молодой человек положил на столик. Теперь дамам не терпелось узнать, что там накупила госпожа Марти. Эта дама давно славилась своей безумной страстью к расточительству, когда дело касалась покупок; будучи в высшей степени порядочной женщиной, она не заводила любовников, но была не способна удержаться от трат при виде любой тряпки. Дочь мелкого чиновника, она нынче разоряла своего супруга, учителя младших классов в лицее Бонапарта, который получал шесть тысяч франков жалованья, но принужден был бегать по частным урокам, дабы пополнять непрерывно таявший семейный бюджет. Госпожа Марти медлила открыть сумку; держа ее на коленях, она заговорила о предмете своей гордости – четырнадцатилетней дочери Валентине, очень дорого обходившейся матери, которая наряжала девочку, как взрослую, по самой последней моде, – перед этим искушением она никак не могла устоять.

– Оказывается, – говорила она, – нынешней зимой девушек полагается одевать в платья с узенькой кружевной оторочкой… Ну и разумеется, когда я увидела эти восхитительные валансьенские кружева…

Тут она наконец решилась открыть сумку. Дамы придвинулись было к ней, чтобы рассмотреть покупку, как вдруг в передней зазвенел колокольчик.

– Ох, это, наверно, мой муж, – в панике пролепетала госпожа Марти. – Он обещал заехать за мной, когда будет возвращаться из лицея.

И, проворно закрыв сумку, она боязливо сунула ее под кресло. Остальные дамы рассмеялись, и она, устыдившись своего испуга, снова положила ее себе на колени, пробормотав, что мужчины ничего не понимают в таких вещах, а стало быть, им незачем и знать о них.

– Граф де Бов, господин де Валаньоск! – объявил лакей.

Это вызвало всеобщее удивление, да и сама госпожа де Бов никак не ожидала появления супруга. Этот последний – видный мужчина с остроконечными усами и безупречной военной выправкой, на которого заглядывались в парке Тюильри, – поцеловал руку мадам Дефорж, которую знавал еще девушкой, в доме ее отца. Затем он уступил место другому гостю, высокому молодому человеку с аристократической бледностью, и тот в свою очередь поздоровался с хозяйкой дома. Но едва лишь возобновилась общая беседа, как прозвучали два возгласа:

– Как, это ты, Поль?!

– Господи, неужели Октав?

Муре и Валаньоск горячо пожали друг другу руки. Мадам Дефорж не могла опомниться от удивления. Разве они знакомы? Ну разумеется, они же выросли вместе, учились в Плассанском коллеже и только по чистой случайности до сих пор не встретились у нее в доме!

Не разнимая рук и радостно смеясь, старые друзья перешли в малый салон; в это время слуга подал чай; серебряный поднос с китайским сервизом он поставил подле госпожи Дефорж, на овальный столик в стиле Людовика XIV, с мраморной столешницей с медной оградкой. Дамы теснее сдвинули кресла, заговорили громче, беседа стала общей; граф де Бов, стоя за их спинами, временами вставлял слово с галантностью любезного чиновника. Просторная гостиная, такая теплая и приветливая, стала еще уютнее от этого женского щебета, перемежаемого смехом.

– Ах, старина Поль! – повторил Муре.

Он уселся на диванчик рядом с Валаньоском, и друзья остались наедине в глубине комнаты – весьма кокетливого будуара, обитого шелком в золотистый цветочек, – откуда видели собравшихся дам в проеме открытой двери. Они радостно посмеивались, переглядываясь и дружески похлопывая друг друга по колену. Им вспоминалась юность: старинный Плассанский коллеж с двумя его двориками, промозглые учебные классы, столовая, где их чуть ли не ежедневно кормили треской, дортуары, где они бросались друг в друга подушками, стоило воспитателю захрапеть. Поль – отпрыск старинной судейской династии, принадлежавшей к мелкопоместному, разоренному и всем недовольному дворянству, – лучше всех писал сочинения и был в классе первым учеником, которого преподаватель ставил в пример остальным, предсказывая ему блестящую карьеру; Октав же, последний среди двоечников и тем не менее веселый, неунывающий крепыш, резвился вовсю за пределами коллежа. Невзирая на столь разные характеры, мальчиков связывала тесная, неразлучная дружба вплоть до экзаменов на степень бакалавра, которые один из них сдал блестяще, а другой – лишь с третьей попытки, да и то с трудом. Затем жизнь развела их, и вот теперь, спустя десять лет, они встретились снова, повзрослев и сильно изменившись.

– Ну, рассказывай! Кем ты стал? – спросил Муре.

– Да никем.

Даже теперь Валаньоск, хотя и обрадованный встречей, сохранял усталую, равнодушную мину, но, поскольку его удивленный друг настойчиво допытывался: «И все-таки… ты же все-таки чем-нибудь занимаешься? Так чем же» – ответил:

– Да ничем.

Октав рассмеялся. Ничем? Это не ответ. И он, слово за слово, вытянул наконец из Поля историю его жизни, банальную историю бедных юнцов, которые по праву рождения считают себя людьми свободной профессии, а в результате пребывают в ничтожестве, обладая кучей бесполезных дипломов и радуясь уже тому, что не умирают с голоду. Следуя семейной традиции, Поль изучил право, после чего стал жить на скудные средства вдовой матери, и без того не знавшей, как пристроить двух своих дочерей. В конце концов, устыдившись положения нахлебника, он оставил этим трем женщинам жалкие крохи семейного состояния, а сам пошел на какую-то ничтожную должность в Министерстве внутренних дел, где уже пять лет влачил убогое существование, точно крот в норе.

– И сколько же ты зарабатываешь? – полюбопытствовал Муре.

– Три тысячи франков.

– Да это же все равно что ничего! Ах ты, бедняга, мне тебя искренне жаль… Как же так – ты ведь был на голову выше всех нас! Значит, они уже пять лет ездят на тебе и платят всего три тысячи?! Какая несправедливость!.. – И Муре, оставив эту тему, заговорил о себе: – Лично я с этими господами никогда не знался. Слышал, наверно, кем я стал?

– Да, – ответил Валаньоск, – мне рассказывали, что ты занялся коммерцией. Это ведь тебе принадлежит тот большой магазин, что на площади Гайон?

– Верно, старина. Я торговец.

Тряхнув головой, Муре снова похлопал друга по коленке и повторил с веселой уверенностью человека, который не стыдится своего ремесла, благо оно его обогатило:

– Да-да, обыкновенный торговец!.. Черт возьми, я ведь никогда ничего не смыслил в ваших ученых премудростях, хотя и не считал себя глупей других. И сдал экзамены на бакалавра лишь для того, чтобы угодить родителям. Конечно, я мог бы стать адвокатом или врачом, как мои однокашники, но эти занятия меня отпугивали – сколько таких людей живет в нужде… В общем, я сказал себе: «Да пошло оно все к черту!» – и без всяких сожалений с головой ушел в коммерцию.

Валаньоск слушал его с принужденной улыбкой и наконец прошептал:

– Значит, диплом бакалавра не очень-то помогает тебе торговать полотном?

– Верно, друг! – весело ответил Муре. – Главное, чтобы он не мешал мне этим заниматься… Знаешь, когда человек по глупости надевает на себя вериги учености, ему не так-то легко от них избавиться. Вот он и тащится по жизни, как черепаха, в отличие от тех, кто сбросил их и мчится вперед во весь опор.

Но тут он заметил, что этот разговор тяготит Валаньоска, и сказал, сжав его руки:

– Слушай, не хочу тебя обижать, но признай, что все твои дипломы ровно ничего не стоят… Знаешь ли ты, что в моем магазине заведующий отделом получит в этом году двенадцать тысяч франков жалованья? Да-да, именно так! Этот малый отнюдь не дурак, хотя только всего и выучил что правила орфографии да четыре действия арифметики… А рядовым продавцам я плачу от трех до четырех тысяч – больше, чем тебе выдают в твоем министерстве, хотя они, в отличие от тебя, не тратились на высшее образование и никто не сулил им блестящей карьеры… Разумеется, деньги – это еще не все. Вот только если выбирать между умниками, которые превзошли все науки и занимаются свободными профессиями, подыхая притом с голоду, и практичными парнями, которые стоят обеими ногами на земле и хорошо владеют своим ремеслом, я не за первых, а за вторых – уж эти-то прекрасно знают, в какое время они живут!

Он постепенно воодушевлялся и говорил все громче: Анриетта, которая сидела в глубине гостиной, разливая чай, обернулась в его сторону. Заметив, что она улыбается и что к нему прислушиваются две другие дамы, Муре поспешил обратить разговор в шутку:

– Словом, мой милый, в наше время каждый начинающий приказчик мечтает стать миллионером!

Валаньоск прикрыл глаза и откинулся на спинку диванчика в томной позе усталого или пресыщенного человека, не то притворясь утомленным, не то и впрямь уступив слабости, свойственной его аристократическому роду.

– Увы, – прошептал он, – жизнь не стоит таких усилий. Меня уже ничто не занимает. – И, заметив удивленный и негодующий взгляд Муре, добавил: – Все возможно, и ничто не возможно. Так лучше уж совсем ничего не делать.

И Валаньоск заговорил о своем пессимизме, о сереньком, жалком существовании. Было время, когда он возмечтал о занятиях литературой, но общение с поэтами повергло его в мировую скорбь. Всё, буквально всё приводило его к сознанию бессмысленности существования: любое усилие, как и любое бездействие, – бесполезно, мир безнадежно глуп. Наслаждение не приносит радости, как не приносит ее и злодейство…

И он спросил:

– Ну а ты-то наслаждаешься жизнью?

Это поразило, даже шокировало Муре. Он воскликнул:

– Наслаждаюсь ли я?! Что за вопрос – ты же сам видишь, старина! Разумеется, наслаждаюсь – даже тогда, когда дела идут скверно, потому что в таких случаях я прихожу в бешенство, а это тоже сильное ощущение. Я – человек страстный и не умею относиться к жизни пассивно, вероятно, поэтому она мне так интересна. – Затем, бросив взгляд в сторону гостиной, он добавил уже вполголоса: – Призна́юсь тебе: бывает, конечно, что женщина смертельно наскучит… Но стоит мне увлечься какой-нибудь из них, тут мне сам черт не брат, я ее не упущу и ни с кем не поделю, уж можешь поверить… Впрочем, женщины – не главное в жизни, они для меня на втором месте. Больше всего мне нравится ставить перед собой цель и добиваться ее, создавать нечто новое… Вот представь себе: у тебя возникает некая идея, ты сражаешься за нее, вбиваешь в людские головы чуть ли не молотом, видишь, как она там созревает и торжествует… Поверь, мой милый, в такие минуты я по-настоящему наслаждаюсь жизнью!

В этих словах отразилась вся жизненная энергия, вся радость бытия Октава Муре. Он повторил, что полностью привержен своему времени. И что нужно быть инвалидом, безмозглым и безруким ничтожеством, чтобы брезговать работой в те времена, когда судьба дарит людям такие безграничные возможности, когда сам век сулит им светлое будущее. Он с насмешкой отозвался об отчаявшихся, пресытившихся, разочарованных, обо всех этих мучениках сомнительных наук, с их скорбными ликами поэтов или кислыми минами скептиков, посреди грандиозной современной стройки. Нечего сказать, прекрасная роль – зевать со скучающим видом, глядя на трудящихся собратьев!

– А вот мое единственное развлечение – зевать при виде окружающих, – отвечал Валаньоск с безразличной улыбкой.

Воодушевление Муре разом улеглось, он смягчился:

– Ах, старина Поль, ты совсем не меняешься, все так же склонен к парадоксам!.. Ну да ладно, мы встретились не для того, чтобы ссориться. У каждого из нас свои убеждения, и слава богу! Но я непременно должен продемонстрировать тебе свое творение в действии – ты убедишься, что оно не так уж скверно… А пока расскажи мне о своей семье. Надеюсь, твоя матушка и сестры в добром здравии?.. Постой-ка, ведь ты, кажется, собирался жениться полгода назад, в Плассане?

Однако Валаньоск прервал его, приложив палец к губам и метнув предостерегающий взгляд на растворенную дверь гостиной; обернувшись в свою очередь, Муре заметил, что мадемуазель де Бов не спускает с них глаз. Бланш походила на свою мать – такая же высокая и величественная, но с более грубыми чертами уже одутловатого лица. На деликатные расспросы друга Поль отвечал, что ничего пока не решено, а может, и вовсе не решится. Он познакомился с девушкой здесь же, у госпожи Дефорж, которую часто посещал прошлой зимой, но с тех пор стал бывать здесь значительно реже, именно поэтому и не встречал у нее Октава. В семействе де Бов его также принимали, и он особенно симпатизировал отцу, постаревшему бонвивану, который готовился выйти в отставку. Никакого состояния у них не было: госпожа де Бов принесла мужу в приданое лишь свою царственную красоту Юноны, и ныне семья жила только на доход с единственной оставшейся фермы, да и та была заложена. Правда, граф получал девять тысяч франков жалованья как генеральный инспектор конезаводов. Но эти деньги уходили на сторону, ибо глава семьи, еще не растративший мужского пыла, почти все транжирил на личные услады, а жене выдавал такие жалкие гроши, что мать и дочь иногда были вынуждены собственноручно переделывать свои платья.

– Но тогда зачем? – коротко спросил Муре.

– О господи, да все равно этим кончится, – сказал Валаньоск, устало прикрыв глаза. – И потом, у нас есть кое-какие надежды: мы ждем скорой кончины ее тетушки.

Слушая его, Муре внимательно следил за графом де Бовом, который сидел подле госпожи Гибаль и взирал на нее с восторженной улыбкой влюбленного; потом, обернувшись к другу, многозначительно подмигнул ему, но тот пояснил:

– Нет-нет, это не она… Во всяком случае, пока не она… Несчастье в том, что он должен инспектировать конезаводы по всей Франции, поэтому у него всегда есть предлог для того, чтобы улизнуть из дому. В прошлом месяце, когда мадам полагала, что ее супруг отбыл в Перпиньян, он весело проводил время в отеле какого-то дальнего парижского предместья с одной дамочкой, учительницей музыки.

Воцарилось молчание. Валаньоск присмотрелся, в свой черед, к графу, любезничавшему с мадам Гибаль, и прошептал:

– А знаешь, ей-богу, ты прав… К тому же эта дама, судя по сплетням, ничуть не сурова со своими воздыхателями… Мне рассказывали весьма занимательную историю об ее интрижке с одним офицериком… Но ты только взгляни на графа – до чего же он комичен, когда строит ей глазки! Ох уж эта старая Франция… И все же я восхищаюсь этим аристократом; если я и женюсь на его дочери, то исключительно ради него, пусть так и знает.

Муре рассмеялся: его искренне позабавила эта история. Он снова приступил к Валаньоску с расспросами и, узнав, что мысль о его женитьбе на Бланш исходила от мадам Дефорж, нашел ее и вовсе забавной. Милая Анриетта… она, как и всякая вдова, находила истинное удовольствие в сватовстве, более того, пристроив очередную девушку, нередко позволяла ее отцу выбрать любовницу среди своих знакомых дам; правда, это делалось как бы невзначай, совсем невинно, так что никто в свете не мог бы уличить ее в сводничестве. В таких случаях Муре, любивший Анриетту как деловой и вечно занятый человек, привыкший точно отмерять свои ласки, забывал свою роль расчетливого любовника и смотрел на нее как на доброго старого товарища.

И тут она показалась на пороге салона, ведя за собой старика лет шестидесяти, чей приход друзья не заметили. Громкие голоса дам в гостиной временами звучали совсем уж пронзительно, им сопутствовало позвякивание ложечек в китайских чашках, а в паузах время от времени раздавался стук блюдца, слишком резко поставленного на мраморную столешницу. Нежданный луч заходящего солнца, выскользнувший из-за кромки большого облака, позолотил верхушки каштанов в саду, проник в окна, и в его предвечернем красноватом свете заискрились золотистые нити обивки кресел и бронзовые украшения на мебели.

– Прошу сюда, дорогой барон, – сказала госпожа Дефорж, – позвольте вам представить Октава Муре, который давно желает засвидетельствовать вам свое глубокое восхищение вашей деятельностью. – И, обратившись к Октаву, объявила: – Барон Хартман!

Старик едва заметно улыбался. Это был невысокий грузный человек, с грубоватыми, как у большинства эльзасцев, чертами; его пухлое лицо светилось острым умом, о котором говорили даже морщинки у губ и легкий иронический прищур. Вот уже две недели, как он противился желанию Анриетты устроить эту встречу, и не оттого, что испытывал ревность, – барон давно уже смирился с отеческой ролью, – просто это был уже третий друг Анриетты, знакомство с которым она ему навязывала, и он в конечном счете начал опасаться, что попадет в смешное положение. Вот почему он приветствовал Октава с тонкой усмешкой богатого покровителя, который готов проявить любезность, но отнюдь не позволит себя провести.

– О, господин барон! – воскликнул Муре с пылкостью провансальца. – Последняя операция «Ипотечного кредита» прошла великолепно! Вы не представляете, как я счастлив и горд тем, что могу пожать вам руку!

– Ну, вы слишком добры, сударь, слишком добры, – отвечал барон со своей всегдашней иронической усмешкой.

Анриетта смотрела на обоих мужчин ясными, невинными глазами. Она стояла между ними, вскинув красивую голову и глядя то на одного, то на другого, очень довольная тем, что они сразу поладили; кружевное декольтированное платье с короткими рукавами выгодно подчеркивало красоту ее нежной, стройной шеи и тонких запястий.

– Ну что ж, господа, оставляю вас одних, – сказала она наконец и, обернувшись к Полю, добавила: – Не угодно ли чашку чая, господин де Валаньоск?

– Охотно, сударыня, – ответил тот; и оба ушли в гостиную.

Присев на диван рядом с бароном Хартманом, Муре снова рассыпался в похвалах по поводу операций «Ипотечного кредита». Затем он подошел к вопросу, который живо его интересовал, заговорив о новом проекте банка – улице Десятого Декабря, которую планировали проложить между Биржевой площадью и площадью Оперы, сделав продолжением улицы Реомюра. Общественную полезность этого проекта власти признали уже полтора года назад, а недавно был создан комитет по отчуждению недвижимости, и весь квартал был взбудоражен слухами о предстоящей грандиозной пертурбации – никто не знал, сколько продлятся работы и какие дома обречены на снос. Вот уже три года Муре с нетерпением ждал, когда этот проект войдет в силу, что позволило бы ему увеличить объемы торговли, а затем удовлетворить свое страстное желание расширить магазин, – эта его мечта была настолько дерзкой, что он даже никому не смел признаться в ней. Улица Десятого Декабря должна была пересечь улицы Шуазель и Мишодьер, и он уже представлял себе, как «Дамское Счастье» захватывает весь квартал между ними и улицей Нёв-Сент-Огюстен. Воображение рисовало ему роскошный фасад магазина-дворца на новой магистрали, покорившего весь город. Отсюда и зародилось жгучее желание Муре познакомиться с бароном Хартманом: он узнал, что «Ипотечный кредит», в силу договора, заключенного с городскими властями, взял на себя обязательство финансировать этот проект, проложив улицу Десятого Декабря и застроив ее новыми зданиями, при условии, что банку дадут возможность свободно распоряжаться старыми домами на прилегающих участках.

– Ловко придумано! – твердил он с наигранным простодушием. – Стало быть, вы сдадите властям готовенькую улицу, с водостоками, тротуарами и газовыми фонарями? И за это вам уступят прилегающие участки, чтобы вы могли окупить расходы? Любопытно, крайне любопытно!

Наконец-то Муре добрался до самой сути аферы. Теперь он знал, что «Ипотечный кредит» негласно скупает дома в том квартале, где находилось «Дамское Счастье», но не только старые развалюхи, которым предстояло рухнуть под кирками рабочих, а и другие – те, что вполне могли еще постоять. Он нюхом чуял, что банк затевает какую-то грандиозную аферу, и заранее опасался, что, затеяв расширение магазина, которое давно планировал, неизбежно столкнется в один прекрасный день с какой-нибудь влиятельной компанией, завладевшей нужным ему земельным участком, а та, уж конечно, не выпустит землю из рук. Именно эти опасения и заставили его так настойчиво добиваться знакомства с бароном, пустив в ход связь с женщиной – самую надежную из связей, способную объединить мужчин-донжуанов. Разумеется, Муре вполне мог бы встретиться с финансистом в его кабинете, дабы обсудить важное дело, которое намеревался ему предложить. Но он чувствовал себя намного увереннее в доме Анриетты, ибо знал, как легко иногда двум мужчинам сблизиться и даже подружиться, когда они связаны с одной и той же женщиной. Сидеть вдвоем в ее будуаре, вдыхать аромат ее любимых духов, знать, что она способна привести их к согласию одной лишь своей улыбкой, – вот что казалось ему залогом успеха.

– А кстати, скажите, не купили ли вы особняк Дювийяра, эту старую развалину, что примыкает к моему магазину? – внезапно спросил он.

Барон Хартман чуть поколебался, потом покачал головой. Однако Муре, пристально глядя на него, рассмеялся и с этой минуты начал играть роль милого молодого человека, простосердечного и честного коммерсанта.

– Послушайте, господин барон, коли уж мне так нежданно посчастливилось встретиться с вами, я хочу исповедаться… О, только не подумайте, что я намерен выведывать ваши тайны, – я только желаю доверить вам свои собственные, ибо знаю, что отдаю их в самые надежные руки… Мне очень нужен ваш совет, просто раньше я никак не мог решиться побеспокоить вас.

И Муре в самом деле исповедался, рассказав о том, как начинал свое дело, и не скрыв даже нынешний финансовый кризис, настигший его в самом разгаре триумфа. Он перечислил все свои начинания – постепенное расширение магазина, регулярное вложение прибылей в дело, взносы своих служащих, риск, грозящий существованию магазина при каждой новой распродаже, когда весь его капитал ставился на карту… Тем не менее сейчас он просит не денег, ибо свято верит в преданность своих покупательниц. Его честолюбие простирается намного дальше: он предлагает Хартману создать ассоциацию, основанную на том, что «Ипотечный кредит» позволит ему возвести колоссальный дворец торговли, о котором он давно мечтает, а он, со своей стороны, отдаст уже существующему предприятию все свои силы и имеющиеся фонды. Такой проект кажется ему как нельзя более основательным – пускай господин барон сам оценит все его положительные стороны.

– Скажите, как вы намерены распорядиться этими участками и зданиями? – настойчиво выспрашивал он. – У вас ведь наверняка уже имеются какие-то планы на сей счет. Но поверьте мне: они не стоят моих… Подумайте об этом! Мы выстроим на этих участках торговую галерею, снесем или перестроим старые жилые дома и откроем самые обширные магазины в Париже – гигантскую ярмарку, которая соберет миллионы покупателей! – И он воскликнул, невольно выдав свои сокровенные мысли: – Ах, если бы я мог обойтись без вас!.. Но теперь все это в ваших руках. И потом, я один не смогу собрать необходимую первоначальную сумму… Нет, нам непременно нужно объединиться, иначе это приведет к полному краху!

– Ну-ну, это уж слишком, милый мой, – только и ответил барон. – У вас чересчур богатое воображение!

Он качал головой, продолжая улыбаться, но отнюдь не собираясь платить откровенностью за откровенность. В планы «Ипотечного кредита» входило строительство на улице Десятого Декабря роскошной гостиницы, которая могла бы конкурировать с уже существующим «Гранд-отелем»; ее выгодное расположение в самом центре города должно было привлечь множество богатых иностранцев. Правда, эту новую гостиницу собирались строить на ближних прилегающих участках, и барон вполне мог бы принять планы Муре, отдав ему остальные, дальние, такие же обширные. Но он уже удовлетворил запросы двух предыдущих друзей Анриетты, и ему слегка надоела роль ее удобного покровителя. Кроме того, невзирая на жажду деятельности, побуждавшую Хартмана открывать кредит всем способным и предприимчивым молодым людям, коммерческий гений Муре скорее насторожил его, нежели привлек. Не слишком ли рискованна эта дерзкая гигантомания? Не чревато ли крахом это неудержимое, безрассудное расширение торговли новыми товарами? Нет, барон не верил в успех такого проекта. И он отказался.

– Идея, несомненно, увлекательная, – ответил он. – Но я бы сказал, это идея поэта… А вот где вы наберете такую многочисленную паству, чтобы заполнить ваш храм торговли?

С минуту Муре, пораженный отказом, молча смотрел на барона. Возможно ли – делец с таким тонким нюхом, чуявший прибыль там, где никому и в голову бы не пришло искать!.. И внезапно его озарило: он торжественно простер руку к гостиной, где сидели дамы, и воскликнул:

– Моя паства? Да вот она!

Солнце угасало, золотистые блестки уже потускнели: день медленно прощался с шелком драпировок, с парчовой обивкой кресел и диванов. Близились сумерки, погружавшие просторную комнату в уютный вечерний полумрак. Граф де Бов и Поль де Валаньоск беседовали, стоя у окна и рассеянно поглядывая в сад, а дамы, сдвинув стулья в центре гостиной, образовали тесный круг, откуда доносились смешки, шушуканье, недоуменные вопросы и убедительные ответы, в которых звучала вся страсть женщины к покупкам и транжирству. Обсуждались туалеты, и госпожа де Бов рассказывала о поразившем ее бальном платье:

– Розовато-лиловая шелковая туника, а поверх нее воланы из старинного алансонского кружева, шириною сантиметров тридцать…

– Ах, мало кто может себе позволить такую роскошь! – прервала ее мадам Марти. – Везет же некоторым!..

Барон Хартман, проследив за взглядом Муре, также посмотрел на дам через распахнутую дверь гостиной. Он рассеянно слушал их болтовню, пока молодой человек, горевший желанием убедить своего собеседника, увлеченно описывал придуманный им механизм торговли новинками. Этот механизм был основан на непрерывном и быстром обороте капитала с помощью многократного вложения денег в товары, постоянно обновляемые в течение года. Например, в нынешнем году его капитал, составлявший всего пятьсот тысяч франков, совершил такой оборот четырежды и дал прибыль, которую можно было получить с двух миллионов. Впрочем, это жалкие гроши, и он, Муре, уверен, что в будущем легко сможет удесятерить свои доходы, проведя такую операцию в некоторых секциях магазина пятнадцать, а то и двадцать раз.

– Поймите, господин барон, все основано на этой вот механике. Она элементарна, просто я первый разработал ее. Итак, нам не нужны крупные средства. Единственная наша задача – как можно скорее сбывать закупленные товары, быстро заменяя их другими, что позволит получать все бо́льшие проценты с вложений. Таким образом мы можем удовлетвориться самой скромной прибылью, и вот почему: наши общие расходы составляют шестнадцать процентов, а поскольку мы никогда не накидываем на любое изделие больше двадцати процентов, прибыль магазина составляет самое большее четыре процента; тем не менее в конечном счете мы получим миллионы, поскольку будем торговать огромным количеством товаров, непрерывно обновляя ассортимент… Вы меня поняли, не правда ли? Нет ничего проще!

Тем не менее барон опять скептически покачал головой. Он и сам нередко пускался в самые дерзкие финансовые авантюры, о которых до сих пор вспоминали с восхищением, – например, во время первых попыток осветить улицы с помощью газа, – но сейчас все-таки не мог избавиться от сомнений и упрямо держался своей линии.

– Я все понимаю, – ответил он. – Вы продаете дешево, чтобы продать много, и продаете много, чтобы продать дешево… Прекрасно! Но ведь для начала товар нужно сбыть, и я повторяю свой вопрос: кому вы намерены его продавать? Каким образом надеетесь обеспечить такой грандиозный сбыт?

Муре помешал ответить внезапный взрыв общего смеха, раздавшегося в гостиной: его вызвали слова мадам Гибаль, которая объявила, что воланы из старинного алансонского кружева уместны только на корсаже.

– Но корсаж как раз и был отделан кружевом сверху донизу, дорогая моя, – возразила графиня де Бов. – Ах, я в жизни своей не видела ничего более роскошного!

– Прекрасная мысль! – воскликнула мадам Дефорж. – У меня как раз где-то завалялось несколько метров алансонского кружева. Нужно будет поискать его, пригодится для отделки.

Голоса упали до шепота, в нем зазвучали цифры, дискуссия подогревала страсть к покупкам: в мечтах дамы набирали кружева целыми грудами.

– Поверьте мне, – сказал Муре, когда настала тишина, – можно продать все, что угодно, если подойти к этому с умом! Вот в чем залог успеха.

И Муре начал описывать со своим провансальским пылом в ярких, образных выражениях конкретные правила новой торговли. Первое условие: сказочное изобилие товаров, собранных в одном месте, по принципу взаимного сочетания или, напротив, выгодного контраста; второе: постоянное наличие товаров, особенно сезонных; третье: искусное расположение секций, где женщины невольно переходят от прилавка к прилавку, покупая все подряд – нитки, ткани, манто, постепенно одеваясь и тут же попадая в новые секции, где поддаются искушению приобрести что-нибудь совершенно бесполезное, но красивое. Далее он начал превозносить систему твердых цен. Главный, революционный переворот в его коммерции состоял именно в этой находке. Старинная мелкая торговля агонизирует именно потому, что не выдерживает конкуренции с его фирменными товарами по низким расценкам. Отныне эта конкуренция разворачивается на виду у публики: обходя прилавки, люди узнают реальную стоимость товаров; каждый магазин вынужден снижать цены, довольствуясь хотя бы скромной прибылью; плутовать уже бесполезно, и так же бесполезно надеяться сбыть материю по двойной цене; отныне система торговых операций, твердый процент на цены всех товаров, денежные вложения в систему сбыта, честные и открытые, – вот в чем залог коммерческого успеха. Не правда ли, удивительное новшество?! Оно произведет революцию в торговле и преобразит Париж, ибо зиждется на знании женской натуры.

– Я знаю женщин, а на остальное мне плевать! – воскликнул Муре с грубой прямотой, захваченный страстью к своему делу.

Похоже, это пылкое признание несколько смягчило барона Хартмана. Теперь он улыбался уже не так скептически и взирал на своего молодого собеседника куда более приязненно, мало-помалу проникаясь его воодушевлением и даже ощущая к нему симпатию.

– Тише, тише! – прошептал он с отеческим видом. – Они могут вас услыхать.

Однако дамы теперь говорили все разом, да так увлеченно, что не слышали даже друг друга. Графиня де Бов продолжала описывать все тот же бальный наряд – тунику из розовато-лилового шелка с большим декольте, отделанную кружевными воланами на корсаже и такими же бантами на плечах.

– Вот увидите, – восклицала она, – я собираюсь заказать себе такое же из атласа!..

– А я предпочитаю бархат, – перебила ее госпожа Бурделе. – Мне удалось купить отрез, по случаю…

Госпожа Марти спрашивала:

– А почем теперь шелк?

Затем их голоса и вовсе слились в неразличимый хор. Мадам Гибаль, Анриетта, Бланш и все прочие отмеряли, отрезали, перекраивали. Это была подлинная вакханалия наслаждения тканями, воображаемое разграбление магазинов, страсть к роскошным туалетам, о которых можно только мечтать, упоение всеми этими материями и нарядами, такими же вожделенными и согревавшими им душу, как теплый воздух, что согревал их тела.

Муре все же бросил взгляд в салон. Потом в нескольких фразах, сказанных на ухо барону Хартману – так иногда мужчины поверяют друг другу свои любовные интрижки, – закончил описание механизма крупной современной торговли. И тут на вершине пирамиды уже перечисленных доводов воздвигся последний, решающий – эксплуатация женщины. Все нацелено на нее – непрерывный оборот капитала, демонстрация обилия товаров, их соблазнительная дешевизна, выраженная в цифрах на ценниках, внушающих доверие. Женщина – вот что стало предметом конкуренции новых магазинов, добычей, которую они заманивают в ловушку непрерывными скидками и распродажами, ослепляя зрелищем своих витрин. Они, эти магазины, уже разбудили в ней новые желания, расставили ей западни, в которые она неизбежно попадается, уступая сперва своим нуждам хорошей хозяйки, затем – женскому кокетству, а дальше неизбежно становится их беспомощной жертвой, обреченной на съедение. Постоянно расширяя ассортимент товаров, рекламируя самые роскошные из них как самые доступные, магазины превращаются в коварные ловушки, опустошают кошельки и обирают семьи, завораживая женщину требованиями все более и более разорительной моды. Она, женщина, и прежде была владычицей, восхваляемой льстивыми подданными даже за свои слабости, но теперь эту королеву вынудят расплачиваться за любую прихоть каплей своей крови. В Муре, при всем его внешнем лоске, иногда проглядывала алчность торговца-иудея, продававшего женщину «на вес»; он воздвигал для нее храм, окружал сотнями услужливых продавцов, создавал целый ритуал для нового культа; непрестанно думая о женщине, он днем и ночью изобретал все новые и новые средства обольщения, а выпуская свою жертву из магазина, измученную, с опустошенным кошельком и издерганными нервами, испытывал к ней скрытое презрение мужчины, которому женщина имела глупость отдаться.

– Завоюйте женщин, – с циничной усмешкой шепнул он барону, – и вы завоюете весь мир!

Теперь барон все понял. Услышанного ему было достаточно, остальное он угадал сам, и этот способ галантного порабощения женщины приятно возбудил его, напомнив об утехах молодости. Он понимающе кивал: теперь этот изобретательный пожиратель женщин вызывал у него искренний восторг. Это было гениально. Но тут он, сам того не зная, повторил слова Бурдонкля, подсказанные ему долгим жизненным опытом:

– А вы не боитесь, что они вам отомстят?

Вместо ответа Муре пренебрежительно пожал плечами, словно говоря: «Мне принадлежит все, а я не принадлежу никому». Женщины доставят ему богатство и наслаждение, а потом он выкинет их прочь, и пусть ими довольствуются те, кто питается объедками. В этом крылось врожденное презрение южанина-коммерсанта.

– Итак, дорогой барон, – спросил он, заключая беседу, – угодно ли вам стать моим союзником? И можно ли достичь соглашения в вопросе о земельных участках?

Барон, наполовину убежденный, тем не менее еще колебался, опасаясь ввязываться в подобную аферу. Муре почти обольстил его, и все же его одолевали какие-то неясные сомнения. Он уже собрался было дать уклончивый ответ, как вдруг его выручил настойчивый призыв дам, сидевших в гостиной. Женские голоса, перебиваемые легкими смешками, настойчиво звали: «Господин Муре! Господин Муре!»

И поскольку тот, недовольный этим вмешательством, притворялся, будто не слышит, графиня де Бов встала и подошла к двери салона:

– Вы нам очень нужны, господин Муре… Как вам не совестно прятаться по углам и вести деловые разговоры в гостях!

Муре с притворно любезным видом подчинился ее призыву, чем приятно удивил барона. Встав, они оба прошли в гостиную.

– Всегда к вашим услугам, сударыни! – сказал Муре с любезной улыбкой.

Дамы встретили его восторженно, как героя, заботливо усадили в центре своего кружка. Солнце уже скрылось за деревьями сада, день померк, и просторная гостиная медленно погружалась в полумрак. Это было начало мягких сумерек, недолгие мгновения томной неги, что окутывает парижские апартаменты между угасающим светом дня и лампами, которые еще только зажигают в людской. Фигуры графа де Бова и Валаньоска, по-прежнему беседовавших у окна, отбрасывали на ковер расплывчатые тени; у другого окна застыл Марти в своем поношенном, но чистеньком сюртуке, несколько минут назад тихонько вошедший в гостиную и еще никем не замеченный, – в оконном проеме смутно маячило бледное, изможденное лицо скромного учителя, которого привела в ужас дамская дискуссия о роскошных нарядах.

– Так эта ваша распродажа все-таки состоится в понедельник? – настойчиво выспрашивала госпожа Марти.

– Ну разумеется, – ответил Муре тем медовым голосом – голосом актера, – которым всегда разговаривал с дамами.

– Имейте в виду, мы все явимся к вам! – вмешалась Анриетта. – Говорят, вы нам уготовили настоящие чудеса.

– Ну что вы, это слишком громко сказано! – отвечал Муре с притворным смирением. – Я просто стремлюсь быть достойным ваших запросов.

Тем не менее дамы засыпали его вопросами. Мадам Бурделе, мадам Гибаль и даже Бланш хотели знать буквально все.

– Ну пожалуйста, расскажите подробнее, не мучайте нас! – настойчиво твердила графиня де Бов.

Они буквально взяли его в плен, но тут Анриетта напомнила, что Муре еще не пил чая. И началась суматоха: сразу четыре дамы взялись поухаживать за ним – правда, с условием, что потом он им все расскажет. Анриетта наливала чай, мадам Марти держала чашку, а графиня де Бов и мадам Бурделе оспаривали друг у друга честь положить в нее сахар. Муре отказался сесть и начал неспешно пить свой чай, стоя посреди дам, которые расположились поближе к нему, заключив в тесный круг. Они смотрели на него снизу вверх горящими глазами, льстиво улыбались ему.

– Так что же это за шелк – ваше знаменитое «Парижское счастье», о котором трубят все газеты? – жадно спросила мадам Марти.

– О, этот фай действительно необыкновенный, – отвечал Муре, – плотная ткань, мягкая, но прочная… Да вы и сами убедитесь в этом, сударыни. Притом купить его можно только у нас, ибо мы приобрели на него исключительные права.

– Боже мой, такой прекрасный шелк всего по пять шестьдесят за метр?! – воскликнула госпожа Бурделе. – Подумать только!..

Этот шелк, с тех пор как Муре начал его рекламировать, занял в жизни дам главное место. Они без конца судачили о нем, мечтали о покупке, разрываясь между желанием и сомнением. Под любопытством и назойливыми расспросами, которыми они осаждали молодого человека, проступали совершенно разные характеры: мадам Марти, обуреваемая жаждой расточительства, скупала в «Дамском Счастье» все, что попадалось ей на глаза, без разбора; мадам Гибаль часами бродила по магазину, не тратя ни гроша, услаждая себя лишь созерцанием выставленных товаров; графиня де Бов, стесненная в деньгах, терзалась одолевающими ее желаниями, с ненавистью глядя на вещи, которые не могла унести с собой; зато госпожа Бурделе, с ее безошибочным чутьем практичной мещанки, признавала только распродажи в больших магазинах, пользуясь ими как благоразумная опытная хозяйка, с немалой для себя экономией; Анриетта же, отличавшаяся изысканной элегантностью, приобретала в «Дамском Счастье» лишь отдельные товары – перчатки, трикотажные изделия, простое постельное белье.

– У нас имеются и другие ткани, столь же привлекательные как по своей дешевизне, так и по качеству, – медоточиво продолжал Муре. – Вот, например, рекомендую вам «Золотистую кожу» – тафту с неповторимым волшебным отливом… Впрочем, среди наших шелков вы найдете множество очаровательных материй самых изысканных расцветок и рисунков, выбранных нашим закупщиком; а что касается бархата, мы предложим вам богатейшую гамму цветов и оттенков… Сообщаю вам также, что нынешней зимой войдет в моду сукно и вы сможете приобрести у нас отличные утепленные ткани – шевиот и прочие…

Дамы уже не прерывали Муре и только придвигались все ближе и ближе, жадно ловя каждое слово этого искусителя, стремясь к нему всей душой, всем своим существом, с блаженными улыбками на приоткрытых губах. Их глаза помутились, по спинам пробегал озноб. Он же сохранял хладнокровие победителя, равнодушного к дурманящим ароматам женских волос. После каждой фразы он отпивал глоток душистого чая, и его благоухание на миг перебивало более резкие окружающие запахи, в которых таилось что-то звериное. В обаянии этого человека, достаточно уверенного в себе, чтобы свободно манипулировать женщиной, не поддаваясь на ее уловки, чувствовалась такая магнетическая сила, что барон Хартман, не спускавший с него глаз, почувствовал невольное восхищение.

– Значит, зимой будут носить сукно? – перепросила мадам Марти; ее лицо, изрытое оспинами, даже похорошело. – Непременно посмотрю!

Госпожа Бурделе, не утратившая самообладания, сказала в свою очередь:

– Кажется, распродажа остатков у вас по четвергам?.. Я дождусь этого дня, мне нужно приодеть детишек. – И, повернув к хозяйке дома свою хорошенькую белокурую головку, спросила: – А ты по-прежнему одеваешься у Совер?

– Ну конечно, – ответила Анриетта. – Она берет дорого, зато в Париже никто, кроме нее, не может так искусно выкроить корсаж… И потом, что бы там ни говорил господин Муре, у нее самые оригинальные расцветки тканей, таких больше нигде не сыщешь. А я не желаю видеть платье из такой же ткани, как у меня, на каждой встречной.

Муре слегка усмехнулся при этих словах, потом дал понять, что Совер покупает эти ткани у него; правда, некоторые она приобретает напрямую у производителей, обеспечивая себе эксклюзивные права, но в других случаях – взять, например, черный шелк – эта портниха дожидается распродаж в «Дамском Счастье», набирает ткани оптом, а потом шьет платья, взимая двойную, а то и тройную цену за материал.

– Таким образом, я совершенно уверен, что ее приказчики скупят у нас все запасы «Парижского счастья», – сказал он. – И в самом деле: к чему ей платить за него на фабрике дороже, чем у нас в магазине?! Поверьте мне: мы продаем этот шелк себе в убыток.

Этими словами он окончательно покорил всех дам. Сознание того, что можно приобрести товар в убыток магазину, подстегивало в каждой из них алчность покупательницы, которая наслаждается вдвойне, полагая, что ей удалось перехитрить продавца. Муре знал, что женщины не способны устоять перед дешевизной.

– Да мы и все остальное продаем себе в убыток! – весело объявил он, взяв веер госпожи Дефорж, забытый на столике. – Вот взять хотя бы этот веер… Во сколько, вы говорили, он вам обошелся?

– Шантильи – в двадцать пять франков, а оправа – в двести, – ответила Анриетта.

– Ну что ж, шантильи стоит недорого. Хотя мы-то его продаем по восемнадцать франков. Что же касается оправы, тут вас бессовестно обобрали, мадам. Я у себя в магазине не посмел бы взять за такую больше девяноста.

– Ну вот, я же говорила! – воскликнула мадам Бурделе.

– Всего девяносто… – прошептала графиня де Бов. – Чтобы упустить такой случай, нужно и впрямь сидеть без гроша.

Взяв со столика веер, она снова начала его рассматривать, показывая Бланш, и ее правильное широкое лицо с большими бездумными глазами омрачилось скрытой, но горькой завистью, которую она не могла сдержать. Затем веер еще раз перешел из рук в руки, под замечания и возгласы всех дам. Тем временем граф де Бов и Валаньоск отошли от окна; первый встал за креслом мадам Гибаль, откуда мог заглядывать ей за корсаж, не теряя при этом надменного и учтивого вида; второй наклонился к Бланш, пытаясь завести с ней любезную беседу:

– На мой вкус, мадемуазель, черное кружево в белой оправе выглядит мрачновато… Вы согласны?

Одутловатое лицо девушки не дрогнуло, не окрасилось даже легким румянцем; она равнодушно ответила:

– О, я как-то видела веер из белых перьев в перламутровой оправе, он выглядел по-девичьи целомудренно.

Граф де Бов, несомненно уловивший завистливый взгляд супруги, устремленный на веер, счел необходимым заметить:

– Эти хрупкие вещицы так быстро ломаются…

– Ах, и не говорите! – воскликнула мадам Гибаль, тряхнув рыжей головой и состроив пренебрежительную гримаску. – Мне уже надоело отдавать свои в починку!

Тем временем мадам Марти, возбужденная этой беседой, нервно комкала свою красную кожаную сумку, лежавшую у нее на коленях. Она еще не показала свои покупки и теперь горела желанием похвастаться ими, что всегда доставляло ей какое-то чувственное наслаждение. Внезапно, забыв о присутствии мужа, она открыла сумку, откуда извлекла узкое кружево – несколько метров, намотанных на картон.

– Это валансьенские, шириной в три сантиметра, – объявила она. – Чудесные, не правда ли? Я купила их для дочери. И всего-то франк восемьдесят!

Дамы восторженно ахали, передавая моток из рук в руки. Муре объявил, что продает эти кружева, идущие на отделку, по фабричным расценкам. Мадам Марти решительно закрыла сумку, словно хотела утаить другие сокровища, которые нельзя показывать. Однако, увидев, какой восторг вызвали валансьенские кружева, не устояла перед искушением достать еще одну покупку со словами:

– А вот это платок с аппликацией из брюссельского кружева… Ну просто находка, милые мои! И всего-то двадцать франков!

И тут ее сумка превратилась в неисчерпаемую сокровищницу. Мадам Марти даже похорошела от удовольствия: раскрасневшись и смущаясь, точно обнажившаяся женщина, она доставала покупку за покупкой. Манишка из испанского кружева за тридцать франков: она и не собиралась ее покупать, но продавец уверял, что это последняя и на такие скоро повысят цену. За ней появилась кружевная вуалетка из шантильи – дороговатая, конечно, пятьдесят франков, да она их и не носит, но что-нибудь сделает из нее для дочери.

– Ах, кружева – это же такая прелесть! – повторяла она, нервно посмеиваясь. – Стоит мне попасть в этот магазин, как я готова скупить все подряд.

– А это что такое? – спросила графиня де Бов, разглядывая купон гипюра.

– О, это прошивка… тут двадцать шесть метров. И, представьте себе, всего по франку за метр!

– Надо же! – удивилась госпожа Бурделе. – Но… на что она вам?

– Ах, я не знаю… Просто у нее такой оригинальный рисунок!..

И как раз в этот момент, подняв глаза, она увидела перед собой ужаснувшегося супруга. Сейчас он был мертвенно-бледен, и весь его вид говорил о бессильном отчаянии бедняка, у которого расхищают все, что заработано таким адским трудом. Каждый новый рулончик кружева был для него катастрофой, пропащими, втоптанными в грязь днями преподавания в лицее и беготни по частным урокам, изнурительной работой, не спасавшей беднягу от нужды в этом аду неудержимого, алчного мотовства супруги. Под его изумленным взглядом мадам Марти захотелось поскорее спрятать платок, вуалетку, манишку; она собирала свои покупки дрожащими руками, твердя с наигранным смехом:

– Ах, вот к чему это привело: теперь мой муж будет меня бранить… Уверяю тебя, друг мой, сегодня я была как раз очень благоразумна – там еще было кружево с крупным рисунком по пятьсот франков за метр… изумительное!

– Отчего же вы его не купили? – безмятежно спросила мадам Гибаль. – По-моему, господин Марти – самый снисходительный из мужей.

Бедняге-преподавателю поневоле пришлось ответить ей поклоном и объявить, что его супруга вполне свободна в своих действиях; однако при мысли о пресловутом «кружеве с крупным рисунком» он покрылся холодным потом и, поскольку как раз в этот момент Муре объявил, что новые магазины повышают благосостояние семей, принадлежащих к среднему классу, бросил на него ненавидящий взгляд робкой жертвы, которая не смеет задушить своего палача.

Тем не менее дамы не забыли о кружевах. Они упоенно разглядывали каждое, разматывали, передавали друг дружке. Эти воздушные изделия сближали их, брали в плен, ласкали своим прикосновением их колени и жадные руки, которые никак не могли расстаться с ними. И женщины не выпускали Муре из своего кружка, забрасывая все новыми и новыми вопросами. Поскольку в комнате сгущался сумрак, ему то и дело приходилось услужливо наклоняться к ним, касаясь бородкой их причесок, чтобы рассмотреть зубчики одного кружева, расхвалить рисунок плетения другого. Но даже и в этой разнеживающей сладостной полутьме, в теплых ароматах обнаженных женских плеч он все-таки оставался их обожаемым повелителем. В нем самом было много женского, и его тонкое понимание скрытых вожделений женской натуры захватывало и покоряло этих дам; не в силах противиться его властному, магическому обаянию, они смиренно сдавались ему на милость, а он, уверенный в своем могуществе, повелевал ими, как деспотичный король роскоши.

– О, господин Муре… господин Муре! – лепетали в полумраке гостиной его умиленные поклонницы.

Последние сполохи дневного света померкли на бронзовых аппликациях мебели. Одни лишь кружева все еще мерцали белоснежными гирляндами на темных юбках дам, окружавших молодого человека, словно набожные коленопреклоненные прихожанки – своего кюре. На боку чайника еще дрожал слабый блик – так светится, трепеща и мигая, ночник в алькове, согретом ароматным чаем. Но тут слуга внес в комнату две лампы, и чары рассеялись: гостиную озарил яркий веселый свет. Мадам Марти укладывала в сумку свои кружева, графиня де Бов принялась за ромовый кекс, а вставшая Анриетта вполголоса беседовала с бароном возле окна.

– А он очень мил, – сказал барон.

– Не правда ли! – горячо воскликнула она, невольно выдавая свою влюбленность.

Барон улыбнулся, глядя на Анриетту с отеческой снисходительностью. Впервые он видел ее настолько увлеченной; не опускаясь до ревности, он питал к ней лишь жалость, зная, что ее ждет в руках этого молодца – такого нежного на первый взгляд, но совершенно бессердечного. И потому, считая своим долгом предостеречь ее, полушутливо сказал:

– Берегитесь, моя милая, как бы этот волк не съел всех вас!

В красивых глазах Анриетты вспыхнули огоньки ревности. Разумеется, она подозревала, что Муре попросту использовал ее, чтобы сблизиться с бароном. И мысленно поклялась разбудить в нем истинную, пылкую страсть, несравнимую с той мимолетной любовью, которую он расточал, как в одной легкомысленной песенке, направо и налево.

– О, будьте спокойны, – ответила она, стараясь говорить так же шутливо, – в конечном счете это овечка всегда съедает волка.

– Интересно будет посмотреть, – отвечал барон, одобрительно кивнув. Кто знает, быть может, именно Анриетта и есть та женщина, что придет и отомстит за всех остальных…

Когда Муре, повторив Валаньоску, что хочет показать ему свое творение в действии, подошел к барону, чтобы попрощаться, тот задержал его возле окна, выходившего в уже темный сад. Они еще раз переговорили, коротко и тихо. После чего барон объявил:

– Ну что ж, я обещаю вам подумать… Если в понедельник ваша распродажа пройдет так успешно, как вы пророчите, мы заключим сделку.

Они обменялись рукопожатием, и Муре в полном восхищении удалился: он непременно должен был каждый вечер видеть дневную выручку «Дамского Счастья» – иначе у него совершенно пропадал аппетит.

Настал понедельник, десятое октября, и яркое солнце победно засверкало в проеме между серыми тучами, вот уже целую неделю омрачавшими Париж. Накануне с вечера зарядил мелкий дождик, он моросил всю ночь, и только к рассвету, когда порывы утреннего ветра наконец-то разогнали облака, грязные мостовые подсохли, а чистое небо засияло радостной весенней голубизной.

Вот и «Дамское Счастье» уже с восьми часов утра торжествующе сверкало под этим ясным солнцем в ожидании открытия грандиозной зимней распродажи. Над дверями развевались флаги, длинные полотнища шерстяных тканей хлопали на свежем утреннем ветерке, придавая площади Гайон праздничный вид; витрины вдоль боковых улиц открывали взглядам подлинную симфонию прилавков с товарами всех цветов радуги, которые выглядели еще ярче за чисто отмытыми стеклами. Это было настоящее буйство красок, долгожданный праздник, затмивший убожество квартала, мир потребления, гостеприимно открытый всем и каждому, дозволявший вволю насладиться красотой.

Однако в этот ранний час народу было еще мало: несколько озабоченных покупательниц, домохозяйки из ближайших домов, женщины, боявшиеся послеполуденной давки. Магазин, с его натертыми до блеска полами и прилавками, заваленными грудами товаров, пока еще выглядел пустым: так выглядят боевые позиции, во всеоружии ожидающие вражеской атаки. Утренняя толпа, спешившая на работу, едва взглянув на витрины, проходила мимо. На улице Нёв-Сент-Огюстен и площади Гайон, где была стоянка экипажей, сейчас, в девять утра, виднелось лишь два фиакра. И только обитатели квартала, особенно мелкие торговцы, всполошенные этим беззастенчивым великолепием, собирались кучками в подворотнях, на перекрестках и, глядя на этот чужой праздник, обменивались едкими замечаниями. Но особенно их возмутил фургон, стоявший на улице Мишодьер, это был один из четырех фургонов, доставлявших товары на дом, – недавнее изобретение Муре; их выкрасили в ярко-зеленый цвет с красными и желтыми полосами и покрыли лаком, игравшим на солнце золотистыми и пурпурными бликами. На каждой стенке было ярко выведено название магазина, а над ним – объявление о дне распродажи. Когда в фургон наконец загрузили пакеты, оставшиеся со вчерашнего дня, ухоженный конь стронул его с места и рысью помчал по городу; дядюшка Бодю, бледный как смерть, стоял на пороге «Старого Эльбёфа», глядя вслед экипажу, победно разносившему по городу ненавистное, триумфальное название – «Дамское Счастье».

Тем временем на площадь подъезжали фиакры, становясь в ряд. Как только из экипажа выходила очередная покупательница, служащие, дежурившие у главного входа в магазин, оживлялись; все они носили одинаковые ливреи: куртка и панталоны светло-зеленого цвета и полосатый красно-желтый жилет. Здесь же находился инспектор Жув, отставной капитан, в рединготе, при белом галстуке и всех наградах – живое воплощение старинной добропорядочности; он с учтивым достоинством приветствовал дам, кланяясь и указывая им нужные отделы, вслед за чем они попадали в вестибюль, оформленный в восточном духе.

Уже с порога покупательниц ждали самые неожиданные сюрпризы, приводившие их в восторг. Муре посетила оригинальная идея: он первым закупил на Востоке, на самых выгодных условиях, коллекцию старинных и современных ковров из числа тех редкостных изделий, которыми до сих пор торговали одни лишь антиквары, да и то по бешеным ценам; собираясь наводнить ими рынок, он решил продавать их почти по себестоимости, лишь ради того, чтобы создать в магазине обстановку роскоши, которая должна была привлечь сюда богатых клиентов, разбиравшихся в искусстве. Этот восточный дворец, разубранный под его наблюдением одними лишь коврами и портьерами, был отлично виден даже с площади Гайон. Потолок обтянули коврами из Смирны, с затейливыми узорами по красному полю.

А ниже со всех четырех стен свисали портьеры – одни, в зеленую, желтую и алую полоску, из Карамании и Сирии; другие, менее броские и более жесткие на ощупь, как пастушеские плащи, из Диарбекира; третьи – с ковровым рисунком, годные для обивки стен; были здесь и длинные узкие ковры из Тегерана, Исфахана и Керманшаха, и более широкие – из Шемахи и Мадраса, где фантазия мастера, навеянная садами грез, создала причудливое сочетание пионов и пальм. Даже на полу лежали ковры, целое поле: в центре красовался ковер из Агры, с широкой нежно-голубой каймой и необыкновенным оригинальным рисунком – прихотливыми сиреневыми узорами по белому полю, а по бокам другие чудеса – ковры из Мекки, с мягким отливом, молитвенные коврики из Дагестана, с традиционной мусульманской символикой; из Курдистана – усеянные яркими цветами; и наконец, в углу, сваленные в кучу, совсем дешевые тканые коврики для намаза – из Гердеса, Кулы и Киршера, по цене от пятнадцати франков за каждый.

Этот роскошный чертог султана был обставлен креслами и диванами, обтянутыми верблюжьей кожей, с каймой из пестрых ромбов или грубо намалеванных роз. Турция, Аравия, Персия, Индия – все они представляли здесь свои сокровища. Ради этого убранства завоеватели некогда опустошали дворцы, грабили мечети и базары. В расцветке поблекших старинных ковров преобладали золотисто-рыжие оттенки – напоминание о жгучей жаре, о рдеющих углях костра, о сочных красках изделий старых мастеров. Все легенды и видения Востока таились в роскоши этого древнего искусства, в неистребимом запахе шерстяных ковров, который они принесли из своих пыльных и знойных стран.

В этот понедельник, в восемь часов утра, Дениза должна была приступить к работе; войдя в магазин, изумленная девушка застыла на пороге, не узнавая вестибюля в этом цветистом восточном мирке, напоминавшем гарем. Один из служителей проводил ее на верхний этаж и передал мадам Кабен, занимавшейся уборкой и следившей за порядком в комнатках продавщиц; та указала ей седьмой номер, куда уже принесли сундучок Денизы. Комната представляла собой тесную мансарду с подъемным слуховым оконцем, выходившим на крышу; в ней стояли узенькая кровать, шкаф орехового дерева, туалетный столик и пара стульев. Два десятка таких каморок тянулись вдоль коридора с голыми стенами, напоминавшего монастырский; здесь обитали двадцать продавщиц, не имевших родни в Париже; остальные пятнадцать жили кто где, у теток или у вымышленных кузин. Дениза торопливо сбросила свое тонкое шерстяное платьице, поношенное, заштопанное на локтях, – единственное, которое было у нее в Валони, – и надела униформу своего отдела – черное шелковое платье, ожидавшее девушку на кровати; его пришлось подгонять по ее худенькой фигурке. Тем не менее оно оказалось ей широковато, да и плечи немного свисали. Но Дениза так спешила, так волновалась, что не обратила внимания на эти огрехи, – ей было не до кокетства. Никогда в жизни девушка еще не носила шелковых платьев. И когда она, принаряженная таким образом, спускалась по лестнице, ее ужасно смущала блестящая шелковая юбка, которая, чудилось ей, нескромно шуршала на весь магазин.

А внизу, в отделе, куда входила Дениза, разгоралась ссора, и она с порога услышала пронзительный голос Клары:

– Мадам, но я же пришла раньше ее!

– Неправда! – возражала Маргарита. – Она меня оттолкнула в дверях, когда я уже стояла на пороге!

Причиной скандала была запись в журнале о времени прихода продавщиц – от этого зависела их очередность в обслуживании покупательниц. Продавщица расписывалась в нем, а после ухода клиентки переносила свою фамилию в конец списка. В конце концов мадам Орели приняла сторону Маргариты.

– Вечная несправедливость! – злобно буркнула Клара.

Однако появление Денизы моментально примирило девиц – они переглянулись и презрительно фыркнули: ну и чучело! Девушка неловко расписалась в журнале – она попала в самый конец очереди обслуживания. Тем временем мадам Орели с недовольной миной оглядела ее и наконец бросила:

– Да в вашем платье, милая моя, свободно уместились бы две таких, как вы! Придется его ушивать еще раз… И потом, такие платья нужно уметь носить. Ну-ка, идемте со мной, я вас хоть как-то приведу в божеский вид.

И она поставила девушку перед одним из высоких зеркал, висевших между шкафами, набитыми готовым платьем. Просторное помещение с этой чередой зеркал, резными дубовыми панелями и красным паласом в крупных разводах походило на заурядный гостиничный салон, по которому проходит нескончаемый поток постояльцев. Это сходство усугубляли еще и продавщицы, одетые в одинаковую шелковую униформу, с одинаковыми казенно-любезными минами, не смевшие присесть: дюжина стульев, расставленных по салону, предназначалась только покупательницам. У каждой из них на груди, между двумя верхними пуговицами корсажа, торчал грифелем кверху большой заточенный карандаш, а из кармана выглядывал белый краешек чековой книжки. Многие девицы позволяли себе носить украшения – кольца, броши, цепочки, однако главным проявлением кокетства и единственной дозволенной роскошью, хоть как-то скрашивающей унылое однообразие обязательной черной одежды, были их волосы – пышные прически, дополненные шиньонами или накладными косами, если не хватало своих, искусно уложенные, заметные издалека.

– Ну-ка, затяните пояс потуже! – командовала мадам Орели. – Так у вас платье хотя бы не будет собираться горбом на спине… А ваши волосы – да можно ли так измываться над ними?! Они выглядели бы великолепно, захоти вы привести их в порядок.

И в самом деле, пепельно-белокурые волосы Денизы были единственным ее украшением. Когда она их распускала, они спадали до щиколоток, но причесывать их было истинным мучением – девушка безжалостно скручивала пряди в жгуты и скалывала на голове длиннозубым роговым гребнем. Клара, завидуя этой буйной гриве, подняла ее на смех: вы только гляньте – ни дать ни взять стог сена, да еще и кривобокий! Она подозвала продавщицу из бельевого отдела, девушку с широким добрым лицом. Эти секции вечно враждовали между собой и заключали перемирие лишь в тех случаях, когда можно было кого-нибудь высмеять.

– Мадемуазель Кюньо, вы только посмотрите на эту копну! – приговаривала Клара, которую Маргарита подталкивала локтем, притворяясь, будто давится от смеха.

Но девушка вовсе не желала потешаться над новенькой. Взглянув на Денизу, она припомнила, как ей самой доставалось в первые месяцы работы.

– Ну и что тут смешного? Такой «копной» у нас мало кто может похвастаться, – сказала она и вернулась в свой отдел, оставив девиц ни с чем.

Дениза, услыхавшая их разговор, с благодарностью посмотрела ей вслед. Напоследок мадам Орели вручила девушке чековую книжку с ее фамилией, добавив:

– Ну ладно, надеюсь, завтра вы будете выглядеть приличнее… А сейчас усваивайте порядки нашего отдела, ждите своей очереди заняться с клиенткой. Сегодня нам предстоит трудный день, вот и увидим, на что вы способны.

Однако пока отдел пустовал – сюда мало кто наведывался в такой ранний утренний час. Продавщицы бродили без дела, готовясь к утомительному послеполуденному наплыву покупательниц. Дениза, не зная, чем заняться, и боясь, что ее обвинят в безделье, очинила карандаш и засунула его, по примеру остальных, между пуговицами лифа. Она мысленно подбадривала себя: ведь ей непременно нужно было добиться этого места. Накануне девушке объявили, что жалованье ей пока не полагается: она будет работать только за стол и жилье, получая на руки лишь процент со стоимости проданных ею вещей. Дениза надеялась зарабатывать до тысячи двухсот франков в год; она слышала, что опытные продавщицы получали даже две тысячи, если очень усердствовали. Ее бюджет был заранее строго расписан: сто франков в месяц позволили бы оплачивать пансион Пепе, и, кроме того, нужно было содержать Жана, которому хозяин пока не платил ни гроша; а если очень уж повезет, она и себе могла бы прикупить что-нибудь из одежды и белья. Однако, чтобы заработать такие большие деньги, нужно было показать себя усердной и выносливой, не обращать внимания на злые выпады товарок и, если потребуется, с боем вырывать у них свою долю прибыли. Дениза уже мысленно готовилась к этой борьбе, как вдруг увидела высокого молодого человека, который улыбнулся ей, проходя через их комнату; это был Делош, которого накануне взяли на работу в отдел кружева. Дениза улыбнулась ему в ответ, радуясь этой дружеской встрече, – она сочла ее добрым предзнаменованием.

В половине десятого колокол созвал на завтрак первую смену продавцов. Через некоторое время он возвестил начало второй смены. А клиентки все не шли. Мадам Фредерик, помощница заведующей, унылая, чопорная вдова, любившая предсказывать всякие несчастья, уже сулила всем пропащий день: никто не придет, можно запирать шкафы и расходиться; это пророчество омрачило бесцветное лицо Маргариты, падкой на деньги, зато Клара, с ее вольным нравом непокорной кобылы, уже мечтала о прогулке в Верьерском лесу, если распродажу постигнет крах. Что касается мадам Орели, то она молча расхаживала по пустому отделу с величественным видом Цезаря, готового нести ответственность и за победу, и за поражение своих легионов.

К одиннадцати часам в отдел заглянули несколько дам. Наконец появилась еще одна клиентка – настала как раз очередь Денизы.

– Толстуха из провинции, та самая, – шепнула Маргарита.

Это была женщина лет сорока пяти, время от времени приезжавшая в Париж из какой-то глуши, где она долго откладывала деньги, а прибыв в столицу, прямо с вокзала отправлялась в «Дамское Счастье», чтобы потратить там свои сбережения. Она очень редко заказывала товары почтой – ей нравилось их видеть, ощупывать, она закупала все, что могла, вплоть до иголок, которые, по ее словам, стоили бешеных денег в их городишке. Эту клиентку знал весь магазин; говорили, что ее зовут мадам Бутарель и живет она в Альби[21], но все остальное – ее положение в обществе, ее жизнь – никого не интересовало.

– Как поживаете, сударыня? – ласково спросила мадам Орели, устремившись к покупательнице. – Чего вы желаете? Вас сейчас же обслужат. – И, обернувшись, позвала: – Барышни!

Дениза уже было направилась к даме, но Клара оказалась проворнее. Обычно она работала с ленцой – жалованье ее не интересовало, ей удавалось получать куда больше на стороне, притом без всяких усилий. Но сейчас ей не терпелось перехватить клиентку у новенькой.

– Простите, но это моя очередь, – возмутилась Дениза.

Однако мадам Орели остановила ее строгим взглядом, бросив:

– Что это еще за очереди?! Здесь я начальница. А вы смотрите и учитесь, как нужно обращаться с постоянными клиентками!

Дениза отступила назад, глотая подступившие слезы; она отвернулась к окну, чтобы скрыть отчаяние, и стала смотреть на улицу. Почему они мешают ей работать? Неужели все они сговорились отбивать у нее выгодных клиенток? Девушку мучил страх перед будущим, она чувствовала себя беспомощной перед царившей здесь низкой корыстью. В горестном сознании своего бессилия она приникла лбом к холодному стеклу, глядя на «Старый Эльбёф» и думая: не лучше ли было бы уговорить дядю взять ее к себе? Может, он и сам этого хотел – недаром же вчера, накануне, он выглядел таким подавленным. А теперь она, безнадежно одинокая, очутилась здесь, в этом гигантском магазине, где никто ее не любил, где она чувствовала себя оскорбленной и потерянной; Пепе и Жан, которые никогда не расставались с сестрой, жили у чужих людей, и эта разлука усугубляла ее горе; сквозь две крупных слезы, которые она едва сдерживала, улица расплывалась перед ней в каком-то тумане.

Тем временем у нее за спиной бубнили голоса.

– В этом манто я выгляжу горбуньей, – недовольно ворчала госпожа Бутарель.

– Мадам ошибается, – возражала Клара, – оно сидит прекрасно… Разве что мадам предпочитает не манто, а шубу…

Дениза вздрогнула от чьего-то прикосновения и оглянулась: это была мадам Орели, строго смотревшая на нее.

– Так-так, вам что, нечего делать? Почему вы пялитесь в окно? Нет, это никуда не годится!

– Но ведь мне помешали заняться этой покупательницей, мадам!

– Ну, раз у вас нет другой работы, займитесь для начала укладкой вещей.

Стараясь угодить нескольким заглянувшим сюда покупательницам, для них опустошили чуть ли не все шкафы, и теперь на двух длинных дубовых столах, один у правой, другой у левой стены, громоздились кучи одежды – манто, шубы, ротонды, платья всех размеров и расцветок. Дениза покорно начала разбирать их, аккуратно складывать или развешивать в шкафах. Такую несложную, но трудоемкую работу обычно поручали начинающим. Но Дениза не протестовала, зная, что здесь требуют беспрекословного подчинения, и надеясь, что начальница все-таки соблаговолит позволить ей продажу, как, видимо, и хотела вначале. Она все еще занималась укладкой вещей, как вдруг появился Муре. Дениза вздрогнула и покраснела; при мысли о том, что он может с ней заговорить, бедняжку снова охватил непонятный страх. Но Муре даже не взглянул на нее, он давно забыл об этой тщедушной девушке, которую поддержал под влиянием минутной симпатии.

– Мадам Орели! – коротко позвал он.

Он был бледен, однако его светлые глаза все еще горели решимостью. Обходя магазин, Муре всюду видел пустые отделы и пытался побороть страх поражения, грозивший разрушить его упрямую веру в удачу. Правда, часы едва отзвонили одиннадцать, а он знал по опыту, что наплыва покупателей следует ожидать не ранее полудня. И тем не менее его мучила тревога: на других распродажах оживленная торговля начиналась уже с утра, а он сейчас не видел даже обычных клиенток из этого квартала – небогатых женщин, которые часто по-соседски захаживали в его магазин. И Муре, несмотря на свою кипучую энергию делового человека, уподоблялся сейчас тем великим полководцам, коих перед самой битвой вдруг охватывал суеверный страх. Все кончено, поражение неизбежно, думал он, сам не зная почему; ему чудилось, что оно написано даже на лицах женщин, проходивших мимо «Дамского Счастья».

И как раз в этот момент мадам Бутарель, которая всегда что-нибудь да покупала, направилась к двери со словами:

– Нет-нет, мне здесь ничего не нравится… Я посмотрю… подумаю…

Муре проводил ее взглядом и отвел в сторонку мадам Орели, подошедшую на его зов. Они обменялись несколькими словами, и она огорченно всплеснула руками, видимо посетовав, что торговля никак не идет. С минуту они постояли, скорбно глядя друг на друга, подавленные такими же сомнениями, какие генералы скрывают от своих солдат. Потом Муре, встряхнувшись, громко сказал:

– Если вам не хватит продавщиц, возьмите девушку из мастерской… Все-таки какая-никакая помощь…

И он в отчаянии продолжил обход магазина. С самого утра он избегал встреч с Бурдонклем, чье паническое настроение бесконечно раздражало его. Но, выйдя из бельевого отдела, где продажи шли совсем скверно, Муре столкнулся с помощником, и тот начал изливать на него все свои страхи. Муре взорвался и послал его к черту в ярости, которую обрушивал в черные часы даже на своих заместителей:

– Оставьте меня в покое! У нас все хорошо! А паникеров я просто вышвырну вон!

Муре вышел на лестничную площадку и остановился. Отсюда, сверху, он видел весь магазин – и отделы второго этажа, и секции первого. Безлюдные помещения второго опять повергли его в уныние: какая-то старая дама, перерыв все коробки с кружевами, так ничего и не купила; а в бельевом отделе три голодранки бесконечно долго выбирали воротнички по восемнадцать су. Однако внизу, в крытых галереях, где полутьму разгонял дневной свет, лившийся в окна, народу как будто прибавилось. Правда, пока это была жиденькая вереница людей, которая медленно тянулась вдоль прилавков, то и дело прерываясь; в секциях галантереи и трикотажа уже теснились женщины, хотя в основном из простонародья; зато секции полотняных и шерстяных тканей практически пустовали. Служители в своих зеленых ливреях с большими медными пуговицами переминались с ноги на ногу в ожидании покупателей. Временами то тут, то там проходил с церемонным видом инспектор в тугом белом галстуке. У Муре сжималось сердце при виде безлюдного холла: свет проникал туда через витраж с матовыми стеклами, которые размывали его, дробили, уподобляя мелкой белой пыли, висящей в воздухе, – казалось, от этого отдел шелков погрузился в заколдованный сон, в гулкое безмолвие часовни. Единственными звуками, чуть слышными, тающими в волнах тепла, исходящего от калориферов, были только шаги служителей, перешептывание, шорох юбок какой-нибудь покупательницы. Тем временем экипажи стали подъезжать все чаще: цокот копыт внезапно стихал, громко хлопали дверцы. С улицы доносился нарастающий гул, у витрин собирались зеваки, площадь Гайон была уже забита фиакрами, толпа снаружи росла. Но Октаву Муре, хоть он и корил себя за страх при виде кассиров, сидевших без дела в своих будках, и пустующих столов с мотками бечевки и оберточной бумагой для упаковки товаров, все-таки чудилось, что огромная, пущенная им в ход машина вот-вот даст сбой и начнет остывать.

– Вы только гляньте наверх, Фавье, – шепнул Ютен, – там наш патрон… И вид у него какой-то унылый.

– Еще бы, черт побери! – ответил Фавье. – Вы представляете: я с утра ничего не продал!

Оба приказчика в ожидании клиентов перекидывались короткими фразами шепотом, не глядя друг на друга. Остальные продавцы отдела по приказу Робино занимались тем, что выкладывали на прилавки отрезы «Парижского счастья»; тем временем Бутмон вел длительную беседу с какой-то худощавой женщиной, делая вид, будто принимает от нее выгодный заказ. Вокруг них на изящных этажерках были разложены кипы шелка, каждая в кремовой оберточной бумаге, что придавало им сходство с брошюрами огромного формата. Соседние прилавки были завалены переливчатыми материями – шелком, муаром, атласом, бархатом, – и эта симфония нежных и сочных красок придавала им сходство с газоном, усыпанным скошенными цветами. Это был самый изысканный отдел, подлинный храм искусства, где все эти невесомые, воздушные ткани создавали атмосферу утонченной роскоши.

– Я обязательно должен раздобыть сотню франков на будущее воскресенье, – объявил Ютен. – Если я не буду зарабатывать двенадцать франков в день, мне конец… Вся моя надежда была на эту их распродажу!.. Будь я проклят, если не выставлю первую же клиентку на двадцать метров «Парижского счастья»!

– Сто франков?! Ничего себе! – воскликнул Фавье. – Мне хватило бы пятидесяти или шестидесяти… Вы что же, содержите шикарных женщин?

– Да нет, старина. Представьте себе: я заключил пари и проиграл… И теперь должен угостить пятерых знакомых – двух мужчин и трех женщин.

Они еще немного поболтали о том, чем занимались вчера и что собираются делать в будущее воскресенье. Фавье играл на скачках, а Ютен увлекался греблей и оплачивал услуги кафешантанных певичек. Оба одинаково нуждались в деньгах, думали только о них и всю неделю старались отбить проценты с продаж у товарищей, с тем чтобы спустить все заработанное в воскресенье. Эта беспощадная борьба за проценты занимала все их мысли. Взять хоть этого наглеца Бутмона – подумать только: перехватил у них мастерицу от мадам Совер, ту самую худосочную бабенку, с которой он только что болтал: выгодное дельце, две-три дюжины отрезов, никак не меньше, ведь эта великая портниха обшивает самых богатых дам Парижа!.. Да и Фавье не повезло – Ютен только что увел у него покупательницу.

– Ну и наглец! Ладно, я ему это припомню, – проворчал Ютен, который метил на место Робино и пользовался любым случаем, чтобы восстановить против него всех подчиненных. – С каких это пор начальник и его заместители самолично занимаются продажами?! Попомните мои слова, старина: если я когда-нибудь стану помощником главного, вы увидите, как я буду обходителен с приказчиками!

Этот низенький толстый нормандец, услужливый и любезный, усиленно разыгрывал из себя добряка. Фавье недоверчиво покосился на него, но сохранил свое флегматичное, желчное спокойствие и коротко ответил:

– Знаю… Мне лучшего и не надо. – Но тут он приметил входившую женщину и добавил полушепотом: – Внимание! Она к вам!

В отделе появилась багроволицая дама в желтой шляпке и красном платье. Ютен с первого взгляда определил: эта ничего не купит. Он проворно нагнулся, якобы желая завязать распустившийся шнурок ботинка, и прошептал снизу, из-под прилавка:

– Ну нет, благодарю покорно, пускай достается кому угодно, только не мне! Лучше я встану в конец очереди!

Но тут его окликнул Робино:

– Чья очередь? Кажется, Ютена?.. Куда он подевался, этот Ютен?

И поскольку тот упорно не отзывался, багроволицей дамой пришлось заняться следующему по очереди приказчику. Она и впрямь хотела только посмотреть образчики материи да узнать цены, однако задержала продавца более чем на десять минут, донимая его вопросами. И тут помощник заведующего увидел Ютена, вставшего из-за прилавка. Как раз в эту минуту появилась еще одна покупательница, и молодой человек кинулся к ней, однако Робино остановил его, строго сказав:

– Нет, сударь мой, ваша очередь прошла… Я вас звал, а вы спрятались…

– Но я просто не слышал…

– Не спорьте, записывайтесь в конец… Фавье, сейчас ваша очередь.

Фавье, в душе очень довольный таким оборотом, взглядом попросил прощения у приятеля. Однако Ютен отвернулся, побледнев от злости. Он злился главным образом потому, что хорошо знал эту покупательницу – очаровательную блондинку, часто посещавшую их отдел; продавцы звали ее между собой «красоткой», но больше о ней никому ничего не было известно. Она всегда покупала много тканей, просила снести пакеты в свой экипаж и исчезала… Высокая, элегантная, обладавшая каким-то особым шармом, она выглядела очень богатой женщиной-аристократкой.

– Ну как там ваша кокотка? – спросил Ютен у Фавье, когда тот вернулся из кассы, куда сопровождал даму.

– Да какая же она кокотка?! – возразил тот. – Нет, эта, по всему видно, приличная женщина… Скорее всего, супруга какого-нибудь биржевика или врача… ну, не знаю, что-нибудь в этом роде.

– Э-э-э, бросьте – просто кокотка… Они нынче держатся как порядочные женщины, поди разбери, кто она на самом деле!

Тем временем Фавье произвел подсчет в своей чековой книжке и заключил:

– Ну, кто бы она ни была, а я ей втюхал товару аж на двести девяносто три франка – значит мне причитается почти три франка премии.

Ютен обиженно поджал губы и выместил свою зависть на чековой книжке, скомкав ее в кулаке, – еще одна дурацкая выдумка начальства, только карман занимает! Между ним и Фавье шла скрытая, но упорная борьба: обычно Фавье делал вид, будто признает первенство Ютена, хотя на самом деле готов был сожрать его с потрохами. Однако сейчас Ютену не давали покоя эти три франка, так легко заработанные сослуживцем, который, по его мнению, в подметки ему не годился. Ничего себе денек выдался! Если так дело пойдет и дальше, ему не хватит даже на сельтерскую воду для своих гостей! И в этой разгоравшейся битве за выручку он ходил взад-вперед мимо прилавков, жаждая своей доли добычи и смертельно завидуя всем подряд, вплоть до заведующего, который сейчас провожал молодую худощавую женщину, приговаривая:

– Хорошо, мадам, положитесь на меня. Передайте там, что я постараюсь уговорить господина Муре сделать эту скидку!

А Муре давно уже не стоял на втором этаже, у перил. Неожиданно для всех он появился на верхних ступенях широкой лестницы, ведущей на первый этаж; отсюда он мог свободно обозревать все свое царство. При виде людского потока, постепенно заполнявшего магазин, его бледность сменялась румянцем, а в душе возрождалась вера в себя. Наконец-то наступил момент долгожданного наплыва публики, послеполуденной давки, миг торжества, на которое он уже не надеялся в лихорадке сомнений; все продавцы находились на своих местах; колокол только что возвестил конец третьей смены в столовой; зловещее утреннее безлюдье, объясняемое, конечно, проливным дождем, зарядившим около девяти утра, могло еще быть компенсировано, ибо небосвод вновь засиял победной синевой. Теперь оживились и секции второго этажа: Муре пришлось посторониться, чтобы пропустить женщин, которые целыми группами поднимались в отделы белья и готового платья; он уже слышал позади, в секциях кружев и шалей, голоса продавцов, называвших высокие цены.

Но особенно успокаивало его то, что происходило в галереях первого этажа: покупатели толпились перед отделами галантереи, белья и шерстяных изделий, поток женщин становился все гуще, и теперь почти все они были в шляпках, если не считать немногих припозднившихся домохозяек в чепцах. В отделе шелков, под ярким золотистым светом ламп, дамы снимали перчатки и осторожно щупали края отрезов «Парижского счастья», вполголоса обсуждая его достоинства. Муре уже не обманывался, слыша уличный шум: это подъезжали фиакры, хлопали дверцы экипажей, гомонила толпа, осаждавшая магазин. Он чувствовал, как внизу, у него под ногами, вздрогнула, ожила и заработала вся эта огромная машина: в кассах звенело золото, приказчики торопливо заворачивали товары, в подвалах росла гора покупок для доставки на дом, – все здание содрогалось от гула этого мощного механизма. А посреди этой вакханалии важно расхаживал инспектор Жув, выискивая взглядом воровок.

– А, вот и ты! – воскликнул Муре, узнав Поля де Валаньоска в посетителе, которого подвел к нему служащий. – Нет-нет, ты мне совсем не помешаешь… Просто сегодня у меня решающее сражение, так что, если хочешь все увидеть, следуй за мной!

Он пока еще сомневался в успехе. Да, покупателей много, но приведет ли это к желанному триумфу? И все же он весело смеялся и болтал с Полем, увлекая его за собой.

– Ну что ж, дела как будто пошли на лад, – сказал Ютен Фавье. – Вот только мне что-то не везет, бывают же такие неудачные дни!.. Показывал этой дуре руанский ситец, а она так его и не купила.

И он кивком указал на даму, которая выходила из отдела, брезгливо оглядывая выставленные ткани. Если он сегодня ничего не продаст, плакала его премия, а на тысячу франков годового жалованья не разгуляешься; обычно он получал семь-восемь франков с продаж, что составляло в среднем, вместе с основным жалованьем, десять франков в день. Фавье – тот никогда больше восьми не выколачивал, а вот сегодня увел у него прямо из-под носа отрез на платье. И добро бы кто-нибудь другой, так нет – именно этот тупица, не способный даже полюбезничать с клиенткой! Вот незадача!

– Трикотажникам и галантерейщикам, похоже, везет больше всех, – шепнул Фавье.

Но Ютен, оглядывавший магазин, вдруг прервал его:

– А вы знаете мадам Дефорж, любовницу патрона? Вон она там, брюнетка, которой Миньо помогает примерять перчатки! – Он умолк, потом заговорил полушепотом, словно обращаясь к Миньо, за которым пристально следил: – Давай-давай, красавец, поглаживай ей пальчики, да понежнее, – авось и тебе что-нибудь перепадет! Знаем мы их, твои победы!

Между ним и смазливым перчаточником шла непрерывная борьба за первенство в обольщении клиенток, хотя ни тот ни другой не мог похвастаться каким-то реальным успехом. Миньо бахвалился тем, что в него по уши влюбилась жена некоего комиссара полиции; Ютен действительно соблазнил у себя в отделе девушку-позументщицу[22], которой надоело таскаться по сомнительным отелям; при этом оба приказчика беззастенчиво лгали, расписывая слушателям свои таинственные похождения и графинь, якобы назначавших им свидания между двумя покупками.

– Отчего бы вам не отбить ее у хозяина? – спросил Фавье с наигранным простодушием.

– Прекрасная мысль! – вскричал Ютен. – Пусть только заглянет сюда, я возьму ее в оборот. Мне позарез нужны сто су.

В отделе перчаток дамы сидели перед узеньким прилавком, обитым зеленым бархатом, с никелированной окантовкой, и улыбающиеся приказчики раскладывали перед ними плоские ярко-розовые коробки, слегка напоминавшие конторские ящички с этикетками. Миньо угодливо склонял к покупательницам смазливое личико, давая им пояснения своим воркующим парижским выговором. Он уже продал госпоже Дефорж дюжину пар лайковых перчаток под названием «Счастье» – фирменный товар магазина. Затем она попросила три пары шведских перчаток, а теперь примеряла саксонские, боясь, что они не подойдут ей по размеру.

– Да что вы, сидят как влитые, мадам! – восклицал Миньо. – Шесть и три четверти для такой ручки, как ваша, будут великоваты.

Лежа грудью на прилавке, он держал ее руку и перебирал пальчик за пальчиком, натягивая перчатку долгим, ласковым и настойчивым движением, одновременно заглядывая ей в глаза, словно ожидал уловить в них признаки чувственного удовольствия. Но госпожа Дефорж, опиравшаяся локтем на бархатный прилавок, доверяла ему руку так же равнодушно, как позволяла горничной застегнуть ей ботинок. Она не считала продавца мужчиной и пользовалась его услугами с привычным безразличием госпожи к лакею, которого даже не удостаивают взглядом.

– Я вас не беспокою, мадам? – вкрадчиво спросил Миньо.

Она молча покачала головой. Обычно запах кожи саксонских перчаток, их звериный, слегка сладковатый аромат с мускусным оттенком волновал, даже возбуждал ее; иногда она со смехом признавалась в своем пристрастии к этому запаху, в котором таилось нечто двусмысленное, почти непристойное, – так иногда пахнет рисовая пудра в пудренице проститутки. Но сейчас, сидя за этим банальным прилавком, она его не ощущала, и от этих перчаток не исходили никакие флюиды, способные возбудить в ней интерес к ничтожному продавцу, выполнявшему свою работу.

– Мадам угодно еще что-нибудь?

– Нет, благодарю… Будьте любезны, отнесите это в кассу номер десять, на имя госпожи Дефорж.

Будучи постоянной клиенткой этого магазина, она просто называла свое имя и отсылала покупки в кассу, избавляя приказчиков от обязанности сопровождать ее туда. Когда она удалилась, Миньо многозначительно подмигнул другому продавцу, давая понять, что его связывают с этой дамой особые отношения.

– Видал? – бросил он с циничной ухмылкой. – Я бы на нее не только перчатки натянул!

Тем временем госпожа Дефорж отправилась дальше. Повернув налево, она зашла в бельевую секцию, где купила полотенца для кухни, затем, обойдя несколько других отделов, прошла вглубь галереи, где торговали шерстяными материями: она была довольна своей кухаркой и решила подарить ей отрез на платье. Отдел был забит покупательницами, в основном из простонародья, – они щупали ткани, мысленно прикидывая, сколько могут потратить; госпожа Дефорж решила присесть и передохнуть. Ячейки полок были забиты большими рулонами: продавцы рывком стаскивали их оттуда один за другим и бросали на прилавки; в отделе царила такая неразбериха, что они совсем потеряли голову. Рулоны разматывались, перемешивались, падали на пол, образуя целое море оттенков шерсти – нейтральных, глухих, холодных серых, желтовато-серых, голубовато-серых; кое-где мелькала клетчатая шотландка или кроваво-красная фланель. Белые ценники, падавшие на пол, походили на редкие снежные хлопья, спустившиеся на черную декабрьскую землю.

Спрятавшись за стопкой поплина, Льенар любезничал с рослой простоволосой девицей, которую хозяйка послала обменять одну мериносовую ткань на другую. Он ненавидел дни больших распродаж, после которых у него «руки отваливались», и всеми силами старался увильнуть от работы; в премиях он не нуждался, так как отец щедро снабжал его деньгами, и делал ровно столько, сколько требовалось, чтобы не быть уволенным.

– Послушайте, мамзель Фанни, – говорил он, – ну отчего вы вечно торопитесь? Скажите, вы довольны той рубчатой вигонью, что я подобрал вам в прошлый раз? Знаете, мне ведь положена за нее премия, я приду за ней к вам.

Но мастерица, хихикнув, убежала, а Льенар, наткнувшись на госпожу Дефорж, поневоле был вынужден спросить:

– Что желаете, сударыня?

Она хотела купить материю на платье, плотную и недорогую. Льенар, желавший только одного – не слишком себя утруждать, – предложил ей выбрать что-нибудь из отрезов, уже заваливших прилавок. Тут были все виды кашемира, саржи, вигони, и он клялся, что ничего лучшего она не найдет. Однако госпоже Дефорж ни одна из этих тканей не нравилась, она вдруг заприметила на одной из полок голубоватую эско[23]. Тут Льенару пришлось потрудиться – он вытащил рулон, но она сочла материю слишком грубой. Затем она перебрала все виды шевиота, диагонали, вигони, которые ей просто хотелось потрогать из любопытства или ради удовольствия, – на самом деле ей было совершенно безразлично, что купить. Несчастный Льенар добирался до самых высоких полок, у него ломило спину, а прилавок был завален грудами материй – мягкого кашемира и поплина, всех видов шевиота с его жестким ворсом, пушистой вигони… Госпожа Дефорж ощупала все ткани, изучила все оттенки и даже заставила Льенара показать ей гренадин и шамберийский газ, хотя и не собиралась их покупать. В конечном счете ей это надоело, и она сказала:

– Ах, боже мой, та первая ткань была все-таки лучше… Да-да, вот эта саржа в крапинку, по два франка за метр. Это ведь для моей кухарки… – И когда Льенар, бледный от еле скрываемой ярости, отмерил материю, распорядилась: – Будьте добры отнести это в кассу номер десять, для госпожи Дефорж.

Она уже выходила из отдела, как вдруг заметила мадам Марти, с ней была ее дочь Валентина, высокая, тоненькая девочка; ей было только четырнадцать лет, но она держалась довольно самоуверенно и уже бросала на товары взгляды искушенной женщины.

– Ах, и вы здесь, моя дорогая!

– Да, милочка. Ну как вам нравится такое столпотворение?!

– Ох, и не говорите, задохнуться можно! А вы уже видели восточный салон?

– Да, конечно! Потрясающее зрелище!

И дамы, стоя в нараставшем потоке женщин с тощими кошельками, которые расхватывали дешевые шерстяные ткани, начали восторженно обсуждать выставку ковров, не обращая внимания на тычки локтями со всех сторон. Потом мадам Марти сказала, что ищет материю на пальто, но пока еще ничего подходящего не присмотрела, разве только взять стеганое сукно…

– Ну вот еще, – буркнула Валентина, – в таком сейчас все ходят!

– Лучше посетите отдел шелков, – посоветовала госпожа Дефорж. – Вы должны увидеть их знаменитое «Парижское счастье».

Госпожа Марти заколебалась. Шелка были дороги, а она поклялась мужу, что будет благоразумной! Несмотря на это, она уже много чего накупила – муфту и рюши для себя, чулки для дочери. В конце концов она сказала продавцу, который показывал ей сукно:

– Нет, все это мне не подходит; ладно, пойду-ка я в отдел шелков.

Служащий собрал ее покупки и снова пошел впереди, направляясь к кассе.

В отделе шелков тоже царила давка, особенно много народу толпилось перед экспозицией, которую устроил Ютен, а Муре, с его творческим духом, превратил в подлинное произведение искусства. Она находилась в глубине холла: сверху, из-под цветного витражного потолка, струились потоки разноцветных шелков; собранные вокруг одной из чугунных колонн, подпиравших свод, они расширялись книзу, пышно опускаясь и на паркетный пол. Здесь было все – мерцающие атласные ткани и шелка самых нежных расцветок: атлас «королевский» и атлас «ренессанс», радужные, как хрустальные струйки источника; волшебные полупрозрачные шелка «Зеленый Нил», «Индийский небосвод», «Майская роза» и «Голубой Дунай». Ниже следовали более плотные, но такие же великолепные атласные и шелковые ткани теплых тонов, ниспадавшие пышными складками, – «мервейе», «дюшес». А внизу, почти у самого пола, дремали, точно на дне водоема, тяжелые материи – узорчатая парча, дамаст, шелка́ с вышивкой, шелка́ с бисером; их окружали волны бархата – черного, белого, цветного, на шелковой или атласной подкладке, уподоблявшие все это великолепие поверхности озера, в котором отражаются облака и окружающий пейзаж. Женщины, охваченные вожделением, бледнели, их тянуло приблизиться, наклониться к этому волшебному водоему, словно они надеялись увидеть в нем свое отражение. Буйная вакханалия красок внушала им двойственное чувство – смутную боязнь, что этот поток роскоши смоет, унесет их, и в то же время неодолимый соблазн броситься в него очертя голову и погибнуть.

– А, вот ты где! – воскликнула Анриетта Дефорж, заметив мадам Бурделе перед одним из прилавков.

– О, здравствуйте! – ответила та, пожав руки обеим дамам. – Да я зашла только взглянуть.

– Всего лишь? Какое чудо эта выставка – просто мечта! А восточный салон – ты видела восточный салон?

– Да-да, просто фантастика! – отвечала мадам Бурделе, но под этим восторженным отзывом, которому решительно суждено было сделаться лозунгом дня, скрывалось свойственное ей хладнокровие практичной хозяйки.

В данный момент она внимательно рассматривала отрез «Парижского счастья», ибо явилась сюда лишь для того, чтобы воспользоваться исключительной скидкой на этот шелк – если найдет его достойным внимания. Видимо, осмотр ее удовлетворил, так как она попросила отрезать ей двадцать пять метров, собираясь заказать платье для себя да еще выгадать кусок на легкое пальтишко для младшей дочки.

– Как, ты уже уходишь? – удивилась Анриетта. – Может, пройдешься с нами по магазину?

– Нет, спасибо, меня ждут дома… Я решила не брать детей с собой, в эту давку.

И она пошла следом за приказчиком, который нес двадцать пять метров шелка для оплаты в кассе № 10; там сидел юный Альбер Ломм, который совсем потерял голову, не успевая выдавать квитанции осаждавшим его покупательницам. В конце концов приказчик пробился к нему, предварительно записав эту продажу в свою чековую книжку; он назвал купленный товар, кассир внес его в журнал, еще раз уточнил правильность записи и, вырвав чек из книжки, наколол его на железный штырек, стоявший рядом с печатью, которой заверяли оплату.

– Сто сорок франков, – сказал Альбер.

Госпожа Бурделе заплатила и указала свой адрес: она пришла пешком и не хотела обременять себя ношей. Тем временем Жозеф уже запаковал шелк, бросил сверток в круглую корзину, и та покатилась по желобу в подвальное помещение, куда шумным водопадом низвергались купленные товары.

Однако в секции шелков была такая давка, что поначалу мадам Дефорж и мадам Марти никак не удавалось отыскать свободного продавца. Они долго стояли в плотной толпе женщин, которые разглядывали ткани, щупали их и часами раздумывали, стоит ли покупать. Главный успех выпал на долю «Парижского счастья», вокруг которого царила та лихорадочная сумятица, то бурное восхищение, что в один день создают новую моду, вознося на вершину славы ту или иную вещь. Продавцы не успевали отпускать этот шелк; поверх дамских шляпок то и дело вспыхивали бледными молниями развернутые полотнища, которые продавец встряхивал перед тем, как отмерить нужный кусок дубовым метром, прикрепленным цепочкой к медному пруту; повсюду лязгали ножницы, со свистом разрезавшие ткань; в отдел подносили рулон за рулоном, и вся эта лихорадочная работа шла безостановочно, – казалось, за прилавками не хватает продавцов, чтобы удовлетворить эту женскую орду с жадно протянутыми руками.

– Ну что ж, для такой цены – пять франков шестьдесят – он действительно неплох, – признала госпожа Дефорж, которой удалось наконец пробиться к прилавку и завладеть отрезом шелка.

Зато мадам Марти и ее дочь Валентина были ужасно разочарованы. Газеты так бурно расхваливали этот шелк, что они ждали чего-то куда более эффектного, из ряда вон выходящего. Тем временем Бутмон узнал госпожу Дефорж и, желая угодить этой прелестной особе, которая, по слухам, имела большое влияние на патрона, пробился к ней сквозь толпу и рассыпался в любезностях, как всегда грубоватых:

– Как, вас до сих пор не обслужили?! Но это же непростительно! Впрочем, мадам должна их извинить, мадам сама видит, что у них здесь творится!

И он, нырнув в море женских юбок, отыскал для нее стул с добродушным смехом, в котором угадывалось грубоватое мужское вожделение, отнюдь не коробившее Анриетту.

– Эй, гляньте-ка! – шепнул Ютену Фавье, забиравший из шкафа за его спиной коробку с бархатом. – Похоже, Бутмон окучивает вашу симпатию.

А Ютен уже и позабыл про мадам Дефорж: он едва отделался от старой дамы, которая морочила его целую четверть часа, а купила всего-то метр черного сатина на корсет. В моменты такого ажиотажа продавцы не соблюдали очередность обслуживания и занимались клиентками как придется. В данный момент Ютен отвечал на расспросы мадам Бутарель, которая пробыла в «Дамском Счастье» добрых три часа, и предупреждение Фавье застало его врасплох. Неужели он упустил случай заняться любовницей патрона – а ведь поклялся себе вытянуть из нее не меньше ста су! Вот уж не везет так не везет – он до сих пор не заработал даже трех франков премии на всех этих бабах!

И тут, на его счастье, Бутмон выкрикнул:

– Господа, кто-нибудь, подойдите сюда!

Ютен торопливо перенаправил госпожу Бутарель к Робино, как раз освободившемуся в этот момент:

– Мадам, вот помощник заведующего, обратитесь к нему, он все знает лучше меня!

Отделавшись от нее, он взял у продавца из отдела шерстяных тканей кипу тканей, закупленных госпожой Марти. Вероятно, сегодняшний ажиотаж пагубно действовал на тонкость его чутья: обычно он с первого же взгляда на женщину безошибочно угадывал, будет ли она покупать и сколько именно. После чего завладевал клиенткой и навязывал ей свой выбор, уверяя, что лучше ее самой знает, какой товар ей нужен. Вслед за чем сплавлял ее в кассу, а сам поспешно переходил к следующей жертве.

– Какой шелк желает мадам? – спросил он самым любезным тоном. Но не успела Анриетта Дефорж открыть рот, как он уже продолжил: – Я знаю, что вам угодно; один момент, сейчас покажу!

Когда на узком краешке прилавка, заваленного другими материями, был развернут рулон «Парижского счастья», к ним пробралась мадам Марти с дочерью. Ютен слегка встревожился: он понял, что покупают они, а не мадам Дефорж. Дамы начали советоваться; Анриетта шепотом говорила подруге:

– О, шелк по пять шестьдесят – это, конечно, совсем не то, что по пятнадцать или десять франков за метр…

– И к тому же он мнется! – твердила мадам Марти. – Боюсь, что для манто он недостаточно плотен.

Это замечание побудило продавца вмешаться в беседу, он заговорил с преувеличенной вежливостью человека, который не может ошибаться:

– О нет, мадам, главное достоинство нашего шелка состоит как раз в его мягкости, потому он и не мнется… Это именно то, что вам нужно!

Дамы примолкли, уверенность приказчика произвела на них впечатление. Они снова взялись изучать ткань, разглядывать и щупать ее, как вдруг кто-то тронул их за плечи. Это была госпожа Гибаль – вот уже час она неспешно прогуливалась по магазину, любуясь его выставленными сокровищами, но не купила ничего, даже коленкора. И снова началась обычная светская болтовня:

– Как, и вы здесь?!

– Да, только вот надоела эта давка!

– Вы правы, давка ужасная, никуда шагу не ступишь… А вы уже видели восточный салон?

– О, конечно, это просто чудо!

– Не правда ли? Какой успех!.. Не уходите, пойдемте вместе наверх.

– Нет, благодарю, я как раз оттуда…

Ютен стоически ждал, пряча нетерпение под учтивой улыбкой, словно приклеенной к губам. Долго ли они еще будут болтать?! До чего же бесцеремонны эти дамы, им и в голову не приходит, что тут каждая минута дорога, что они его обкрадывают!.. Наконец госпожа Гибаль попрощалась и продолжила свою неспешную прогулку вдоль длинного прилавка, восхищенно любуясь роскошной выставкой шелков.

– А знаете, на вашем месте я бы купила готовое пальто, – сказала госпожа Дефорж, возвращаясь к беседе о «Парижском счастье», – оно обойдется вам гораздо дешевле.

– Да, верно, у портнихи ведь еще приклад и работа… – прошептала мадам Марти. – А здесь такой большой выбор…

Все трое встали, и госпожа Дефорж сказала Ютену:

– Будьте любезны, проводите нас в отдел готового платья.

Ютен буквально онемел, он был не готов к такому разочарованию. Значит, интуиция его подвела: эта брюнетка так ничего и не купила. Отвернувшись от мадам Марти, он обратил на Анриетту всю силу убеждения опытного продавца:

– Разве мадам не желает посмотреть наш бархат, наш атлас?.. У нас товары исключительного качества!

– Благодарю, как-нибудь в другой раз, – спокойно ответила она, даже не взглянув на него, как не глядела и на Миньо.

Пришлось бедняге снова брать покупки мадам Марти и вести дам в отдел готового платья. Напоследок он еще с горечью увидел, как Робино продает мадам Бутарель длиннейший отрез шелка. Нет, он решительно потерял нюх, не видать ему четырех франков как своих ушей! Но ему пришлось спрятать свою ярость ограбленного человека под учтивостью любезного продавца.

– Сюда, на второй этаж, сударыни! – твердил он, не переставая улыбаться.

Однако до лестницы было не так-то легко добраться. Под галереями второго этажа бурлило целое море голов, вырываясь буйным приливом в центр холла. Это была настоящая торговая вакханалия; продавцы, завладевшие этим сборищем женщин, передавали их из рук в руки, соревнуясь в скорости обслуживания. Настал тот послеполуденный час, когда раскаленная машина торговли заработала в полную силу, вовлекая свои жертвы в исступленный обряд покупок, бесцеремонно опустошая их кошельки. И конечно, главное действо творилось в отделе шелков, где царило подлинное безумие: шелк «Парижское счастье» привел толпу в такой раж, что Ютен несколько минут не мог продвинуться вперед ни на шаг; Анриетта, сдавленная толпой, подняла глаза и увидела на верхней площадке лестницы Муре, который вернулся на свой наблюдательный пост и теперь праздновал победу. Она улыбнулась ему, надеясь, что он спустится и вызволит ее. Но Муре даже не заметил ее в этом водовороте; он с видом триумфатора демонстрировал стоявшему рядом Валаньоску магазин, осаждаемый публикой. Теперь царивший здесь неумолчный гул заглушал все уличные звуки, и уже не слышно было, как шуршат колеса фиакров, захлопываются дверцы карет; этот гул стал гимном торговли – гимном в честь огромного Парижа, который неизменно будет поставлять ему, Муре, покорных рабынь – покупательниц.

В душной атмосфере помещения, где тепло калориферов приглушало запахи материй, набирал силу адский шум, мешанина из непрерывного шарканья ног, одних и тех же фраз, звучащих у прилавков, звона золотых монет, сыплющихся из кошельков на медные столешницы касс, осаждаемых толпой, и скрипа катящихся корзин, битком набитых покупками, которые одну за другой неустанно спускали в просторные подвалы. В поднявшейся мелкой пыли все стало неразличимо, и никто уже не мог понять, где какой отдел: галантерея была погребена под грудами товаров; в соседней с нею бельевой секции солнечный луч, проникший в окно с улицы Нёв-Сент-Огюстен, казался золотой стрелой, вонзившейся в снег, а в секциях перчаток и шерстяных изделий целое море шляпок и шиньонов преграждало путь в дальний конец магазина. Под ними даже не видно было платьев – одни только прически да тульи дамских шляп, увенчанных перьями и лентами; среди них лишь изредка кое-где мелькали черные мужские котелки; женские лица, истомленные усталостью и жарой, теряли краски, уподобляясь призрачно-бледным камелиям. Наконец Ютен, пустив в ход локти, кое-как пробился сквозь толпу, ведя за собою дам. Но когда Анриетта поднялась по лестнице, она уже не нашла там Муре – ему захотелось с головой окунуть Валаньоска в это людское море, чтобы ошеломить его вконец; впрочем, он и сам испытывал властное, чисто физическое желание погрузиться в эту буйную стихию успеха. И теперь с наслаждением ощущал, как задыхается в тисках толпы, словно вся женская половина человечества душила его в своих объятиях.

– Прошу налево, сударыни, – говорил Ютен самым любезным тоном, с трудом преодолевая растущее раздражение.

Наверху царила такая же давка, покупатели толпились даже в отделе обивочных тканей – обычно самом спокойном из всех. В отделах шалей, белья, мехов яблоку негде было упасть. Пробираясь через секцию кружев, дамы встретили графиню де Бов и ее дочь Бланш; обе женщины рылись в куче кружев, которые им показывал Делош. И Ютену с его ношей пришлось сделать еще одну остановку.

– О, здравствуйте! А я только что о вас вспоминала!

– И я тоже вас искала. Но разве в этой толчее кого-нибудь найдешь?!

– Великолепно, не правда ли?

– Да, изумительно, моя дорогая! Но мы уже просто падаем от усталости.

– Так вы покупаете что-нибудь?

– Нет, конечно. Мы просто присели отдохнуть, а заодно смотрим…

И в самом деле, графиня де Бов, у которой в кошельке было всего несколько франков, чтобы заплатить извозчику, заставляла продавца вынимать с полок картонку за картонкой и показывать ей все виды кружев лишь ради удовольствия увидеть и пощупать их. Она сразу угадала в Делоше начинающего продавца, неловкого, медлительного, не умеющего справляться с дамскими капризами и, пользуясь робостью услужливого юноши, требовала показывать ей все новые и новые товары. Прилавок был уже завален кружевами, и графиня жадно копалась в грудах гипюра, мехельна, шантильи, валансьена; у нее тряслись руки, лицо пылало чувственным румянцем; рядом с матерью стояла Бланш, охваченная той же страстью, но ее одутловатое лицо было залито мертвенной бледностью.

Дамы продолжали болтать; Ютен, готовый отхлестать их по щекам, стоял смирно, ожидая, когда они наговорятся.

– О, я вижу, вас интересуют такие же галстучки и вуалетки, как у меня! – воскликнула мадам Марти.

И верно: графиня де Бов, которой с прошлой субботы не давали покоя кружева мадам Марти, не устояла перед искушением хотя бы пощупать такие же, раз уж скупость мужа не позволяла ей унести их отсюда. Слегка покраснев, она объяснила, что Бланш захотелось посмотреть галстучки из испанских блондов. Затем добавила:

– Значит, вы идете в отдел готового платья? Ну прекрасно, до скорой встречи. Хотите, увидимся в восточном салоне?

– Да-да, в восточном салоне, договорились… Как он прекрасен!

И они расстались, измученные донельзя в толпе, осаждавшей теперь прилавки, где только что выставили на продажу дешевые прошивки и прочий отделочный материал. А Делош, очень довольный тем, что нашел выгодных покупательниц, снова принялся опустошать картонки перед матерью и дочерью. Тем временем инспектор Жув, с его военной выправкой и орденами, выставленными напоказ, медленно прохаживался по отделу, охраняя этот дорогой товар, который так легко было спрятать в рукаве. Проходя мимо графини де Бов, он пристально посмотрел на ее руки, жадно щупавшие кружева.

– Прошу направо, сударыни, – сказал Ютен, отправляясь дальше.

Он был вне себя от ярости. Мало того что из-за них он упустил выгодную продажу внизу, в своей секции, так они еще задерживают его здесь чуть ли не на каждом повороте! Его раздражение объяснялось еще и постоянной давней враждой между отделами тканей и готового платья, которые оспаривали друг у друга покупательниц, борясь за свою долю процента с продаж. Отдел шелков был настроен еще более воинственно, чем отдел шерстяных тканей, особенно если клиентка, переворошив кучи тафты и фая, решала купить готовое пальто.

– Мадемуазель Вадон! – раздраженно позвал Ютен, пробравшись наконец к прилавку.

Но та прошла мимо, даже не взглянув на него, – ей хватало своей работы. В зале было полно народу; покупательницы непрерывной чередой входили и выходили через двери, ведущие в отделы кружев и белья; в глубине помещения клиентки вертелись перед зеркалами, примеряя одежду. Плотный красный ковер на полу приглушал шум шагов; отдаленный гам на первом этаже здесь был едва слышен и напоминал вкрадчивый шепот; в помещении, битком набитом женщинами, стояла душная жара.

– Мадемуазель Прюнер! – выкрикнул Ютен, но и эта даже не подумала остановиться, и он прошипел сквозь зубы, стараясь, чтобы его не услышали: – Вот мерзавки!

Он ненавидел продавщиц готового платья, особенно потому, что вечно приходилось утруждать ноги, бегая с первого этажа на второй, чтобы передавать им покупательниц, а главное – уступать свою долю добычи, которую они, можно сказать, вырывали у него из рук. Это была глухая, скрытая борьба, которую девушки вели не менее ожесточенно, чем мужчины: тут уж было не до различия полов – и те и другие проводили весь день на ногах, одинаково уставали, и разделяло их только одно – лихорадочная гонка за своей личной прибылью, премией, которую они оспаривали друг у друга.

– Ну что, так никто и не подойдет? – воскликнул Ютен.

И тут он заметил Денизу. С самого утра ей поручали только складывать ненужные вещи да еще позволили заняться несколькими сомнительными клиентками, которые, впрочем, так ничего и не купили. Сейчас она убирала со стола огромную кучу одежды. Ютен подбежал к ней со словами:

– Мадемуазель, держите это и займитесь дамами, они уже давно ждут!

Он всучил ей покупки госпожи Марти, которые устал таскать, и снова улыбнулся, но сейчас в его улыбке таилось злорадство опытного продавца, прекрасно понимавшего, в какое затруднение он ставит и этих дам, и юную, неопытную девушку. Однако Денизу глубоко взволновала такая нежданная удача. Ютен уже во второй раз представал перед ней в роли незнакомого, но по-братски заботливого друга, всегда готового прийти на помощь. Ее глаза благодарно заблестели, и она долго смотрела ему вслед, пока он протискивался сквозь толпу к выходу, спеша вернуться в свой отдел.

– Мне нужно манто, – сказала госпожа Марти.

Дениза начала ее расспрашивать: какое именно манто? Но клиентка понятия не имела, чего она хочет: пусть ей покажут все имеющиеся в магазине модели! И девушка, уже падавшая от усталости, совсем потеряла голову: у Корная, в Валони, ей приходилось обслуживать лишь немногих покупательниц, а здесь она даже не знала, сколько манто имеется в их секции и в каком порядке они развешаны в шкафах. Поэтому ей то и дело приходилось обращаться за помощью к другим продавщицам, которым было не до нее, и тут мадам Орели заметила госпожу Дефорж; она, конечно, знала, что та состоит в близких отношениях с ее хозяином, и поспешила спросить:

– Кто вас обслуживает, мадам?

– Вон та барышня, которая ищет модель в шкафу, – ответила Анриетта. – Только она, по-моему, не слишком расторопна и ничего не может найти.

Заведующая, испепелив Денизу взглядом, прошипела:

– Я вижу, вы ни на что не годны. Отойдите и не мешайте, ради бога! – После чего позвала: – Мадемуазель Вадон, принесите манто!

Она стояла рядом, не отходя и наблюдая за Маргаритой, пока та показывала принесенные модели. Маргарита разговаривала с клиентками учтиво, но сухо, со скрытой неприязнью бедной девушки, одетой в шелковое платье, но при этом вынужденной обслуживать богатых модниц, к которым она относилась с неосознанной завистью и злобой. Когда госпожа Марти сказала, что ей нужно манто не дороже двухсот франков, она презрительно скривилась:

– О, мадам не стоит ограничиваться этой суммой, вряд ли мадам удастся подобрать что-нибудь элегантное за такие деньги.

И она бросила на прилавок несколько скромных манто небрежным жестом, как бы говорившим: «Посмотрите на эту дешевку!» Госпожа Марти не посмела хвалить их и только шепнула Анриетте:

– Насколько приятнее, когда вас обслуживают мужчины, не правда ли? С ними куда легче!

Наконец Маргарита принесла шелковое манто, отделанное бисером, с которым обошлась более почтительно, чем с предыдущими. И тут мадам Орели подозвала Денизу:

– Ну-ка, наденьте его, пускай от вас будет хоть какая-то польза…

Дениза, пораженная в самое сердце, стояла неподвижно, уронив руки и с отчаянием думая, что никогда не добьется здесь успеха: ее наверняка уволят и дети останутся без хлеба. Гомон толпы отдавался гулом у нее в голове, она с трудом держалась на ногах, руки онемели от тяжести десятков пальто, которые она перетаскала из шкафов на прилавки, чего никогда прежде не делала. И все же девушка подчинилась и позволила Маргарите расправить на ней манто, как на манекене.

– Да стойте же прямо! – прикрикнула мадам Орели.

Однако миг спустя о Денизе все забыли. В салон вошел Муре вместе с Валаньоском и Бурдонклем; он поздоровался с дамами, и те осыпали его комплиментами по поводу великолепной выставки новых зимних моделей. Особенно они восторгались его восточным салоном. Валаньоск, которому продемонстрировали все отделы, пребывал скорее в удивлении, чем в восхищении; как убежденный пессимист, он расценивал все это великолепие по-своему: слишком много коленкора в одном месте. Что же касается Бурдонкля, то он, словно забыв о своем участии в подготовке этого триумфа, горячо поздравлял патрона, чтобы заставить его забыть об утренних сомнениях в успехе их начинания.

– Да-да, все идет превосходно, я очень доволен, – твердил в ответ сияющий Муре, отвечая улыбкой на нежные взгляды Анриетты. – Но не буду вам мешать, милые дамы.

И тут все взоры обратились на Денизу. Она стояла, покорно позволяя Маргарите медленно вертеть ее из стороны в сторону.

– Ну как? – спросила мадам Марти у Анриетты, чье мнение считала решающим в вопросах моды.

– Что ж, выглядит неплохо, и фасон оригинальный… Только вот, мне кажется, на талии немного морщит.

– О, лучше бы примерить его на самой мадам, – вмешалась госпожа Орели. – Вы же видите – оно совсем не смотрится на этой девушке с ее хилой фигурой… Распрямитесь же, мадемуазель, покажите как следует наш товар.

Окружающие заулыбались, а Дениза побледнела как смерть. Ей было стыдно стоять перед всеми этими людьми, изображая манекен, который бесцеремонно разглядывают и вышучивают. Госпожа Дефорж, раздраженная кротким личиком девушки, столь непохожей на нее самое, инстинктивно почувствовала к ней неприязнь и едко добавила:

– Ну разумеется, манто сидело бы лучше, если бы платье мадемуазель было ей по фигуре.

И она бросила на Муре насмешливый взгляд парижанки, которую позабавил нелепый облик этой провинциалочки. Тот ощутил в этом взгляде любовную ласку, торжество счастливой женщины, гордившейся своей красотой и искусством одеваться. И, как благодарный возлюбленный, счел своим долгом усмехнуться в ответ, несмотря на смутную симпатию к Денизе, в которой этот опытный ценитель женщин с первого взгляда почувствовал особое, скрытое очарование.

– И вдобавок хорошо бы ее причесать как следует, – добавил он.

Этого все только и ждали. Хозяин соизволил усмехнуться, и продавщицы захохотали во весь голос. Одна только Маргарита негромко кудахтала, изображая благовоспитанную девицу; что касается Клары, та даже бросила свою покупательницу, чтобы позабавиться вволю; к тому же сюда сбежались продавщицы из бельевого отдела, привлеченные этим весельем. Богатые дамы, соблюдая светские приличия, лишь сдержанно улыбались; одна только мадам Орели, с ее гордым орлиным профилем, смотрела мрачно, словно прекрасные густые волосы и хрупкие плечи новенькой опозорили ее отдел. Дениза побледнела еще сильнее, стоя посреди этой хохочущей публики. Она чувствовала себя обесчещенной, оголенной, беззащитной перед всеми. Чем она виновата, что у нее такая тоненькая фигурка, такие пышные волосы?! Но больнее всего был для нее смех Муре и госпожи Дефорж – она инстинктивно угадывала их близость, и ее сердце ныло от неведомой доселе боли; эта дама – почему она так зло насмехается над бедной девушкой, не задевшей ее ни единым словом?! А что касается Муре, то он внушал ей такой леденящий страх, перед которым блекли все остальные чувства, превосходившие ее понимание. Дениза стояла среди этих людей как отверженная, оскорбленная в своих самых интимных чувствах, в своей женской стыдливости, но именно это жестокое, незаслуженное издевательство побудило девушку сдержать душившие ее рыдания.

– Вы правы, мадам, велите ей с завтрашнего дня укладывать волосы как полагается, это же просто неприлично! – твердил заведующей капризный Бурдонкль, с первого же взгляда проникшийся антипатией к худенькой, тщедушной девушке.

Мадам Орели сняла наконец манто с Денизы, прошипев:

– Ну-ну, прекрасное начало, мадемуазель! Нечего сказать, показали вы себя… Бестолковая – дальше некуда!

Дениза, боясь не выдержать и расплакаться, поспешно отошла к груде манто, которые нужно было перенести на прилавок и развесить в шкафах. Здесь, в общей сутолоке, на нее хотя бы не обращали внимания, а усталость мешала перебирать горькие мысли. Но тут к девушке подошла продавщица из бельевого отдела, которая еще утром встала на ее защиту. Она видела недавнюю сцену и теперь шепнула ей на ухо:

– Бедняжка вы моя, не стоит так расстраиваться. Притворитесь, будто вам все нипочем, иначе обидам конца не будет… Сама я родом из Шартра, меня зовут Полина Кюньо, мои родители – тамошние мельники. Ну так вот, в первые дни работы меня съели бы с потрохами, если бы я переживала, как вы. Так что наберитесь храбрости! Дайте мне вашу руку – мы с вами поболтаем, когда у вас будет свободная минутка.

Эта протянутая рука помощи лишь усугубила смятение Денизы. Она неловко пожала ее и, взяв в охапку целую кучу пальто, поспешила отнести их в шкаф, боясь, что ее снова выбранят за плохую работу да еще за то, что у нее появилась подруга. Тем временем мадам Орели собственноручно накинула манто на плечи госпожи Марти, и окружающие тут же восторженно заахали: «Великолепно! Очаровательно! Совсем другое дело!» Госпожа Дефорж объявила, что лучше не бывает. Затем Муре распрощался с дамами, а Валаньоск, заметивший в отделе кружев графиню де Бов с дочерью, поспешил туда, чтобы предложить руку матери. Маргарита, стоявшая у кассы второго этажа, перечисляла покупки мадам Марти, которая оплатила их и приказала отнести в свой экипаж. Госпожа Дефорж нашла свою саржу в кассе № 10. Затем дамы еще раз сошлись в восточном салоне. Им уже давно пора было уходить, а они все еще рассыпались в восторженных похвалах интерьеру. Даже мадам Гибаль и та восклицала в экстазе:

– Какое чудо! Так и кажется, будто мы и впрямь на Востоке!

– Не правда ли, настоящий гарем! И все так недорого!

– А смирнские ковры – ах, какие нежные тона, какая тонкая работа!

– А этот, из Курдистана, – вы только взгляните! Ну прямо Делакруа![24]

Толпа медленно рассасывалась. Удары колокола уже возвестили, с часовым интервалом, две первые вечерние смены в столовой, и вот-вот должна была начаться третья; отделы мало-помалу пустели, и в них задерживались лишь отдельные покупательницы, которых безумная страсть к транжирству заставила позабыть о времени. С улицы теперь доносился скрип колес последних фиакров; утробный голос Парижа напоминал храп объевшегося людоеда, переваривающего шелк и кружево, полотно и драп – все, чем его щедро потчевали с самого утра. Внутреннее пространство магазина в мигающем свете газовых рожков, разгонявшем полумрак, напоминало поле битвы, усеянное истерзанными останками тканей, еще содрогавшееся от последних позывов распродажи. Продавцы, падавшие с ног от изнеможения, переводили дух среди разоренных шкафов и прилавков, над которыми, казалось, пронесся безжалостный смерч. По галереям первого этажа приходилось пробираться между раскиданными стульями; в секции перчаток нужно было перепрыгивать через груды картонок, наваленных вокруг Миньо; в отделе шерстяных тканей пройти и вовсе было невозможно: Льенар стоял в оцепенении над морем тканей; полуразвернутые рулоны сукна, кое-где поставленные на попа, напоминали останки домов, снесенных половодьем; бельевой отдел, расположенный рядом с шерстяным, походил на снежную лавину, оставившую после себя сугробы полотенец и невесомые хлопья носовых платков.

Такой же хаос царил и наверху, на галереях второго этажа: повсюду на полу валялись меха, кучи готового платья, напоминавшие солдатские шинели, снятые с раненых, белье и кружева – растерзанные, скомканные, брошенные как попало, словно здесь раздевалась в порыве безумной страсти целая толпа женщин; тем временем в недрах магазина, в отделе доставки товаров на дом, все еще шла непрерывная работа по сортировке бесчисленных свертков и пакетов, которыми доверху набивали фургоны, развозившие их по адресам, – это был последний выдох перегретой, содрогавшейся машины. Толпы клиенток с особенным пылом набросились на новый шелк и опустошили отдел, расхватав весь колоссальный запас «Парижского счастья» и оставив после себя голые полки, подобно прожорливой саранче, начисто объевшей поле. Сейчас посреди этой пустоты стояли еще не остывшие от всеобщего безумного ажиотажа Ютен и Фавье; оба листали свои чековые книжки, подсчитывая доходы. Фавье заработал пятнадцать франков, Ютену повезло меньше – ему досталось только тринадцать, и он был вне себя от ярости. Их глаза горели лихорадочным огнем наживы, да и весь магазин, который сейчас подсчитывал выручку, сотрясался от той же лихорадки в свирепой дикарской радости от богатой добычи.

– Ну что, Бурдонкль, вы все еще робеете? – крикнул Муре.

Он вернулся на свой излюбленный наблюдательный пост – у перил лестничной площадки второго этажа – и сейчас с торжествующим смехом озирал расстилавшееся внизу поле битвы, усеянное растерзанными товарами. Все его утренние страхи, все мгновения непростительной паники, о которой никто никогда не узнает, сейчас требовали компенсации, шумного триумфа. Эту кампанию он выиграл, выиграл окончательно и бесповоротно, и теперь мелкая торговля была обречена, а барон Хартман, с его миллионами и земельными участками, окончательно завоеван. Муре смотрел на кассиров, которые корпели над своими учетными журналами, выводя длинные колонки цифр, слушал вкрадчивый звон золотых монет, падавших из их рук в медные чаши, и уже видел в мечтах, как «Дамское Счастье» разрастается во все стороны, расширяет свои залы и галереи вплоть до улицы Десятого Декабря.

Бурдонкль признал свою неправоту охотно, даже с радостью. Но тут они оба увидели нечто, оборвавшее их смех. Ломм, главный кассир магазина, каждый вечер собирал у себя выручку всех касс, выводил общий итог, записывал его на листке, который насаживал на железное острие, вслед за чем нес все деньги в центральную кассу – ассигнации в портфеле, монеты в мешочках. Нынче львиная доля выручки состояла из золотых и серебряных монет, и старик медленно, с трудом тащил вверх по лестнице три огромных мешка с деньгами. Его правая рука была ампутирована по локоть, поэтому он прижимал их к груди левой, придерживая сверху еще и подбородком, чтобы деньги не высыпались. Хриплое дыхание Ломма было слышно издалека; он медленно, но важно шествовал со своей тяжелой ношей мимо почтительно взиравших на него приказчиков.

– Сколько сегодня, Ломм? – спросил Муре.

– Восемьдесят тысяч семьсот сорок два франка десять сантимов!

«Дамское Счастье» огласил всеобщий ликующий смех. Цифра передавалась из уст в уста. Это была самая крупная дневная выручка со дня основания магазина.

Вечером, когда Дениза поднималась в свою каморку под свинцовой крышей, ей приходилось опираться на стены узкого коридора, чтобы не упасть. Затворив за собой дверь, она рухнула на кровать – ноги уже не держали ее – и долго, бессмысленно оглядывала туалетный столик, шкаф, голые стены этой убогой меблированной комнатушки. Значит, теперь ей придется здесь жить, а ее первый рабочий день обернулся бесконечно долгим, тягостным кошмаром. Девушке казалось, что у нее не хватит мужества начать завтра все сначала. Потом она спохватилась, что еще не сняла свое шелковое платье – эту униформу, которая так тяготила ее; она встала, отперла сундучок, чтобы разобрать вещи, в каком-то ребяческом порыве достала свое старенькое шерстяное платьице и надела его. Но вид этой убогой одежды в ту же секунду исторг у нее горькие слезы, которые она сдерживала с самого утра. Дениза снова упала на кровать и долго, безутешно плакала, думая о братьях, не находя в себе сил разуться, одурманенная горем и усталостью.

На следующее утро Дениза спустилась в свой отдел, но не прошло и получаса, как мадам Орели резко сказала ей:

– Мадемуазель, вас вызывают в дирекцию.

Войдя в просторный кабинет, обитый зеленым репсом, девушка увидела Муре, в одиночестве сидевшего за столом. Он вспомнил о «растрепе», как прозвал эту девушку Бурдонкль, и, хотя ему претила роль жандарма, решил вызвать ее, чтобы слегка «встряхнуть», если увидит, что она снова выглядит провинциалкой. Накануне Муре всего лишь посмеивался над ней вместе с остальными, однако присутствие мадам Дефорж укололо его самолюбие: ему было неприятно, что внешний вид одной из его продавщиц вызвал критические реплики. И сейчас он испытывал непонятное чувство – смесь симпатии и гнева.

– Мадемуазель, – начал он, – мы приняли вас на работу из добрых чувств к вашему дяде, и поэтому вы не должны ставить нас в печальную необходимость…

Но тут он осекся. Дениза стояла перед его столом выпрямившись, серьезная и бледная. Теперь шелковое платье уже не болталось на ней, а плотно облегало тоненькую талию и подчеркивало чистые линии хрупких девичьих плеч; волосы были заплетены в толстые косы, по-прежнему непокорные, но было видно, что она старалась уложить их как полагается. Накануне девушка, обессилев от слез, так и уснула на постели одетой, но в четыре утра, открыв глаза, устыдилась своей слабости и немедленно принялась обуживать платье, а потом провела целый час перед зеркалом, яростно расчесывая и укладывая волосы, хотя так и не смогла привести их в полный порядок.

– Ну слава богу, – пробормотал Муре, – вы сегодня выглядите куда лучше… Вот если еще убрать эти лохмы… – Встав из-за стола, он подошел к девушке и начал поправлять ее прическу теми же хозяйскими движениями, что и мадам Орели накануне, приговаривая: – Ну-ка, давайте заправим эти пряди за уши, вот так… Да и шиньон у вас слишком высок…

Дениза стояла молча, позволяя Муре действовать, как ему угодно. Несмотря на принятое решение держаться стойко, она входила в кабинет, холодея от ужаса, в полной уверенности, что ее собираются уволить. Девушку не успокаивала даже благосклонность Муре, она по-прежнему инстинктивно боялась его, объясняя это чувство естественным страхом перед человеком, от которого зависит ее судьба. Заметив, как Дениза дрожит у него под руками, касавшимися ее головы, Муре пожалел о своем порыве милосердия, ибо больше всего на свете опасался утратить авторитет хозяина.

– Словом, так, мадемуазель, – сказал он, сев за стол подальше от Денизы, – старайтесь впредь следить за своей внешностью. Вы уже не в Валони, берите пример с парижанок… Имя дяди открыло перед вами двери нашего магазина, но я очень надеюсь, что вы и сами постараетесь оправдать мои ожидания. К сожалению, не все мои подчиненные разделяют их… Но я вас предупредил, так примите это к сведению и не заставляйте меня раскаиваться в своем решении.

Он обошелся с нею как с ребенком, скорее из жалости, чем по доброте душевной, а также из любопытства к этой бедной, неуклюжей девчушке, в которой смутно угадывал пока еще не раскрытую соблазнительную женственность. Тем временем Дениза, слушавшая его речь, заметила на стене портрет госпожи Эдуэн в золоченой раме; ее правильное красивое лицо озаряла меланхолическая улыбка, и девушка снова задрожала, несмотря на ободряющие слова хозяина. Так вот она какая – эта дама, в чьей смерти его винил весь квартал, на чьей крови, как считалось, он построил «Дамское Счастье»…

А Муре продолжал свою отповедь.

– Ну, можете идти, – наконец сказал он и снова принялся писать.

Девушка вышла в коридор и только тут с облегчением перевела дух.

Теперь Денизе понадобилось все ее мужество. Борясь с приступами отчаяния, она призывала на помощь живой ум и храбрость слабого, одинокого существа и с упрямой улыбкой на губах одолевала трудности, которые взвалила на себя. Спокойно и упорно девушка шла к своей цели, устраняя препятствия так естественно, будто это само собой разумелось, – помогала врожденная непобедимая мягкость, бывшая неотъемлемой частью ее натуры.

И в первую очередь Денизе пришлось одолевать изнурительную усталость от работы в отделе. Тяжелые охапки одежды, которые девушке приходилось таскать, так оттягивали руки, что в первые недели она вскрикивала по ночам, поворачиваясь в постели; ее хрупкие плечи ломило от невыносимой боли. Но еще сильнее страдали ноги: она по-прежнему носила грубые башмаки, в которых приехала из Валони, а денег на новую, более удобную обувь у нее не было. Девушка проводила весь день на ногах, и стоило ей хоть на минуту остановиться, чтобы передохнуть, прислонившись к стене, как она слышала выговор; маленькие, почти детские ступни распухали, точно от ножных кандалов, подошвы воспалились, волдыри на пятках лопались, и ранки прилипали к чулкам. От этой непрерывной пытки страдало все ее тело, участились и женские расстройства, о чем свидетельствовала ее болезненная бледность. И все же Дениза, такая хрупкая, такая слабенькая, держалась стойко, в отличие от многих девушек, которым пришлось уволиться из-за этих специфических недомоганий. Готовность переносить страдания, упорство и мужество помогали девушке все терпеть и улыбаться даже тогда, когда она была на грани обморока, измученная работой, которая оказалась бы не по силам многим мужчинам.

Но еще мучительней было то, что Денизу невзлюбили в отделе. К физической пытке добавилась скрытая враждебность продавщиц. Прошло уже два месяца, но ее терпение и кротость так и не примирили их с новенькой. Обидные слова, жестокие выходки, всеобщее неприязненное отчуждение ранили девушку в самое сердце, так жаждавшее ласки и сострадания. Девицы все еще зубоскалили по поводу ее неудачного дебюта; прозвища «деревенщина», «тупица» слышались на каждом шагу; тех продавщиц, что прошляпили выгодную продажу, громко отсылали «в Валонь», – словом, Дениза стала жертвой всеобщей ненависти. А позже, когда стало ясно, что она опытная продавщица, постигшая все тонкости работы в магазине, это вызвало всеобщее изумление; с этого момента ее товарки сговорились не подпускать «эту выскочку» ни к одной богатой покупательнице.

Маргарита и Клара, инстинктивно возненавидевшие ее, заключили союз, чтобы не позволить вытеснить себя этой новенькой, которой они побаивались, скрывая страх под наигранным презрением. Что же до госпожи Орели, то ее уязвляло гордое достоинство молодой девушки, не снисходившей до показного восхищения начальницей; поэтому она и бросила ее на растерзание своим фавориткам, самым преданным своим придворным, которые пресмыкались перед ней, непрерывно осыпая льстивыми похвалами, в коих так нуждалась ее властная натура. Какое-то время ее заместительница, мадам Фредерик, держалась в стороне от этого заговора, однако она быстро осознала свой промах и, поняв, куда ее может завести доброта, стала обходиться с новенькой так же сурово, как все остальные. В конечном счете Дениза оказалась в полном одиночестве, и все окружающие дружно ополчились на «растрепу». С этих пор она жила в атмосфере непрерывной травли, призывая на помощь все свое мужество, чтобы хоть как-то удержаться в отделе.

Таким было отныне существование Денизы. Ей приходилось улыбаться через силу, всегда быть бодрой и приветливой, носить платье, которое ей не принадлежало, а она тем временем едва не падала от усталости, скверно питалась, терпела оскорбления и жила в постоянном страхе неожиданного увольнения. Каморка под крышей стала ее единственным убежищем, местом, где она еще могла дать волю слезам, слишком уж намучившись за день. Но вот настал декабрь; от цинковой крыши, заваленной снегом, исходил лютый холод; девушке приходилось ложиться в постель, набрасывать на себя всю имеющуюся одежду и, свернувшись клубочком, плакать под одеялом, иначе у нее на лице оседал иней. Муре больше не заговаривал с ней. А когда она встречала Бурдонкля в рабочее время, его суровый взгляд повергал ее в дрожь: она чувствовала в нем неумолимого врага, который не простит ей ни малейшей оплошности. Единственное, что удивляло Денизу среди этой всеобщей враждебности, было странное расположение инспектора Жува: встречая ее где-нибудь одну, он всегда улыбался, отпускал какой-нибудь комплимент, а пару раз даже выручил, когда ей грозил выговор начальницы, за что Дениза – скорее озадаченная, чем тронутая этим покровительством – даже не поблагодарила его.

Как-то вечером, после ужина, когда продавщицы уже наводили порядок в шкафах, пришел Жозеф и сказал Денизе, что внизу ее ждет какой-то молодой человек. Девушка в панике бросилась к выходу.

– Надо же! – фыркнула Клара. – А растрепа-то, оказывается, ухажера завела?

– Что ж, на безрыбье и такая сгодится, – откликнулась Маргарита.

Внизу, у дверей магазина, Дениза увидела своего брата Жана. Она уже давно запретила ему сюда являться, это могло сильно ее скомпрометировать. Но сейчас девушка даже не подумала бранить его: Жан был вне себя, стоял с непокрытой головой, запыхавшийся, словно бежал сюда со всех ног от самого предместья Тампль.

– У тебя не найдется десяти франков? – пролепетал он. – Дай мне десять франков, иначе я погиб!

Долговязый юнец с буйными белокурыми волосами и нежным, почти девичьим, лицом выпалил эти слова таким мелодраматическим тоном, что сестра ответила бы улыбкой, если бы не просьба о деньгах.

– Как… десять франков? – пролепетала она. – Что стряслось?

Парень покраснел и начал несвязно объяснять, что познакомился с сестрой одного своего товарища… Дениза остановила брата, смущенная не меньше его, – она больше ничего не хотела знать. Уже дважды он прибегал к ней занимать деньги, правда в первый раз – всего двадцать пять су, во второй – уже тридцать. И это неизменно было связано с его любовными историями.

– Я не могу дать тебе десять франков, – возразила Дениза. – У меня еще не заплачено за пансион Пепе, а денег в обрез. Только-только хватит, чтобы купить ботинки, а без них мне никак нельзя… И вообще, Жан, ты ведешь себя так легкомысленно! Это очень дурно!

– Ну, значит, мне конец! – повторил тот, трагически ударив себя в грудь. – Послушай, сестричка: она высокая брюнетка, мы с ней и с ее братом пошли в кафе, а я и знать не знал, что там все так дорого…

Дениза снова прервала Жана, но, увидев у него на глазах слезы, вынула из кошелька десятифранковую монету и сунула ему в руку. Он тотчас утешился и со смехом воскликнул:

– Я знал… знал, что ты поймешь! Клянусь тебе: это никогда больше не повторится! Не такой уж я мерзавец!

С этими словами он бурно расцеловал ее в обе щеки и со всех ног помчался прочь. Служащие магазина с удивлением наблюдали в окна за этой сценой.

Эту ночь Дениза провела почти без сна. С первого же дня работы в «Дамском Счастье» деньги стали ее постоянной заботой. Девушка до сих пор не получала постоянного жалованья, работая лишь за комнату и питание, а поскольку товарки не допускали ее до выгодных продаж, ей кое-как удавалось собрать только на оплату пансиона Пепе благодаря случайным покупательницам, которых ей милостиво оставляли товарки. Она жила в полной нищете – нищете, облаченной в шелковое платье. Ей часто приходилось проводить бессонные ночи за починкой своего скудного гардероба, штопая белье и разлезавшиеся от старости рубашки, кладя заплатки на башмаки так искусно, как не сделал бы никакой сапожник. Она даже пробовала стирать свои вещи в умывальном тазике. Особенно девушку заботило шерстяное платье: ничего другого у нее не было, ей приходилось надевать его, снимая свою шелковую униформу, и оно износилось вконец – любое пятно, любая дырочка приводили Денизу в ужас. А у нее не было ни гроша на покупку тех мелочей, в которых нуждается каждая женщина: приходилось копить две недели, чтобы пополнить запас иголок и ниток. И каждое появление Жана с его любовными историями становилось катастрофой, пробивавшей роковую брешь в ее нищенском бюджете. Одна только монета в двадцать су и та была бедствием. А уж возместить потерю десяти франков нечего было и думать. До самого утра девушку мучили кошмары: ей снилось, что Пепе выбросили на улицу и она выворачивает онемевшими пальцами булыжники из мостовой в надежде отыскать под ними деньги.

А назавтра девушке снова пришлось улыбаться и изображать благополучную, беззаботную особу. В отдел пришли постоянные клиентки, и мадам Орели, вызвав Денизу, стала набрасывать на нее манто одно за другим, чтобы продемонстрировать новые модели. И Дениза старательно принимала грациозные позы, какие изображались в журналах мод, думая о сорока франках, которые нужно было сегодня вечером уплатить за пансион Пепе. Теперь она купит себе новые ботинки не раньше чем через месяц, но даже если добавить к остававшимся у нее тридцати франкам еще четыре, скопленных по мелочи, это все равно составит только тридцать четыре франка, а где взять еще шесть, чтобы получить нужную сумму?! Эта неотвязная забота тяжким гнетом лежала у нее на сердце.

– Обратите внимание на свободную линию плеч! – говорила тем временем госпожа Орели. – Это очень изысканный крой, а главное, удобный… Мадемуазель может свободно скрестить руки.

– О да! – подхватывала Дениза с любезной улыбкой. – Рукава совсем не стесняют движений. Мадам будет очень довольна!

Теперь она корила себя за то, что в прошлое воскресенье забрала Пепе от мадам Гра, чтобы погулять с ним по Елисейским Полям. Бедный малыш так редко выходил куда-нибудь с сестрой! Но пришлось купить ему пряник и лопатку, а потом повести в кукольный театр, и не успела она оглянуться, как истратила двадцать девять су. А Жан, с его любовными похождениями, вовсе не заботился о младшем братике. В результате все денежные тяготы падали на нее одну.

– Но если мадам не нравится эта модель, – продолжала заведующая, – не угодно ли мадам взглянуть на ту ротонду? Накиньте ее, мадемуазель, пусть мадам посмотрит.

И Дениза стала прохаживаться по салону в ротонде, приговаривая:

– Она намного теплее… Это последняя мода!

До самого вечера девушке пришлось скрывать за показной любезностью продавщицы мучительные размышления о том, где раздобыть деньги. Товарки, заваленные работой, уступили ей одну выгодную продажу, но это случилось во вторник, и до получения недельной премии оставалось еще целых четыре дня. После ужина Дениза решила отложить на завтра свой визит к мадам Гра. Она извинится перед ней, скажет, что была занята на работе, а до тех пор, может быть, как-то раздобудет шесть франков.

Поскольку Дениза не позволяла себе никаких, даже самых мелких трат, она рано ложилась спать. Да и что ей было делать на улице без гроша в кармане, с ее страхом перед огромным чужим городом, где она знала только ближайшие к магазину улицы?! Лишь изредка она отваживалась дойти до Пале-Рояля, чтобы подышать воздухом, но вскоре шла назад и принималась за шитье или стирку. Коридор, куда выходили каморки продавщиц, напоминал казарму; девицы, растрепанные и полуодетые, занимались грязными сплетнями, изливая накопившуюся горечь в бесконечных сварах или примирениях. Им запрещалось подниматься сюда в течение дня: они здесь не жили, а только ночевали, приходя поздно вечером и уходя рано утром, едва успев проснуться и сполоснуть лицо. Внезапный утренний исход женщин и опустевший коридор, вечернее изнеможение после тринадцатичасового рабочего дня, повергавшее их в мертвенный сон, уподобляли эту ночлежку постоялому двору, через который проходят непрерывной чередой усталые, раздраженные путники. У Денизы не было здесь подруг; одна только Полина Кюньо выказывала ей некоторую симпатию, но и это было опасно, ибо отделы готового платья и белья, расположенные рядом, вели между собой ожесточенную войну. Поэтому отношения двух девушек ограничивались редкими скупыми разговорами, да и то на бегу. Комнатка Полины находилась справа от той, что занимала Дениза, но сама она исчезала сразу после ужина и возвращалась лишь к одиннадцати часам, так что Дениза только слышала, как Полина укладывается в кровать, и встречалась с ней лишь в рабочие часы.

Нынче вечером Денизе снова пришлось «работать сапожником». Она долго вертела в руках свои башмаки, разглядывая их и прикидывая, дотянут ли они до конца месяца. Потом взяла самую толстую иглу и начала пришивать верх к подошвам, грозившим вот-вот оторваться. Тем временем в умывальном тазу отмокали ее манжеты и воротничок.

Каждый вечер она слышала одни и те же звуки в коридоре: девицы по одной возвращались с улицы, перешептывались на ходу, хихикали, иногда ссорились, но тут же опасливо понижали голос. Затем скрипели кровати, раздавались зевки, и все погружалось в тяжелый сон. Соседка слева часто громко говорила во сне, и в первое время это пугало Денизу. Возможно, некоторые девушки, так же как Дениза, не спали, а сидели при свете, занимаясь починкой, несмотря на запреты начальства, но, видимо, принимали те же предосторожности, что и она, стараясь не наделать шума, ибо из запертых комнат не доносилось ни звука.

Пробило уже одиннадцать часов, как вдруг легкие шаги в коридоре заставили Денизу встрепенуться. Наверно, это возвращалась какая-нибудь припоздавшая гулена. Слева от ее комнаты скрипнула дверь, и девушка поняла, что это Полина. Но тут она с удивлением услышала, как та подошла к ее двери и чуть слышно постучалась, прошептав:

– Откройте скорей, это я.

Продавщицам строго запрещалось ходить друг к другу. Поэтому Дениза поспешила отпереть дверь, чтобы их не застала мадам Кабен, которой вменялось в обязанность надзирать за соблюдением установленного порядка.

– Она вас не видела? – спросила Дениза, запирая дверь.

– Кто – Кабенша? Ну, этой я не боюсь, – ответила Полина. – Сунешь ей сто су, и делай что угодно! – И добавила: – Мне уже давно хочется с вами поговорить. Там, внизу, это невозможно… А вы сегодня вечером за столом сидели такая грустная!

Дениза, тронутая сочувствием девушки, поблагодарила ее и пригласила сесть. В смятении от этого неожиданного визита она забыла спрятать башмак, который чинила, и Полина тотчас заметила его. Сокрушенно покачав головой, она огляделась и увидела в тазу воротничок и манжеты, ожидавшие стирки.

– Ну так я и думала! Бедная вы, бедная, – промолвила она. – Ох, как мне это знакомо! В первое время, когда я приехала из Шартра, а мой папаша не присылал мне ни гроша, я тоже вот так стирала свои рубашки! Да-да, и рубашки тоже! У меня их было всего две, одна на мне, другая мокла в тазу.

Полина села, еще не успев прийти в себя от быстрой ходьбы. Ее широкое лицо с маленькими живыми глазками и большим пухлым ртом дышало природной добротой, смягчавшей грубоватые черты. И она без утайки рассказала Денизе всю свою историю: о детстве и юности на мельнице, об отце, разоренном судебной тяжбой, о том, как он послал ее в Париж с двадцатью франками в кармане и как она начала работать продавщицей – сперва в одном из магазинов квартала Батиньоль, а затем в «Дамском Счастье», где в первые месяцы терпела бесконечные обиды и лишения, и, наконец, о нынешней своей жизни, с ежемесячной зарплатой в двести франков, позволявшей ей развлекаться как угодно и не думать о завтрашнем дне. На ее синем суконном платье, кокетливо стянутом в талии, блестели украшения – брошка и часики на цепочке, лицо под бархатной шляпкой с пышным серым пером сияло улыбкой.

Дениза покраснела до ушей и что-то залепетала в свое оправдание.

– Да полно вам, со мной было все то же самое! – прервала ее Полина. – Слушайте, я ведь постарше вас, мне уже двадцать шесть с половиной, хотя на вид и не скажешь… Ну-ка, рассказывайте, что с вами приключилось?

И Дениза не устояла перед этим искренним дружеским участием. Накинув старую шаль на обнаженные плечи, она присела рядом с разряженной Полиной, и началась задушевная беседа. В комнате стоял ледяной холод, исходивший, казалось, от голых, как в тюрьме, продуваемых насквозь стен мансарды, но девушки его не замечали, хотя у них коченели руки, – они поверяли друг дружке свои горести. Дениза постепенно разоткровенничалась, рассказала о Жане и Пепе, о мучивших ее денежных затруднениях, и это неизбежно привело разговор к продавщицам отдела готового платья. Полина излила на них всю свою злость:

– Ну и поганки! Если бы они относились к вам получше, вы свободно зарабатывали бы по сто франков в месяц, а то и больше!

– Увы, они все на меня ополчились, сама не знаю за что, – со слезами говорила Дениза. – Да и господин Бурдонкль не упускает случая меня отругать, как будто я ему поперек дороги встала… Один только инспектор Жув…

Но тут Полина прервала ее:

– Ох уж этот инспектор, старая обезьяна! Упаси вас бог ему довериться, моя дорогая! Знаете, когда у мужчины такой большой нос… Даром что он похваляется своими наградами – о нем известна одна история, что случилась у нас в отделе… Но не стоит так горевать, что ж вы плачете, как дитя малое! Нельзя быть такой чувствительной, черт возьми! С вами сейчас обходятся так же, как со всеми новенькими, вот и все!

И растроганная Полина, сжав руки девушки, поцеловала ее. Главной проблемой была нехватка денег. Разумеется, бедняжка Дениза не могла содержать обоих братьев – платить за пансион младшего и ублажать любовниц старшего, довольствуясь жалкими грошами, которые оставляли ей товарки; к несчастью, постоянное жалованье ей начнут платить не раньше марта, когда начнется весенний подъем продаж.

– Слушайте, вам так долго не выдержать, – сказала Полина. – Я бы на вашем месте…

Но тут она смолкла, услышав какие-то звуки в коридоре. Скорее всего, это была Маргарита: ее подозревали в том, что она шныряет ночами по коридору в одной сорочке, подслушивая, что делается в соседних каморках. Полина насторожилась и с минуту сидела молча, глядя на Денизу и по-прежнему сжимая ее руки. Потом продолжала полушепотом, мягко, но настойчиво:

– На вашем месте я бы завела кого-нибудь…

Сперва Дениза даже не поняла ее.

– Как это… кого-нибудь? – пролепетала она.

Но, уразумев, что имела в виду Полина, тотчас отняла руки и растерянно замолчала. Этот совет был для нее полной неожиданностью, да она и не понимала, какая в нем польза. И поэтому просто ответила:

– О нет!

– Ну тогда вам не выбраться из нужды, уж поверьте мне! Вот смотрите сами: сорок франков в месяц за малыша, по сто су, время от времени, для старшего, да и вам самой уже неприлично выглядеть оборванкой и ходить в таких башмаках, над которыми потешается весь отдел; от всего этого один только вред… Заведите кого-нибудь, так будет гораздо лучше!

– Нет, – повторила Дениза.

– Ох, какая же вы упрямая! Все равно вам этого не миновать, дорогая, да и что тут дурного?! Мы все прошли через это. Вот взять хоть меня: я, как и вы, сначала работала только за процент с продаж и сидела без гроша. Нас, конечно, кормят и селят здесь, но ведь нужно же еще как-то одеваться, да и вообще, невозможно же сидеть без денег в этой каморке и дохнуть с тоски. Когда-то хочется и развлечься…

И Полина рассказала о своем первом любовнике: он работал писцом у какого-то поверенного и она познакомилась с ним во время прогулки в Медоне. После него она сошлась с почтовым служащим. А нынче, с начала осени, встречается с продавцом из «Бон Марше» – высокий молодой человек, очень милый, она проводит с ним все свободное время. И пусть Дениза не думает: у нее никогда не было больше одного ухажера разом. Она порядочная девушка, ее всегда возмущали те, кто отдается первому встречному.

– Я ведь вовсе не уговариваю вас пойти по дурной дорожке! – горячо убеждала она Денизу. – Мне, например, совсем не хочется, чтобы кто-то увидел меня в компании с вашей Кларой, – не дай бог еще подумают, что я такая же гулящая, как она. Нет, я спокойно живу с одним и тем же, и мне не в чем себя упрекнуть… Неужели вам это так уж отвратительно?

– О нет, – ответила Дениза. – Просто… мне это не подходит, вот и все.

В холодной каморке снова наступила тишина. Девушки, согретые этой задушевной беседой, молча, с улыбкой смотрели друг на друга. Наконец Дениза сказала, смущенно покраснев:

– И потом… ведь сперва нужно почувствовать симпатию к человеку…

Полину это очень удивило; потом она рассмеялась и снова обняла Денизу со словами:

– Милая вы моя, когда начинаешь встречаться с кем-то и вы нравитесь друг другу, вот вам и симпатия! Какая же вы забавная! Ладно, я ведь вас не принуждаю… А хотите, в это воскресенье Божэ повезет нас с вами за город? Он возьмет с собой кого-нибудь из друзей.

– Нет, благодарю, – с кротким упрямством ответила Дениза.

Больше Полина не настаивала: в конце концов, каждый волен поступать как хочет. Она уговаривала Денизу по доброте душевной, ей и впрямь было жаль смотреть на эту бедняжку, зная, как она несчастна. Однако время уже шло к полуночи, и она встала, собираясь уходить. Но перед этим уговорила Денизу принять от нее недостающие той шесть франков, умоляя не торопиться с возвратом, пока та не начнет зарабатывать побольше.

– А теперь погасите свечу, чтобы никто не увидел, какая дверь отворяется, – шепнула она. – Потом опять зажжете.

Загасив свечу, девушки пожали друг дружке руки, Полина выскользнула в коридор и тихонько пробралась в свою комнатку; еле слышный шорох ее юбки ничем не потревожил тяжелый сон изнуренных девушек в соседних каморках.

Перед тем как лечь спать, Дениза решила покончить с починкой башмака и со стиркой. Чем позже, тем холодней становилось в комнатке, но девушка даже не замечала этого – так взбудоражила ее беседа с Полиной. Она не осуждала свою новую подругу, полагая, что каждый устраивает свою жизнь так, как считает нужным, особенно если человек одинок и свободен в своих решениях. Однако Дениза жила своим умом, а врожденное здравомыслие помогало ей сохранять себя, удерживая от любовных похождений. Наконец к часу ночи она легла в постель. Нет, она еще никого не любила. Так к чему же портить себе жизнь, изменять тому материнскому чувству, с которым она относилась к братьям?! И все же девушка никак не могла уснуть; по спине к затылку то и дело пробегала горячая дрожь, а бессонница порождала под ее сомкнутыми веками череду смутных образов, мгновенно таявших в ночной темноте.

После этой ночи Дениза начала прислушиваться к любовным историям в своем отделе. В промежутках между часами напряженной работы девицы постоянно думали только о мужчинах. С понедельника до субботы, с утра до вечера, они сплетничали, развлекая друг друга рассказами о своих и чужих похождениях. Особенно отличалась Клара, которая была на содержании сразу у троих любовников, не считая целой череды случайных связей; она не бросала магазин, где увиливала от работы, как только могла, вовсе не из-за денег (их она зарабатывала иным, более приятным способом), а лишь от неизбывного страха перед папашей Прюнером, который грозился нагрянуть в Париж и переломать ей все кости своими тяжелыми сабо. Маргарита, напротив, вела себя примерно, любовников за ней не числилось, и это всех удивляло: девицы прекрасно знали ее историю с незаконным ребенком, которого она втайне родила и держала в Париже, так откуда же он взялся, этот младенец, если она так добродетельна?! Некоторые считали, что Маргарита просто «оступилась», добавляя, что теперь-то она бережет себя для какого-то кузена из Орлеана.

Девицы насмехались даже над мадам Фредерик, приписывая ей тайные связи с «важными шишками»; на самом деле они ровно ничего не знали о сердечных делах этой угрюмой вдовы; в конце рабочего дня она поспешно уходила, и было неизвестно, куда это она так торопится. Что же до мадам Орели и ее предполагаемых развлечений с покорными молодыми продавцами, то это, конечно, были выдумки чистой воды, которыми тешились недовольные ею продавщицы. Вероятно, начальница когда-то выказала чрезмерную материнскую заботу о каком-нибудь друге своего сына, но теперь эта сплетня была забыта и ее считали почтенной особой, не позволявшей себе подобных глупостей. Что касается рядовых продавщиц, то девять из десяти имели любовников, которые по вечерам ждали их у дверей магазина на площади Гайон или на улицах Мишодьер и Нёв-Сент-Огюстен; молодые люди стояли вереницей на тротуаре, высматривая каждый свою пассию; наконец девушки выходили, и начинался парад: ухажеры разбирали их, и парочки удалялись под ручку, мирно, по-супружески болтая на ходу.

Но больше всего Денизу огорчило то, что она разгадала секрет Коломбана. В любое время дня она замечала его на другой стороне улицы, на пороге «Старого Эльбёфа», откуда он пристально следил за девушками из отдела готового платья. Иногда, заметив, что Дениза смотрит на него, он краснел и отводил глаза, словно боялся, что девушка выдаст его своей кузине Женевьеве, хотя с момента поступления в «Дамское Счастье» все отношения между Денизой и семейством Бодю прервались. Поначалу Дениза заподозрила, что он увлекся Маргаритой: у него был вид отчаявшегося влюбленного, ибо Маргарита, которая ночевала в магазине, вела себя примерно и была недоступна. Но вскоре она с изумлением обнаружила, что пламенные взгляды приказчика предназначались Кларе. Уже много месяцев он стоял по вечерам на другой стороне улицы, сгорая от любви и не смея обнаружить свои чувства – и это к распутной девке, жившей на улице Луи-ле-Гран, к которой свободно мог бы подойти, прежде чем она уйдет под ручку с новым кавалером! Сама Клара, видимо, даже не подозревала о своей победе. Денизу сильно опечалило это открытие: неужто любовь так глупа?! Этого парня ждало тихое семейное счастье, а он губил свою жизнь, обожая и боготворя развратную тварь! Теперь у Денизы сжималось сердце всякий раз, когда она видела за мутными стеклами «Старого Эльбёфа» бледное, страдальческое лицо Женевьевы.

По вечерам Денизу, видевшую, как девушки расходятся после работы под ручку с кавалерами, одолевали неясные мечты. Те из ее товарок, что не ночевали в «Дамском Счастье», появлялись там лишь утром, принося с собой, на себе, незнакомые, волнующие запахи. Иногда ей приходилось отвечать только улыбкой на прощальный дружеский кивок Полины, которую Божэ регулярно поджидал по вечерам, с половины девятого, на углу площади Гайон, у фонтана. Когда все расходились, Дениза совершала в одиночестве короткую прогулку и шла в свою комнату, где занималась починкой или ложилась в постель, обуреваемая неясными мечтами и любопытством к этому парижскому, до сих пор неизведанному образу жизни. Она ничуть не завидовала другим девушкам, ей было хорошо в своем одиночестве, в обособленности, служившей ей надежным убежищем; но временами воображение увлекало ее в неведомые дали, сулило развлечения, о которых непрестанно судачили окружающие: кафе, рестораны, театры, воскресные загородные прогулки у реки, посиделки в прибрежных кабачках. Увы, все эти образы оставляли в ее душе лишь разочарование и усталость, словно она уже пресытилась удовольствиями, которых на самом деле еще не изведала.

К тому же в таком существовании, целиком отданном труду, почти не оставалось места для опасных соблазнов. В магазине, с его адским тринадцатичасовым рабочим днем, нечего было и думать о нежных чувствах между продавцами и продавщицами. Постоянная борьба за проценты с продаж давно уравняла мужчин и женщин, а вечная сутолока, от которой мутилось в голове, ныли руки и ноги, вконец убивала любые желания. Из-за жестокой вражды отделов между служащими магазина крайне редко завязывались дружеские отношения, не говоря уж о любовных связях. Все они были только колесиками, деталями огромного механизма, равнодушного к человеческой индивидуальности, бесстрастно суммирующего их усилия в этом гигантском, совершенно обыденном фаланстере. И лишь вечерами его рабы, выходя на улицу, ненадолго обретали свободную личную жизнь с бурными, но преходящими страстями.

Тем не менее однажды Дениза увидела, как Альбер Ломм, сын заведующей, побродив с нарочито безразличным видом по бельевому отделу, украдкой сунул записку в руку одной продавщицы. В магазине начинался зимний мертвый сезон, длившийся с начала декабря по февраль, и у девушки случались передышки, когда она часами стояла без дела, в ожидании клиенток, устремив невидящий взгляд вглубь магазина. Продавщицы отдела готового платья водили дружбу главным образом с продавцами из кружевного, хотя эти отношения не шли дальше смешков и шуточек, да и то еле слышных. Заместитель заведующего кружевным отделом, записной балагур, преследовал Клару всякими непристойными признаниями, просто смеха ради; на самом же деле он был так боязлив, что не осмеливался подходить к ней на улице; другие продавцы и продавщицы, от прилавка к прилавку, от отдела к отделу, обменивались только многозначительными взглядами и словечками, понятными им одним, и лишь изредка ядовитыми сплетнями, да и то отворачиваясь и принимая самый невинный вид, чтобы обмануть грозного Бурдонкля. Что касается Делоша, то он поначалу лишь молча улыбался, глядя на Денизу, и только спустя некоторое время, оказавшись рядом с ней, отважился пробормотать какую-то любезность. Как раз в тот день, когда Дениза приметила, как сын мадам Орели передал записку продавщице из бельевого, Делош спросил ее, хорошо ли она пообедала; ему не пришло в голову ничего интереснее, чтобы завязать разговор. Он тоже заметил белый листочек, перешедший в руку продавщицы, взглянул на Денизу, и оба покраснели, одинаково смущенные этой интрижкой, завязавшейся у них на глазах.

Тем не менее Дениза, живя в этой атмосфере чужих страстей, которые мало-помалу пробуждали в ней женщину, все-таки сохраняла детскую невинность. И только при виде Ютена у нее бурно билось сердце. Впрочем, девушка считала, что это вызвано лишь благодарностью к молодому человеку, так учтиво оказавшему ей помощь. Но стоило ему привести в их отдел покупательницу, как ее охватывал трепет. А когда она сама возвращалась из кассы, то с удивлением поймала себя на том, что слишком часто делает крюк, проходя через отдел кружев и при этом задыхаясь от волнения. Однажды днем Дениза столкнулась там с Муре, который с улыбкой посмотрел ей вслед. Теперь он больше не уделял ей внимания, а если и заговаривал при встречах, то лишь для того, чтобы дать какой-нибудь совет по поводу ее одежды или подшутить над этой дикаркой с повадками скорее мальчика, чем девушки. Он был уверен, что никогда не сможет пробудить в ней кокетку, несмотря на весь свой немалый опыт женолюба, и даже посмеивался над смутным волнением, рождавшимся в нем при виде этой девушки с ее непокорными вихрами. Заметив его немую улыбку, Дениза вздрогнула, словно ее застали на месте преступления. Неужели он догадался, что она нарочно проходит через отдел шелков, – она ведь и сама не могла бы ясно объяснить себе, почему ее туда тянет.

Увы, похоже, Ютен вовсе не замечал благодарных взглядов девушки. Продавщицы были не в его вкусе – он делал вид, будто презирает их, и чаще прежнего хвастался пылкими романами с клиентками, рассказывая, как некая баронесса влюбилась в него с первого взгляда, а супруга одного архитектора упала в его объятия, когда он пришел к ней извиниться за то, что неверно отмерил кружево. На самом деле за этим чисто нормандским бахвальством скрывались девицы низкого пошиба, подцепленные в каком-нибудь кафешантане. Подобно всем молодым приказчикам, он обожал швыряться деньгами, за которые всю неделю бился в своем отделе, точно заправский скряга, с тем чтобы лихо растратить их на скачках, в ресторанах и на танцульках; ему и в голову не приходило откладывать что-нибудь про запас, на будущее. Фавье таких безумств не одобрял; они с Ютеном дружно работали в магазине, но вечером, попрощавшись у выхода, расходились в разные стороны; так же вели себя многие продавцы, целыми днями трудившиеся бок о бок: стоило им выйти на улицу, как они становились чужими и жизнь сотрудников их уже не интересовала. Правда, Ютен дружил с Льенаром; они оба жили на улице Сент-Анн, в гостинице «Смирна» – мрачном здании, полностью заселенном продавцами и приказчиками. По утрам они вместе шли на работу, а вечером тот из них, кто первым привел в порядок свой прилавок, выходил из магазина и поджидал второго в кафе «Сен-Рок» – скромном заведении, где обычно собирались приказчики из «Дамского Счастья», чтобы поболтать и перекинуться в картишки, дымя трубками. Друзья частенько засиживались там до часу ночи, пока уставший хозяин не выставлял их на улицу. Впрочем, с прошлого месяца они трижды в неделю наведывались в один кабачок на Монмартре, куда приводили и приятелей, чтобы обеспечить успех мамзель Лоре – голосистой певичке, последней пассии Ютена, которую они приветствовали таким ревом и стуком тростей об пол, что полиции уже дважды пришлось вмешиваться и наводить порядок.

Так прошла зима. Денизе наконец положили триста франков годовых твердого жалованья. И очень вовремя: ее грубые башмаки окончательно развалились. В последнее время она даже остерегалась выходить на улицу, боясь, что потеряет подметки.

– Господи, ну почему вы так топаете, мадемуазель? – то и дело раздраженно спрашивала ее мадам Орели. – Это просто невыносимо! Что у вас там на ногах?!

В тот день, когда Дениза пришла на работу в новых суконных ботинках, которые обошлись ей в пять франков, Маргарита и Клара выразили удивление – вполголоса, но так, чтобы их было слышно.

– Гляди-ка, растрепа-то сбросила свои опорки! – сказала одна.

– Слава тебе господи! – подхватила вторая. – Небось теперь плачет по ним… Наверно, в них ходила еще ее мамаша.

Вдобавок Дениза вызвала всеобщее возмущение по другому поводу. В отделе все-таки пронюхали о ее дружбе с Полиной и расценили добрые отношения с продавщицей из враждебного клана как вызов. Теперь девушку обвиняли в предательстве, в том, что она передает на сторону любое сказанное слово. Война между отделами готового платья и белья разгорелась с новой силой; никогда еще в перепалках не звучали такие злобные слова, а однажды вечером за коробками с сорочками кому-то даже влепили пощечину. Возможно, эта давняя вражда объяснялась тем, что продавщицам бельевого полагалась скромная шерстяная униформа, а отделу готового платья – шелковая; как бы то ни было, первые отзывались о своих соседках с презрением честных девушек, что, впрочем, подтверждалось неопровержимыми фактами: давно уже было замечено, что шелк поощряет этих девиц к разврату. Клару поносили за бесчисленных любовников, Маргариту стыдили за незаконного ребенка, даже мадам Фредерик и ту обвинили в тайных пороках. И все из-за этой поганки – Денизы!

– Девушки, прошу вас, без грубостей, – увещевала их мадам Орели с видом королевы, оказавшейся в гуще разъяренных воительниц. – Держите себя достойно!

Начальница предпочитала не вмешиваться в эти свары. Не зря же она как-то призналась Муре, отвечая на его вопрос о продавщицах, что все они сто́ят одна другой.

Но, узнав от Бурдонкля, что он застал ее сына в подвале, когда тот обжимался с «бельевщицей» – как раз той, которой он сунул записку, – эта дама пришла в ярость. Какая мерзость! И она тут же обвинила девиц из отдела белья в том, что они заманили ее Альбера в ловушку: да-да, все эти козни направлены против нее, «они» убедились, что ее отдел безупречен, и решили бросить на нее тень, соблазнив бедного неопытного юношу! Мадам Орели бушевала лишь для вида, чтобы скрыть правду, – в действительности она не питала никаких иллюзий насчет своего отпрыска, отлично зная, что он способен на любые глупости. В какой-то момент ситуация чуть не стала критической, здесь был замешан и любезный перчаточник Миньо, приятель Альбера. Оказалось, что этот последний подсылал к нему своих любовниц – простоволосых девиц, которые часами рылись в коробках с перчатками; кроме того, открылась еще история со шведскими перчатками, якобы подаренными продавщице из бельевого отдела, но это доказать не удалось. В конце концов скандал как-то замяли из почтения к заведующей, которую вдобавок уважал сам Муре. А Бурдонкль удовольствовался тем, что, выждав с неделю, выгнал под каким-то предлогом ту самую продавщицу, которая позволила обнимать себя в подвале. Начальство закрывало глаза на развратное поведение персонала вне магазина, но не терпело никаких непристойностей в его стенах.

Таким образом, от всего этого пострадала одна Дениза. Мадам Орели, прекрасно знавшая истинное положение дел, все-таки продолжала относиться к девушке со скрытым недоверием; увидев, как она смеется над чем-то вместе с Полиной, заведующая вообразила, что они потешаются над похождениями ее сына. И в результате буквально изолировала ее от всех остальных. Уже давно мадам Орели собиралась как-нибудь в воскресенье повезти своих подчиненных в местечко Риголь, близ Рамбуйе, где она купила дом на первые сто тысяч франков, которые ей удалось скопить; и вот наконец собралась это сделать, обойдя только Денизу, чтобы открыто продемонстрировать девушке свою неприязнь. Таким образом, Дениза оказалась единственной, кого не пригласили. Все две недели в секции только и было разговоров что о предстоящей поездке: девицы непрестанно поглядывали на ясное майское небо, строили планы на каждый час вожделенного дня, предвкушали множество увеселений – прогулки на осликах, пикник с молоком и черным хлебом. А самое забавное – что будут одни только женщины! Обычно мадам Орели проводила все свободные дни именно так – исключительно в женском обществе: она не привыкла отдыхать в лоне семьи, дома чувствовала себя неуютно и в те редкие вечера, когда можно было поужинать в обществе мужа и сына, предпочитала не заниматься стряпней, а поесть в ресторане. Ломм, в свою очередь, тоже уходил из дому, радуясь возможности провести время по-холостяцки, да и Альбер, очень довольный, спешил к своим шлюшкам; в противном случае все трое, отвыкшие от мирных семейных радостей, скучали по воскресеньям и бродили по квартире, точно постояльцы в каком-нибудь отеле, где обычно только ночуют. Что же касается поездки в Рамбуйе, мадам Орели прямо объявила мужу и сыну, что приличия не дозволяют им присутствовать на этом женском празднике, чем немало обрадовала их обоих. Счастливое событие было уже не за горами, девицы без умолку обсуждали его, перечисляли все, что собирались взять с собой, словно им предстояло уехать на полгода; одна лишь Дениза, бледная и молчаливая, поневоле слушала их, сознавая себя отверженной.

– Да стоит ли так переживать?! – сказала ей как-то утром Полина. – На вашем месте я бы заставила их позавидовать: мол, вы едете развлекаться – ну так и я устрою себе развлечение, черт побери!.. Поедемте с нами в это воскресенье – Божэ хочет повезти меня в Жуэнвиль.

– Нет, благодарю вас, – ответила девушка со своим всегдашним спокойным упорством.

– Но почему вы не хотите? Неужто боитесь, что вас кто-то возьмет силой?

И Полина так добродушно рассмеялась, что Дениза невольно ответила ей улыбкой. Она прекрасно знала, чем заканчиваются эти поездки: именно в таких вот обстоятельствах девушки и заводят своего первого любовника, приглашенного как бы ненароком; нет, она этого не хотела.

– Да не бойтесь же! – увещевала ее Полина. – Клянусь вам, что Божэ никого не позовет. Нас будет только трое… Раз уж вы такая упорная, я ни с кем не стану вас сводить, слово даю!

Дениза все еще колебалась, но желание отдохнуть было так сильно, что у нее даже кровь прихлынула к лицу. Все ее товарки наслаждались загородными прогулками, и только она одна задыхалась в четырех стенах, мечтая выбраться на природу, погулять в высокой, чуть ли не в ее рост, густой траве, посидеть под раскидистыми деревьями, чья тень освежает лицо, как прохладная речная вода. Девушке вспомнилось детство, проведенное на заливных лугах Котантена, и ей так захотелось снова погреться на ярком солнышке…

– Ну ладно, – сказала она. – Уговорили!

Было условлено, что Божэ заберет обеих девушек в восемь утра на площади Гайон, откуда они поедут на Венсенский вокзал. Денизе, чьи двадцать пять франков ежемесячного жалованья съедали братья, удалось только обновить свое старенькое черное шерстяное платьишко: она отделала его оборкой из поплина в мелкую клетку да еще соорудила себе шляпку, обтянув проволочный каркас шелком и украсив ее голубой лентой. В этом наряде она выглядела совсем юной девочкой-переростком, бедно, но чистенько одетой, робкой и стеснявшейся своих роскошных волос, несовместимых с ее жалким головным убором. В отличие от нее, Полина щеголяла в весеннем шелковом платье в лилово-белую полоску и в токе тех же тонов, с пышными перьями; на ее шее и пальцах сверкали украшения, и она походила на зажиточную лавочницу. Это воскресное шелковое великолепие было реваншем за убогую шерстяную униформу, которую ей полагалось носить в своем отделе; Дениза же, которой вменялось в обязанность ходить в шелке с понедельника до субботы, с удовольствием надевала по воскресным дням свое изношенное шерстяное платьишко.

– А вон и Божэ! – сказала Полина, указав на рослого молодца, стоявшего подле фонтана.

Она познакомила Денизу со своим любовником, и той он показался таким симпатичным, что она сразу успокоилась. Это был высокий парень, медлительный и сильный, как тягловый бык, с длинным фламандским лицом и безмятежными глазами, в которых таилась простодушная детская радость. Он родился в Дюнкерке, был младшим сыном тамошнего бакалейщика и уехал в Париж, когда отец и старший брат почти выгнали его из дому, сочтя слишком бестолковым для торговли. Тем не менее, работая приказчиком в «Бон Марше», Божэ получал три с половиной тысячи франков в год. Конечно, умом он не блистал, но торговал полотном вполне успешно. Женщины даже находили его привлекательным.

– А где же фиакр? – спросила Полина.

Оказалось, что им нужно пройти пешком до бульвара. Солнце уже пригревало вовсю, обещая парижским улицам прекрасное майское утро: лазурное безоблачное небо и прозрачный, хрустальный воздух радовали душу. Дениза невольно заулыбалась – ей чудилось, что с каждым вдохом ее грудь освобождается от удушливых миазмов последних шести месяцев. Наконец-то она избавилась от спертого воздуха своего отдела, от угнетавших ее монументальных стен «Дамского Счастья»! Впереди был длинный вольный день на природе! – и он сулил Денизе новое здоровье, новую, безграничную радость, на которую она уповала так пылко, как это свойственно только юности. Однако, когда они сели в фиакр, она смущенно отвернулась, увидев, каким сочным поцелуем наградила Полина своего ухажера.

– Ой, смотрите! – воскликнула она, не оборачиваясь. – Вон идет господин Ломм… Интересно, куда это он так спешит?

– И валторну свою тащит, – добавила Полина, приглядевшись. – Вот старый дурень! Бежит так, будто на свидание опаздывает!

И в самом деле, старик торопливо шагал со своим инструментом под мышкой мимо театра «Жимназ», довольно посмеиваясь в бороду, словно в предвкушении скорого удовольствия. Он собирался провести целый день у своего друга, флейтиста одного маленького театрика; в его доме по воскресеньям, после утреннего кофе, собирались любители камерной музыки, чтобы поиграть всласть.

– Господи, и это в восемь утра!.. Совсем сбрендил старик! – продолжала Полина. – А вы знаете, что мадам Орели и ее свите пришлось ехать в Рамбуйе поездом, который отходит аж в шесть двадцать пять утра!

И девушки заговорили об этой прогулке в Рамбуйе. Они не желали своим товаркам дождя, поскольку он пролился бы и на них самих, но было бы неплохо, если бы какое-нибудь облачко хоть слегка обрызгало всю эту компанию. Потом они завели разговор о Кларе: вот уж кто не знает, куда девать деньги, получаемые от ее содержателей, – покупает три пары ботинок разом, но, поскольку у нее все ноги в мозолях, наутро выкидывает их, изрезав ножницами, чтоб никому не достались. Да и все прочие девицы швырялись деньгами не хуже мужчин: тратили все, что получали, выбрасывая по двести-триста франков в месяц на тряпки и лакомства и ни гроша не откладывая на черный день.

– Да ведь он же однорукий! – вмешался вдруг Божэ. – Как же это он играет на своей трубе?

Он не мог оторвать глаз от Ломма. Полина, которая иногда подшучивала над простодушием своего любовника, сказала, что старик прислоняет валторну к стене, и тот ей поверил, воскликнув, что это здорово придумано. Правда, она все же устыдилась и объяснила, что Ломм приделал к своей култышке особый набор зажимов, которыми пользуется, как пальцами руки. Но Божэ упрямо замотал головой и объявил, что уж этому он нипочем не поверит.

– Ох и дурачок же ты! – со смехом воскликнула Полина. – Ну и ладно, я тебя все равно люблю!

Наконец фиакр подвез их к Венсенскому вокзалу, как раз к отходу поезда. Платил Божэ, однако Дениза объявила, что возместит свою долю расходов вечером, когда они подсчитают общую сумму. Они ехали вторым классом; во всех вагонах бурлило веселье. В Ножане из поезда с радостным гомоном высадилась целая свадьба во главе с новобрачными. Сами они вышли в Жуэнвиле, первым делом отправились на остров, чтобы заказать обед, да так и остались там, прогуливаясь у воды, под прохладной сенью высоких тополей, стоявших вдоль Марны. Живое дыхание природы, согретой солнцем, и прозрачный воздух позволяли разглядеть на другом берегу, вдали, бескрайние поля с зеленеющими всходами. Дениза отстала от Полины и ее возлюбленного, которые шли, обнимая друг друга за талию, и нарвала букет золотистых лютиков; она шла за парочкой, счастливая, с бьющимся сердцем, любуясь струящейся рекой, и опускала глаза, только когда Божэ склонялся к Полине, чтобы поцеловать ее в шею. В такие моменты Денизе хотелось плакать. А ведь ей вовсе не было больно. Так что же за чувство сжимало ей сердце и отчего эта мирная сельская картина, где, казалось бы, так легко и беззаботно дышится, наполняла ее душу смутной печалью, непостижимой ей самой? Затем наступило время обеда, и девушку оглушили шумные восторги Полины. Больше всего та обожала городские предместья с их газовыми фонарями и людскими толпами, как их любят странствующие актеры, но сейчас пожелала обедать во дворе, в беседке, несмотря на прохладный ветерок. Она хохотала, когда он вздымал скатерть, восхищалась еще голой беседкой, ее крашеной решетчатой загородкой, тени от которой падали ромбами на их стол. Однако это не мешало Полине поглощать – с жадностью девушки, скудно питавшейся в магазине, – те лакомства, которыми она баловала себя в свободное время; все ее деньги уходили на пирожные, на устриц и креветки, на прочие неудобоваримые закуски; против них она не могла устоять. Что касается Денизы, та ограничилась омлетом, жареной картошкой и тушеной курицей и даже не решилась заказать клубнику на десерт, боясь, что весной она слишком дорога и это сильно раздует счет.

– Ну-с, что будем делать дальше? – спросил Божэ, когда им подали кофе.

Обычно после воскресной прогулки они с Полиной возвращались в Париж, чтобы провести вечерок в театре. Но на сей раз, уважив желание Денизы, решили остаться в Жуэнвиле и насладиться сполна сельскими радостями – то-то будет забавно! Таким образом, всю вторую половину дня они провели на природе. Им даже пришло в голову покататься на лодке, но от этой идеи пришлось отказаться: Божэ был плохим гребцом. И они пошли блуждать наугад по тропинкам, которые неизменно приводили их к берегам Марны, где было на что посмотреть: реку бороздили целые эскадры яликов и парусников, управляемых командами загорелых гребцов. Однако солнце уже клонилось к горизонту, и они собрались возвращаться в Жуэнвиль, как вдруг увидели два ялика, которые шли по течению, соревнуясь в скорости; гребцы награждали друг друга обидными прозвищами – чаще всего звучало «выпивохи», с одной стороны, и «торгаши», с другой.

– Глянь-ка, – воскликнула Полина, – да это же месье Ютен!

– Верно, – ответил Божэ, смотревший на лодки из-под ладони, – я признал его ялик из красного дерева… А на том, другом, верно, студенческая компания.

И он объяснил девушкам, что ученая молодежь и приказчики ведут между собой извечную борьбу. Услышав имя Ютена, Дениза остановилась как вкопанная и долго вглядывалась в узкую лодчонку, отыскивая среди гребцов молодого человека, но видела только два белых пятна – парочку женщин; одна из них, сидевшая у руля, была в красной шляпке. Наконец журчание реки стало заглушать выкрики, доносившиеся с лодок:

– В воду выпивох!.. В воду торгашей!..

К вечеру они возвратились в ресторан на островке. Но стало уже слишком прохладно, и пришлось ужинать внутри, в заднем помещении, где скатерти на столах, пропитанные зимней сыростью, казались только что отжатыми после стирки. К шести часам вечера свободных столов уже не было; гуляющие торопливо занимали оставшиеся места, искали свободный уголок; официанты приносили добавочные стулья и скамейки, сдвигали приборы на столах, просили сидевших потесниться. В зале стояла такая духота, что пришлось растворить окна. День быстро угасал, зеленоватые сумерки, спускаясь с верхушек тополей, окутывали землю так быстро, что хозяин заведения, не привыкший к такому наплыву клиентов, расставил на столах свечки за неимением ламп. В помещении стоял оглушительный гомон – смех, выкрики, звон посуды; огоньки свечей колебались и гасли от порывов холодного ветра, залетавшего в открытые окна; в воздухе, пропитанном запахами горячей еды, метались ночные бабочки.

– Глянь-ка, ишь как веселятся! – заметила Полина, смаковавшая матлот[25], который нашла потрясающим. И, придвинувшись к Денизе, шепнула: – А вы заметили Альбера – вон там?

И в самом деле, поодаль сидел Ломм-младший в обществе трех особ весьма сомнительного вида – пожилой дамы в желтой шляпе, с мерзкой физиономией сводни, и двух девочек, явно несовершеннолетних, лет тринадцати-четырнадцати, но принимавших вызывающие, откровенно бесстыдные позы. Альбер, уже сильно захмелевший, стучал бокалом по столу и грозился выпороть официанта, если тот сейчас же не подаст ликер.

– Ну и семейка! – воскликнула Полина. – Мамаша в Рамбуйе, папаша в Париже, а сынок в Жуэнвиле… Сразу видать: вместе тесно, да и врозь не скучно.

Дениза, любившая тишину, сейчас блаженно улыбалась, наслаждаясь бездумной радостью среди общего гомона. Но вдруг из передней залы донесся взрыв голосов, заглушивший все другие звуки. Перебранка, видимо, кончилась затрещинами, ибо раздался грохот опрокинутых стульев и шум драки, под те же вопли, что недавно доносились с реки:

– В реку выпивох!

– Торгашей в воду… в воду!

Наконец хриплый голос хозяина утихомирил дерущихся, и в зале появился Ютен, в красной моряцкой блузе и фуражке козырьком назад, под руку с девицей в белом платье, той, что сидела в ялике на руле; за ухо она воткнула пучок маков, видимо желая подчеркнуть свою принадлежность к красному суденышку. Их появление было встречено шумными возгласами и аплодисментами; сияющий Ютен гордо выпячивал грудь, красуясь перед публикой с видом бывалого моряка и наслаждаясь славой; на щеке у него темнел огромный синяк – след от удара. За ними шла остальная команда. Они тут же взяли приступом один из столов, и гомон в зале стал совсем оглушительным.

– Ага, вот в чем дело! – разъяснил Божэ, прислушавшись к их разговору. – Похоже, студенты признали бабенку Ютена, она раньше промышляла в их квартале, а нынче выступает с песенками на Монмартре, в каком-то кабаке. Из-за нее-то они и сцепились… Эти студенты-голодранцы никогда не платят женщинам!

– Было бы из-за кого драться! – презрительно бросила Полина. – Но из-за этой уродины, с ее рыжими патлами… Уж не знаю, где только месье Ютен подбирает таких, одна другой страшнее.

Дениза побледнела, ее пронзил ледяной холод, словно от сердца разом отхлынула вся кровь. Еще во время прогулки там, на берегу, она вздрогнула при виде стремительно несущегося ялика, а теперь сомневаться уже не приходилось: эта девица была подругой Ютена. У нее сжалось горло, задрожали руки, она сидела, не прикасаясь к еде.

– Да что это с вами? – спросила ее подруга.

– Н-ничего, – пролепетала Дениза, – просто… здесь слишком жарко.

Однако стол Ютена находился рядом, и когда он увидел Божэ, с которым был знаком, то завел с ним разговор, намеренно повысив голос, чтобы привлечь к себе внимание зала.

– Ну-ка, признайтесь, – выкрикнул он, – вы там, у себя в «Бон Марше», все такие же добродетельные?

– Да не так чтобы очень, – ответил Божэ, залившись краской.

– Э-э, бросьте! Я-то знаю: у вас берут на работу только девственниц, а для продавцов, которые на них пялятся, устроили исповедальню… Магазин, где всех женят, – это не для меня, благодарю покорно!

В зале поднялся хохот. Льенар, член команды Ютена, счел нужным подлить масла в огонь:

– Это еще что – вот в «Лувре» при отделе готового платья держат даже свою повивальную бабку, ей-богу, не вру!

Тут уж веселье достигло предела. Даже Полина хохотала от души, так ее рассмешила эта «повивальная бабка». Один лишь Божэ, уязвленный шуточками, пятнающими честь его магазина, тут же ринулся в бой:

– А вам-то самим, можно подумать, хорошо живется в «Дамском Счастье»! Одно лишнее слово – и вас выкидывают за дверь! Да и хозяин ваш – ходок, каких мало; смотрит на своих покупательниц как кот на сметану!

Но Ютен уже не слушал его, теперь он пустился восхвалять магазин «Площадь Клиши». Он, мол, знает там одну продавщицу, на вид такую благонравную, что покупательницы даже робеют к ней обращаться, чтоб не унизить. Затем, придвинувшись поближе к их столу, поведал, что выручил за последнюю неделю полторы сотни премиальных, – вот уж удачные выдались деньки! – тогда как Фавье едва наскреб пятьдесят два франка; в этой неразберихе вся очередность продаж пошла к чертям, да вы и сами небось видели! Он долго хвастался своей прибылью и объявил, что не успокоится, пока не спустит все сто пятьдесят до последнего су. Потом, совсем захмелев, начал поносить «этого заморыша Робино» – помощника заведующего: он, мол, так важничает, что гнушается даже пройти по улице рядом с кем-нибудь из своих приказчиков.

– Придержите язык, дорогой мой, – остерег его Льенар, – вы слишком уж разговорились.

В зале становилось все жарче, свечи оплывали, растекаясь лужицами воска по скатертям в винных пятнах, а за открытыми окнами, в коротких паузах между шумными возгласами ужинавших, слышались отдаленные, протяжные вздохи реки да тихий шелест высоких тополей, засыпавших в безмятежной вечерней тишине. Божэ попросил счет, видя, что Дениза никак не придет в себя: она сидела бледная, с дрожащими губами, едва сдерживая слезы. Но официант исчез, и девушке поневоле пришлось слушать громогласные разглагольствования Ютена. Теперь он хвастливо сравнивал себя с Льенаром: тот швыряется деньгами своего отца, тогда как он, Ютен, живет на свои кровные, заработанные благодаря уму и деловой сметке, – вот в чем настоящий шик! Наконец Божэ расплатился и вышел с обеими девушками.

– Вон она – та, что из «Лувра», – шепнула Полина, войдя в другой зал и указав кивком на высокую стройную девушку, надевавшую манто.

– Откуда ты знаешь, ты ж ее никогда не видела, – возразил Божэ.

– Еще бы мне не знать: ты только глянь, как она манто носит! Отдел с повивальной бабкой – ну надо ж такое сказануть! Хорошо, если она этого не слышала!

Они уже покинули ресторан, и Дениза вздохнула с облегчением. Девушка боялась, что еще минута – и ей придет конец в этой удушливой жаре, в этом оглушительном гомоне, – свою дурноту она объясняла только нехваткой воздуха. Теперь она дышала полной грудью. Ночное звездное небо овевало ее свежестью. Девушки уже выходили из ресторанного палисадника, как вдруг их кто-то робко окликнул в полумраке:

– Добрый вечер, барышни.

Это был Делош. Они не заметили его в глубине передней залы, где он ужинал в одиночестве, придя из Парижа пешком забавы ради. Признав его дружелюбный голос, Дениза, которая еще не вполне оправилась, инстинктивно обратилась к нему за поддержкой.

– Господин Делош, не хотите ли ехать вместе с нами? – спросила она. – Если так, я возьму вас под руку.

Полина и Божэ ушли вперед, дивясь тому, что знакомство Денизы все-таки состоялось, да еще с этим робким юнцом. Поскольку до отхода поезда оставался целый час, было решено дойти до конца острова, и все четверо зашагали вдоль берега, под высокими деревьями. Время от времени Полина с Божэ оглядывались и шептали друг другу:

– Где же они?.. Ах, вон там… Ну и чудны́е же они!

Сперва Дениза и Делош шли молча. Гомон, доносившийся из ресторана, постепенно слабел, звучал благостнее, смешиваясь с голосами ночи; гуляющие шагали вперед под прохладной древесной сенью, еще не совсем остыв от лихорадочного веселья разогретой залы со свечами, чьи огоньки гасли один за другим вдали, за кружевом листвы. А впереди стояла стена мрака, сотканного из теней, такого густого, что люди даже не различали бледный след тропинки. И все же они шли вперед неторопливо, без страха. Мало-помалу их глаза свыклись с темнотой, и из нее выплыли справа тополиные стволы, подобные темным колоннам, подпиравшим своды их листвы, пронизанной звездами; вода, журчавшая за деревьями там же, справа, походила во мраке на мерцающее оловянное зеркало. Ветер улегся, и теперь они слышали только мерные всплески речных волн.

– Я так рад, что встретил вас, – пролепетал Делош, решившись наконец заговорить первым. – Вы даже не представляете, как мне приятно, что вы согласились пройтись со мной!

И юноша, ободренный темнотой, признался Денизе, путаясь в словах, что любит ее. Он уже давно хотел написать ей об этом, и вообще, может, она никогда и не узнала бы о его чувствах, если бы не этот спасительный сумрак, мягкое журчание реки и деревья, укрывшие их под своей темной сенью. Однако девушка не ответила; она молча шла под руку с ним, тяжелой походкой, словно на казнь. Делош попытался разглядеть ее лицо, как вдруг услышал горестный всхлип.

– О боже, вы плачете, мадемуазель! – воскликнул он. – Я вас огорчил?

– Нет-нет, – прошептала Дениза.

Она тщетно пыталась сдержать слезы – они все-таки брызнули из глаз. Еще в ресторане, сидя за столом, она чувствовала, как ее сердце разрывается от боли. И теперь, в этом полумраке, девушка дала им волю – рыдания душили ее при мысли, что, будь на месте Делоша Ютен, шепчи он ей те же нежные слова, она не нашла бы в себе сил сопротивляться. И эта мысль, которую она теперь ясно осознала, привела ее в смятение. Дениза вспыхнула от стыда так, словно и впрямь упала в объятия Ютена под этими деревьями, забыв о том, что он водится с распутными девками.

– Поверьте, я не хотел вас оскорблять! – твердил Делош, огорченный до слез.

– Нет-нет, послушайте, – ответила Дениза, подавляя рыдания, – я и не думала на вас сердиться. Только прошу вас, никогда больше не говорите мне того, что сейчас… Это совершенно невозможно. О, я знаю: вы хороший человек, мне хотелось бы стать вашим другом, но… не более. Вы слышите – вашим другом!

Делош горестно вздохнул. И, сделав молча несколько шагов, пролепетал:

– Значит, вы меня не любите?

Девушка молчала, не желая причинять ему горе жестоким отказом, и он продолжал, печально и смиренно:

– А впрочем, я так и думал… Мне никогда не везло в жизни; я знаю, что не создан для счастья. Дома меня били. В Париже из меня тоже сделали козла отпущения. Знаете, если человек не способен увести любовницу у другого и мало зарабатывает, остается только одно – тихо подыхать где-нибудь в углу… О, будьте спокойны, мадемуазель, я больше не стану вам докучать. Но любить вас все равно буду, этого вы не можете мне запретить, не правда ли? Вот я и буду вас любить просто так – как преданный пес… Что ж, значит, такова уж моя судьба, ничего не поделаешь.

И Делош тоже заплакал. Дениза принялась утешать его; молодые люди разговорились и в этой дружеской беседе неожиданно выяснили, что они почти земляки – она из Валони, он из Брикбека, что в тринадцати лье от ее родного города. Это их сблизило еще теснее. Отец Делоша, скромный судебный пристав, отличался болезненной ревностью и порол мальчика, считая его незаконнорожденным из-за длинного бледного лица и светлых кудрявых волос: он утверждал, что в его семье таких не было. Потом они начали вспоминать бескрайние пастбища с живыми изгородями, потаенные тропинки, вьющиеся между вязами, сельские дороги с зелеными обочинами, похожие на парковые аллеи. Ночная темнота вокруг них еще не совсем сгустилась: молодые люди различали прибрежный тростник, кружево теней, четко обрисованное мерцанием звезд, и постепенно на них обоих сходило умиротворение, заставляя позабыть о любовных горестях, сближая общим невезением и чистой, дружеской приязнью.

– Ну как? – жадно спросила Полина, взяв Денизу под руку и отведя в сторонку, когда они пришли на станцию.

Девушка сразу поняла смысл вопроса по ее улыбке и тону дружеского любопытства. Густо покраснев, она ответила:

– Нет-нет, ничего такого, дорогая! Я же вам сказала, что не хочу… Он просто мой земляк, и мы говорили о Валони.

Полина и Божэ обменялись недоуменными взглядами – они ничего не поняли и не знали, что думать. Делош расстался с ними на площади Бастилии: как и все его сослуживцы, получавшие в магазине стол и дом, он обязан был являться туда не позже одиннадцати часов. Дениза, которой не хотелось ехать вместе с ним, согласилась на просьбу Полины проводить ее к Божэ; у нее было разрешение пойти в театр, так что она могла задержаться. Божэ снял комнату на улице Сен-Рок, чтобы жить поближе к своей любовнице. Они сели в фиакр, и по дороге Дениза с изумлением узнала, что ее подруга собирается провести с возлюбленным всю ночь.

– Нет ничего легче, – сказала Полина, – сунешь пять франков мадам Кабен, и порядок, все наши девушки этим пользуются.

Божэ похвастался девушкам своей обителью, обставленной старинной мебелью в стиле ампир, которую прислал ему отец. Он ужасно рассердился, когда Дениза заговорила о возмещении убытков, и только после долгих уговоров согласился принять пятнадцать франков шестьдесят су, которые она положила на комод; потом решил угостить ее чаем и начал возиться со своей спиртовкой, но ему пришлось еще спуститься в лавочку, чтобы купить сахар. Когда он наконец разлил чай, уже пробило полночь.

– Мне пора! – твердила Дениза.

Но Полина отвечала:

– Не спешите, скоро поедете… Спектакли так рано не кончаются.

А Денизе было не по себе в этой холостяцкой комнате. Она смотрела, как ее подруга, оставшись в нижней юбке и корсете, стелет постель, откидывает одеяло, взбивает подушки оголенными руками, и эта мирная сценка приготовления к ночи любви, развернувшаяся перед ее глазами, оскорбляла стыдливость девушки, пробуждая в ее раненом сердце воспоминание о Ютене. Да, такие дни, как этот, никак не врачевали душу. Наконец в четверть первого ночи Дениза попрощалась с этой парочкой. И ужасно сконфузилась, когда в ответ на ее простодушное пожелание доброй ночи Полина беззастенчиво воскликнула:

– Спасибо, ночка будет что надо!

Дверь магазина, которая вела в апартаменты Муре и в комнаты служащих, выходила на улицу Нёв-Сент-Огюстен. Мадам Кабен отворяла ее, потянув за шнур, затем, рассмотрев вошедшего, отмечала время возвращения. Вестибюль был еле-еле освещен ночником, и Дениза робко помедлила в полумраке, не решаясь идти вперед: выйдя из-за угла здания, она заметила неясный силуэт мужчины, входившего в магазин. Ей показалось, что это хозяин, наверно возвращавшийся с какой-нибудь вечеринки, и при мысли о том, что он, может быть, подстерегает ее тут, в темноте, девушку снова пронзил тот необъяснимый страх, который временами завладевал ею без всякой веской причины. Кто-то ходил наверху, на втором этаже, – она слышала звуки шагов. Потеряв голову от страха, Дениза распахнула внутреннюю дверь, ведущую в магазин, – ее оставляли открытой для обхода сторожей. Теперь она очутилась в отделе ситцевых тканей.

– Господи, куда же мне?.. – пролепетала бедняжка, сама не своя от волнения.

И тут ей пришло в голову, что наверху есть дверь, ведущая к комнатам продавщиц. Правда, для этого требовалось пройти через весь магазин, но она предпочла такой путь, хотя галереи были погружены в темноту. Газовые рожки не горели; одни только масляные лампы, подвешенные кое-где к ветвистым люстрам, испускали слабенький желтоватый свет, подобный мерцанию фонарей в шахтах, бессильному перед мраком. По стенам метались гигантские тени, мешавшие ясно разглядеть груды товаров, которые принимали в этой полутьме устрашающие формы обрушенных колонн, притаившихся зверей, лиходеев в засаде. Тяжкое безмолвие, перемежаемое какими-то приглушенными вздохами, делало темноту еще более угнетающей. Тем не менее Дениза поняла, где она находится: слева располагался бельевой отдел, и от товаров шел бледный отсвет – такой же иногда летними вечерами исходит от домов. Девушка все же решилась пересечь холл, однако ей преградили путь кипы индийского ситца, и она сочла, что удобнее пройти через секции трикотажных, а затем шерстяных изделий. Там ее в первый миг напугал громогласный храп Жозефа, приказчика, уснувшего за коробами с товарами для траура. Дениза бросилась в холл, чья стеклянная крыша пропускала хоть какой-то свет: сейчас это помещение, где все замерло, казалось непомерно огромным и пугающим, как ночной собор; разбросанные по полу деревянные метры напоминали опрокинутые распятия. Теперь девушка уже бежала. В галантерее и в отделе перчаток она чуть было не наступила на спящих сторожей и вздохнула с облегчением лишь в тот момент, когда отыскала лестницу. Однако миг спустя, возле отдела готового платья, она замерла от ужаса, заметив неверный свет приближавшегося фонаря: это двое пожарных делали обход магазина, отмечая свой маршрут на контрольных указателях. Дениза стояла не двигаясь, ничего не понимая; потом с испугом увидела, как они прошли через отделы шалей, обивочных тканей и белья, производя какие-то странные манипуляции – со скрежетом отпирая двери, опуская железные шторы резко, точно нож гильотины. Когда пожарные приблизились, девушка бросилась было за прилавок секции кружев, но оттуда ее заставил выскочить в соседнюю дверь мужской голос. Он принадлежал Делошу – юноша ночевал прямо в своем отделе, на узкой железной койке, которую раскладывал каждый вечер; сейчас он лежал с открытыми глазами, все еще перебирая в памяти сладостные воспоминания о загородной вечерней прогулке.

– Как!.. Это вы, мадемуазель? – воскликнул Муре, на которого Дениза наткнулась, взбежав по лестнице; в руке он держал тоненькую свечку.

Девушка невнятно пробормотала, что она забыла одну вещь в своем отделе, но Муре и не думал сердиться, он смотрел на нее, как обычно, со смесью отеческого участия и любопытства.

– Значит, у вас было разрешение пойти в театр?

– Да, господин Муре.

– Ну и как вы развлеклись?

– Я ездила за город.

Это его рассмешило. Затем он спросил, многозначительно подчеркнув это слово:

– Одна?

– Нет, господин Муре, с подругой, – ответила Дениза, залившись краской стыда при мысли о том, что́ он, без сомнения, имел в виду.

Муре замолчал, но продолжал разглядывать девушку, ее скромное черное платьице, ее шляпку, украшенную всего лишь голубой ленточкой. Неужели эта робкая дикарка когда-нибудь превратится в хорошенькую девушку? От нее веяло свежим деревенским воздухом, и сейчас она выглядела очаровательной со своими пышными, растрепанными волосами. А он, который уже полгода обращался с ней как с неразумным ребенком и время от времени давал советы, движимый коварным желанием провести эксперимент, увидеть, как женщина взрослеет и развращается в Париже, теперь уже не смеялся, а испытывал непонятное чувство удивления и робости, смешанное с умилением. Ну конечно, у нее есть возлюбленный, иначе она не похорошела бы так сразу. И при этой мысли Муре почудилось, что любимая пичужка, которую он холил и лелеял, больно, до крови, клюнула его в палец.

– Доброй ночи, – прошептала Дениза и, не дожидаясь ответа, побежала вверх по лестнице.

Муре не ответил, он посмотрел ей вслед. И пошел к себе.

Начинался летний мертвый сезон, и «Дамское Счастье» охватила паника. По всем отделам пронеслась волна массовых увольнений – дирекция «чистила» магазин, где в жаркие дни июля и августа почти не было покупательниц.

Каждое утро Муре, делавший обход магазина вместе с Бурдонклем, подзывал к себе начальников отделов, которым зимой приказывал нанимать побольше продавцов, лишь бы не пострадала торговля, с тем чтобы позже оставить на работе только самых опытных. Теперь же требовалось сократить расходы, выбросив на улицу чуть ли не треть персонала; при этом, разумеется, сильные пожирали слабых.

– Послушайте, – говорил хозяин, – у вас тут много лишних людей, они вам ни к чему… Не можем же мы держать на работе бездельников. – И если начальник отдела колебался, не зная, кем пожертвовать, добавлял: – Устраивайтесь как хотите, но шестерых продавцов вам хватит за глаза. А в октябре наберете новых, вон их сколько шатается по улицам без работы!

Впрочем, увольнениями занимался в основном Бурдонкль. Именно из его тонкогубого рта вылетали роковые слова «Пройдите в кассу!», падавшие на несчастных, как нож гильотины. Любая мелочь становилась предлогом для увольнения. Он прибегал к вымышленным причинам, пользовался самыми ничтожными оплошностями. «Я видел, как вы сидели; пройдите в кассу!»; «Вы мне перечите? Пройдите в кассу!»; «У вас башмаки не начищены; пройдите в кассу!». Даже самые храбрые дрожали от страха при виде опустошений, которые он оставлял за собой. Затем Бурдонкль, убедившись, что его метод недостаточно эффективен, прибег к другой ловушке, которая помогла ему в несколько дней без труда уволить множество заранее приговоренных продавцов. С восьми часов утра он стоял в дверях магазина, с часами в руке, и при трехминутном опоздании запыхавшихся молодых людей сражало неумолимое «Пройдите в кассу!». Этот метод действовал быстро и безотказно.

– Ну и мерзкая же у вас физиономия! – сказал он однажды невезучему приказчику, раздражавшему его своим кривым носом. – Пройдите в кассу!

Редким счастливцам предоставляли двухнедельный отпуск без содержания, это был более человечный способ сократить расходы. Впрочем, большинство служащих покорно воспринимали это временное бедствие, ставшее привычным и неизбежным. С момента прибытия в Париж все они вертелись как могли: начинали обучение в одном месте, заканчивали в другом, подвергались увольнениям или уходили сами, улучив удобный момент, ради собственной выгоды. Фабрика прогорала – и рабочих лишали куска хлеба; бездушная машина продолжала работать, но лишние шестеренки безжалостно выбрасывали вон – кому придет в голову благодарить железо за оказанные услуги! Горе тем, кто не сумел урвать свою долю прибыли!

Теперь во всех отделах только и было разговоров что об увольнениях. Каждый день начинался с новых печальных историй. Имена уволенных продавцов называли, как имена умерших в разгар эпидемии чумы. Особенно пострадали отделы шалей и шерстяных изделий: семеро уволенных только за одну неделю. Потом разразилась драма в бельевом: какой-то покупательнице стало дурно и она обвинила продавщицу, которая ее обслуживала, в том, что от нее несет чесноком; несчастную тут же уволили, хотя эта вечно голодная девчушка всего лишь подъедала за прилавком хлебные корки, брошенные другими девушками. Дирекция магазина, потакавшая малейшим капризам клиенток, безжалостно расправлялась со своими служащими – виноваты были всегда они, и никакие извинения не принимались: с этими бедолагами поступали как с пришедшими в негодность деталями, вредившими работе механизма торговли, а коллеги уволенного покорно склоняли головы, не смея встать на его защиту. В этой панической обстановке каждый дрожал только за себя: Миньо, который однажды в нарушение правил выходил из магазина со свертком, спрятанным под рединготом, чуть было не попался с поличным и уже посчитал себя уволенным; Льенар, чья леность была общеизвестной, как-то задремал стоя между двумя тюками английского бархата и попался на глаза Бурдонклю; его спасло лишь высокое положение отца. Особенно тревожились супруги Ломм, каждое утро ожидая известия об увольнении их сына Альбера: дирекция была очень недовольна его работой в кассе, куда к нему то и дело наведывались знакомые женщины; мадам Орели уже дважды пришлось вступаться за него.

В этой бедственной ситуации Дениза чувствовала себя самой уязвимой и жила в постоянном ожидании увольнения. Тщетно она призывала на помощь все свое мужество, тщетно ободряла себя, стараясь не поддаваться приступам паники: стоило девушке затворить за собой дверь комнатки, как на глаза наворачивались слезы и она с ужасом представляла себе, как ее выбросят на улицу; с дядей она поссорилась, идти ей некуда, и как тогда жить – без гроша в кармане, с двумя детьми на руках? В голове оживали воспоминания первых недель в Париже, и она снова чувствовала себя ничтожным зернышком между мощными жерновами; как же страшно было это бессилие перед гигантской машиной, которая с механическим равнодушием перемалывала все, что в нее попадало! Дениза не строила иллюзий: если в отделе готового платья соберутся увольнять продавщицу, это, конечно, будет она. Со времени прогулки в Рамбуйе товарки девушки, несомненно, настраивали против нее мадам Орели, и та стала относиться к ней с особой строгостью, в которой ясно проглядывала враждебность. Денизе не простили поездку в Жуэнвиль, усмотрев в ней вызов, желание унизить товарок, гуляя на глазах у всех с продавщицей из враждебного отдела. Никогда еще Денизу не третировали на работе так жестоко, и теперь она уже не надеялась завоевать расположение своих товарок.

– Да не переживайте вы так! – утешала ее Полина. – Все они просто дуры набитые, строят из себя бог знает что…

Но именно эти надменные замашки и внушали робость бедной девушке. Почти все продавщицы, ежедневно имевшие дело с богатыми покупательницами, перенимали у них великосветские манеры и в конце концов образовывали какую-то странную прослойку, нечто среднее между работницами и зажиточными дамами, хотя под их умением элегантно одеваться, под заимствованными манерами и фразами часто проглядывало темное невежество, разбавленное бульварным чтивом, напыщенными театральными тирадами и прочей пошлостью парижских улиц.

– Послушайте, а у растрепы-то есть ребенок! – провозгласила однажды Клара в начале рабочего дня. И, заметив удивление продавщиц, пояснила: – Я своими глазами видела ее вчера вечером на бульваре, она гуляла с малышом… Уж не знаю, где она его прячет.

Прошло два дня, и Маргарита, вернувшись в отдел после обеда, объявила во всеуслышанье:

– Вы не поверите: я видела любовника растрепы! Представляете – простой рабочий! Да-да, обыкновенный мастеровой, чумазый такой, белобрысый; он высматривал ее в окно магазина!

Теперь все стало ясно: Дениза завела любовника-рабочего и скрывает внебрачного ребенка где-то в их квартале. Девушку вконец извели грязными намеками. Когда она наконец поняла их мерзкую суть, то смертельно побледнела и с трудом выдавила:

– Да это же мои братья!

– Ну еще бы, конечно братья! – повторила Клара со злорадной усмешкой.

Пришлось вмешаться мадам Орели:

– А ну-ка, замолчите, сударыни, лучше смените вот эти этикетки… За стенами магазина мадемуазель Бодю вольна вести себя как угодно, лишь бы здесь усердно работала.

Эти скупые слова, сказанные вроде бы в защиту Денизы, тем не менее прозвучали осуждающим приговором. И тщетно бедная девушка что-то невнятно лепетала, пытаясь оправдаться, словно ее обвинили в преступлении. Окружающие только смеялись над ней, пожимая плечами, и эта жестокость ранила ее в самое сердце. Делош, узнавший об этом, пришел в такое возмущение, что собрался надавать пощечин девицам из отдела готового платья; его остановило только одно – боязнь еще больше скомпрометировать Денизу. Со дня их встречи в Жуэнвиле он питал к ней смиренную любовь, горячее, почти благоговейное чувство, которое выражалось в его по-собачьи преданном взгляде. Никто не догадывался об их взаимной склонности, иначе обоих подняли бы на смех, но это не мешало Делошу мечтать о том, как он поколотит любого обидчика, который осмелится поносить девушку в его присутствии.

Отчаявшись доказать свою невиновность, Дениза решила молчать. Слишком уж унизительно было оправдываться, ей все равно никто не верил. И когда девушка слышала в отделе очередной грязный намек на свой счет, она отвечала на это только пристальным взглядом, спокойным и грустным. Впрочем, Денизу сейчас угнетали не столько обиды, сколько материальные заботы. Жан по-прежнему ввязывался в безумные любовные авантюры, одолевая сестру просьбами о деньгах. Ни одна неделя не проходила без того, чтобы он не посвятил ее в очередную историю в подробном послании на нескольких страницах; когда привратник магазина вручал Денизе эти конверты, надписанные крупным прыгающим почерком, она спешила сунуть их в карман, иначе девицы разражались деланым хохотом и напевали непристойные песенки. Спрятавшись под каким-нибудь предлогом в укромном уголке, девушка с трудом разбирала каракули брата и приходила в ужас, воображая, что на сей раз бедняга Жан действительно погиб. Она искренне верила любым его измышлениям, любым, самым невероятным историям, а ее неопытность в таких делах делала грозившую опасность еще страшнее. Жан просил то сорок су, дабы избавиться от ревнивой любовницы, то пять или шесть франков, которые могут спасти честь бедной девушки, а иначе ее убьет суровый отец. Поскольку ни жалованья, ни премий на все это не хватало, Денизе пришло в голову поискать какой-нибудь приработок в вечерние часы. Она открылась Робино, который со времени их встречи у Венсара относился к ней с неизменной симпатией, и он поручил ей шитье галстуков-бабочек, по пять су за дюжину. Вечерами, с девяти до часу ночи, девушка могла сшить десять дюжин, что приносило ей тридцать су, из коих нужно было еще вычесть четыре за свечку. Но зато оставшиеся двадцать шесть шли Жану, и его сестра не только не жаловалась на усталость, но еще и почитала себя счастливой, если бы злая судьба не нанесла ее бюджету очередной удар. Когда Дениза в конце месяца пришла в мастерскую, где шили галстуки, то увидела замок на двери: владелица разорилась, и это банкротство лишило девушку восемнадцати франков тридцати сантимов – солидной суммы, на которую она рассчитывала всю неделю. Перед этим несчастьем меркли даже гадкие интриги ее сослуживиц.

– Вы что-то очень уж грустны, – сказала Полина, случайно встретив Денизу перед мебельным отделом. – Может, вам нужна помощь, так вы скажите.

Но Дениза уже и без того задолжала Полине двенадцать франков. И она ответила, улыбнувшись через силу:

– О, спасибо, просто я не выспалась… ничего страшного.

Это было двадцатого июля, в самый разгар паники, вызванной увольнениями. Из четырехсот служащих Бурдонкль уже уволил пятьдесят, и ходили слухи, что новые репрессии не заставят себя ждать. Однако Дениза и думать забыла об этой угрозе – она трепетала от страха перед очередным приключением Жана, куда более ужасным, чем все предыдущие. В тот день ей нужно было любой ценой раздобыть пятнадцать франков – единственное средство спасти брата от мести ревнивого мужа его пассии. Накануне она получила от него первое письмо с рассказом об этой драме; за ним последовали еще два, и второе из них Дениза как раз дочитывала в тот момент, когда подошла Полина; в нем Жан уверял, что без этих пятнадцати франков его ждет верная смерть. Девушка тщетно пыталась найти выход из положения: она уплатила за пансион Пепе два дня назад и взять назад часть денег было невозможно. Несчастья сыпались на нее одно за другим: Дениза надеялась все-таки получить свои восемнадцать франков тридцать су, обратившись к Робино, который, может быть, разыщет хозяйку мастерской, но Робино как раз отправили в двухнедельный отпуск, и он пока не вернулся, хотя его ждали еще накануне.

Однако Полина, как истинная подруга, продолжала настойчиво расспрашивать Денизу. Обычно девушки встречались именно здесь, в дальнем углу галереи, чтобы поговорить хоть несколько минут, настороженно оглядываясь. Внезапно Полина махнула рукой, делая знак бежать: она заметила белый галстук инспектора, выходившего из отдела шалей.

– Уф, слава богу, это всего лишь старик Жув! Не понимаю, почему он всегда усмехается, когда видит нас с вами… На вашем месте я бы его побаивалась, слишком уж он липнет к вам. А на самом деле сущий сторожевой пес, чума, а не человек; командует нами, как своими солдатами!

И действительно, папашу Жува ненавидели за его неусыпное бдение все продавцы. Больше половины уволенных были выброшены на улицу на основании докладов начальству этого отставного капитана-пропойцы. Топорная физиономия с большим красным носом смягчалась лишь в тех отделах, где за прилавками стояли женщины.

– А почему я должна его бояться? – спросила Дениза.

– О господи, да потому, что он может потребовать от вас благодарности за свой отзыв… Многие наши девицы только на этом и выезжают.

Тем временем Жув удалился, сделав вид, будто не заметил их; через минуту они услышали, как он распекает продавца, который глазел в окно на павшую лошадь посреди улицы Нёв-Сент-Огюстен.

– Кстати, – продолжала Полина, – вы, случайно, не господина Робино вчера искали? Так он вернулся.

Дениза воспрянула духом – вот оно, спасение!

– Ох, спасибо; тогда я, пожалуй, пройду через отдел шелков… Правда, меня послали наверх, в мастерскую, чтобы ушить платье…

Девушки разошлись. Дениза, приняв озабоченный вид, спустилась по лестнице в холл. Было уже без четверти десять утра, колокол только что созвал в столовую первую смену. Знойное солнце нагревало витражи, и его жар проникал внутрь даже сквозь плотные портьеры из серого полотна. Лишь иногда, после того как продавцы сбрызгивали паркет водой, в помещении веяло свежей прохладой. В опустевшем магазине царило сонное затишье, подобное летней сиесте; сейчас он напоминал безлюдные, сумрачные церковные приделы после вечерней мессы. Продавцы за прилавками изнывали от безделья; редкие покупательницы, истомленные зноем, лениво бродили по галереям и по холлу.

Дениза спускалась по лестнице, а в это время Фавье отмерял легкий шелк в розовый горошек на платье мадам Бутарель, прибывшей накануне с юга. С самого начала месяца магазин посещали в основном крикливо одетые покупательницы из провинции – дамы в желтых шалях и зеленых юбках. Приказчики, уже безразличные ко всему, даже не давали себе труда улыбаться им. Наконец Фавье сопроводил мадам Бутарель в галантерею и, вернувшись, бросил Ютену:

– Вчера была сплошная Овернь, а сегодня – один Прованс… У меня от них уже голова кругом!

Но Ютен, не слушая его, бросился навстречу новой покупательнице – это была его очередь; он узнал в ней очаровательную блондинку, «красотку», как ее прозвали в их отделе, поскольку не знали даже ее фамилии. Все они встречали эту даму улыбками; не проходило недели, чтобы она не явилась в «Дамское Счастье», притом всегда одна. Однако на сей раз с ней был мальчик лет пяти или шести. И приказчики тут же начали судачить.

– Значит, она замужем? – предположил Фавье, когда Ютен вернулся из кассы, где дама заплатила за тридцать метров атласа «дюшес».

– Возможно, – ответил тот, – хотя то, что с ней был малыш, ни о чем не говорит. Может, это сын ее подруги… Одно только могу сказать наверняка: дамочка недавно плакала! Это уж точно: у нее грустный вид и красные глаза!..

В отделе воцарилась тишина. Оба продавца задумчиво смотрели в пространство. Потом Фавье медленно договорил:

– Ну, если она замужем, должно быть, муженек надавал ей оплеух.

– Возможно, – согласился Ютен. – Или же ее бросил любовник. – И, помолчав, добавил: – А впрочем, мне плевать!

В этот момент Дениза как раз проходила через отдел шелков, замедляя шаг и оглядывая помещение в поисках Робино. Не увидев его, девушка прошла в бельевую секцию, потом вернулась назад. Оба приказчика тут же поняли, в чем дело.

– Опять эта растрепа, – шепнул Ютен.

– Она ищет Робино, – ответил Фавье. – Уж не знаю, какие делишки они обделывают сообща. Думаю, ничего особенного: Робино слишком глуп, чтобы придумать какой-нибудь ловкий фортель. Говорят, он ей сосватал небольшой приработок – галстуки, что ли, шить… Вот уж на чем не разбогатеешь, верно?

Ютен вздумал потешиться над Денизой. Когда девушка проходила мимо него, он остановил ее со словами:

– Вы, случайно, не меня ищете?

Дениза покраснела до ушей. После того вечера в Жуэнвиле она никак не могла разобраться в своих противоречивых чувствах. Ей то и дело вспоминалось, как он вошел в зал под ручку с рыжеволосой девицей; если она теперь и вздрагивала при виде его, то лишь от смутной гадливости. Неужели она когда-то была в него влюблена? А может, и любит до сих пор? Но девушке не хотелось вникать в эти вопросы, они слишком больно ранили ее.

– Нет, господин Ютен, – смущенно ответила она.

Ее вид позабавил Ютена.

– А может, вы желаете, чтоб вам подали нашего Робино?.. Фавье, ну-ка, подайте барышне господина Робино!

Дениза ответила ему долгим грустным взглядом, каким отвечала на грязные намеки продавщиц своего отдела. Почему он такой злой, почему издевается над ней, как все другие?! В этом взгляде сквозило отчаяние, словно оборвалась последняя связь, соединявшая девушку с этим миром. На ее лице отразилась такая боль, что Фавье, вообще-то довольно толстокожий, пришел ей на помощь.

– Робино ушел в сортировочную, – сказал он. – Но к обеду он непременно вернется… Так что вы застанете его здесь, если вам нужно с ним поговорить.

Дениза поблагодарила его и поднялась в свой отдел, где ее уже поджидала возмущенная донельзя мадам Орели. Куда это она пропала на целых полчаса? И откуда явилась? Уж конечно, не из мастерской! Девушка слушала начальницу молча, понурившись и с отчаянием спрашивая себя: почему судьба так ополчилась на нее?! Если она не увидится с Робино, все будет кончено. Но Дениза, несмотря ни на что, решила спуститься к нему в отдел еще раз.

А в отделе шелков возвращение Робино произвело фурор. Все надеялись, что он больше уже не появится, – столько неприятностей ему причиняли за последнее время; в какой-то момент он и впрямь решил уйти, под напором Венсара, который во что бы то ни стало хотел продать ему свой магазинчик. Тайные происки Ютена, который уже много месяцев подкапывался под помощника заведующего, должны были наконец принести желанные плоды. Пока Робино был в отпуске, Ютен, как старший продавец, замещал его, работая с удвоенным старанием и пытаясь как можно больше опорочить отсутствующего коллегу в глазах начальства, чтобы занять его место; и чего он только не придумывал, обнаруживая мелкие погрешности Робино и делая из мухи слона, представляя дирекции свои проекты и рисунки во имя новых улучшений. Впрочем, он был в этом далеко не одинок: все работники отдела – от стажера, мечтающего о должности продавца, до заведующего отделом, метившего в пайщики, – спали и видели, как бы свалить вышестоящего и хоть на ступеньку подняться по карьерной лестнице, а если жертва вздумает сопротивляться, сожрать ее с потрохами; эта неустанная борьба, это соревнование честолюбий вполне способствовали безотказной работе торгового механизма, чье бурное развитие и успехи приводили в изумление весь Париж. Ютену дышал в затылок Фавье, а за Фавье ждали своей очереди многие другие, которым уже чудился хруст перемолотых костей: все считали, что Робино скоро «сожрут» и каждому из них достанется своя доля добычи. Вот почему возвращение помощника заведующего было встречено с общей глухой ненавистью. Пора было с этим покончить: атмосфера накалилась до предела, и заведующий отослал Робино в сортировочную, чтобы дать дирекции время принять решение.

– Если его оставят, мы все уйдем! – объявил Ютен.

Эта ситуация сильно озаботила Бутмона, чей жизнерадостный нрав плохо сочетался с распрями в его отделе. Он страдал, видя вокруг себя одни только мрачные лица. Тем не менее ему хотелось быть справедливым.

– Да оставьте вы Робино в покое, – увещевал он продавцов, – он вам ничего плохого не сделал!

Но протесты не утихали. «Как это „ничего плохого не сделал“?! Да он же просто невыносим, вечно придирается, а уж важничает так, будто мы грязь у него под ногами!»

Словом, весь отдел кипел ненавистью. Робино обвиняли в том, что он дает волю нервам, что он обидчив, крут с людьми. И приводили множество тому примеров: якобы одного несчастного юнца он довел до болезни, а покупательниц донимает обидными замечаниями.

– Да поймите же, господа, я ничего не могу решать самолично, – отвечал Бутмон. – Я уже поставил в известность дирекцию и скоро буду обсуждать там этот вопрос.

Из подвала донесся звон колокола, созывавшего на обед вторую смену; его отдаленный, глухой голос странно звучал в мертвой тишине магазина. Ютен и Фавье спустились в столовую. Продавцы из всех отделов сходили вниз поодиночке, а затем, собравшись вместе, устраивали толчею перед узким входом в сырой кухонный коридор, где днем и ночью горели газовые рожки. Собравшиеся напирали друг на друга молча, без разговоров, без смеха, звон посуды становился все громче, а запах еды – все сильнее. В дальнем конце коридора очередь внезапно замирала перед окошком раздачи. Повар, стоявший между стопками тарелок, погружал половник или вилку в медные чаны с едой и раздавал порции. Когда он отодвигался в сторону, из-за его тучной фигуры в белом фартуке показывалось огненное жерло плиты.

– Ну вот, так я и знал! – проворчал Ютен, читая меню, написанное мелом на черной доске, висевшей над окошком. – Говядина под острым соусом или морской скат… Хоть бы когда-нибудь в этом паршивом заведении дали жаркое! Эта вареная говядина и рыба уже в рот не лезут!

И действительно, рыбу все они единодушно игнорировали – тазик, где лежал скат, был полон. Фавье, однако, взял именно его. А Ютен, стоявший за ним, нагнулся к окошку и бросил:

– Говядину под соусом.

Повар не глядя воткнул вилку в кусок мяса, вылил на него половник соуса, и Ютен, задохнувшись от обдавшего его жара плиты, унес свою порцию; теперь за его спиной монотонно, словно заклинание, звучало: «Говядину под соусом… Говядину под соусом…» – и повар непрерывно раздавал мясо, накалывая его на вилку и поливая соусом ритмичными, четкими движениями хорошо отлаженного часового механизма.

– Да он же совсем остыл, этот их скат! – объявил Фавье, получив холодную рыбу.

Теперь все шли осторожно, стараясь не наклонять тарелки и не задевать друг друга. Десятью шагами дальше находился буфет – еще одно окошечко с блестящим оловянным прилавком, на котором стояли рядами маленькие откупоренные бутылочки вина, еще мокрые после мытья. Каждый проходивший брал свободной рукой одну из них и пробирался к своему столу, стараясь не расплескать вино.

Ютен недовольно бурчал:

– Ничего себе прогулочка, с посудой в руках!

Фавье и Ютен ели в самой дальней столовой, в конце коридора. Все эти помещения, каждое площадью пять метров на четыре, некогда служили винными погребами; затем их переоборудовали в столовые, стены оштукатурили и покрасили в желтый цвет, однако сырость съедала краску, и по ним зеленоватыми пятнами расползалась плесень; из узких окошек, выходивших наружу на уровне тротуара, сочился бледный дневной свет, каждую секунду перебиваемый неясными тенями прохожих. Что в июле, что в декабре здесь стояла удушливая жара, насыщенная зловонными запахами близкой кухни.

Ютен вошел в зал первым. На столах, прикрепленных узким торцом к стене и накрытых клеенкой, были расставлены стаканы и разложены приборы по числу обедающих. На обоих концах стола ждали стопки сменных тарелок, а посередине блюдо с длинным караваем, в котором торчал нож. Ютен поставил бутылочку и тарелку, вынул свою салфетку из нижнего отделения шкафчика – единственного украшения столовой – и с тяжким вздохом сел к столу, объявив:

– А я все-таки здорово проголодался!

– Вот всегда так, – отозвался Фавье, усаживаясь слева от него. – Когда подыхаешь с голоду, жрать-то и нечего.

Стол, рассчитанный на двадцать два места, был уже полностью занят. Поначалу в зале только и слышалось что громкий стук вилок да шумное чавканье молодых парней, изнуренных ежедневной тринадцатичасовой работой. Раньше приказчикам, которым отпускали на обед целый час, разрешалось покинуть магазин, чтобы выпить где-нибудь чашку кофе; поэтому они отводили на еду минут двадцать, торопясь выйти на улицу. Однако это их развлекало; было замечено, что они возвращаются к своим прилавкам рассеянными, не думая о работе, и дирекция отменила эту вольность, запретив покидать магазин, а те, кто желал кофе, могли пить его на месте, заплатив три су. Вот почему служащие не спешили заканчивать обед – кому охота идти в отдел раньше времени?! Многие ели, одновременно почитывая газету, сложенную и прислоненную к винной бутылке. Другие, утолив первый голод, шумно переговаривались, обсуждая вечные темы – скверную еду, заработки, развлечения в прошлые выходные и планы на следующие.

– Ну, как там дела с вашим Робино? – спросил у Ютена один из продавцов.

Борьба приказчиков отдела шелков с заместителем «главного» живо интересовала весь магазин. Этот вопрос обсуждали каждодневно, даже вечерами в кафе «Сен-Рок», засиживаясь до полуночи. Ютен, сражавшийся с жесткой говядиной, лаконично ответил:

– А что Робино? Вернулся, и все тут. – Потом вдруг разозлился и закричал: – Черт подери, они мне ослятину, что ли, подсунули?! Ну сколько можно, ведь это же чистая отрава, ей-богу!

– Не расстраивайтесь, старина, – утешил его Фавье. – Вот я имел глупость взять ската, так он и вовсе протух.

Все заговорили разом, кто возмущался, кто шутил. Один только Делош, сидевший у стены, на углу стола, ел молча. Он отличался зверским аппетитом и всегда был голоден, а поскольку зарабатывал слишком мало, чтобы позволить себе оплатить добавку, отреза́л огромные ломти хлеба и с видом гурмана жадно заглатывал самую неаппетитную еду. Вот почему остальные потешались над ним, выкрикивая на весь зал:

– Эй, Фавье, отдайте своего ската Делошу, он как раз любит тухлятину! – Или: – Ютен, не мучьтесь вы с этим мясом – вон Делош съест его на десерт!

Бедняга Делош помалкивал и только смущенно пожимал плечами. Да, он оголодал вконец, но разве это его вина? К тому же все остальные, проклинавшие эту еду, тоже не оставляли на тарелках ни крошки.

Внезапно все разговоры оборвал легкий свист, предупреждавший о появлении в коридоре Муре и Бурдонкля. Жалобы служащих на питание так участились, что дирекция решила наконец самолично оценить качество пищи. Шеф-повару выдавалось по тридцать су в день на человека; из этой суммы он должен был оплачивать всё – провизию, уголь для плит, газовое освещение и работу персонала, а дирекция наивно удивлялась недовольству служащих. Нынче утром каждый отдел выбрал представителя продавцов; Миньо и Льенар вызвались говорить с начальством от имени товарищей. Вот почему в зале настала мертвая тишина: все жадно вслушивались в голоса, доносившиеся из соседнего помещения, куда только что вошли Муре и Бурдонкль. Этот последний объявил, что говядина превосходна, хотя Миньо, возмущенный такой откровенной ложью, твердил: «Да вы попробуйте ее прожевать, тогда убедитесь!» А Льенар, принюхиваясь к скату, мягко приговаривал: «Да он же тухлый, господа!» В конце концов Муре стал уверять самым сердечным тоном, что сделает все возможное для удовлетворения своих служащих, ведь он им отец родной, он готов питаться черствым хлебом, лишь бы их хорошо кормили.

– Обещаю вам расследовать это дело! – заключил он, повысив голос, чтобы его услышали во всех помещениях.

На этом инспекция начальства закончилась, и в столовой снова застучали вилки. Ютен сказал, понизив голос:

– Вот-вот, жди и надейся, а пока питайся обещаниями!.. Н-да, на красивые слова они не скупятся. Хочешь послушать щедрые посулы – пожалуйста! А людей кормят всякой гадостью и чуть что – вышвыривают на улицу, как собаку!

Давешний продавец, который уже спрашивал о Робино, снова обратился к Ютену:

– Так что там с вашим Робино?

Но тут его голос утонул в грохоте посуды. Приказчики сами меняли свои тарелки на чистые; их стопки таяли на глазах, и справа и слева. Когда поваренок внес два больших жестяных блюда, Ютен возмутился:

– Рис с тертыми сухарями – ну это уж слишком!

– Сгодится вместо клея – считайте, что сэкономили два су! – откликнулся Фавье, накладывая рис на тарелку.

Одним это блюдо пришлось по вкусу, другие величали его «клейстером». А те, кто был занят чтением газет, сидели молча, смакуя какой-нибудь фельетон и даже не замечая, что кладут в рот. Но все как один вытирали вспотевшие лица; тесное помещение постепенно заволакивал рыжеватый пар. По разгромленным столам все так же метались взад-вперед черные тени прохожих.

– Передайте хлеб Делошу! – крикнул какой-то шутник.

Хлеб едоки отрезали себе сами, а отрезав, снова втыкали нож по самую рукоятку в середину каравая, который передавали из рук в руки.

– Меняю свой рис на десерт, есть желающие? – спросил Ютен.

Заключив сделку с каким-то тщедушным юнцом, он попытался таким же образом отделаться от своего вина, но это ему не удалось: вино все считали отвратительным.

– Так вот, я уже сказал, что Робино вернулся, – продолжал он, стараясь перекричать шумные разговоры и смех окружающих. – Но дела у него обстоят скверно… Представьте себе: он сбивает продавщиц с пути истинного! Да-да, например, устраивает им приработок – шить галстуки!

– Тише! – прошептал Фавье. – Вон как раз суд идет!

И он указал глазами на Бутмона, который шагал по коридору между Муре и Бурдонклем; все трое что-то обсуждали, негромко, но оживленно. Столовая для заведующих отделами и их помощников находилась прямо напротив. Бутмон увидел проходившего Муре, встал из-за стола, поскольку уже кончил есть, и заговорил с ним о распрях в своем отделе и о том, как сложно руководить подчиненными в такой ситуации. Оба начальника слушали его с неудовольствием, им не хотелось жертвовать Робино – первоклассным продавцом, работавшим еще при жизни мадам Эдуэн. Но едва речь зашла о галстуках, как Бурдонкль вскипел. Он что, с ума сошел, этот Робино, – посредничать и добывать их продавщицам приработки?! Дирекция платит этим девицам достаточно хорошее жалованье; если они вздумают шить по ночам, усталость скажется на их дневной работе в магазине, это всякому ясно; таким образом они обкрадывают свою фирму и вредят здоровью, которое им не принадлежит. Ночью положено спать, и все обязаны спать, а непокорных выставят за дверь!

– Ого, кажется, дело плохо, – заметил Ютен.

Трое мужчин, разговаривая, медленно прохаживались по коридору мимо распахнутой двери в столовую, и продавцы жадно смотрели на них, пытаясь истолковать каждый подмеченный жест. Они даже забыли о рисе в сухарях, где один из кассиров только что обнаружил пуговицу от кальсон.

– Я разобрал слово «галстуки», – сказал Фавье. – А вы заметили, как у Бурдонкля сразу побелел нос от злости?

Однако и сам Муре разделял возмущение своего компаньона. Продавщица, вынужденная шить галстуки ночами, – это казалось ему покушением на устои «Дамского Счастья». Кто она такая – эта дуреха, не способная обеспечить себя с помощью жалованья и премиальных?! Но стоило Бутмону назвать имя девушки, как он смягчился и тут же нашел ей оправдание. Ах да, это новенькая, такая тщедушная девчушка, не очень-то умелая, но обремененная какой-то родней, как ему говорили. Бурдонкль прервал Муре, заявив, что ее следует немедленно уволить. Он с самого начала знал, что из этой замухрышки ничего хорошего не выйдет; казалось, в нем говорит какая-то личная скрытая злоба. Муре, чуточку смутившись, принужденно рассмеялся:

– Господи, нельзя же быть таким жестоким, – может, простим ее на первый раз? Достаточно вызвать ее в дирекцию и отчитать. В сущности, вся вина лежит на Робино, который соблазнил девушку этим заработком, а ведь должен был, напротив, отвадить ее от таких дел, будучи опытным, заслуженным продавцом, знающим принципы нашей фирмы!

– Ого, кажется, теперь хозяин смеется! – заметил Фавье, когда трое собеседников снова прошли мимо распахнутой двери.

– Ах, черт побери! – выругался Ютен. – Ну, если они все-таки навяжут нам этого Робино, придется устроить им светопреставление!

Бурдонкль пристально посмотрел на Муре и с легким презрением покачал головой, давая понять, что все понял и считает его поведение легкомысленным. Бутмон снова начал жаловаться: его продавцы грозятся уйти, а ведь среди них есть превосходные работники. Но главным доводом, убедившим обоих начальников, явилось сообщение о том, что Робино завел дружбу с Гожаном: ходят слухи, что тот подбивает его построить свой магазин в этом же квартале и предлагает самый что ни на есть щедрый кредит, лишь бы только нанести ущерб «Дамскому Счастью». Наступила тяжкая пауза. Вот оно что: значит, Робино замыслил войну? Муре слегка помрачнел, однако сделал вид, что ему все нипочем, и уклонился от окончательного решения, словно речь шла о пустяках. Мол, сперва нужно потолковать с Робино, а там видно будет. И он принялся подшучивать над Бутмоном, отец которого, хозяин скромной лавки в Монпелье, приехал позавчера в Париж и чуть не задохнулся от испуга и возмущения, попав в огромный холл, где безраздельно царил его сын. И они посмеялись над стариком, который скоро пришел в себя и начал хаять все подряд, объявив с апломбом, присущим всем южанам, что эти нововведения разорят магазин дотла.

– А вот и Робино! – прошептал заведующий отделом. – Я отослал его в сортировочную, чтобы избежать открытого конфликта… Простите за настойчивость, но ситуация сильно обострилась – нужно срочно что-то решать.

Робино и в самом деле прошел мимо них, поклонившись, и сел к столу.

Но Муре повторил:

– Там видно будет.

И они ушли. Ютен и Фавье тщетно смотрели в коридор – те больше не появились, и это их успокоило. Неужто директора станут теперь спускаться сюда ежедневно и считать каждый съеденный кусок? Веселые дела, нечего сказать, если за ними будут следить даже за столом! На самом деле их злость объяснялась тем, что они увидели вернувшегося Робино, а благодушие директора заставило их усомниться в успешном исходе затеянной ими войны. Они перешли на шепот и стали искать новый повод для обид.

– Я подыхаю с голоду! – громко произнес Ютен. – После такого обеда хочется есть еще больше, чем когда садишься за стол!

А ведь он уже съел две порции конфитюра – свою и ту, что обменял на рис. И все же закричал во весь голос:

– Эх, разориться, что ли, еще на одну?.. Виктор, давай сюда третью порцию!

Официант уже раздал почти все десерты. Затем он принес кофе: те, кто его пил тут же, на месте, платили по три су за чашку. Некоторые продавцы выходили в коридор, ища укромный уголок, чтобы покурить. Другие, разомлев, так и сидели у столов, загроможденных грязной посудой, – скатывали шарики из хлебного мякиша, вяло обсуждали одни и те же истории, уже не замечая ни запаха подгоревшего сала, ни душной жары, от которой багровели лица. В помещении с запотевшими стенами и сводами в пятнах плесени нечем было дышать. Делош, объевшийся хлебом, молча стоял в углу, переваривая пищу и глядя наверх, в оконце: это было его обычное послеобеденное развлечение – любоваться ногами прохожих, от ступней до щиколоток; грубые башмаки, элегантные сапоги, изящные женские ботинки мелькали на миг в узком отверстии, образуя нескончаемый парад живых ног, одних лишь ног, ни туловищ, ни голов. В дождливые дни все они были очень грязными.

– Как, уже пора? – воскликнул Ютен.

И действительно, в конце коридора зазвонил колокол – нужно было освободить места для третьей смены. Официанты уже входили в залы с ведрами теплой воды и губками, готовясь протирать клеенки на столах. Залы медленно пустели, продавцы возвращались в свои отделы, лениво поднимаясь по лестнице. А повар в кухне снова встал на свое место у раздаточного окна, между чанами с говядиной и скатом, вооружившись большой вилкой и половником, чтобы снова и снова наполнять тарелки ритмичными движениями хорошо отлаженного механизма.

Ютен и Фавье, поднимавшиеся последними, столкнулись с Денизой.

– Господин Робино вернулся, мадемуазель, – с издевательской учтивостью сообщил первый из них.

– Он там еще обедает, – добавил второй, – но если вам невтерпеж, то можете войти.

Дениза, даже не посмотрев на них, молча продолжала спускаться по лестнице. Однако, проходя мимо открытой двери зала для заведующих и их помощников, не утерпела и заглянула туда. Робино действительно сидел за столом. Значит, нужно попытаться переговорить с ним после обеда; и девушка направилась дальше, к своему залу в конце коридора.

Женщины обедали в двух отдельных помещениях. Дениза вошла в первое из них. Здесь также некогда находился винный погреб, ныне превращенный в столовую, только чуть более комфортную, чем мужская. На овальном столе в центре комнаты лежали только пятнадцать приборов, вино было разлито по графинам, а справа и слева красовались два блюда – одно с говядиной под соусом, второе со скатом. Двое официантов в белых фартуках обслуживали женщин, что избавляло их от ожидания перед раздаточным окном. Дирекция сочла, что так будет пристойнее.

– Вы что, куда-то заходили? – спросила Полина; она уже сидела за столом и отрезала себе хлеб.

– Да, – солгала Дениза, покраснев, – я провожала покупательницу в кассу.

Клара подтолкнула локтем сидевшую рядом с ней продавщицу. Что это нынче творится с растрепой – прямо сама не своя! Получает письмо за письмом от своего любовника, потом бегает как угорелая по магазину – якобы ей поручили сходить в мастерскую, а там и ноги ее не было. Нет, как-то все это подозрительно! И Клара, жуя своего ската без всякого отвращения, с аппетитом девушки, знавшей в детстве лишь прогорклое сало, заговорила про жуткую драму, о которой кричали все газеты:

– Вы читали, как мужчина располосовал бритвой горло своей любовницы?

– Ну и что такого, – ответила молоденькая бельевщица с хорошеньким нежным личиком. – Он ведь застукал ее с другим, сама виновата.

Полина возмущенно вскинулась:

– Ничего себе! Значит, если девушка кого-то разлюбила, ей можно и глотку за это перерезать?! Ну знаете ли… – И она, не договорив, окликнула официанта: – Пьер, это не мясо, а подошва, его не разжевать. Скажите там, на кухне, чтоб мне сделали омлет, – я приплачу. Да только попышнее, пожалуйста!

У Полины всегда были при себе сладости; в ожидании своего заказа она вынула из кармана шоколадные конфетки и начала есть их с хлебом.

– Конечно, с такими господами шутки плохи, – согласилась Клара. – Бывают же на свете эдакие ревнивцы! Вот я еще слышала, как один рабочий скинул свою жену в колодец.

Она не спускала глаз с Денизы, и ей показалось, что она угадала правду: та побледнела. Значит, эта недотрога и впрямь обманула своего любовника и теперь испугалась, что тот ее отлупит. Вот была бы потеха, если б он ее отделал прямо в магазине, – небось этого-то она и боится. Но тут разговор зашел о другом: одна из продавщиц стала рассказывать, как она чистит бархат. Потом заговорили о пьеске, которую дают в «Гете», – там маленькие девочки отплясывают куда лучше, чем взрослые танцовщицы. Полина, которой сперва показалось, что ее омлет пережарен, покривилась, но, отведав его, нашла вполне съедобным и опять повеселела.

– Ну-ка, передайте мне вино, – попросила она Денизу. – Почему бы вам тоже не заказать омлет?

– О, с меня вполне хватит говядины, – ответила девушка; чтобы избежать лишних расходов, она ела только то, что подавали, какой бы отвратительной ни была эта пища.

Когда официант принес рис с тертыми сухарями, женщины возмутились: они уже оставили его нетронутым на прошлой неделе и надеялись, что больше эту гадость не подадут. Одна лишь Дениза, наслушавшись рассказов Клары и еще больше испугавшись за Жана, машинально съела рис, не замечая, с каким отвращением на нее смотрят окружающие. Девицы наперебой заказывали дополнительные блюда, объедались конфитюром – здесь считалось «шикарным» питаться за свои деньги.

– А знаете, что объявила дирекция? – сказала хорошенькая продавщица из отдела белья. – Она обещала…

Но ее тут же со смехом прервали: хватит, надоело уже это начальство! Все обедающие пили кофе, кроме Денизы: она уверяла, что плохо его переносит. После десерта женщины засиделись перед пустыми чашками – и продавщицы из бельевого, похожие в своих шерстяных платьицах на простеньких мещанок, и девушки из отдела готового платья, с салфетками на груди, чтобы не запачкать свои шелковые наряды, – точь-в-точь знатные дамы, спустившиеся в людскую, чтобы пообедать вместе со служанками. Официанты открыли было заслонку отдушины, чтобы хоть как-то освежить душный, зловонный воздух столовой, но ее сразу пришлось затворить – на улице так грохотали фиакры, словно ездили прямо тут, по столу.

– Тихо! – шепнула Полина. – Этот скот явился!

То был инспектор Жув. Он любил наведаться в столовую к концу обеда, особенно в зал для женщин. Впрочем, это входило в его обязанности. Старик заявлялся сюда с приторной улыбочкой, иногда заговаривал с девушками, спрашивал, довольны ли они обедом. Но поскольку он всем надоел, они спасались бегством, хотя колокол еще не возвестил конец перерыва, – Клара исчезла первой, за ней последовали остальные. В столовой остались только Дениза и Полина, которая уже выпила кофе и снова сосала конфетки.

– Ну ладно, я пошла, – сказала она, вставая из-за стола, – хочу отправить рассыльного за апельсинами. А вы идете?

– Скоро пойду, – ответила Дениза, жуя хлебную корочку: она решила выйти последней, чтобы переговорить с Робино где-нибудь на лестнице.

Когда девушка увидела, что оказалась наедине с Жувом, ей стало не по себе; она тоже направилась к двери. Но тут инспектор загородил ей дорогу со словами:

– Мадемуазель Бодю…

Он стоял перед ней, улыбаясь с отеческим видом. Густые сивые усы и волосы бобриком придавали ему вид почтенного бывалого воина, на выпяченной груди красовалась орденская ленточка. И Дениза успокоилась.

– Что вам угодно, господин Жув? – спросила она.

– Нынче утром я приметил, как вы там наверху, за коврами, болтали с подружкой. Вам известно, что это нарушение правил, и если я представлю рапорт… Похоже, эта Полина очень вас любит? – Его усы подрагивали, огромный бугристый нос – признак животного вожделения – побагровел. – Ну так как же? С чего это вы так милуетесь?

Дениза ничего не поняла, но слегка встревожилась. Инспектор подошел слишком близко, дышал ей в лицо.

– Да, правда, господин Жув, мы с ней разговаривали, – пролепетала девушка. – Но разве это преступление – поболтать несколько минут?.. Вы всегда так добры ко мне, спасибо вам.

– А мне не полагается быть добрым, – ответил он. – Я обязан нести свою службу. Но вы такая пригожая барышня…

С этими словами Жув придвинулся поближе, и тут Дениза испугалась не на шутку. Ей вспомнились рассказы Полины, да и все прочие истории, услышанные от продавщиц, – якобы инспектор так запугивал некоторых провинившихся, что им приходилось покупать его снисходительность. Правда, в магазине он ограничивался мелкими любезностями: благосклонно похлопывал по щечкам безропотных девушек, брал их за руки, поглаживал и долго не отпускал, как бы по рассеянности. Все это выглядело вполне невинно, и Жув давал волю своему животному вожделению только за стенами магазина, когда жертва соглашалась прийти к нему домой, на улицу Муано, «выпить чашку чая с тартинками».

– Оставьте меня, – прошептала девушка, отступив назад.

– Ну-ну, вы же не будете дичиться друга, который покрывает ваши делишки… Будьте полюбезнее, приходите ко мне сегодня вечерком посидеть за чаем с тартинками. Приглашаю от чистого сердца.

Но теперь Дениза уже возражала в полный голос, твердя:

– Нет! Нет!

Столовая была пуста, официант куда-то пропал. Жув, чутко прислушиваясь к звукам в коридоре, быстро огляделся; возбужденный до крайности, он уже забыл о своем служебном достоинстве, о невинных отеческих вольностях и попытался поцеловать ее в шею, бормоча:

– Ах ты, злючка… дикарка… Ну можно ли быть недотрогой, с такими-то волосами! Так вы приходите вечерком, поразвлечемся…

Багровое лицо старика было уже совсем близко; девушка чувствовала его тяжелое прерывистое дыхание, и ее замутило от испуга и отвращения. Собравшись с силами, она оттолкнула Жува так резко, что он пошатнулся и едва не упал на стол. К счастью, перед ним стоял стул, на который старик и рухнул, но при этом от сотрясения на столе опрокинулся графин с вином, и оно забрызгало белый галстук инспектора и его красную ленточку. Старик даже не подумал отряхнуться, он сидел, задыхаясь от ярости, ошеломленный резким отпором девушки. Как она посмела – он ведь ни к чему ее не принуждал, ничего такого не хотел, пригласил к себе по доброте душевной!

– Ну, вы об этом пожалеете, мадемуазель, помяните мое слово!

Дениза выбежала из столовой. Как раз в этот момент зазвонил колокол, и девушка, все еще дрожавшая от потрясения, забыла о Робино, поднялась в свой отдел, а потом уже не смела и думать о том, чтобы спуститься. Теперь, в разгар дня, солнце буквально раскалило фасад магазина со стороны площади Гайон, и в салонах второго этажа все задыхались от жары, несмотря на плотные шторы. Несколько женщин, которые забрели в отдел, издергали девушек капризами, но так ничего и не купили. Весь отдел зевал от скуки под сонным взглядом мадам Орели. Наконец, около трех часов дня, Дениза увидела, что начальница задремала, тихонько выскользнула из отдела и побежала через весь магазин, приняв озабоченный вид. Чтобы сбить с толку любопытных, которые могли за ней проследить, девушка не сразу пошла вниз, в отдел шелков: сначала она притворилась, будто у нее есть дело в секции кружев, окликнула Делоша, задала ему какой-то невинный вопрос, потом, спустившись на первый этаж, прошла через отдел руанских ситцев и уже вошла было в отдел галстуков, как вдруг в изумлении замерла на месте: перед ней стоял Жан.

– Господи, что ты тут делаешь? – побледнев, пролепетала девушка.

Жан был в своей рабочей блузе, с непокрытой головой; его растрепанные светлые волосы падали завитками на нежную, почти девичью шею. Он стоял перед витриной с узкими черными галстуками и, казалось, о чем-то мучительно размышлял.

– Что ты тут делаешь? – повторила Дениза.

– Как – что? Тебя дожидаюсь… Ты же мне запретила приходить в твой отдел. Ну вот я вошел сюда, но никому ничего не сказал, можешь не волноваться. Если хочешь, притворись, будто мы незнакомы.

Продавцы уже поглядывали на них с недоумением. Жан понизил голос до шепота:

– Знаешь, она решила прийти вместе со мной. Да-да, она здесь, ждет на площади, у фонтана… Дай мне пятнадцать франков, иначе мы погибли, это так же верно, как то, что светит солнце!

Дениза была потрясена. Служащие уже навострили уши и хихикали, довольные этим нежданным развлечением. Вспомнив, что за отделом галстуков есть дверь, ведущая в подвал, девушка поспешно втолкнула туда брата и заставила спуститься. Жан шел вниз, продолжая несвязно рассказывать свою историю, подыскивая убедительные объяснения и боясь, что сестра ему не поверит:

– Эти деньги не для нее – она-то женщина порядочная… А ее мужу и вовсе наплевать на какие-то пятнадцать франков! Он свою жену не уступил бы никому и за миллион. У него фабрика клея, разве я тебе не говорил? Такие приличные люди… Нет, это для одного мерзавца, ее друга, который нас застукал, и вот, понимаешь, если я ему не дам эти пятнадцать франков, то он сегодня же вечером…

– Замолчи! – прошептала Дениза. – Не сейчас… Иди же скорей!

Они спустились в отдел доставки покупок. Стоял мертвый сезон, и казалось, что просторное подземелье дремлет в тусклом, белесом свете, сочившемся из отдушин. Под его сводами было холодно, царила мертвая тишина. Только один служащий вынимал из отсека несколько свертков, предназначенных для квартала Мадлен. На большом сортировочном столе сидел, болтая ногами, Кампьон, начальник службы доставки, и смотрел на них во все глаза.

А Жан все говорил и говорил:

– У ее мужа такой огромный нож…

– Да иди же наконец! – твердила Дениза, толкая его вперед.

Они вошли в один из узких коридоров, круглые сутки освещаемых газом. С обеих сторон, в глубине темных ниш, за деревянными решетками громоздились кипы товаров. Наконец Дениза остановилась подле одной из ниш. Здесь их, конечно, никто не увидит, но ходить сюда запрещалось, и девушка дрожала от страха. А Жан все не унимался:

– Если эта скотина заговорит, нам конец – у ее мужа такой огромный нож…

– А где я тебе возьму пятнадцать франков?! – в отчаянии воскликнула Дениза. – Когда же ты наконец образумишься? Почему с тобой все время случаются такие жуткие истории?

Жан покаянно бил себя кулаком в грудь. Он и сам не понимал, что́ говорит, путая правду с любовными фантазиями, а в действительности попросту придумывал для сестры всякие страшные случаи, чтобы оправдать свою вечную нужду в деньгах.

– Клянусь тебе всем святым, что это чистая правда! Знаешь, я ее обнимал… вот так, и она меня целовала…

Дениза, выйдя из себя, наконец оборвала его; теперь она уже вспылила:

– Да не желаю я слушать про твои мерзости, держи их при себе! Это гадко, слышишь? Просто гадко! Ты тянешь из меня деньги каждую неделю, а я бьюсь изо всех сил, чтобы отдавать тебе эти монеты по сто су. Да знаешь ли ты, что мне приходится работать по ночам?! Да-да, я теперь шью по ночам… ты бы хоть подумал, что лишаешь куска хлеба своего младшего брата!

Жан побледнел, изумленно разинул рот. Неужто он и впрямь вел себя мерзко? Нет, он искренне не понимал, в чем виноват, – с самого детства он привык по-свойски обходиться с сестрой, и ему казалось вполне естественным облегчать перед ней душу. Ему больно было слышать, что она проводит ночи за шитьем, а мысль о том, что она убивается на этой работе, что он обирает Пепе, потрясла его так, что он заплакал.

– Ты права, я негодяй! – воскликнул он сквозь слезы. – Но тут нет ничего мерзкого, напротив, – вот почему это повторяется и повторяется… Моей нынешней уже двадцать лет, и она просто хотела подшутить надо мной, потому что мне только семнадцать… Господи, как же я себя кляну! Я готов сам себе пощечин надавать! – И, схватив сестру за руки, он начал целовать их, обливая слезами. – Ну пожалуйста, дай мне пятнадцать франков, – клянусь, это будет в последний раз… Или нет, не давай ничего, лучше уж я умру. Если ее муж убьет меня, тебе будет облегчение! – И, увидев, что Дениза тоже разрыдалась, устыдился самого себя. – Господи, я сам не знаю, что говорю. Может, он и не хочет никого убивать… Обещаю тебе, сестренка, мы как-нибудь уладим это. Ладно, я пошел, прощай…

Но тут их всполошил шум шагов в конце коридора. Дениза поспешно втолкнула брата в темный уголок за нишей с тюками. В течение нескольких секунд они слышали только шипение ближайшего газового рожка. Потом шаги стали приближаться, и Дениза, выглянув из своего укрытия, узнала инспектора Жува, который шел в их сторону своей обычной размеренной походкой. Как он здесь очутился – случайно или кто-то, следивший за ними, предупредил его? Обезумев от страха, девушка вытащила Жана из темного угла, где они прятались, толкнула в спину, заставив бежать, и сама побежала следом, несвязно повторяя:

– Уходи… уходи…

Оба мчались что есть мочи, слыша позади топот сапог и натужное пыхтение папаши Жува, который гнался за ними. Дениза и Жан снова пробежали через подвал доставки товаров и остановились только у подножия лестницы, чей застекленный подъезд выходил на улицу Мишодьер.

– Беги… беги… – твердила Дениза. – Так и быть, я пришлю тебе пятнадцать франков… если смогу.

Жан, ошарашенный вконец, сбежал. И подоспевший инспектор, который едва переводил дух, увидел только мелькнувшую полу белой блузы да светлые растрепанные кудри парня. С минуту старик молчал, шумно отдуваясь, чтобы вернуть себе достойный вид. Теперь на нем был новенький белоснежный галстук бантом, видимо взятый из бельевого отдела.

– Ну и ну! Хорошенькое дело, мадемуазель, – вымолвил он наконец трясущимися губами. – Да, ничего не скажешь, хорошенькое дело… Неужели вы думаете, что я потерплю подобные мерзости здесь, в подвале?! Да-да, мерзости!

Он клеймил девушку этим словом, повторяя и повторяя его, пока она шла по лестнице в свой отдел, не в силах сказать что-нибудь в свое оправдание. Теперь она кляла себя за то, что так безрассудно пустилась бежать. Ну почему она не объяснила Жуву, в чем дело, не показала брата?! Теперь о ней опять пойдут грязные сплетни, и сколько бы она ни клялась, никто ей не поверит. И девушка, совсем забыв о Робино, вернулась прямо в свой отдел.

А Жув тотчас отправился в дирекцию с рапортом. Но дежурный сказал ему, что хозяин вызвал к себе Бурдонкля и Робино, – уже четверть часа они беседуют втроем. Дверь в кабинет была приоткрыта, и инспектор услышал, что Муре весело расспрашивает помощника заведующего, как тот провел свой отпуск. Об увольнении и речи не было, – напротив, дальше разговор зашел о некоторых нововведениях в отделе.

– У вас ко мне дело, Жув? Ну так заходите! – крикнул Муре.

Однако инспектора удержало какое-то шестое чувство; он предпочел дождаться, когда выйдет Бурдонкль, и доложил ему о случившемся. Они медленно прошли мимо отдела шалей, держась рядом; Жув, наклонившись к Бурдонклю, говорил полушепотом, а тот слушал внимательно, с непроницаемым лицом. И только проронил:

– Итак, все ясно.

Они уже стояли перед отделом готового платья. Бурдонкль вошел как раз в тот момент, когда мадам Орели распекала Денизу: где она пропадала? Уж на этот раз она не посмеет утверждать, что ее послали в ателье! Эти постоянные отлучки терпеть больше невозможно!

– Мадам Орели! – позвал Бурдонкль.

Он решил расправиться с девушкой самостоятельно, не спрашивая разрешения Муре, опасаясь, что тот опять проявит слабость. Начальница подошла к нему и вполголоса повторила свои претензии к Денизе. Весь отдел затаил дыхание, предчувствуя скорую расправу. Наконец мадам Орели величаво обернулась к продавщицам и позвала:

– Мадемуазель Бодю! – На ее пухлом царственном лике застыло выражение жестокого, неумолимого всевластия. – Пройдите в кассу!

Эти страшные слова прозвучали как гром небесный в салоне, где сейчас не было ни одной покупательницы. Дениза, смертельно побледнев, застыла на месте. Потом бессвязно пробормотала:

– Я? Меня… Но почему? Что я такого сделала?

Бурдонкль жестко ответил, что она и сама это знает и оправдываться бесполезно; потом упомянул о галстуках и наконец едко добавил, что хороша была бы репутация их магазина, если бы все продавщицы миловались с ухажерами по подвалам.

– Но это же был мой брат! – вскричала девушка с гневным возмущением оскорбленной девственницы.

Маргарита и Клара злорадно захохотали; даже мадам Фредерик, обычно такая терпимая, недоверчиво покачала головой. Опять история с «братом» – это же глупо, наконец! И тогда Дениза, смолкнув, обвела взглядом их всех – Бурдонкля, невзлюбившего ее с первой же минуты; инспектора Жува, готового выступить обвинителем, от которого девушке не приходилось ждать защиты; продавщиц, которых за эти девять месяцев так и не растрогала ее готовность с улыбкой преодолевать трудности, – все они ликовали оттого, что ее выгоняют. Так стоит ли оправдываться и умолять о пощаде, если тут ее все ненавидят?! И Дениза вышла, не промолвив ни слова, даже не бросив последнего взгляда на этот салон, где так долго боролась с судьбой.

И только стоя в одиночестве у лестницы холла, девушка почувствовала, как больно сжалось ее сердце. Здесь никто ее не любил, однако внезапное воспоминание о Муре заставило ее поколебаться. Нет, она не должна покорно принять такое несправедливое увольнение! А что, если и он поверит в эту грязную историю – свидание с любовником в подвале магазина? При этой мысли девушку обжег стыд – такого тягостного чувства она доселе никогда не испытывала. Нужно непременно найти Муре, объяснить все как есть, просто чтобы он знал правду, – тогда ей легче будет уйти. И прежний леденящий страх, который всегда охватывал Денизу в присутствии Муре, вдруг вылился в жгучую потребность увидеть его, не покидать магазин до тех пор, пока она не поклянется ему, что никогда не принадлежала другому.

Было около пяти часов дня, магазин медленно возвращался к жизни в свежем воздухе подступавшего вечера. Дениза решительным шагом направилась к дирекции. Но когда она оказалась перед дверью кабинета, ее снова охватило беспросветное отчаяние. Девушка чувствовала, что не сможет вымолвить ни слова под гнетом постигших ее жизненных неудач. Муре, конечно, не поверит ей, посмеется, как те, другие; и при этой мысли страх заставил ее отступить. Все было кончено; лучше уж страдать одной, в безвестности, подобной смерти. И девушка, даже не переговорив ни с Полиной, ни с Делошем, пошла прямо в кассу.

– Мадемуазель, – сказал служащий, – вы проработали двадцать два дня, стало быть, вам причитается восемнадцать франков семьдесят су плюс семь франков процентов с продаж и премиальные… Все правильно?

– Да… Благодарю вас.

Взяв деньги, Дениза отошла от кассы, как вдруг встретила Робино. Он уже знал о ее увольнении и твердо обещал разыскать торговку галстуками. А пока вполголоса утешал девушку, горько сетуя: ну что это за жизнь, если человека в любой момент могут вышвырнуть на улицу, если он зависит от любого каприза начальства… они могли хотя бы заплатить ей за полный месяц! Дениза поднялась на чердак и попросила у мадам Кабен разрешения оставить в комнате свой сундучок, обещая прислать за ним вечером. Часы прозвонили пять раз, когда измученная девушка оказалась на тротуаре площади Гайон, посреди густой толпы и фиакров.

Тем же вечером Робино, вернувшись домой, обнаружил письмо из дирекции, с коротким извещением, что по причинам внутреннего порядка руководство магазина вынуждено отказаться от его услуг. Он отработал в этой фирме семь лет, еще днем дружески беседовал с обоими директорами – и это увольнение его точно громом поразило. А Ютен и Фавье праздновали победу в отделе шелков так же бурно, как Маргарита и Клара в отделе готового платья. Слава тебе господи, избавились, туда им и дорога, теперь здесь будет посвободнее! И только Полина и Делош, сталкиваясь в магазинной сутолоке, на бегу обменивались несколькими грустными словами, вспоминая Денизу, такую кроткую, такую чистосердечную.

– О господи, хоть бы ей повезло где-нибудь в другом месте! – вздыхал юноша. – Хотел бы я посмотреть, как она вернется сюда и покажет себя всем этим ничтожествам!

Бурдонкль оказался первым, на кого Муре обрушил свой гнев. Узнав об увольнении Денизы, он пришел в необъяснимую ярость. Обычно его не волновали перипетии, связанные с персоналом, однако в данном деле он усмотрел посягательство на свою власть, попытку злоупотребить его авторитетом. Почему такие приказы отдаются в обход директора – разве он уже не хозяин в своем магазине? Все, что здесь происходит, должно делаться с его, и только с его ведома, а ослушников он попросту уничтожит! Затем Муре сам лично изучил все обстоятельства этого дела и пришел в еще большее раздражение, которого даже не мог скрыть: бедная девушка не лгала, это был действительно ее брат: Кампьон узнал парня. Так за что же ее уволили? И он даже решил взять ее обратно. Бурдонкль покорно перенес эту бурю: его сильной стороной было пассивное сопротивление. Он молча слушал, молча приглядывался к Муре и, наконец дождавшись, когда тот устал бушевать, многозначительно сказал:

– Для всех лучше, что она ушла.

Муре осекся на полуслове, покраснел.

– Ну что ж, может, вы и правы, – сказал он с принужденным смехом. – Давайте-ка спустимся и проверим, как идет торговля. Похоже, дела налаживаются: вчера выручка составила почти сто тысяч франков.

С минуту растерянная Дениза постояла на тротуаре, под еще жарким послеполуденным солнцем. Июльский зной нагревал воду в сточных канавах, Париж купался в белесом летнем свете с его слепящими бликами. Несчастье свершилось так внезапно, девушку выгнали так безжалостно, что она никак не могла сообразить, что ей теперь делать, куда идти, и только машинально перебирала в кармане свои двадцать пять франков семьдесят су.

К «Дамскому Счастью» сплошной чередой подъезжали фиакры, мешая Денизе сойти с тротуара; наконец она пробежала между двумя экипажами, пересекла площадь Гайон и направилась было к улице Луи-ле-Гран; потом, передумав, свернула на улицу Сен-Рок. Она так и не решила, что ей делать, и, постояв на углу улицы Нёв-де-Пти-Шан, в конце концов зашагала по ней, то и дело боязливо озираясь. Но вот ей попался по дороге пассаж Шуазель; она вошла туда, очутилась, сама не зная как, на улице Монсиньи, а за ней – все на той же Нёв-Сент-Огюстен. У Денизы сильно шумело в голове; при виде какого-то рассыльного ей смутно вспомнился сундучок с вещами, но куда его доставить, а главное – зачем? – ведь еще час назад у нее было жилье, где она могла приклонить голову!

И девушка, подняв глаза, начала осматривать окна домов. Вывески следовали сплошной чередой. Она видела их смутно, сквозь какую-то пелену, – ее то и дело сотрясала внутренняя дрожь. Каким образом она внезапно очутилась на улице одна, потерянная в этом чужом огромном городе, без поддержки, без денег?! И все-таки нужно было где-то есть, где-то спать. Улицы сменяли одна другую – улица Мулен, улица Сент-Анн… Девушка бродила по кварталу, возвращаясь в одно и то же место – к одному-единственному перекрестку, который так хорошо знала. Внезапно Дениза остановилась как вкопанная – перед ней снова выросло здание «Дамского Счастья» – и, чтобы спастись от этого наваждения, бросилась на улицу Мишодьер.

На ее счастье, Бодю в эту минуту не стоял на пороге «Старого Эльбёфа» – лавка с ее мрачными витринами выглядела мертвой. Ни за что на свете Дениза не посмела бы явиться к дяде: в последнее время он делал вид, будто не узнаёт ее, и девушка понимала, что не может свалиться ему на голову после того несчастья, какое он ей и предсказывал. И вдруг на другой стороне улицы она заметила желтую табличку: «Сдается меблированная комната». Здесь такое объявление ее не отпугивало – очень уж убогим выглядел дом. Минуту спустя она его вспомнила – это была лавка зонтов, низенькое трехэтажное строение с фасадом ржавого цвета, затерянное между «Дамским Счастьем» и старинным особняком Дювийяра. На пороге стоял Бурра, напоминавший своей буйной шевелюрой и лохматой бородой древнего пророка; он держал трость, изучая сквозь очки ее набалдашник из слоновой кости. Старик был арендатором этого дома и подсдавал меблированные комнаты на двух верхних этажах, выгадывая таким образом на своей квартирной плате.

– Вы сдаете комнаты, господин Бурра? – спросила Дениза, словно ей кто-то подсказал эти слова.

Подняв глаза под косматыми бровями, Бурра с минуту удивленно глядел на нее. Он прекрасно знал здешних девиц. И потому сказал, отметив ее бедное чистенькое платьице и скромную манеру держаться:

– Вам она не подойдет.

– Но сколько вы за нее берете? – настаивала Дениза.

– Пятнадцать франков в месяц.

Девушка попросила показать ей комнату. Войдя в тесную лавку и заметив, что Бурра все еще поглядывает на нее с удивлением, она рассказала ему о своем увольнении и нежелании стеснять дядю. В конце концов старик снял ключ с доски в темной задней каморке, где он и спал, и готовил себе еду; сквозь запыленное оконце виднелся крошечный, с пару метров шириной, внутренний дворик, откуда в лавку с трудом пробивался бледный дневной свет.

– Я пойду вперед, а вы глядите под ноги, не споткнитесь, – сказал Бурра, входя в сырой коридор на задах лавки.

Сам он споткнулся на первой же ступеньке лестницы, не переставая остерегать Денизу: аккуратней, здесь перила вплотную к стене; а тут, на повороте, дыра в полу; а там жильцы оставляют иногда ведра с помоями. Сама Дениза ровно ничего не различала в этой кромешной темноте, чувствуя лишь холод, идущий от старой сырой штукатурки. И только на втором этаже тусклый дневной свет, сочившийся из крошечного оконца, позволил ей разглядеть смутные, как в глубине стоячей воды, очертания прогнившей лестницы, черные от грязи стены и щербатые, облупленные двери.

– Будь одна из этих двух комнат свободна, вам было бы удобнее, – сказал Бурра, – но их постоянно занимают… гм… другие дамы.

На третьем этаже было чуть светлее, но зато еще более резко выступало убожество этого жилища. В первой комнате обитал подмастерье пекаря; вторая, в дальнем конце, была свободна. Когда Бурра отворил дверь, ему пришлось остаться в коридоре, чтобы Дениза смогла осмотреть комнату. Кровать, стоявшая за дверью, оставляла ровно столько свободного места, чтобы мог пройти один человек. В другом углу стоял ореховый комодик, а рядом – почерневший еловый стол и пара стульев. Постояльцам, готовившим себе еду, приходилось вставать на колени перед камином, в который был вделан глиняный очаг.

– Видит бог, тут не дворец, – сказал старик, – но вид из окошка приятный, можно любоваться прохожими на улице.

Заметив, что Дениза с удивлением разглядывает потолок в углу над кроватью, на котором некая случайная постоялица вывела копотью от свечки свое имя – Эрнестина, Бурра благодушно добавил:

– Если тут делать ремонт, то никогда не сведешь концы с концами… Ну вот, больше мне нечего вам предложить.

– Я согласна! – решительно заявила девушка.

Она уплатила за месяц вперед, попросила выдать ей постельное белье, пару полотенец и сразу же застелила кровать, радуясь тому, что теперь есть где приклонить голову. Часом позже она послала человека за сундучком, на этом и завершив свое устройство.

Два следующих месяца протекли в беспросветной нужде. Денизе нечем было платить за пансион Пепе, пришлось его забрать и устроить на ночлег в своей комнате, в большом старом кресле, которое одолжил ей Бурра. Теперь девушка могла тратить не более тридцати су в день, с учетом платы за комнату, питаясь одним сухим хлебом, чтобы покупать ребенку хоть немного мяса. В первые две недели дела еще кое-как шли: у нее оставалось десять франков на хозяйство; кроме того, она все-таки разыскала хозяйку галстучного магазина, и та отдала девушке заработанные восемнадцать франков тридцать су. А дальше дела приняли совсем скверный оборот. Тщетно Дениза обходила магазин за магазином – «Площадь Клиши», «Бон Марше», «Лувр»; мертвый сезон приостановил торговлю, более пяти тысяч служащих оказались на улице, и девушка повсюду слышала один ответ: приходите осенью. Тогда она решила заняться мелкими поденными работами, но, не будучи парижанкой и не зная, куда обратиться, соглашалась на любой, самый унизительный труд, за который даже не всегда получала плату. В некоторые вечера она кормила только Пепе, да и то одним супом, уверяя, что сама уже поела, и ложилась спать голодной, в лихорадке, от которой мутилось в голове, горели руки. Когда Жан навещал их в этой убогой каморке, он бил себя в грудь, громко каялся, называя себя последним негодяем, и Денизе приходилось утешать брата, а нередко и совать ему монету в сорок су, лишь бы доказать, что у нее есть сбережения. Она никогда не плакала на глазах у братьев. По воскресным дням, когда ей удавалось сварить кусок телятины, стоя на коленях у камина, в тесной каморке звенели веселые голоса обоих беззаботных мальчиков. Потом Жан возвращался к хозяину, Пепе мирно засыпал, а Дениза проводила очередную бессонную ночь, с ужасом думая о завтрашнем дне.

Ей мешали спать и другие страхи. Дамы со второго этажа принимали у себя мужчин поздней ночью, и нередко кто-нибудь из гостей, ошибившись этажом, начинал ломиться к ней в комнату. Бурра невозмутимо посоветовал девушке не отвечать, и она прятала голову под подушку, чтобы не слышать их брани. Затем ее сосед, пекарь, тоже решил поразвлечься: он возвращался с работы ранним утром и подстерегал Денизу, когда та выходила из комнаты за водой; а потом провертел дырки в перегородке и стал подсматривать за девушкой, когда та умывалась; пришлось ей развесить на этой стене свою одежду. Но еще больше она страдала от непристойностей на улице, от назойливых приставаний прохожих. Стоило ей спуститься, чтобы купить свечу, и пройти несколько шагов по грязному тротуару старого квартала, этого средоточия разврата, как она слышала за спиной тяжелое дыхание и непристойные предложения; мужчины, смелевшие при виде убогого жилища девушки, преследовали ее чуть ли до порога. Окружающие дивились этой странной, нелепой стойкости: почему бы ей не завести любовника – ведь рано или поздно это все равно произойдет! Дениза и сама не смогла бы объяснить, почему она так упорно этому противится, терпя голод и нужду, среди нечистых желаний, которыми дышало все окружающее.

Однажды вечером, когда Денизе не на что было купить хлеба для Пепе, за ней увязался на улице какой-то господин с орденской ленточкой в петлице. У самого дома он осмелел и повел себя совсем уж грубо; девушка с трудом вырвалась и захлопнула дверь у него перед носом. А поднявшись в комнату, присела, чтобы отдышаться; у нее тряслись руки. Малыш уже спал. Что ему ответить, если он проснется и попросит есть? А ведь стоит ей только уступить, и конец нужде – у нее были бы и деньги, и новые платья, и уютная комната. Чего уж проще: все вокруг твердили, что тем всегда и кончается, что женщине невозможно прожить в Париже своим трудом. Но при этой мысли все в Денизе восставало – она не осуждала тех, кто продавал себя, просто ей самой претило все грязное и непристойное. Жизнь, по ее мнению, должна была строиться на благоразумии, на порядке и мужестве.

Дениза много раз мучительно раздумывала над этим. И в ее памяти начинала звучать старинная песня о невесте моряка, которую любовь охраняла от опасностей разлуки. В Валони она частенько напевала эту душещипательную песенку, глядя на пустынную улицу. Неужто в ее сердце таилось нежное чувство, помогавшее быть стойкой?! Девушка все еще вспоминала Ютена, хотя и с горечью. Каждый день она видела из окна, как он проходит мимо лавки, направляясь в магазин. Теперь, став помощником заведующего, Ютен шагал один, не удостаивая взглядом кланявшихся продавцов. Он никогда не смотрел наверх, и Денизе казалось, что ее печалит тщеславие молодого человека; зато она могла провожать его взглядом, не опасаясь быть замеченной. Но стоило девушке завидеть Муре, который также проходил каждый вечер под ее окном, как ее охватывала дрожь, сердце бешено колотилось в груди и она торопливо пряталась в глубине комнаты. Он не должен был знать, где она живет; вдобавок она стыдилась этого дома, боялась, что Муре может плохо подумать о ней, хотя вряд ли им суждено когда-нибудь встретиться.

Тем не менее Дениза все еще жила жизнью «Дамского Счастья». Ее комнатку отделяла от бывшего места работы – отдела готового платья – всего одна стена, и девушка с самого утра слышала нарастающий гомон толпы – свидетельство ожившей торговли. Малейший шум сотрясал дряхлую лачугу, притулившуюся сбоку к этому колоссу; она подрагивала в ритме его мощного пульса. Кроме того, Денизе не удавалось избегать случайных встреч с бывшими знакомыми. Дважды она сталкивалась на улице с Полиной, и та, соболезнуя бедственному положению девушки, настойчиво предлагала ей свою помощь; Денизе пришлось даже выдумать предлог, чтобы не приглашать Полину к себе или отказаться от воскресной встречи с подругой у Божэ. Но еще труднее было отделываться от безответной любви Делоша: юноша подстерегал ее на улице, он знал обо всех ее горестях, ждал под дверью, а однажды вечером предложил, якобы взаймы, тридцать франков – свои сбережения: чисто по-братски, как он объяснил, покраснев до ушей. Эти встречи заставляли девушку постоянно сожалеть о работе в магазине, приобщали к его внутренней жизни так, словно она и не покидала «Дамское Счастье».

Итак, у Денизы никто не бывал. И поэтому однажды днем она с удивлением услышала стук в дверь. Это был Коломбан. Она впустила его, но сесть не предложила. Молодой человек, крайне смущенный, невнятно поздоровался, спросил, как дела, заговорил о «Старом Эльбёфе». Неужели дядюшка Бодю прислал его, раскаявшись в своей суровости, – ведь доселе он даже не здоровался при встречах с племянницей, хотя не мог не знать, как она нуждается. Дениза начала расспрашивать приказчика, но тот смутился еще сильнее: нет-нет, его послал не хозяин; и наконец заговорил о Кларе: он, мол, хочет потолковать о Кларе. Мало-помалу, приободрившись, он стал просить у Денизы совета в надежде, что она замолвит за него словечко перед своей бывшей товаркой. Но просчитался: девушка решительно отказала ему, упрекнув в том, что он причиняет горе Женевьеве из-за этой бессердечной девки. Коломбан наведался к Денизе еще раз, и постепенно у него вошло в привычку заходить к ней. Эти визиты тешили его робкую любовь, и он вновь и вновь заводил один и тот же разговор, не в силах сладить со своим чувством, радуясь хотя бы тому, что может поговорить с человеком, который знал Клару. Таким образом, Дениза еще больше приобщилась к жизни «Дамского Счастья».

В конце сентября ситуация стала совсем безысходной. Пепе сильно простудился и захворал. Его нужно было кормить бульоном, а у нее не было денег даже на хлеб. Однажды вечером, когда Дениза разрыдалась в полном отчаянии, в том состоянии безнадежности, которое заставляет девушек либо идти на улицу, либо бросаться в Сену, к ней тихонько постучался Бурра. Старик принес хлеб и жестянку из-под молока, наполненную бульоном.

– Держите, это для малыша, – угрюмо сказал он. – И не плачьте так громко: вы беспокоите моих жильцов. – А когда Дениза, заплакав еще горше, начала его благодарить, бросил ей: – Да замолчите наконец… Зайдите ко мне завтра, у меня есть для вас работа.

С тех пор как «Дамское Счастье» нанесло Бурра смертельный удар, открыв у себя отдел тростей и зонтов, старик больше не держал продавцов. Чтобы сократить расходы, он всем занимался сам – чисткой, шитьем, мелким ремонтом. Впрочем, работы было мало: покупатели заглядывали в лавку так редко, что иногда ему и вовсе нечего было делать. Пришлось старику выдумать занятие для Денизы, когда на следующий день он усадил ее в углу своей лавки. Не мог же он допустить, чтобы его жильцы умирали с голоду.

– Вы будете получать сорок су в день, – объявил он. – Когда найдете работу получше, сможете уйти – скатертью дорожка.

Дениза робела перед стариком и закончила свою работу так быстро, что он не успел придумать ей другого занятия. В основном она должна была сшивать клинья шелка, чинить кружева летних зонтиков. В первые дни девушка боялась даже поднять голову, ей было не по себе, когда вокруг бродил этот старик, с его густой львиной гривой, крючковатым носом и пронзительными глазами под жесткими, клочковатыми бровями. Он говорил таким грубым, зычным голосом, так буйно жестикулировал, что матери в этом квартале пугали озорных детей, угрожая послать за ним, как посылают за жандармами. Однако местные мальчишки, проходившие мимо лавки Бурра, никогда не упускали случая выкрикнуть какую-нибудь гадость в его адрес, которую старик спокойно пропускал мимо ушей. Зато он с маниакальной яростью обличал «поганцев», бесчестивших его ремесло тем, что торгуют всякой дешевой дрянью, которой, по его словам, побрезговала бы и собака.

Денизу бросало в дрожь, когда Бурра яростно кричал ей:

– Искусство погибло, вы слышите, погибло!.. Где вы теперь сыщете приличную ручку для зонта? Трости они вам еще кое-как изготовят, но про набалдашники можете забыть!.. Найдите мне приличный набалдашник, и я вам выдам двадцать франков!

Ручки и набалдашники были гордостью Бурра; ни один резчик в Париже не умел изготовлять такие – легкие и прочные. Особенно искусно, с изысканной фантазией он выделывал набалдашники, непрестанно обновляя сюжеты, вырезая цветы, фрукты, зверюшек, головки, и все это в живой, свободной манере. Ему хватало обыкновенного перочинного ножа; он проводил за этим занятием целые дни, нацепив на нос очки и вперившись в кусок черного дерева или самшита. И при этом громко разглагольствовал:

– Свора бездельников! Воображают, что достаточно наклеить кусок шелка на китовый ус – и вот вам зонтик! А ручки закупают оптом, готовенькие!.. И торгуют этим барахлом! Нет, искусство погибло – вы слышите, погибло!

Вскоре Дениза привыкла к причудам Бурра. Старик разрешил Пепе спускаться в лавку – он обожал детишек. Когда малыш играл там, на полу, взрослым уже негде было повернуться, Дениза сидела в углу за починкой, сам хозяин – у витрины, вырезая ножичком свои поделки. Теперь каждый день приносил одни и те же заботы, одни и те же речи. Не отрываясь от своего занятия, старик говорил и говорил о «Дамском Счастье», объясняя, как проходила их жестокая схватка. Он арендовал этот дом с 1845 года и, согласно контракту, ежегодно платил хозяину тысячу восемьсот франков; однако, сдавая четыре комнаты, получал за них тысячу франков, а стало быть, отдавал ему только восемьсот франков, за лавку. Это была вполне скромная сумма, на себя он тратил сущие гроши и мог еще долго продержаться. Послушать его, так победа наверняка будет за ним – он одолеет этого монстра!

Потом вдруг, перестав разглагольствовать, спрашивал:

– Ну вот скажите, разве у них найдутся эдакие штучки?

И, прищурившись, разглядывал сквозь очки вырезанную голову дога с грозно ощеренными клыками как живого, – казалось, вот-вот зарычит. Пепе вскакивал с пола и, опираясь ручонками на колени старика, с восторгом разглядывал это чудище.

– Мне лишь бы свести концы с концами, а на остальное плевать! – продолжал Бурра, бережно обтачивая кончиком ножа язык дога. – Эти жулики лишили меня прибыли, но если мои доходы невелики, то убытку я тоже пока не терплю… ну или почти не терплю. И поверьте, я твердо решил: лучше погибнуть, чем уступить им!

И он воинственно размахивал своим ножом, а его седая грива вставала дыбом в этом приступе ярости. Иногда Дениза, не отрывая глаз от шитья, пробовала мягко урезонить старика:

– И все-таки, если бы вам предложили достойное возмещение, может, разумнее было бы согласиться?

Но тут свирепое упорство Бурра доходило до исступления:

– Никогда в жизни!.. Даже под страхом смерти не соглашусь, разрази меня гром!.. Срок аренды истечет только через десять лет, – стало быть, моего дома они еще десять лет не получат, разве что я подохну с голоду в этих четырех стенах, в запустении… Они уже дважды приступались ко мне, прямо с ножом к горлу. Предлагали двенадцать тысяч франков за лавку да еще восемнадцать тысяч выкупа за аренду – итого тридцать… Но им я даже за пятьдесят ничего не уступлю! Они у меня в руках, я их заставлю поплясать передо мной!

– Тридцать тысяч франков – солидная сумма, – увещевала его Дениза. – С такими деньгами вы могли бы перебраться куда-нибудь в другое место, подальше отсюда… А что, если они просто купят дом?!

Бурра, который заканчивал отделку собачьего языка, на минуту погружался в свое занятие; на его бледном лике Саваофа блуждала детская улыбка. Но потом он снова впадал в ярость:

– Насчет дома – нет, это мне не грозит! Они еще в прошлом году заговаривали об этом, предлагали восемьдесят тысяч франков, вдвое больше его нынешней стоимости. Но домовладелец, бывший зеленщик, такой же мошенник, как они, решил вытянуть из них побольше. Впрочем, все они меня побаиваются, знают, что я-то уж наверно не уступлю… Нет-нет, я здесь – и здесь останусь![26] Меня отсюда сам император со всеми его пушками не выгонит!

Дениза боялась дохнуть и усердно шила, пока старик выкрикивал невнятные угрозы, прерываясь лишь для того, чтобы нанести перочинным ножом последние штрихи на свое изделие: это еще только начало, скоро все увидят коренные перемены, у него есть идеи, которые начисто сметут всю их оптовую торговлю зонтами… В его гневных инвективах звучал горький вызов мелкого ремесленника-художника, восставшего против навязчивой пошлости этого вселенского базара.

В конце концов Пепе взбирался на колени Бурра и нетерпеливо тянул ручонки к вырезанной собачьей голове: «Дай, дай мне!»

– Погоди, малыш, – отвечал старик, и голос его неожиданно смягчался. – У него еще глаз нету, давай-ка сперва сделаем ему глаза. – И, тщательно отделывая глаз дога, он снова обращался к Денизе: – Слышите, как они гомонят там, за стенкой? Вот что меня злит больше всего, ей-богу! Грохот с утра до ночи, словно рядом поезда ходят!

Он утверждал, что от этого шума содрогается даже его рабочий столик, да и вся лавка ходит ходуном. Теперь сюда целыми днями не заглядывал ни один покупатель, тогда как в «Дамское Счастье» они ломились целыми толпами. Это было вечным поводом для его возмущения. Что ни день он слышал гомон за стеной: значит, отдел шелков опять выручил десять тысяч франков, никак не меньше; но бывали дни, когда там стояла тишина, и старик ликовал: ага, дождь пошел и торговля разом свернулась! Любые, даже самые слабые звуки и шорохи давали ему повод к бесконечным комментариям:

– Слыхали шум? – видать, кто-то там поскользнулся! Эх, скорей бы они все переломали себе ноги!.. Ага, вот теперь, дорогуша, дамы спорят насчет товара. Что ж, тем лучше! Тем лучше!.. А это знаете, что там за грохот? Это они покупки спускают в подвал. Вот мерзость-то!

Дениза боялась оспаривать едкие комментарии старика: стоило девушке раскрыть рот, как Бурра ехидно напоминал, как с ней мерзко поступили, уволив из магазина. Зато он готов был бесконечно слушать рассказы девушки о том, как она поступила в отдел готового платья, как трудно приходилось ей в самом начале, как тяжко было жить в убогой каморке под крышей, скверно питаться, терпеть бесконечные свары между продавцами; вот так они оба с утра до вечера говорили только о «Дамском Счастье», дыша одним воздухом с этим магазином, вслушиваясь в каждый звук, доносившийся оттуда.

– Ну дай же! – настойчиво повторял Пепе, протягивая ручонки к старику.

Голова дога была закончена. Бурра с шумным смехом то протягивал ее мальчику, то поднимал повыше, приговаривая:

– Берегись, не то укусит!.. Ладно уж, бери, только гляди не сломай, хотя это вряд ли… – И опять возвращался к своей навязчивой мысли, грозя кулаком в сторону магазина за стеной. – Давайте-давайте, сколько бы вы там ни толклись, мой дом вам не свалить… Скупите хоть всю нашу улицу, его вам не видать как своих ушей!

Теперь у Денизы был верный кусок хлеба, и она питала горячую благодарность к старому торговцу, чувствуя его сердечную доброту, скрываемую под внешней грубостью. Тем не менее девушке очень хотелось найти работу в другом месте: она прекрасно понимала, что Бурра, при полном упадке своей торговли, ничуть не нуждается в работнице и попросту придумывает для нее мелкие занятия из чисто человеческого сострадания. Так прошло полгода, и в магазинах начался зимний мертвый сезон. Денизе было ясно, что раньше марта ей работы не найти, как вдруг одним январским вечером Делош, поджидавший девушку у двери лавки, посоветовал ей наведаться к Робино, которому, возможно, нужны продавцы.

Еще в сентябре Робино все же решился купить у Венсара магазин, рискнув при этом шестьюдесятью тысячами франков – состоянием своей жены. За лицензию на торговлю шелками он уплатил сорок тысяч, после чего у него оставалось всего двадцать. Их было, конечно, недостаточно, но Робино поддержал Гожан, который обещал предоставить ему долгосрочный кредит. С тех пор как Гожан рассорился с хозяевами «Дамского Счастья», он мечтал создать конкуренцию этому колоссу и был твердо уверен в победе, собираясь завести вокруг него несколько специализированных магазинов с широким выбором товаров. Одни лишь богатые лионские фабриканты, такие как Дюмонтейль, могли мириться с условиями новых больших магазинов, за счет которых им удавалось сохранять свое огромное производство; зато прибыль они получали в основном с продажи тканей более мелким торговцам. Самому Гожану было далеко до Дюмонтейля. Он долго работал простым комиссионером, а собственную небольшую ткацкую мануфактуру завел только пять-шесть лет назад, но и сейчас на него работали ткачи-надомники, которым он поставлял сырье и платил сдельно. Такая система, повышавшая себестоимость товара, не позволяла ему бороться с Дюмонтейлем за поставки шелка в «Дамское Счастье». С тех пор он люто ненавидел этого фабриканта и решил сделать Робино орудием мести в своей ожесточенной битве с магазинами новой формации, которые обвинял в развале французской промышленности.

Придя к Робино, Дениза застала дома только его жену. Она была дочерью контролера, работавшего в дорожном ведомстве, ровно ничего не понимала в торговле и сохранила трогательную наивность пансионерки, воспитанной в монастырском пансионе Блуа[27]. Эта хорошенькая брюнетка обладала мягким, веселым нравом, который подчеркивал ее неотразимое очарование. Вдобавок она обожала своего супруга и жила только этой любовью. Дениза собралась было уйти, назвав госпоже Робино свое имя, как вдруг явился он сам и тотчас же согласился принять ее на работу, поскольку одна из двух его продавщиц как раз накануне уволилась, чтобы поступить в «Дамское Счастье».

– Они забирают к себе всех опытных работников, – сказал он. – Но относительно вас я могу быть спокоен, вы ведь не любите их так же, как я… Жду вас завтра.

Вечером Дениза, после долгих колебаний, смущенно объявила Бурра, что больше не будет у него работать. Старик разбушевался, начал обвинять ее в неблагодарности, но девушка со слезами на глазах дала ему понять, что не обманулась в причинах его великодушия; тут он, в свой черед, растрогался и утих, бормоча только, что скоро у него будет много работы, – она, мол, бросает его в тот момент, когда он собрался пустить в продажу изобретенный им новый зонт.

– А как же Пепе? – спросил он.

Мальчик действительно был главной заботой Денизы. Она боялась снова помещать его к мадам Гра, но и не могла держать целый день, с утра до вечера, в своей комнате.

– Ладно, пускай малыш сидит у меня в лавке, – решил старик. – Ему здесь хорошо… Мы с ним будем стряпать вместе. – И когда Дениза отказалась, пролепетав, что боится его затруднить, вскипел: – Черт возьми, да вы никак мне не доверяете? Не бойтесь, не съем я вашего мальца!

У Робино жизнь Денизы сразу переменилась к лучшему. Он платил ей шестьдесят франков в месяц и по обычаю, принятому в старых магазинах, кормил, вместо того чтобы платить процент с продаж. Вдобавок тут ее встретили приветливо; особенно ласкова была мадам Робино, неизменно улыбавшаяся за своим прилавком. Правда, ее супруг, замученный делами, иногда нервничал, бывал резок. И все же не прошло и месяца, как Дениза почувствовала себя членом семьи Робино, так же как другая продавщица, низенькая, немногословная женщина, страдавшая чахоткой. Хозяева безбоязненно обсуждали при них свои дела, сидя за столом в заднем помещении магазина, выходившем в просторный двор. Именно здесь однажды вечером и родился план кампании против «Дамского Счастья».

В тот день к ним на ужин пришел Гожан. Когда подали жаркое – традиционную баранью ногу, – он заговорил о делах своим слабым голосом лионца, сиплым от вечных туманов, поднимавшихся с Роны.

– Это уже просто грабеж! – твердил он. – Представьте себе: они приезжают к Дюмонтейлю, берут монополию на тот или иной рисунок ткани и увозят сразу триста рулонов со скидкой пятьдесят су за метр, а поскольку платят наличными, экономят еще восемнадцать процентов от общей суммы… Дюмонтейль часто не получает и двадцати сантимов прибыли. Он не закрывает фабрику лишь потому, что хочет обеспечить работой своих ткачей, – когда станки останавливаются, ремесло умирает… А у нас и станки послабее, и ткачи работают каждый сам по себе – где уж тут устоять, разве мы выдержим борьбу с ними?!

Потрясенный Робино даже забыл о еде.

– Триста рулонов! – прошептал он. – А я дрожу от страха, когда беру дюжину, да еще месяца на три… Конечно, они могут покупать на один-два франка дешевле, чем мы. Я тут подсчитал, что их цены на товары, указанные в каталоге, как минимум на пятнадцать процентов ниже наших… Вот что губит розничную торговлю.

Он пришел в полное уныние. Обеспокоенная жена ласково поглядывала на него. Все эти цифры сбивали ее с толку – она не разбиралась в коммерции и не понимала, почему мужчины так озабочены своими делами, когда можно просто смеяться и любить друг друга. Однако, раз уж ее супруг настроился на борьбу, она была готова воевать вместе с ним, да хоть умереть за своим прилавком!

– Не понимаю, почему бы всем остальным фабрикантам не объединиться? – воскликнул Робино. – Тогда мы могли бы диктовать им наши законы, вместо того чтобы жить по чужим!

Гожан, который попросил добавку, медленно пережевывал баранину.

– Почему? Да, почему же… Я ведь вам говорил: ткацкие станки должны работать повсюду – в окрестностях Лиона, в Гарде, в Изере; стоит им остановиться хоть на день, как хозяева терпят огромные убытки… Кроме того, мы с вами нанимаем иногда ткачей, имеющих десять, а то и пятнадцать станков, а значит, можем свободно управлять их работой, регулировать количество продукции, тогда как крупные фабриканты вынуждены искать все новые и новые рынки сбыта, ведь им нужно как можно скорее и выгоднее сбывать огромные количества тканей… Вот почему они пресмыкаются перед владельцами больших магазинов. Мне известно, что трое-четверо таких производителей буквально дерутся между собой за их заказы и сбывают им ткани даже себе в убыток. Зато они наверстывают потери на таких маленьких фирмах, как ваша. Да-да, все эти фабриканты существуют для них, а зарабатывают на вас… И чем кончится эта кутерьма, один Бог знает!

– Какая мерзость! – воскликнул Робино, и этот гневный возглас как будто слегка успокоил его.

Дениза молча слушала их разговор. Сама она втайне верила в успех больших магазинов, инстинктивно объясняя их появление самой логикой жизни. Остальные тоже примолкли – теперь они ели консервированную зеленую фасоль, и девушка, расхрабрившись, с улыбкой сказала:

– А вот покупатели как будто не жалуются!

Мадам Робино не удержалась от смешка, зато ее муж и Гожан помрачнели. Да, разумеется, покупатели довольны – ведь в конечном счете сниженные цены выгодны именно клиентам больших магазинов. Однако всем остальным тоже надо жить: к чему это приведет, если под предлогом всеобщего счастья потребители будут в выигрыше за счет производителей?! И дискуссия разгорелась с новой силой. Дениза полушутя приводила убедительные доводы: при новой системе уже не понадобятся посредники – торговые агенты, представители магазинов, комиссионеры, словом, все, кто влияет на рост цен; да и сами фабриканты уже не смогут существовать без больших магазинов: стоит кому-нибудь из них лишиться покупателей, как он неизбежно разорится; говоря короче, все происходящее – это естественное развитие торговли, и этому уже ничто не помешает, ибо время так или иначе работает на них.

– А вы, значит, на стороне тех, кто выбросил вас на улицу? – спросил Гожан.

Дениза залилась краской. Она и сама дивилась горячности, с которой выступила в защиту больших магазинов. Что же лежало у нее на сердце, если она так пылко вступилась за них?

– Господи, да нет, конечно! – ответила она. – Может, я и не права, вы в этом лучше разбираетесь… Я просто высказала свои соображения. Вот, например, раньше цены устанавливали пятьдесят магазинов, а нынче – всего четыре-пять, и теперь эти цены снизились благодаря быстрой продаже и огромному числу покупателей… В конечном счете выигрывает-то клиент, разве не так?!

Робино не рассердили ее слова, он серьезно выслушал их, не поднимая глаз. Он и сам начинал ощущать это мощное дыхание современной торговли, ее прогресс, о котором говорила девушка; ему также случалось размышлять трезво, спрашивая себя, стоит ли сопротивляться этому мощному потоку энергии, все сметавшему на своем пути. Госпожа Робино, видя, что муж глубоко задумался, вопросительно поглядывала на Денизу, которая опять скромно замолчала.

– Ну ладно, – заключил Гожан, решив покончить с дискуссией, – все это одни теории… Давайте лучше потолкуем о нашем деле.

После сыра служанка принесла варенье и груши. Гожан наложил себе варенья и стал есть его полными ложками, с машинальной жадностью тучного сладкоежки.

– Так вот, – сказал он, – вы должны расправиться с их «Парижским счастьем», на котором они так нажились в нынешнем году… Я договорился с несколькими лионскими фабрикантами и приехал к вам с исключительным предложением: этот черный шелк, фай, вы сможете продавать по пять пятьдесят за метр… Они сбывают свой по пять шестьдесят, верно? А мой будет на два су дешевле, и этого достаточно, чтобы их потопить!

У Робино загорелись глаза. В своих постоянных душевных метаниях он мгновенно переходил от страха к надежде.

– А нет ли у вас образца? – спросил он.

Гожан вынул из бумажника лоскуток шелка, и при виде его Робино восторженно вскричал:

– Да он же еще красивее, чем «Парижское счастье»! Во всяком случае, выглядит более эффектно, и рубчик у него крупнее… Вы правы, дружище, стоит попробовать. Ах, если бы вы знали, как я хочу с ними разделаться, – на сей раз борьба пойдет не на жизнь, а на смерть – либо они, либо я!

Мадам Робино, разделяя восторг мужа, объявила, что шелк великолепен. Даже Дениза и та уверовала в успех. Ужин закончился общим весельем, все говорили наперебой, так радостно, словно «Дамское Счастье» уже агонизировало. Гожан, прикончивший банку варенья, объяснял, на какие огромные жертвы готовы пойти его сотоварищи и он сам, лишь бы эта прекрасная материя нашла сбыт на рынке шелков: все они были готовы скорее разориться, нежели уступить, все клялись уничтожить большие магазины. В тот момент, когда подали кофе, появился Венсар, и всеобщее веселье достигло апогея. Он зашел, чтобы пожелать успеха своему преемнику.

– Изумительно! – вскричал он, пощупав новый шелк. – Теперь вы их наверняка потопите, ручаюсь вам!.. Да-да, вы еще мне спасибо скажете, я ведь не зря уверял вас, что мой магазин – золотое дно!

Сам он, продав магазин, купил ресторан в Венсене[28]. Это была его заветная мечта, он втайне лелеял ее все то время, что перебивался торговлей шелками, боясь, что не успеет сбыть с рук магазин, прежде чем полностью разорится; все скудные вырученные деньги он хотел вложить в такое дело, где можно плутовать и наживаться безнаказанно. Мысль о покупке ресторана однажды посетила Венсара на свадебном обеде одного из кузенов: после того как хозяин заведения содрал с них по десять франков за тарелку мутной воды, в которой плавала лапша, он понял, что еда – самое выгодное предприятие. Сейчас, глядя на чету Робино, он радовался тому, что свалил на них этот убыточный магазинчик, от которого не чаял избавиться, и его пухлое лицо здоровяка с честными круглыми глазами расплывалось в простодушной улыбке.

– А как ваши боли? – спросила его из приличия мадам Робино.

– Что? Какие боли? – удивленно переспросил тот. Но тут же вспомнил и ответил, слегка покраснев: – О, все еще мучат меня… Однако деревенский воздух, как вы понимаете… Да бог с ними, зато вы совершили выгодную сделку. Не будь у меня этого ревматизма, я бы продержался еще лет десять и ушел на покой с десятью тысячами франков ренты… честное слово!

Прошло две недели, и между Робино и «Дамским Счастьем» завязалась решительная схватка. Это стало знаменательным событием, на короткое время занявшим внимание всего парижского рынка. Робино, в подражание сопернику, разместил рекламу в газетах. Кроме того, он привел в порядок прилавки и разукрасил витрины, выложив напоказ внушительные стопки знаменитого шелка с большими белыми ярлыками, где была огромными цифрами выписана цена – пять франков пятьдесят. Именно это взбудоражило покупательниц: на два су дешевле, чем в «Дамском Счастье», да и сам шелк выглядел плотнее! В первые дни у Робино не было отбоя от покупательниц: мадам Марти, под предлогом дешевизны, купила себе шелка на платье, которое ей было совершенно не нужно; мадам Бурделе тоже нашла материю красивой, но предпочла подождать, несомненно почуяв, что произойдет дальше. Уже на следующей неделе Муре решительно снизил цену «Парижского счастья» на двадцать сантимов и стал продавать его по пять франков сорок сантимов за метр; потом он провел совещание с Бурдонклем и заинтересованными фабрикантами и после бурной дискуссии убедил их, что нужно принять вызов даже с убытком для себя; эти двадцать сантимов составляли чистую потерю – ведь шелк и так продавался по закупочной цене. Но зато Муре нанес тяжелый удар Робино; тот не верил, что его противник снизит цену, – подобные убыточные продажи походили на самоубийство, таких примеров еще никто не знал, однако покупатели, соблазненные дешевизной, толпами хлынули на улицу Нёв-Сент-Огюстен, тогда как магазин на Нёв-де-Пти-Шан пустовал. Гожан бросился в Лион, где после отчаянных переговоров было принято героическое решение – снизить цену до пяти франков тридцати; на меньшее могли пойти только безумцы. Но уже назавтра Муре стал продавать свой шелк по пять двадцать. И снова началась ожесточенная борьба: Робино выставил цену пять франков пятнадцать, Муре – пять франков десять. Теперь противники бились за какие-то гроши, теряя огромные суммы всякий раз, как делали очередной подарок покупателям. Публика увлеченно следила за этой дуэлью, взбудораженная смертоносными ударами, которые противники наносили друг другу, ей на потеху. Наконец Муре бесстрашно назвал цифру в пять франков ровно; его персонал пришел в ужас от этого дерзкого вызова судьбе. Робино из последних сил также объявил цену в пять франков, не найдя в себе мужества снизить ее еще больше. Так они и остались на этой позиции, лицом к лицу, среди своих безжалостно уцененных шелков.

Итак, обе стороны спасли свою честь, но при этом Робино попал в отчаянное положение. «Дамское Счастье» могло торговать в кредит, и его многочисленные покупатели позволяли магазину уравнивать доходы, тогда как Робино, которого поддерживал только Гожан, не мог держаться на плаву за счет продажи других товаров. Это была катастрофа: каждый день неумолимо приближал его к банкротству. Несмотря на множество новых клиентов, которых привели в магазин Робино перипетии этой схватки, его терзал страх лишиться покупателей. И он с болью в душе наблюдал, как они один за другим покидают его, предпочитая «Дамское Счастье», тогда как все деньги были уже растрачены, а усилия привлечь публику пошли прахом.

И как-то раз выдержка ему изменила. Одна из покупательниц, графиня де Бов, пришла к нему посмотреть манто – незадолго до этого Робино добавил к своему главному товару – шелку – готовое платье. Но дама никак не могла решиться на покупку, критикуя качество ткани. И наконец заявила:

– Их «Парижское счастье» гораздо плотнее вашего шелка.

Поначалу Робино сдерживался, отвечая с любезностью, свойственной продавцам, что она заблуждается; он говорил тем более почтительно, что боялся дать себе волю и взорваться.

– Да вы посмотрите на эту ротонду! – возражала мадам де Бов. – Разве это шелк – жиденький, как паутина… Нет, господин Робино, что ни говорите, а их «Парижское счастье» по пять франков – прямо-таки кожа по сравнению с вашим.

Робино молчал, сжав зубы, его лицо налилось кровью. Незадолго до этого он пошел на хитрость, купив для своих готовых изделий шелк соперника. Таким образом, на материи терял Муре, а не он. Сам он всего лишь обрезал кромку материи.

– Вы действительно находите «Парижское счастье» более плотным, мадам? – тихо спросил он.

– Да он в сто раз плотнее вашего! Разве можно сравнивать?!

Эта явная несправедливость клиентки по отношению к его товару возмутила Робино. Она все еще вертела в руках ротонду, оглядывая ее с пренебрежительной гримасой, как вдруг из-за подкладки выглянул серебристо-голубой лоскуток кромки, избежавший ножниц. И тут Робино не выдержал и признался очертя голову:

– Ну так вот, мадам, – это и есть шелк «Парижское счастье», я сам его купил там, понятно? Взгляните на эту кромку!

Мадам де Бов ушла разъяренная. Эта история разнеслась по городу, и Робино лишился многих своих покупательниц. Когда он посреди всего этого кошмара думал о будущем, его обуревал страх не за себя, а за жену, выросшую в счастье и благополучии, не способную жить в бедности. Что с ней будет, если они разорятся вконец и окажутся на улице, в долгах?! И ведь это он во всем виноват – не нужно было и притрагиваться к этим шестидесяти тысячам франков! Но жена утешала его: разве эти деньги не принадлежали ему так же, как ей? Он ведь так любит ее, а большего ей и не нужно, она все ему отдала – и сердце свое, и жизнь. Супруги сидели в заднем помещении магазина, и слышно было, как они целуются. Мало-помалу жизнь магазина входила в свою колею: убытки с каждым месяцем возрастали, но пока еще медленно, и это отодвигало роковой исход. Робино поддерживала надежда на лучшее, и они по-прежнему были уверены в неминуемом банкротстве «Дамского Счастья».

– Ба, мы еще молоды, – говорил Робино. – Будущее за нами!

– А главное, все это не важно, если ты поступил так, как считал нужным, – подхватывала его жена. – Лишь бы ты был доволен, больше мне ничего не нужно, дорогой мой!

Дениза с умилением наблюдала за этой нежной, любящей супружеской парой. И вместе с тем ее обуревал страх, она чувствовала, что разорение неизбежно, но не смела вмешаться. Вот когда девушка окончательно убедилась в несокрушимой силе новой торговли, и эта сила, преображавшая Париж, вызывала у нее горячее сочувствие. Ее ум созрел, да и сама она преобразилась: юная дикарка из Валони стала теперь молодой привлекательной женщиной. К тому же теперь ей жилось куда легче, несмотря на усталость и скудное жалованье. Простояв весь день на ногах, она должна была спешить домой, чтобы заняться Пепе; старик Бурра, на ее счастье, упрямо продолжал кормить мальчика, но девушке хватало и других домашних дел: нужно было то постирать братику рубашку, то заштопать блузу, и все это – преодолевая головную боль от шумной возни ребенка. Денизе никогда не удавалось лечь спать раньше полуночи. А по воскресеньям ее ждали еще более тяжелые обязанности: она делала уборку в комнате, приводила в порядок свою одежду и часто освобождалась, чтобы причесаться, не раньше пяти часов дня. Но все же Дениза считала своим долгом хоть изредка выходить из дому вместе с Пепе, и они совершали долгие пешие прогулки в сторону Нёйи, где позволяли себе скромное удовольствие выпить по чашке молока у фермера, который разрешал им посидеть у него во дворе. Что касается Жана, то он пренебрегал таким развлечением и появлялся все реже и реже, в основном по будним дням, а появившись, не засиживался и вскоре убегал под предлогом важных встреч; денег он больше не просил, но сидел у сестры с таким печальным видом, что она сама, обеспокоившись, всякий раз совала ему монету в сто су, отложенную на крайний случай. Только этим она и могла побаловать брата.

– Сто су! – всякий раз восклицал Жан. – Какая же ты добрая, черт возьми!.. У меня тут, кстати, жена владельца бумажной фабрики…

– Замолчи, – прерывала его Дениза. – Я и слышать об этом не хочу!

Но он обижался, думая, что сестра подозревает его в хвастовстве:

– Я правду говорю, ее муж владеет бумажной фабрикой!.. Такая шикарная женщина!

Так прошло три месяца. Настала весна, но Дениза упорно отказывалась от поездок в Жуэнвиль с Полиной и Божэ. Иногда она встречала их на улице Сен-Рок, выходя из магазина Робино. Во время одной из таких встреч Полина поведала ей, что собирается замуж за своего любовника, но все еще колеблется: в «Дамском Счастье» не любили замужних продавщиц. Эта новость удивила Денизу, она не решилась давать советы подруге. Однажды Коломбан остановил ее у фонтана, чтобы поговорить о Кларе, но как раз в этот момент та появилась на площади, и девушка сбежала, бросив незадачливого влюбленного, который умолял ее разузнать у бывшей товарки, не пойдет ли она за него замуж. Что же это творилось со всеми ними? И к чему так мучиться? Сама Дениза никого не любила и почитала это за везение.

– Знаете новость? – спросил однажды вечером старик, когда она вернулась домой.

– Нет, господин Бурра.

– Ну так вот: эти негодяи купили особняк Дювийяра… И значит, обложили меня со всех сторон!

Он гневно размахивал своими жилистыми ручищами, его седая грива стояла дыбом.

– Очередная грязная махинация, ничего не понять! – продолжал он. – Этот особняк вроде бы принадлежал банку «Ипотечный кредит», где президентом барон Хартман, вот он и запродал его нашему знаменитому Муре… Теперь уж они подступились ко мне вплотную – слева, справа и сзади – и держат в руках так же крепко, как я сейчас держу этот набалдашник!

Бурра не ошибся – договор о продаже был подписан еще накануне. Теперь лачуга старика, зажатая между «Дамским Счастьем» и особняком Дювийяра, словно ласточкино гнездо в расселине стены, выглядела обреченной: стоит магазину завладеть новым зданием, как ей придет конец; и этот день настал: всемогущий колосс, обложивший хлипкое строение с трех сторон, почти скрыл его за грудами своих товаров, угрожая поглотить, распылить без остатка одним только своим мощным дыханием. Бурра явственно ощущал эту железную хватку, от которой трещали стены его лавчонки. Ему уже чудилось, что она съеживается, что он и сам вот-вот будет раздавлен вместе со своими зонтами и тростями, так грозно рокотал теперь этот безжалостный механизм.

– Слышите? – кричал он Денизе. – Шум такой, будто они грызут стены! И всюду, сверху донизу, что на чердаке, что в погребе, слышно, как они крушат штукатурку… Но я не сдамся, я не позволю им раздавить себя, как букашку. Останусь тут до конца, даже если они разобьют мне крышу и дождь будет заливать мою постель!

Именно в эти дни Муре прислал Бурра новое предложение: он был готов выплатить старику за его лавку и аренду дома пятьдесят тысяч франков. Но эта цифра только усугубила ярость старика. Он с бранью отверг предложенные условия: видать, эти прохвосты так нажились на своей торговле, что готовы выложить пятьдесят тысяч за лачугу, которая не стоит и десяти! И Бурра оборонял ее так же яростно, как стыдливая девушка защищает свою честь, – просто из уважения к самому себе.

В следующие две недели Бурра был чем-то крайне озабочен. Дениза видела, как он лихорадочно метался по дому, измерял стены и оценивающе, с видом архитектора, разглядывал его со стороны улицы. Затем, в одно прекрасное утро, явились рабочие, и началась яростная битва. Старику пришла в голову безумная мысль – сразиться с «Дамским Счастьем» на его поле, иными словами, превзойти его в современной роскоши оформления. Теперь покупательницы, уже давно корившие его за мрачный вид лавки, несомненно, вернутся, когда увидят яркий новый фасад. Сначала маляры заделали трещины на передней стене, затем перекрасили витринные рамы в светло-зеленый цвет; более того, Бурра приказал даже позолотить буквы вывески. Три тысячи франков, которые старик бережно хранил как свое последнее достояние, полностью ушли на эту причуду. Весь квартал был взбудоражен до крайности; люди приходили поглазеть на этого чудака в новом роскошном обрамлении, и старик, окончательно потерявший голову, никак не мог прийти в себя. Он выглядел незваным гостем в этом сияющем интерьере, в стенах нежных пастельных тонов, где были так неуместны его вздыбленные космы и дремучая борода. Прохожие удивленно наблюдали с противоположного тротуара, как он бурно жестикулирует или мастерит набалдашники. А старик, в своем лихорадочном экстазе, боялся прикасаться к стенам, чтобы не запачкать их, и все глубже уходил в трясину этой роскошной коммерции, в которой ровно ничего не смыслил.

Отныне Бурра, как и Робино, вел войну с «Дамским Счастьем». Старик заявил о своем изобретении – это был зонт годé, который впоследствии стал очень модным. В «Дамском Счастье» эту новинку немедленно переняли и усовершенствовали. И началась борьба за расценки. У Бурра такой зонт стоил один франк девяносто пять сантимов; это была новая модель, так называемая zanella[29], со стальными спицами, которой, как гласила этикетка, «сносу не будет». Бурра решил побить конкурента своим оружием, то есть самыми разнообразными ручками зонтов – из бамбука, кизилового или оливкового дерева, мирта, тростника. А «Дамское Счастье», пренебрегая «художествами», делало упор на ткань, расхваливая свои альпакá и ангору, саржу и тафту. В результате победа осталась за магазином, а старик горестно твердил, что искусство погибло; теперь ему только и осталось, что вырезать ручки для зонтов ради чистого удовольствия, без всякой надежды продать свои изделия.

– Сам виноват! – кричал он. – Не нужно было торговать этой дрянью за один франк девяносто пять!.. Вот к чему приводят дурацкие новые веянья! Какая глупость – следовать примеру этих бандитов; что ж, если я разорюсь, так мне и надо!

Июль выдался необычайно жарким, и Денизе нечем было дышать в ее тесной каморке под крышей. Поэтому, едва вернувшись из магазина, девушка забирала Пепе у Бурра и, вместо того чтобы идти к себе наверх, вела его в Тюильри, где можно было наслаждаться свежим воздухом вплоть до закрытия сада. Однажды вечером они шли к каштановой аллее, и вдруг Дениза остановилась как вкопанная: им навстречу шагал мужчина, которого она приняла за Ютена. Но миг спустя у девушки заколотилось сердце: это был Муре, который поужинал на левом берегу Сены и теперь спешил к госпоже Дефорж. Дениза резко метнулась в сторону, чтобы избежать встречи, но этим и привлекла его внимание, он взглянул на нее. И узнал, хотя уже темнело.

– Это вы, мадемуазель?!

Дениза молчала, растерявшись оттого, что он снизошел до нее и остановился. А Муре с улыбкой глядел на девушку, стараясь скрыть неловкость под маской любезного покровителя.

– Вы, значит, остались в Париже?

– Да, господин Муре, – ответила девушка после паузы.

Она медленно отошла к деревьям на обочине, давая понять, что хочет попрощаться и продолжить свою прогулку. Однако Муре тоже умерил шаг, приноровляясь к ее походке; так они и шли бок о бок под темными кронами рослых каштанов.

– Это ведь ваш брат, не так ли? – спросил Муре, взглянув на Пепе.

– Да, господин Муре, – повторила девушка.

Она покраснела, вспомнив о гнусных обвинениях Маргариты и Клары, и Муре, без сомнения поняв причину ее замешательства, поспешил добавить:

– Послушайте, мадемуазель, я должен принести вам свои извинения… О, мне давно хотелось сказать вам, что я горько сожалею о допущенной ошибке. Вас несправедливо обвинили в легкомыслии… Прошлого, конечно, уже не исправить, но я хочу заверить вас, что теперь все в магазине знают, как нежно вы заботитесь о своих братьях…

И он продолжал говорить, так вежливо и почтительно, как никогда не разговаривал с продавщицами в «Дамском Счастье». Это только усилило смятение Денизы, хотя ее сердце переполняла радость. Значит, ему известно, что она никому не принадлежала! Теперь они оба молчали. Он шел рядом, приноравливая свою походку к коротким шажкам ребенка. Здесь, под темными раскидистыми кронами деревьев, отдаленный гул Парижа был почти не слышен.

– Я могу предложить вам только одно, мадемуазель, – продолжал Муре. – Если вы пожелаете вернуться к нам…

Но девушка торопливо прервала его, не дав договорить:

– Господин Муре, это невозможно… Я вам очень благодарна, но у меня есть работа в другом месте.

Муре это знал, ему недавно доложили, что она служит у Робино. И он спокойно и ласково, как с равной, заговорил с девушкой о ее теперешнем хозяине – по его мнению, умном и способном, но слишком нетерпеливом. Жаль, что он идет к разорению: Гожан вовлек его в слишком рискованную авантюру, они оба потерпят фиаско. И тут Дениза, тронутая доверительным тоном Муре, заговорила уже не стесняясь, дав понять, что она принимает сторону больших магазинов в их борьбе с мелкими предприятиями; она воодушевленно приводила примеры, обосновывала свои доводы с полным знанием сути вопроса, делилась смелыми, оригинальными соображениями. Пораженный Муре с восхищением слушал девушку, пытаясь различить ее черты в наступавшей темноте. Дениза выглядела по-прежнему – все то же простое платьице, то же кроткое лицо, – но теперь от нее исходило какое-то волшебное обаяние, которому он не мог противиться. Сомнений не было: эта девочка, надышавшись воздухом Парижа, преобразилась в женщину, притом в женщину пленительную и умную, не говоря уж о ее роскошных волосах и бесконечной нежности.

– Ну что ж, – сказал он, смеясь, – если вы на нашей стороне, то почему держитесь наших противников?.. И кстати, верно ли мне доложили, что вы живете у этого Бурра?

– Он очень достойный человек! – тихо возразила Дениза.

– Ах, оставьте, это просто полоумный старик, который в конце концов вынудит меня разорить его дотла, тогда как я готов отделаться от него, заплатив по-царски!.. Да и в остальном… вам не стоило бы жить в его доме, о нем идет дурная слава: старик сдает комнаты таким особам… – Но тут Муре почувствовал, что сконфузил девушку, и поспешил добавить: – Впрочем, человек может оставаться порядочным в любом месте, и чем оно хуже, тем больше его заслуга.

Несколько минут они шли молча. Пепе прислушивался к их разговору с вниманием рано повзрослевшего ребенка. Время от времени он поднимал глаза на сестру, удивляясь тому, что ее горячая рука нервно подрагивает.

– Послушайте! – весело продолжал Муре. – Не хотите ли стать посредницей между ним и мною? Я решил увеличить сумму своих отступных и как раз завтра хотел предложить Бурра восемьдесят тысяч франков… Поговорите с ним первая, объясните, что его отказ – чистое самоубийство. Может, он хоть вас послушает, раз относится так по-дружески, и вы таким образом окажете ему важную услугу.

– Хорошо! – так же весело, с улыбкой ответила Дениза. – Я готова выполнить ваше поручение, хотя сомневаюсь в результате.

И они снова примолкли, им уже нечего было сказать друг другу. Впрочем, Муре попытался заговорить о дядюшке Бодю, но тут же смолк, почувствовав, что девушке неприятна эта тема. Однако они по-прежнему шли рядом и наконец очутились на улице Риволи, где было еще довольно светло. Выйдя из ночного мрака под деревьями, оба словно внезапно очнулись. Муре понял, что девушку нельзя больше задерживать.

– Доброй ночи, мадемуазель.

– Доброй ночи, господин Муре.

И все же Муре не уходил. Подняв глаза, он увидел перед собой, на углу Алжирской улицы, освещенные окна поджидавшей его госпожи Дефорж. Потом перевел взгляд на Денизу. Теперь, в бледных сумерках, он хорошо видел ее – такую невзрачную в сравнении с Анриеттой; так отчего же ее облик так согревал ему сердце? Нет, это просто нелепый каприз…

– Я вижу, малыш устал, – сказал он, лишь бы не уходить так сразу. – Значит, не забудьте: наш магазин для вас открыт. Стоит вам вернуться, и вы получите любую компенсацию… Прощайте, мадемуазель.

– Прощайте, господин Муре.

Муре ушел, а Дениза вернулась под темную сень каштанов. И долго шла между их могучими стволами, сама не зная куда, чувствуя, как горит у нее лицо, как путаются мысли. Она и думать забыла о братике, а Пепе, держась за руку сестры, едва поспевал за ней и наконец взмолился:

– Мамочка, ты слишком быстро идешь!

Тогда девушка села на скамью, и мальчик, выбившийся из сил, тут же заснул у нее на коленях. Она нежно баюкала его, прижав к своей девственной груди и устремив невидящий взгляд во тьму аллеи. Часом позже, когда они с Пепе вернулись на улицу Мишодьер и Дениза тихонько отворила входную дверь, она уже выглядела, как всегда, спокойной и рассудительной.

– Тысяча чертей! – вскричал Бурра, едва увидев девушку. – Все кончено! Этот мерзавец Муре купил мой дом!

Старик разъяренно метался по лавке и так неистово размахивал руками, что Дениза испугалась, как бы он не разбил витрину.

– Ах, негодяй!.. Это мне хозяин написал, зеленщик. Вы даже не угадаете, за сколько он его продал, мой дом, – за сто пятьдесят тысяч франков, вчетверо дороже, чем он стоит! Вот жулик так жулик!.. И представьте себе, как он выбил из них такую цену: мол, дом только что отремонтирован!.. Да когда же они перестанут надо мной куражиться?!

Мысль о том, что деньги, выброшенные на ремонт и покраску лавки, пошли на пользу хозяину дома, привела Бурра в дикую ярость. Теперь, когда домовладельцем стал Муре, он должен будет платить аренду именно ему, а значит, отныне становится жильцом у ненавистного конкурента! И эта мысль усугубила гнев старика.

– Я слышал, как они бурят стену… теперь они здесь, как у себя, словно уже сидят за моим столом!

И он так яростно ударил кулаком по прилавку, что задрожали стены, а с полок посыпались зонты и омбрельки[30].

Потрясенная Дениза не могла вставить ни слова и замерла, ожидая, когда старик придет в себя; тем временем Пепе, выбившийся из сил, заснул на стуле. Наконец Бурра слегка успокоился, и девушка решилась передать ему поручение Муре; она понимала, что ее хозяин вне себя, но как бы он ни гневался, эта безнадежная ситуация могла вынудить его принять благоприятное решение.

– Я тут как раз встретила одного человека, – начала она. – Он из «Дамского Счастья» и хорошо осведомлен… Похоже, что завтра они предложат вам восемьдесят тысяч франков…

Но старик прервал ее, яростно взревев:

– Восемьдесят тысяч франков? Ах вот как – восемьдесят тысяч!.. Да я теперь и за миллион не уступлю!

Тщетно Дениза пыталась его вразумить. Но тут дверь лавки отворилась, и она отшатнулась, вздрогнув и побледнев. Это был дядюшка Бодю, сильно постаревший, с желтым, нездоровым лицом. Его появление словно подхлестнуло Бурра – он схватил соседа за лацканы пальто и закричал ему в лицо, не давая вставить ни слова:

– Знаете, что они имели наглость предложить мне? Восемьдесят тысяч франков! Вот до чего они дошли, эти бандиты! Надеются купить меня, как продажную девку… Еще бы, получили этот дом и воображают, что я теперь у них в руках! Так вот нет же, они его не получат! Сам я, может, и уступил бы им по доброй воле, но раз уж он теперь принадлежит им, пускай попробуют выставить меня отсюда!

– Значит, все это правда? – спросил Бодю, как всегда медленно выговаривая слова. – Мне об этом сообщили, но я пришел сам, удостовериться…

– Да, восемьдесят тысяч! – повторил Бурра. – А почему бы и не все сто?! Вот что меня возмущает – эти бешеные деньги! Неужто они думают, что я пойду на мошенничество из-за такой суммы?.. Нет, тысяча чертей, не видать им моего дома! Они его не получат – слышите вы? – никогда не получат!

Но тут Дениза, несмотря на присутствие дяди, снова начала умолять старика согласиться. Борьба теперь невозможна, противник всемогущ, и отказываться от предложенного богатства – чистое безумие. Однако Бурра упорно стоял на своем. Срок аренды истекал только через девять лет, а за это время он надеялся умереть и не увидеть развязки.

– Вы слышите, господин Бодю? – кричал он. – Ваша племянница – и та приняла их сторону, вот они и подослали ее уломать меня… Она стакнулась с этими бандитами, разрази меня гром!

До сих пор Бодю делал вид, будто не замечает Денизу. Всякий раз, как племянница проходила мимо его лавки, он упрямо отводил глаза. Но теперь он медленно повернулся, взглянул на нее, и его толстые губы задрожали.

– Я знаю, – тихо промолвил он, продолжая смотреть на девушку.

Дениза, взволнованная до слез, чувствовала, как ее дядя сокрушен постигшей их всех бедой. Сейчас он, верно, думал о том, в какой нужде она жила все это время, и его мучили угрызения совести. А при виде Пепе, уснувшего на стуле, среди всего этого переполоха, он явно растрогался. И просто сказал:

– Дениза, приходи к нам завтра на обед вместе с малышом… Моя жена и Женевьева просили пригласить тебя, если мы встретимся.

Дениза залилась краской и, бросившись к дяде, обняла его. Когда он уходил, Бурра, умиленный этим примирением, крикнул вслед:

– Вразумите ее, она девушка неплохая!.. А что до меня, то пусть мой дом рухнет – я останусь под развалинами!

– Наши дома уже рушатся, сосед, – мрачно ответил Бодю. – И все мы погибнем под развалинами.

Квартал между тем гудел как растревоженный улей, все только и говорили что о будущей широкой магистрали между зданием Оперы и Биржей. Назвать ее планировали улицей Десятого Декабря. Отчуждение собственности благополучно произвели, и две бригады мастеров дружно взялись за подготовку плацдарма великой стройки. Одна рушила старые особняки на улице Луи-ле-Гран[31], другая сносила тонкие непрочные стены театра «Водевиль»[32]. На улицах Шуазель и Мишодьер усердно, даже азартно, били кирками по обреченным домам. Меньше чем за две недели широкий проем наполнился шумом и солнечным светом.

Еще больше слухов ходило о работах, затеянных в «Дамском Счастье». Толковали о значительном расширении, об огромном магазине, выходящем фасадами на три улицы: Мишодьер, Нёв-Сент-Огюстен и Монсиньи. Знающие люди утверждали, что Муре нашел общий язык с председателем «Ипотечного кредита» бароном Хартманом и владельцу «Дамского Счастья» достанутся все дома, кроме здания, выходящего фасадом на улицу Десятого Декабря, где сам банкир решил открыть гостиницу и составить конкуренцию «Гранд-отелю». Муре скупал арендные договоры, лавки закрывались, съемщики съезжали. Опустевшие дома мгновенно заполняли усердные, как муравьи, рабочие и тут же приступали к переустройству, поднимая тучи белой пыли.

В общем сумбуре неколебимой пребывала лишь жалкая лачуга старого Бурра, упрямо цеплявшаяся за жизнь между высокими стенами, над которыми трудились каменщики.

Назавтра Дениза и Пепе отправились к дядюшке Бодю. Они застали его на пороге лавки, он с угрюмым видом наблюдал за разгрузкой множества тачек с кирпичом, перегородивших улицу у особняка Дювийяра (теперь уже бывшего). «Дамское Счастье» расширялось, а «Старый Эльбёф» словно бы съеживался. Девушке показалось, что витрины потемнели и еще сильнее прогнулись под низкой антресолью с «тюремными» бойницами окон. Старая зеленая вывеска выцвела от дождей и снега, фасад будто скорчился, сник, стал свинцовым и источал неизбывную тоску.

– Ну наконец-то, – сказал Бодю. – Будьте осторожны, а то наедут на вас колесом!

Они вошли в лавку, и у Денизы снова защемило сердце. Здесь было сонно и сумрачно, как в развалинах, в пустых углах клубилась тьма, пыль покрывала прилавки и стеллажи, от рулонов сукна, которые больше никто не переворачивал, пахло тленом. Госпожа Бодю и Женевьева сидели на кассе, неподвижные, молчаливые, внутренне отгородившиеся от всех и вся. Мать подрубала салфетки. Дочь смотрела в пустоту, уронив руки на колени.

– Добрый вечер, тетя, – поздоровалась Дениза. – Как же хорошо снова видеть вас! Умоляю, простите, если я вас огорчила.

Растроганная госпожа Бодю обняла девушку:

– Ты ни в чем не виновата, милая моя бедняжка. Я была бы куда веселее, не навались на нас все эти беды.

– Добрый вечер, кузина, – поздоровалась Дениза, целуя Женевьеву в обе щеки.

Та вдруг очнулась и молча обняла ее, после чего мать и дочь приласкали Пепе, тянувшего к ним ручки. Примирение было полным и окончательным.

– Уже шесть, пора за стол, – объявил Бодю. – Почему ты не привела Жана?

– Он должен быть – я виделась с ним утром, и он пообещал, что придет обязательно… Но боюсь, ждать не стоит, его наверняка задержал патрон.

Дениза, похоже, заранее искала оправданий для брата.

– Садимся, садимся, – повторил глава семьи и добавил, обращаясь в темноту магазинной пещеры: – Коломбан, вы тоже можете поесть. Вряд ли кто-нибудь придет.

Дениза удивилась – она не заметила приказчика, и тетка сочла нужным пояснить, что пришлось уволить обоих продавцов. Дела шли так плохо, что хватало одного Коломбана, да и у того работы почти не было, он часами дремал с открытыми глазами, осоловев от безделья.

В столовой горели газовые рожки, что было странно в длинные летние дни. Войдя, Дениза невольно поежилась: от стен веяло холодом и сыростью. На старом круглом столе, покрытом клеенкой, были расставлены тарелки. Через приоткрытое окно, выходившее в узкий зловонный дворик, с трудом проникал тусклый свет, вся обстановка, как и в лавке, навевала горькую печаль.

– Папа, может, закроем окно? – спросила Женевьева, смущаясь перед Денизой из-за дурного запаха.

Бодю удивился – он ничего не чувствовал.

– Поступай как хочешь, – ответил он, – но нам будет нечем дышать.

Хозяин дома оказался прав, в столовой мгновенно стало очень душно.

Семейная трапеза была совсем простой. После супа подали вареное мясо, и Бодю, конечно же, завел разговор о «людях напротив». Для начала он проявил снисходительность, допустив, что племянница может иметь на этот счет собственное мнение.

– Господь свидетель, ты вольна поддерживать эти громадины… В конце концов, у каждого голова варит по-своему, детка… Они совершили подлость, выкинув тебя за дверь, но ты не стала бы по-прежнему питать к ним теплые чувства без веских на то причин. Даже если вернешься туда, я не обижусь, даю слово… Я прав, девочки? Никто из нас не рассердится.

– Конечно нет, – едва слышно подтвердила госпожа Бодю.

Дениза не спеша поделилась с родными своими доводами, как уже сделала это у Робино: логическая эволюция, неотвратимые перемены в торговле, требования современности, величие новых предприятий и растущее благосостояние публики. Бодю изумленно таращился на нее, чуть отвесив толстую нижнюю губу, напряженно вслушивался, силясь понять, а когда племянница замолчала, лишь покачал головой:

– Все это глупые мечтания. Торговля – она торговля и есть, и нечего вокруг нее горы городить… Признаю: они преуспевают, но не более того. Я долго верил, что у них не получится. Ждал, терпеливо ждал и надеялся, помнишь? Ну так вот – я ошибся! Они из тех воров, что наживают состояния, пока честные люди мрут в нищете… Подумать только, до чего дошло: я принужден склониться перед фактами. И склоняюсь, черт побери, склоняюсь… – Бодю мало-помалу поддавался гневу. Он взмахнул зажатой в руке вилкой. – Но «Старый Эльбёф» никогда не уступит!.. Я сказал Бурра: «Сосед, вы идете на сговор с шарлатанами, ваша мазня – это просто стыд и позор!»

– Поешь, пока горячее… – Госпожа Бодю перебила мужа, испугавшись, что он совсем разойдется.

– Да погоди ты! Пусть племянница узнает мой девиз… Слушай внимательно, девочка: я – как этот тяжелый графин, меня с места не сдвинешь. Они преуспевают – тем хуже для них! А я протестую!

Служанка подала телячье жаркое, и Бодю начал дрожащей неверной рукой резать мясо. Он сознавал, что проиграл, и лишился привычной уверенности в себе, свойственной любому уважаемому коммерсанту. Пепе подумал, что дядюшка сердится, и расстроился. Пришлось утешить его поданными на десерт бисквитами. Бодю кое-как совладал с гневом, понизил голос и перевел разговор на другую тему, похвалил улицу Десятого Декабря, сказав, что снос обветшавших домов и новая магистраль пойдут на пользу торговле в квартале. Потом болезненная одержимость «Дамским Счастьем» снова взяла верх над голосом рассудка, и владелец «Старого Эльбёфа» стал жаловаться на повозки со строительными материалами, которые то и дело перегораживают улицу, торговля почти встала, товары портятся под слоями пыли, а люди дышат вредной известью. В этом несуразно огромном, как Центральный рынок, здании покупательницы будут блуждать часами в поисках нужной мелочи. Госпожа Бодю бросала на мужа умоляющие взгляды, но он закусил удила, не удержался и заговорил про оборот ненавистного магазина.

– Ну разве это мыслимо, скажите на милость?! Они за четыре года стали в пять раз богаче! Вместо восьми миллионов годовых – сорок, если верить результатам аудита. Безумие, с которым невозможно бороться. Хозяева жиреют, у них уже тысяча служащих, ходят слухи о двадцати восьми отделах! – Цифра 28 бесила Бодю, как и вновь открываемые направления – торговля мебелью и парижскими товарами. – Можете себе представить? Парижские товары! Да они напрочь лишены гордости, все кончится тем, что у них и рыбой будут торговать!

Дядя только делал вид, что уважает идеи Денизы, а сам без устали поучал племянницу:

– Нет, ты не должна их защищать! Можешь вообразить, чтобы я, почтенный торговец тканями, вдруг среди тюков и рулонов расставил кастрюли и стал ими торговать в «Старом Эльбёфе»? Случись такое, ты назвала бы меня сумасшедшим… ну хоть признай, что не уважаешь их.

Девушка смущенно улыбнулась, понимая всю бессмысленность разумных доводов.

– Значит, ты за них… – продолжил Бодю. – Довольно разговоров об этих людях, не хватало нам рассориться из-за мерзавцев. Они не встанут между мной и моими родными!.. Возвращайся к ним, если хочешь, но меня больше не донимай их историями!

Наступила тишина. Возбуждение Бодю сменилось каким-то лихорадочным смирением. Служанка открыла окно, подала на стол печеные яблоки, и все молча принялись за еду.

– Давай поинтересуйся у этой парочки, – воззвал к Денизе Бодю, указав ножом на Женевьеву и Коломбана, – нравится им это твое «Дамское Счастье» или нет!

Вот уже двенадцать лет молодые люди дважды в день садились рядом за стол. Они не откликнулись, не произнесли ни слова в ответ. Он словно бы заслонился добродушным выражением лица, спрятал за полуопущенными веками пожиравший его душу внутренний огонь. Ее голова клонилась под тяжестью прически, собранной из густых волос; казалось, что девушка пытается скрыть от родных тайную душевную муку.

– Прошлый год почти добил нас, – продолжил глава семьи. – Вот и пришлось отложить свадьбу… Ну же, девочка, задай им вопрос, пусть скажут, что думают о твоих друзьях.

Дениза подчинилась, надеясь успокоить дядю. Ответила Женевьева:

– Мне их любить не за что, кузина, но не огорчайтесь: многие относятся к ним иначе.

Девушка посмотрела на Коломбана, задумчиво катавшего по столу шарик из хлебного мякиша. Он почувствовал ее взгляд и произнес несколько резких фраз:

– Гнусная лавчонка!.. Сплошь мошенники и мерзавцы, один хуже другого!.. Чертова напасть на наш квартал!

– Вы слышали? – пришел в восторг Бодю. – Его они никогда не заполучат!.. Жаль, что ты такой один, мой мальчик! Других не будет!

Женевьева не разделяла восторгов отца. Ее лицо хранило строгое и скорбное выражение. Она не сводила глаз с Коломбана, разгадав тайну мужского сердца и тем отягощая его вину. Госпожа Бодю с молчаливой печалью и тревогой следила за дочерью и будущим зятем, как будто успела угадать новое несчастье. Печаль Женевьевы ужасала материнское сердце, чуявшее смерть.

– Мы оставили магазин без присмотра, – сказала она и резко встала, желая положить конец мучительной сцене. – Кажется, я слышала колокольчик. Коломбан, сходите и проверьте.

Обед был окончен. Бодю и Коломбан отправились поговорить с комиссионером и дать ему указания. Госпожа Бодю увела Пепе, пообещав показать книжку с картинками. Прислуга быстро и ловко убирала со стола, Дениза стояла у окна, разглядывая дворик. А когда обернулась, увидела, что Женевьева все еще сидит за столом, уставившись на влажную от губки клеенку.

– Вам дурно? – участливо спросила ее Дениза.

Женевьева не отвечала, погруженная в невеселые мысли, потом с трудом подняла голову и только тут заметила встревоженное лицо родственницы. А где все остальные? Почему она здесь одна? Слезы хлынули внезапно. Женевьева бесшумно рыдала, уткнувшись лбом в руку, и рукав ее платья очень скоро промок.

– Господь милосердный, что стряслось?! – вскричала потрясенная Дениза. – Позвать кого-нибудь?

Женевьева вцепилась в руку кузины и пролепетала, всхлипывая и заикаясь:

– Нет-нет, останьтесь… Мама ничего не должна знать!.. Вас я не стыжусь, но другие, другие… Клянусь, это нервы… Просто… тяжело очнуться вот так… Видите, мне лучше, я уже не плачу.

Хрупкое тело девушки содрогалось от рыданий, она мотала головой, из прически вылетела шпилька, и водопад волос укрыл ее плечи и спину. Дениза осторожно, почти бесшумно, пыталась утешать кузину. Она расстегнула ворот ее платья и ужаснулась болезненной худобе тела, съедаемого анемией, и по-детски впалой груди. Роскошные волосы Женевьевы вдруг показались Денизе живым существом, вытягивающим из бедняжки последние силы, и она скрутила их в тугой пучок, чтобы дать доступ воздуху.

– Спасибо за вашу доброту, дорогая, – едва слышно произнесла Женевьева. – Упитанной меня не назовешь, верно? Раньше я была крепче и сильнее, но теперь все куда-то ушло… Застегните платье, иначе мама увидит мои плечи и испугается. Я стараюсь их прятать… Боже, боже, я нездорова, совсем нездорова.

Приступ отчаяния постепенно затихал, мадемуазель Бодю пристально посмотрела на кузину и наконец решилась задать терзавший ее вопрос:

– Скажите мне правду, он ее любит?

Лицо Денизы залилось краской – она сразу поняла, что девушку интересуют чувства Коломбана к Кларе, но притворилась удивленной:

– Кто «он», дорогая?

Женевьева укоризненно покачала головой:

– Умоляю, не лгите, будьте милосердны, мне нужна определенность… Я чувствую, что вам все известно. Вы были в дружеских отношениях с этой женщиной, Коломбан однажды догнал вас, чтобы о чем-то попросить. Ему потребовалось связаться с Кларой и он решил сделать это через вас? Не отрицайте и не бойтесь причинить мне боль, хуже уже не будет.

Дениза никогда еще не оказывалась в таком затруднительном положении. Она не решалась взглянуть на несчастную родственницу, которая молча ждала приговора, но нашла в себе силы еще раз солгать:

– Милая моя, что за глупые подозрения! Коломбан любит вас.

– Я понимаю, вы не хотите говорить, да это и не важно… Я их видела. Он то и дело выходит на тротуар и смотрит на нее, а она хохочет в окне как безумная… Они встречаются, в этом не может быть сомнений.

– Да нет же, нет, клянусь вам! – воскликнула Дениза, забыв об осторожности.

Девушка судорожно вздохнула, попыталась улыбнуться и произнесла слабым голосом:

– Простите, что докучаю вам, кузина, не нальете мне воды?.. Графин на буфете.

Женевьева залпом осушила стакан, жестом отстранив Денизу, попытавшуюся остановить ее.

– Жажда меня замучила… Даже ночью встаю, чтобы попить.

Они помолчали, потом Женевьева продолжила:

– Знаете, за десять лет я привыкла к мысли о нашем браке. Я еще носила короткие платьица, а Коломбан уже был моим женихом… Не помню, не знаю, как вышло, что я прежде времени стала считать себя его женой… Наверное, дело в том, что мы всегда жили вместе, находились в замкнутом пространстве. Не уверена даже, что любила Коломбана, просто была его женой… А теперь он хочет меня бросить, уйти к другой! Господи, как тяжело на сердце! Я не знала подобной боли – колет в груди, теснит виски, отзывается во всем теле. Это меня убивает.

Глаза Женевьевы наполнились слезами, и Дениза спросила, чувствуя, что и сама сейчас расплачется:

– Тетя догадывается?

– Думаю, да… А у папы и без того слишком много забот, он не понимает, какую боль мне причиняет, откладывая свадьбу… Мама видит, как я терзаюсь, она беспокоится, наседает с вопросами, потому что Господь и ее не наделил отменным здоровьем. Она часто повторяет: «Ах, доченька, быть бы тебе покрепче…» Знаете, если все время проводишь в лавке, свежий цвет лица не приобретешь, за последнее время я слишком исхудала, только взгляните на мои руки! Мыслимое ли это дело?

Женевьева дрожащими пальцами взялась за графин, Дениза хотела ей помешать, но девушка заупрямилась:

– Ах нет, оставьте, я хочу пить!

Из магазина донесся громкий голос Бодю, и Дениза поддалась сердечному порыву – опустилась на колени и обняла сестру. Она целовала ее, уговаривала, что все будет хорошо и они с Коломбаном поженятся.

– Ты поправишься и узнаешь счастье.

– Дениза, иди сюда, – позвал Бодю. – Жан пришел.

Дениза встрепенулась, вскочила на ноги и побежала в лавку.

Жан искренне изумился, услышав, что пропустил обед:

– Сейчас восемь вечера? Как же так? Я сюда прямиком от патрона!

Дядя покачал головой, спросил, усмехнувшись:

– Ты что, через Венсенский лес добирался?

Жан шепнул сестре на ухо:

– Дай мне сто су, пожалуйста… Нужно заплатить извозчику… Я встретил хорошенькую прачку, она несла белье заказчице, ну и…

Жан выбежал и сразу вернулся, чтобы съесть тарелку супа: госпожа Бодю заявила, что иначе не отпустит его. Появилась Женевьева. Она вошла тихо, стараясь держаться как можно незаметнее, и, как обычно, не произнесла ни слова. Коломбан дремал за прилавком.

Вечер тянулся медленно и печально, оживляемый только звуком шагов Бодю, расхаживавшего из угла в угол лавки. Горел один газовый рожок, низкий потолок отбрасывал густую тень, похожую на черную могильную землю.

Шли месяцы. Дениза почти каждый день забегала к Бодю и пыталась отвлечь кузину от тяжелых мыслей, но атмосфера в доме становилась все тягостнее. Строительные работы на противоположной стороне улицы день и ночь растравляли их раны. Редкий час надежды или нежданная радость меркли от грохота груженной кирпичом тачки, визга пилы камнереза и даже от переклички рабочих. Весь квартал был взбудоражен. От пространства трех улиц, отгороженного дощатым забором, исходил импульс авральной работы. Архитектор использовал существующие строения, открывая их с разных сторон, чтобы внести улучшения. Посередине, в проходе, образованном дворами, он возводил просторную, как храм, центральную галерею. Ее парадный вход должен был смотреть на улицу Нёв-Сент-Огюстен. Серьезные трудности возникли при оборудовании подвальных этажей: мешали просачивавшиеся нечистоты, а грунт был буквально нафарширован человеческими костями. Бурение колодца стометровой глубины с подачей пятисот литров воды в минуту доставило неприятности жителям соседних домов. Уже поднялись стены первого этажа, леса кружевом оплели весь квартал. Надсадно скрежетали лебедки подъемников, тащивших наверх огромные тесаные камни, гремел металл подмостков и выгружаемые железные балки, кричали мастера, стучали молотки и кирки. Более всего жителям квартала досаждали рев, грохот и пронзительные свистки паровых машин, бьющие по барабанным перепонкам. Стоило подуть ветру, тучи извести грязным снегом облепляли все окрестные крыши. Бодю с тупым отчаянием смотрели, как безжалостная вездесущая пыль забивает все щели, пачкает рулоны тканей, проникает в постель и в легкие, медленно, но верно убивая их.

Ситуация только ухудшалась. В сентябре архитектор, боясь не успеть к сроку, решился на ночные смены. Установили мощные электрические лампы, и работа закипела: бригады сменяли друг друга, не переставая свистели машины, били молотки, от немолчного гвалта взлетала в воздух и оседала штукатурка. Доведенные до предела Бодю совсем перестали спать: стоило лечь, как на них набрасывались комары, и даже усталость не давала несчастным сомкнуть глаз. Они вскакивали, плелись босиком к окну в надежде освежиться, отдергивали занавески и в ужасе застывали: «Дамское Счастье» смотрело на них из темноты, подобное гигантской кузнице, ковавшей их разорение. В наполовину возведенных стенах с пустыми оконными проемами горели лампы, пронзая ночь широкими слепящими голубыми лучами. Стрелки часов в домах показывали два, три, четыре часа ночи, квартал забывался тяжелым сном, а стройка, под светом, напоминавшим лунный, походила на огромный фантастический театр теней, кишащий гомонящими рабочими.

Предсказание дядюшки Бодю сбылось: мелкие торговцы с соседних улиц получили еще один ужасный удар. Лавочники разорялись, как только в «чудовище» открывались новые отделы, трещали по швам даже самые старые и уважаемые заведения. Мадемуазель Татен, хозяйка магазина белья из пассажа Шуазель, обанкротилась. Перчаточник Кине знал, что продержится от силы полгода. Меховщикам Ванпуям пришлось сдать в субаренду часть помещений в своих магазинах. Чулочники брат и сестра Бедоре с улицы Гайон еще держались, проедая скопленные за много лет деньги. Все понимали, что новый отдел дешевых парижских безделушек напрямую угрожает благополучию Делиньера, торговца сувенирами и игрушками с улицы Сен-Рок. Соседи боялись, что у темпераментного толстяка случится апоплексический удар: он приходил в бешенство, глядя на бумажники, выставленные «Дамским Счастьем» на продажу с тридцатипроцентной скидкой. Мебельный отдел грозил убить Пио и Ривуара, чьи магазины дремали в тени пассажа Сент-Анн. Хозяева мебельного дела, люди более спокойные по натуре, не теряли чувства юмора и подшучивали над «этими приказчиками», которые взялись торговать столами вперемешку со шкафами. К несчастью, их клиентки массово дезертировали, «перебежав» в «Дамское Счастье». Все было кончено, оставалось склониться перед обстоятельствами, понимая, что жестокая судьба никого не пощадит и весь квартал станет собственностью Муре.

Утром и вечером тысяча служащих выстраивалась в такой длинный хвост на площади Гайон, что зеваки останавливались взглянуть, как на проход роты почетного караула. Тротуары они занимали минут по десять, а владельцы лавок стояли в дверях, думая, не уволить ли последнего оставшегося у них приказчика. Окончательно обескуражила всех цифра годового торгового оборота в сорок миллионов, новость передавали из уст в уста, кто-то удивленно ахал, кто-то гневно рычал. Подумать только – сорок миллионов! Да, чистая прибыль составляла четыре процента, учитывая немалые расходы и введенную Муре систему скидок, но и миллион шестьсот тысяч франков – хорошие деньги, можно и четырьмя процентами удовольствоваться! Поговаривали, что стартовый капитал Муре, те первые пятьсот тысяч, которые должны были превратиться в четыре миллиона за счет общей суммы прибылей, возрос в десять раз за счет товарооборота. Робино, часто предававшийся подсчетам при Денизе, покончив с едой, понуро пялился в пустую тарелку и всякий раз признавал ее правоту: работающие деньги неустанно двигают вперед эту новую по форме торговлю. Один только Бурра отвергал факты и ничего не желал понимать, уподобясь несгибаемо-тупому дорожному столбу. «Да все они – просто воры, лгуны и шарлатаны, выбившиеся из грязи в князи!»

Бодю, не желавшие никаких перемен в «Старом Эльбёфе», все-таки пытались выдержать конкуренцию. Больше не приходят в лавку? Ничего страшного. Мы пошлем приказчиков по домам. В то время в Париже работал один маклер, обслуживавший всех знаменитых портных, он-то и спасал мелких торговцев сукном и фланелью, если брался их представлять. За этого человека боролись, он становился все более важной персоной, а Бодю совершил трагическую ошибку, начав торговаться, и тот сговорился с Матиньонами с улицы Круа-де-Пти-Шан. Двое следующих обманули его, третий оказался честным лентяем. Началось медленное незаметное умирание, Бодю покинули почти все, даже самые верные клиентки, а потом настал черный день. До сих пор семья держалась на плаву за счет накоплений, теперь пришлось влезть в долги. В декабре Бодю ужаснулся количеству выданных векселей и решился принести кровавую жертву – продал загородный дом в Рамбуйе. Чтобы привести его в порядок, пришлось потратиться, а жильцы, которых в конце концов пустил Бодю, съехали не заплатив. Расставание с домом убило единственную мечту старика, его сердце истекало кровью, он был безутешен. Дом стоил двести тысяч, а уступить его пришлось за семьдесят, да и эта сумма была чистым везением: жившие по соседству Ломмы захотели расширить земельный надел. Семьдесят тысяч могли какое-то время поддерживать магазин на плаву. В душе Бодю возродилась идея борьбы: наведем порядок и попробуем победить.

В воскресенье Ломмы должны были вручить старику деньги и изъявили желание поужинать в «Старом Эльбёфе». Первой прибыла госпожа Орели. Кассир появился с опозданием, совершенно ошалевший после музыкального вечера. Молодой Альбер обещал быть, но манкировал приглашением. Вечер не удался. Семейство Бодю, привыкшее к душной тесноте своей столовой, с трудом воспринимало свежий ветер, принесенный новыми хозяевами их собственности, жившими открыто и свободно. Женевьеву так оскорбляли величественные манеры госпожи Орели, что она за весь вечер не проронила ни слова, зато Коломбан до дрожи в руках восхищался женщиной, властвовавшей над Кларой.

Вечером, перед сном, Бодю долго ходил по комнате. На улице потеплело, снег таял, в воздухе пахло сыростью. Окна были закрыты, занавески задернуты, но шум со стройки все равно проникал в комнату.

– Вот что я скажу, Элизабет, – промолвил он наконец. – Эти Ломмы – богачи, но я бы с ними не поменялся… Да, они преуспевают. Супруга вроде сказала – я не ошибаюсь? – что заработала в этом году около двадцати тысяч франков. Вот и купила мой бедный любимый дом. А мне начхать! Дома у меня больше нет, зато я не терзаю себя музыкой, пока ты неизвестно где и с кем шляешься… Нет, я ни за что не назову их счастливыми.

Бодю тяжело переживал потерю и затаил злобу на людей, откупивших его мечту. Он подошел к кровати, яростно жестикулируя, склонился над женой, вдруг вернулся к окну и замер, вслушиваясь в стройку, и снова затянул старую песню, обвиняя «врага», жаловался на новые времена и попранные надежды. Где это видано, чтобы приказчики получали больше торговцев, а кассиры выкупали собственность хозяев?! Все рушится, семьи больше нет, люди живут в отеле, вместо того чтобы честно ужинать у себя дома.

– Вот увидишь, этот Альбер прокутит землю в Рамбуйе с актрисками!

Госпожа Бодю молчала, бледнела, а услышав последнюю фразу, возразила тихим голосом:

– Они тебе заплатили…

Бодю растерялся. Сделал несколько шагов, не глядя на жену, и сказал с надрывом в голосе:

– Да, заплатили, и их деньги ничуть не хуже чьих-нибудь еще… И мы могли бы спасти «Старый Эльбёф», не будь я усталым стариком!

Повисла долгая пауза. Суконщик рассеянно думал о несбыточных планах, и вдруг госпожа Бодю нарушила течение его мыслей. Она спросила, глядя в потолок:

– Ты в последнее время приглядывался к дочери?

– Нет, – ответил он.

– Жаль… Девочка немного меня беспокоит… Ее лицо утратило краски, она выглядит отчаявшейся.

– С чего бы это? – изумился Бодю. – Если заболела, пусть скажет. Завтра же позовем доктора.

Госпожа Бодю не шевельнулась, помолчала и поделилась с мужем тем, что долго и мучительно обдумывала:

– Нужно поторопиться со свадьбой… Пусть Коломбан немедленно женится на Женевьеве.

Бодю снова зашагал по комнате, мысленно перебирая факты. Возможно ли, что дочь захандрила из-за приказчика? Она так его любит, что не может ждать? Вот ведь напасть! Еще одна беда на его голову… Потрясение главы семьи было тем сильнее, что он давно принял решение касательно этой свадьбы, считал ее совершенно неуместной в сложившихся обстоятельствах, но все-таки переживал за дочь.

– Ладно, я все проясню с Коломбаном, – сказал он и продолжил свою странную прогулку.

Элизабет закрыла глаза и вскоре уснула. Ее лицо было бледным, как у покойницы. А он все ходил и ходил и не мог остановиться. Перед тем как лечь, старик отодвинул штору и бросил взгляд на другую сторону улицы: зияющие провалы окон старого особняка Дювийяра смотрели на стройку, где в слепящем свете электрических ламп суетились рабочие.

Утром следующего дня Бодю увел Коломбана вглубь узкого склада на антресолях и произнес подготовленную накануне речь:

– Тебе известно, что я продал владение в Рамбуйе, парень. Теперь мы сумеем вытащить нас из болота… Но сначала давай поговорим.

Молодой человек страшился предстоящего объяснения. Его маленькие глазки моргали, рот был приоткрыт, круглое лицо морщилось.

– Слушай очень внимательно, – приказал суконщик, – и постарайся понять. Когда папаша Ошкорн уступил мне «Старый Эльбёф», дело процветало. Сам он тоже получил его когда-то от старика Фине в прекрасном состоянии… Ты меня знаешь, я бы поступил подло, передав детям семейное достояние в урезанном виде, потому и отложил твою женитьбу на Женевьеве… Я упрямился, упирался, надеялся вернуть прежнее процветание, хотел показать тебе бухгалтерские книги и сказать: «Вот смотри, в тот год, когда магазин перешел ко мне, мы продали столько-то сукна, сегодня я выхожу из дела, заработав на десять, а то и на двадцать тысяч франков больше…» Думаю, ты понимаешь мое желание – естественное для любого хозяина – убедиться, что торговый дом ничего не утратил, пока я им управлял. В противном случае я бы счел, что обворовываю вас. – От волнения у старика сорвался голос. Он высморкался, вздохнул и спросил: – Ничего не хочешь сказать?

Коломбан молча покачал головой. Он ждал и, содрогаясь в душе, гадал, к чему клонит патрон. Скорая свадьба… Он не сможет отказаться. Нет, нет, немыслимо! Что ему делать с другой, той, о которой он мечтает по ночам, с женщиной, которая воспламеняет в нем такое жгучее желание, что он бросается голым на холодный плиточный пол, боясь захлебнуться страстью?!

– Сегодня появились деньги, которые могут нас спасти. Ситуация ухудшается с каждым днем, но если сделать последнее усилие… Короче, я хотел предупредить тебя: мы рискнем всем, чтобы добиться успеха. Если проиграем, это нас прикончит… Вот только свадьбу, бедный мой мальчик, придется снова отложить, потому что я не хочу бросать вас, как кутят, посреди драки. Это было бы трусостью, так ведь?

Коломбан испугался, что откажут ноги, и присел на рулоны мольтона. Он ни в коем случае не должен выдать свое ликование, нельзя смотреть в глаза патрону.

– Так и будешь молчать? – рассердился Бодю. Нет. Коломбан не находил слов, и суконщик продолжил медленно, с трудом: – Я знал, что ты расстроишься… Будь мужчиной, встряхнись… Пойми мою позицию… Ну не могу я повесить вам на шею такой камень – банкротство, крах! Так себя ведут только подлецы и мошенники… Я желаю вам счастья, но никогда не пойду против совести.

Бодю все говорил и говорил, путался в противоречиях, ждал безусловного понимания и помощи. Он обещал Коломбану дочь и лавку, значит, как порядочный человек, обязан сдержать слово и передать будущему зятю то и другое в отличном состоянии. Да, обязан, но что делать с проклятой усталостью? Груз слишком тяжел, он не справится. В голосе Бодю появились молящие нотки, он ждал от Коломбана сердечного порыва, крика души, а тот замкнулся в молчании.

– Я знаю, – пробормотал суконщик, – старикам не хватает огня… Молодые – другое дело, жар у них в крови, это естественно… Нет-нет, я не могу. Не могу, слово чести! Если уступлю, вы сами потом попрекнете меня.

Бодю умолк. Его трясло, а Коломбан так и сидел опустив голову, и старик в третий раз задал тот же вопрос:

– Ничего не скажешь?

Приказчик наконец открыл рот:

– Что тут говорить… Вы хозяин, вы умнее всех нас, вместе взятых. Вы хотите, чтобы мы еще подождали, так тому и быть! Постараемся вести себя разумно.

Дело было сделано, Бодю надеялся, что Коломбан бросится в его объятия с криком: «Отец, вам пора дать себе отдых, теперь сражаться будем мы! Передайте нам лавку, и мы совершим чудо, спасем ее!» Он взглянул на приказчика, устыдился и мысленно укорил себя за попытку облапошить детей. В нем проснулась прежняя маниакальная честность лавочника. Молодой человек прав, что проявляет осторожность: в торговле нет места чувству – только цифрам.

– Обними меня, мальчик, – сказал он, заканчивая тяжелый разговор. – Решено: через год мы вернемся к разговору о свадьбе. Сейчас будем думать о серьезных делах.

Вечером, в спальне, госпожа Бодю поинтересовалась результатом разговора, и муж стал нахваливать Коломбана, назвал его надежным, толковым, правильно воспитанным, принципиальным, не позволяющим себе хихикать с покупательницами, как это делают хлыщи из «Счастья». Парень честен, он знает, что такое ответственность за семью, и никогда не станет играть с торговлей, как какой-нибудь брокер на бирже.

– Так когда же свадьба? – спросила госпожа Бодю.

– Позже, когда я пойму, что могу сдержать обещания.

Госпожа Бодю не шевельнулась, только сказала:

– Эта новость убьет нашу дочь.

Бодю сумел сдержаться, хотя внутри все кипело. Если его не перестанут терзать, умрет он! В чем его вина? Он любит дочь, готов отдать за нее последнюю каплю крови, но не способен оживить торговлю. Женевьеве придется совладать с чувствами и подождать. Коломбан никуда не денется. Никто его не украдет!

– Невероятно! Немыслимо! – твердил он. – Мы ведь хорошо ее воспитали. Так какого черта!

Госпожа Бодю не отвечала. Она, конечно же, догадалась, как сильно мучит Женевьеву ревность, но не решилась рассказать мужу. Просто не смогла: странная женская стыдливость всегда мешала ей обсуждать с Бодю деликатные любовные темы.

Не дождавшись реакции жены, суконщик обратил свой гнев на «этих людей напротив». Он потрясал кулаками, грозя стройке, где этой ночью забивали в землю металлические сваи, грохоча молотами.

Дениза решила вернуться в «Дамское Счастье». Она поняла, что Робино, вынужденные проредить персонал, мучаются, не зная, как ее уволить. Чтобы продержаться еще хоть чуть-чуть, они должны были все делать сами. Ослепленный ненавистью к «Счастью», Гожан объявил им кредитные каникулы и обещал изыскать еще одну ссуду, но Робино овладел страх, они хотели выправить ситуацию, экономя на всем. Две недели Дениза мучилась неловкостью, потом не выдержала и сообщила, что ей предложили место. Все почувствовали облегчение, госпожа Робино обнимала девушку, клялась всю жизнь сожалеть о расставании, но ее муж, услышав, что Дениза возвращается к Муре, смертельно побледнел и крикнул, срываясь на визг:

– И правильно делаете!

Гораздо труднее оказалось сообщить новость Бурра. Дениза была очень благодарна старику и боялась причинить ему боль. Бурра владела ярость на «варваров со стройки» – тачки перегораживали подходы к его лавке, зонты и трости подпрыгивали в такт стуку молотков. Но злейшим злом была затея архитектора соединить работающие отделы магазина с новыми, для чего планировалось прорыть туннель под его, Бурра, домиком! Ныне он принадлежал «Муре и компании», и в договоре аренды указывалось, что съемщик обязан соглашаться на ремонтные работы. Однажды утром к Бурра явились рабочие, и со стариком едва не случился удар. Разве не достаточно, что его душат, теснят со всех сторон, слева, справа, сзади? Теперь они решили съесть землю у него под ногами! Он прогнал землекопов и каменщиков и подал иск в суд. Ремонтные работы? Пожалуйста! Но это никакой не ремонт. Квартал надеялся на победу старика, но ни за что нельзя было поручиться. Процесс обещал быть долгим, дуэль – нескончаемой.

В тот день, когда Дениза решилась проститься с Бурра, он как раз вернулся от своего адвоката.

– Вы только послушайте! – обратился он к окружившим его соседям. – Теперь они говорят, что дом непрочный, и хотят поменять фундамент… Дьявольщина! Негодяям надоело трясти его своими чертовыми машинами. Я не удивлюсь, если мое жилье рухнет!

Когда Дениза сообщила, что уходит, возвращается в «Дамское Счастье», где ей положили тысячу франков жалованья, он только и смог, что воздеть к небу старческие дрожащие руки.

– Вы! Вы! – лепетал он. – Теперь я один, все отреклись. – Помолчав, он спросил: – А как же Пепе?

– Он вернется к госпоже Гра, – ответила Дениза. – Она очень его любит.

Больше ничего не было сказано. Дениза подумала: «Уж лучше бы злился, ругался, стучал кулаком по столу…» Вид задыхающегося, раздавленного предательством старика терзал ей душу. Впрочем, Бурра постепенно ожил и, конечно же, ударился в крик:

– От тысячи франков не отказываются… Все вы там окажетесь. Ну и ладно. Оставьте меня одного. Да, именно так, одного! Есть на свете человек, не склонивший головы… И скажите им, что я выиграю процесс, даже если придется продать последнюю рубашку!

Дениза должна была уйти от Робино только в конце месяца. Она повидалась с Муре, и они обо всем условились. Однажды вечером она возвращалась домой и увидела, что под аркой ее поджидает Делош. Он радовался великой новости, сказал, что весь магазин только о том и говорит, и весело перечислил все слухи и толки.

– Жеманницы из отдела готового платья негодуют!

Делош расхохотался, сделал загадочное лицо и поделился с Денизой самой потрясающей сплетней:

– Вы, конечно же, помните Клару Прюнер. Ну так вот, кажется, патрон с ней… Понимаете?

Он стал пунцовым от возбуждения, смутился, а девушка воскликнула, ужасно побледнев:

– Господин Муре!

– Странный выбор, согласны? Женщина, похожая на лошадь… Та молоденькая прачка, которую он в прошлом году дважды приглашал на свидание, хотя бы была миловидной. А, ладно, не мое дело.

Дениза слишком быстро поднялась по лестнице и совсем запыхалась, постояла у окна, чтобы передохнуть, и почему-то вдруг вспомнила Валонь, пустынную улицу с замшелой булыжной мостовой. Этот вид открывался из детской, и ей остро захотелось оказаться сейчас там, спрятаться в безвестности и мирном воздухе провинции. Париж раздражал девушку, она ненавидела «Дамское Счастье» и не понимала, зачем согласилась вернуться. Ей там будет плохо, ей уже плохо – после того, что наболтал Делош. Она разрыдалась, отошла от окна и долго плакала, потом утешилась и снова обрела мужество жить.

На следующее утро Робино послал ее с поручением, и по пути Дениза забежала в «Старый Эльбёф», но застала в лавке только Коломбана. Бодю завтракали – из маленькой комнаты доносилось звяканье вилок.

– Входите, входите, они за столом, – сказал приказчик, но Дениза покачала головой, потянула его за собой в дальний угол и начала, понизив голос:

– Я пришла к вам… У вас что, разве совсем нет сердца? Вы не видите, как сильно вас любит Женевьева? Решили уморить невесту?

Ее снова кинуло в жар, она не могла справиться с дрожью, а Коломбан молчал, изумленный внезапным наскоком.

– Женевьева знает, что вы любите другую. Она сама мне это сказала, рыдая от горя… Бедная девочка так исхудала, что руки стали совсем тонкие, точно у ребенка! Глядеть больно… Вы не должны так поступать, не становитесь убийцей!

– Она не больна, – забормотал потрясенный Коломбан, – вы преувеличиваете… Ничего я не вижу… И вообще… свадьбу откладывает ее отец.

Дениза едва не подавилась от возмущения. Она чувствовала: будь молодой человек чуточку настойчивее, дядя с радостью уступил бы, однако Коломбан не притворялся: он действительно не замечал медленной агонии Женевьевы, а если не знаешь, ни в чем себя не упрекаешь…

– И ради кого? Ради пустышки, ради ничтожества!.. – возмущалась Дениза. – Вам известно, кого вы любите? До сего дня я не хотела вас расстраивать, потому и не отвечала на вопросы… Но теперь… Да она крутит со всеми, она над вами смеется, вы никогда ее не добьетесь. А если и получите, то в очередь с другими, по́ходя, один раз.

Коломбан молча слушал Денизу, каждая брошенная в лицо жестокая фраза заставляла его губы вздрагивать, а она в приступе обличительного гнева невольно поддалась жестокости и могла уничтожить его словом.

– А сейчас, – выкрикнула она напоследок, – ею занялся господин Муре, вот так-то!

У Денизы перехватило дыхание, и она словно впервые увидела Коломбана.

– Я ее люблю, – едва слышно произнес приказчик.

Девушке стало стыдно. С какой стати она отчитывает этого парня? Признание Коломбана звучало в голове, как далекий колокольный звон, оглушая и тревожа сердце. «Я ее люблю, я ее люблю…» Молодой человек прав – он не может жениться на другой.

Дениза повернулась и увидела стоявшую в дверях Женевьеву. Кровь отхлынула от ее лица – она все слышала. В лавку вошла госпожа Бурделе, одна из последних верных покупательниц «Старого Эльбёфа», где ей всегда предлагали ткани высокого качества. Госпожа де Бов давно последовала моде и ушла в «Счастье». Госпожа Марти больше не появлялась, покоренная соблазнами большого магазина.

Женевьева сделала шаг навстречу госпоже Бурделе и спросила бесцветным голосом:

– Что желает мадам?

Покупательница пришла взглянуть на фланель. Коломбан достал с полки рулон, и Женевьева стала показывать ткань, их холодные руки соприкоснулись под прилавком. Появился Бодю, следовавшая за ним жена заняла место за кассой. Сначала старик не вмешивался в работу Коломбана и Женевьевы. Он улыбнулся Денизе, садиться не стал и продолжил наблюдение.

– Эта не слишком хороша, – решила госпожа Бурделе. – Покажите мне что-нибудь попрочнее.

Коломбан взялся за другой рулон, она начала щупать материю, потом спросила:

– Сколько за метр?

– Шесть франков, – ответила Женевьева.

– Шесть?! – возмутилась женщина. – Напротив точно такую же предлагают за пять франков метр!

Легкая судорога исказила лицо Бодю, и он вмешался в разговор, правда очень вежливо:

– Мадам, конечно же, ошибается, эта ткань должна идти по шесть франков пятьдесят, ее не могут предлагать за пять франков, речь наверняка шла о другом артикуле…

– Нет, ну как же, – упрямилась мещанка, считавшая, что разбирается в тканях. – Фланель та же самая. А может, даже плотнее.

Спор обострился. Бодю из последних сил пытался удержать на лице улыбку, боясь подавиться желчью и отдать концы от злости.

– Вам бы следовало обращаться со мной полюбезнее, – заявила госпожа Бурделе, – иначе я тоже перейду на другую сторону улицы.

После этих слов Бодю сорвался и завопил, содрогаясь от ярости:

– Ну так идите, отправляйтесь в «Счастье»!

Оскорбленная в лучших чувствах покупательница вскочила и направилась к двери, бросив через плечо:

– Именно так я и поступлю.

Грубость хозяина изумила всех, и в первую очередь самого Бодю. Слова вырвались вместе с долго копившейся злостью, и теперь семейство Бодю, Дениза и Коломбан, обреченно уронив руки, смотрели вслед госпоже Бурделе. Казалось, что она уносит с собой их удачу, и они вышли из ступора, только когда женщина исчезла за высокими дверьми «Дамского Счастья».

– Эти люди отняли у нас еще одну! – пробормотал суконщик, повернулся к Денизе и продолжил: – Тебя тоже забрали… Ладно, я не обижаюсь. У них деньги, а значит, и сила.

Девушка надеялась, что Женевьева не слышала признания Коломбана, и шепнула кузине на ухо:

– Не грустите, он вас любит.

Та ответила – очень тихо и с таким отчаянием, что у Денизы едва не разорвалось сердце:

– Зачем вы лжете?.. Ну вот же, вот, убедитесь сами! Он все время смотрит наверх, не может удержаться… Я точно знаю: они его украли, как забирают все подряд.

Она сидела на банкетке рядом с матерью, и та, догадываясь, что дочь получила очередной удар в сердце, переводила взгляд исплаканных глаз с нее на Коломбана, потом на «Счастье», отнявшее воистину все: у отца – состояние, у матери – умирающего ребенка, у дочери – мужа, выстраданного десятью годами покорного ожидания. Дениза так сильно сочувствовала этой семье, что на мгновение испугалась за себя. Неужели она такой дурной человек, раз возвращается к чудовищу, безжалостно уничтожающему слабых мира сего? Поделать Дениза ничего не могла, ее подхватила и увлекла за собой неведомая сила, но она чувствовала, что не творит зла.

– Ну-ну! – воскликнул Бодю. – Ничего страшного не случилось, одна покупательница ушла – появятся две новые… – Старик утешал не свое семейство – хотел взбодриться сам. – Ты еще не знаешь, Дениза, что я получил семьдесят тысяч франков, которые будут стоить твоему Муре бессонных ночей… Эй, вы, там, улыбнитесь, мы не на похоронах!

Развеселить Бодю никого не смог, на него навалилась смертная тоска, семейство по-прежнему не отрываясь смотрело на чудовище, питающееся их бедой. Работы подходили к концу, леса с фасада убрали, явив глазам парижан огромную часть здания с белыми стенами и проемами широких светлых витрин. У возвращенного пешеходам тротуара стояли восемь экипажей, куда посыльные отдела доставки бережно складывали покупки. Солнечный луч, ударяя в зелено-красно-желтые бока фургонов, посылал слепящий отсверк в пещеру «Старого Эльбёфа». Одетые во все черное кучера натягивали вожжи, лошади в богатой упряжи нетерпеливо переступали и звякали удилами. Отъезжая с грузом, фургон грохотал по мостовой, и находившиеся по соседству магазинчики испуганно вздрагивали.

Сердца несчастных Бодю, вынужденных дважды в день наблюдать проезд триумфаторов, рвались на части. Отец изводился, не в силах понять, куда направляется весь этот поток товаров, а мать так страдала за дочь, что ничего вокруг не замечала.

В понедельник, четырнадцатого марта, «Дамское Счастье» праздновало открытие новых отделов, представив публике коллекцию летних товаров. Торжества были рассчитаны на три дня. Дул порывистый ветер, и не ожидавшие возвращения зимы прохожие плотнее запахивали пальто и быстро шагали мимо витрин. В соседних лавках царило нервное волнение, бледные лица мелких торговцев маячили в окнах; люди считали первые экипажи, подъезжавшие к новому главному входу на улице Нёв-Сент-Огюстен. Подъезд, высокий и глубокий, как церковный портал, венчала скульптурная группа: взявшиеся за руки Промышленность и Торговля со всеми положенными атрибутами. Свежая позолота широкой маркизы над дверью освещала тротуары, как солнечные лучи. Здания с белоснежными, еще не тронутыми капризной парижской погодой фасадами тянулись слева и справа, занимая все пространство между улицами Монсиньи и Мишодьер, кроме той стороны улицы Десятого Декабря, где «Ипотечный кредит» предполагал строить отель. Вытянутое трехэтажное здание с зеркальными окнами было в буквальном смысле слова набито разнообразными товарами, вид которых ужасал и оскорблял взгляд мелких торговцев. Этот монстр – то ли казарма, то ли огромный базар – застил небо и выглядел виновником странного похолодания, грозившего заморозить соседей «Счастья» прямо за прилавками.

Выкрутасы природы не помешали Октаву Муре уже в шесть утра быть на месте, чтобы отдать последние распоряжения. По центру зала, прямо от парадного входа, тянулась широкая галерея. Справа и слева ее окаймляли более узкие галереи Монсиньи и Мишодьер. Внутренние дворы застеклили и превратили в залы, этажи соединяла железная лестница, а галереи второго и третьего уровня – железные мостики, перекинутые с одной стороны на другую. Архитектор, влюбленный в новые времена, да, к счастью, еще и умный молодой человек, использовал камень лишь для отделки складов в подвале и угловых свай, после чего выстроил железный остов, укрепив перекрытия колоннами. Своды этажей и внутренние перегородки были кирпичными. Везде и всюду было выиграно пространство, воздух и свет имели свободный доступ в помещения, посетители не теснились, двигаясь в разных направлениях под смелым разлетом прочных ферм. Этот надежный и легкий храм современной торговли сотворили для покупателей и ради них. Внизу, в центральной галерее, сразу за уцененными товарами, продавали галстуки, перчатки и шелковые изделия. Галерею Монсиньи отдали под ситцы и полотно, Мишодьер приютила галантерею, трикотаж, сукно и шерсть. На втором этаже покупательниц ждали готовое платье, белье, платки и шали, кружева и еще несколько новых отделов. На третий этаж переместили постельное белье, ковры, обивочные ткани – все громоздкие и крупногабаритные товары. Отделов было тридцать девять, в них трудились тысяча восемьсот человек, в том числе двести женщин. Целый особенный мир жил, развивался и звенел в высоких металлических нефах.

Муре имел в жизни одно, но страстное желание – покорять женщину. Он видел ее королевой своего дома и выстроил этот храм, чтобы повелевать возлюбленной. Тактику выбрал нехитрую, решил, что будет оказывать галантные знаки внимания, манипулировать женскими желаниями, делая их предметом торга. Днем и ночью мысли Муре были заняты поиском новых решений, озарений и наитий. Чтобы утонченные дамы не утомляли себя, поднимаясь по лестницам, он решил установить два обитых бархатом лифта, потом открыл буфет, где бесплатно поили водой с разными сиропами и угощали печеньем, следующим стал читальный салон в пространстве помпезно-монументальной галереи, где даже отважился устроить выставку. Муре понимал, что женщины, став матерями, утрачивают часть присущего им кокетства, и его осенила гениальная мысль: завоевать мать через дитя. Он пускал в ход все средства, спекулировал на всех чувствах, устроил отделы для маленьких девочек и мальчиков, раскланивался при встрече с мамашами, дарил малышам картинки и шарики. Творческая фантазия и деловая хватка подсказали ему идею вручать каждой покупательнице красный воздушный шар с написанным крупными буквами названием магазина. Плывущие по парижским улицам шары превращались в живую рекламу!

Реклама стала могучим движителем дела. Муре каждый год тратил на каталоги, анонсы и рекламные плакаты триста тысяч франков. К началу продаж летнего ассортимента выпустили двести тысяч каталогов, из них пятьдесят тысяч на различных языках были разосланы за границу. Теперь он затеял иллюстрировать каталоги гравюрами и даже образцами тканей, приклеивая их к страницам. «Дамское Счастье» навязывало себя миру, взывая к нему со стен, газетных страниц и даже театральных занавесов.

Муре утверждал, что женщина не способна сопротивляться рекламе, всегда «идет на шум» и попадает в западню. Он расставлял хитрые ловушки, анализировал покупательниц с позиций убежденного моралиста и тонкого психолога и обнаружил, что женщины питают слабость к дешевым товарам и купят ненужное, если сочтут, что это выгодно. Опираясь на свои наблюдения, он выстроил систему снижения цен, в том числе на залежавшиеся товары. Адепт принципа быстрого оборота, Муре предпочитал продавать в убыток, чем не продавать вовсе. Венцом иезуитского соблазнения стало изобретение «возвратов». «Купите эту вещь, мадам, если она вам разонравится, вернете ее нам». Возможность исправить собственный безумный поступок ломала любое, самое стойкое сопротивление: женщина-хозяйка покупала со спокойной совестью. Возвраты и скидки вошли в функциональный обиход новой торговли.

Муре не было равных во внутреннем обустройстве магазинов. Он постановил, что ни один угол и даже уголок «Дамского Счастья» не будет пустовать. Ему хотелось повсюду слышать шум, видеть толпу, чувствовать жизнь. «Жизнь, – говорил он, – притягивает к себе жизнь, воспроизводит и множит ее». Из этого закона Муре выводил несколько практических решений. На входе всегда должна быть давка. С улицы должно казаться, что в магазине вспыхнули беспорядки. Он добивался столпотворения, помещая прямо у входа уцененные товары, ящики и корзины с изделиями по бросовым ценам, и простой люд толпился на пороге, создавая впечатление, что магазины переполнены покупателями, хотя зачастую их было вполовину меньше. В галереях искусно спрятали отделы, где торговля шла вяло: шалями – в летний сезон и ситцами – в зимний. Их окружали популярные отделы, где у прилавков царило шумное оживление. Только Муре могло прийти в голову переместить ковры и мебель на третий этаж. Покупатели бывали там редко, и на первом этаже их отсутствие сразу бросилось бы в глаза. Найди он способ повернуть улицу и пустить ее через свой магазин, не задумываясь сделал бы и это.

У Муре случился прилив вдохновения. В субботу вечером он последний раз инспектировал магазин перед большой понедельничной распродажей, к которой готовились целый месяц, и внезапно осознал, что неверно расположил отделы. Казалось бы, все совершенно логично – ткани с одной стороны, готовое платье с другой, – покупательницы могут сами выбирать направление. Когда-то в тесной лавке госпожи Эдуэн Муре мечтал о подобном умном порядке и вот теперь, воплотив план в жизнь, засомневался. «Придется все переменить!» – воскликнул он, решив за двое суток перевести часть отделов на новые места. Загнанные, ничего не понимающие служащие провели две ночи и весь день воскресенья среди чудовищного развала, но в понедельник утром, за час до открытия, еще не все товары были разложены. «Патрон сошел с ума!» Эту фразу бормотали себе под нос все и каждый.

– Поторопитесь, друзья! – кричал Муре со спокойной уверенностью гения. – Несите наверх эти костюмы… Япония у нас на центральной площадке?.. Еще одно усилие, друзья мои, продажи вознаградят нас за усердие!

Бурдонкль был на посту с раннего утра и тоже мало что понимал в происходящем. Он следил за директором с тревогой, вопросов не задавал, боясь попасть под горячую руку, но в конце концов решился:

– Так ли уж необходимо было переворачивать все вверх дном накануне открытия?

Муре молча пожал плечами, но Бурдонкль не успокоился, и он взорвался:

– Совершенно необходимо! Я едва не совершил непростительную ошибку, увлекшись красивым геометрическим решением. Я никогда не простил бы себе, что сотворил подобное! Да поймите же вы наконец: я структурировал перемещение толпы: женщина входит, направляется туда, куда хотела, от юбки к платью, от платья к манто, и удаляется, ни разу не заблудившись и… не увидев всех наших отделов!

– Но теперь, – не сдавался Бурдонкль, – когда вы все перепутали и разбросали по разным углам, персоналу придется побегать, сопровождая покупательниц из одного места в другое.

Муре отмахнулся с воистину королевским высокомерием:

– Это волнует меня меньше всего! Они молоды, пусть набираются опыта… В движении жизнь, да и толпа будет выглядеть гуще. Не стоит опасаться давки, все получится! – Муре рассмеялся и, понизив голос, снизошел до объяснений: – Вы спросите, что именно? А вот что, слушайте внимательно. Во-первых, бесконечные перемещения покупателей обеспечат их присутствие повсюду и заставят терять голову. Во-вторых, купив, например, платье и решив приобрести нижнюю юбку, дамы преодолеют лишнее расстояние, и магазин покажется им больше, чем он есть на самом деле. В-третьих, следуя за провожатым в нужное место, они, конечно же, заметят не очень нужные им в данный момент вещи и, не удержавшись, купят их. В-четвертых…

Бурдонкль не выдержал – рассмеялся вместе с патроном. Довольный Муре остановился и крикнул:

– Прекрасно, ребята, благодарю за усердие! А сейчас – тур вальса с метлой, и можно будет ставить точку!

Он обернулся и увидел Денизу. Они с Бурдонклем находились перед отделом готового платья, только что разделенным на две части: платья и костюмы отправили на третий этаж, в другой конец магазина. Дениза спустилась и застыла на месте, изумленная перестановками.

– В чем дело? – тихо спросила она. – Мы переезжаем?

Муре позабавила ее реакция – он обожал театральные эффекты. В первых числах февраля вернувшаяся в «Дамское Счастье» Дениза радостно удивилась вежливому, даже почтительному поведению сотрудников. Особенно приветлива была госпожа Орели. Маргарита и Клара смирились, а папаша Жув только что в пояс ей не кланялся с видом крайнего смущения, словно надеялся стереть из памяти девушки свое прежнее гнусное поведение. Хватало одного слова Муре, и все начинали перешептываться, не сводя глаз с Денизы. В этой атмосфере всеобщей любезности девушку неприятно удивляли улыбки Полины и непонятная печаль Делоша.

Муре смотрел на нее, не скрывая радостного восхищения.

– Что вы ищете? – спросил он наконец.

Дениза покраснела – она не заметила патрона, который, наплевав на условности, оказывал ей трогательные знаки внимания. Полина зачем-то в деталях описала подруге роман Муре с Кларой: где встречались, сколько он платил. Она часто возвращалась к этой теме, а еще сообщила, что у хозяина есть другая любовница, госпожа Дефорж, известная всему магазину. Эти разговоры нервировали Денизу, к ней вернулись прежние тревоги. Ее благодарность Муре вступала в противоречие с гневом, и это было нестерпимо.

– Какой кавардак устроили… – шепнула она.

Муре подошел ближе и произнес, понизив голос:

– Сегодня вечером, когда магазин закроется, не сочтите за труд явиться в мой кабинет. Я хочу сказать вам несколько слов.

Она кивнула – молча, слишком взволнованная для того, чтобы произнести хоть слово, и сразу прошла в отдел, где уже собрались другие продавщицы. Бурдонкль услышал последнюю фразу Муре и теперь смотрел на него с улыбкой, а когда они остались одни, осмелился сказать:

– Еще одна! Не боитесь увлечься всерьез, патрон?

У Муре сработал защитный рефлекс, и он сумел спрятать волнение под маской беззаботного превосходства.

– Мне нечего опасаться, друг мой! Не родилась та женщина, что сумеет меня укротить!

Он устремился в последний обход, а Бурдонкль только головой покачал: нежная простушка Дениза начинала всерьез его беспокоить. В первый раз он взял верх, уволив ее без малейших угрызений совести, но она вернулась, и пока что ему приходилось молча наблюдать за этим серьезным противником.

Муре был уже внизу, в зале Сент-Огюстен, перед главным входом:

– Да вы смеетесь надо мной! Я велел сделать бордюр из синих зонтов… разбирайте, и поживее, черт побери!

Он не желал слушать никаких возражений, и целой команде продавцов пришлось срочно все переделывать, потому что патрон заупрямился и поклялся, что скорее не пустит внутрь ни одну покупательницу, чем оставит зонтики в центре. Это убивает композицию!

Признанные специалисты по оформлению витрин Ютен, Миньо и другие явились на шум. Они закатывали глаза, притворялись, что ничего не понимают, – как представители другой школы.

И вот двери открылись, и покупательницы оказались внутри, мгновенно заполнив отделы. Остановить давку и наладить нормальное движение по тротуару удалось лишь с помощью жандармов. Муре все рассчитал очень точно: толпа мещанок и домашних хозяек в чепцах накинулась на товары по сниженным ценам, остатки и изделия с дефектами, выставленные фактически на улице. Множество рук касалось вывешенных при входе тканей – коленкора по семь су за метр и серой шерсти и хлопка по девять су. Ажиотаж вызвали ткани Орлеанской ткацкой фабрики по тридцать восемь сантимов, побуждавшие раскошелиться даже совсем небогатых покупательниц. Вокруг ящиков и корзин с уцененкой, кружевом по десять сантимов, лентами по пять су, подвязками по три, перчатками, нижними юбками, галстуками, носками, практичными хлопковыми чулками творилось нечто невообразимое: женщины отпихивали друг друга, толкались, грубили и как жадная саранча сметали все, что удавалось ухватить. Даже холодная погода никого не напугала. Продавцы не успевали обслуживать желающих. Во весь голос визжала какая-то толстуха, а двух девочек едва не затоптали.

Поток желающих попасть в «Дамское Счастье» не иссякал все утро. К часу дня выстроились очереди, перегородив улицу, как во времена революции. Госпожа де Бов и ее дочь Бланш в нерешительности застыли на противоположном тротуаре, к ним присоединились госпожа Марти с дочерью Валентиной.

– Боже, что за толпа! – воскликнула госпожа Марти. – Внутри настоящее смертоубийство… Я сюда не собиралась, поздно встала, решила прогуляться, и вот…

– А я дала мужу слово, что отправлюсь на Монмартр повидать его сестру, – откликнулась госпожа де Бов. – Но, проходя мимо, вспомнила, что давно хотела купить тесьму, так почему бы не здесь? Больше мне ничего не нужно, и я клянусь, что не расстанусь ни с одним су!

Клятвы и обещания ничего не значили: обе дамы как завороженные смотрели на центральный вход, их уже заразил настрой толпы.

– Я боюсь этого места… – прошептала госпожа де Бов. – Идем же, Бланш, иначе попадем в давку.

Ее голос дрожал – стадное чувство заглушало даже инстинкт самосохранения. Госпожа Марти тоже сдалась.

– Держись за мое платье, Валентина, – то и дело повторяла она. – Никогда еще такого не было, нас уже несет, что же будет внутри?!

Повернуть назад они уже не могли. Поток покупательниц, заполнивших вестибюль, втягивал в себя горожанок со всего Парижа, подобно могучей реке, увлекающей за собой воды всех ручьев и речек, текущих в ее долине. Посетительницы двигались очень медленно, их подпирали чужие плечи, к ним прижимались мягкие потные животы, каждый вдох и выдох являл собой тяжкий труд, но неудобства только подстегивали любопытство. В толпе смешались дамы в шелках, мещаночки, принарядившиеся в лучшие, но все равно жалкие платья, и простоволосые горожанки, воспламененные общей страстью. Несколько мужчин, невесть как затесавшихся в женское сообщество, тревожно озирались, кормилица, оказавшаяся в самой гуще, держала на вытянутых вверх руках радостно гукающего младенца. Негодовала лишь тощая женщина, зло бранившая соседку за то, что та, по ее мнению, слишком плотно к ней прижимается.

– Боюсь остаться без нижней юбки, – время от времени растерянно повторяла графиня де Бов.

Госпожа Марти, пока что не разгорячившаяся после уличной прохлады, молча привстала на цыпочки, чтобы вглядеться поверх голов в глубины «Счастья». Зрачки ее серых глаз превратились в щелочки, точь-в-точь как у кошки, прыгнувшей с яркого света в тень. Выглядела госпожа Марти хорошо отдохнувшей, взгляд был ясный и свежий.

– Ну слава богу! – произнесла она, сделав глубокий вдох, когда они наконец добрались до зала Сент-Огюстен, который, к их изумлению, оказался почти пустым. Обе дамы и их дочери ощутили сладостное блаженство, словно бы перенесясь из зимы в весну. По улицам гулял ледяной ветер, начался ливень, а в галереях «Счастья», расцвеченных легкими тканями нежных оттенков, воцарилась летняя мода.

– Смотрите, смотрите! – воскликнула госпожа де Бов, устремив взгляд на раскрытые зонты, которые яркими щитами покрывали стены, от застекленного потолка до карниза из полированного дуба. Вокруг аркад верхних этажей зонты складывались в узоры, они спадали гирляндами вдоль колонн, теснились на балюстрадах и перилах лестниц. Симметричное расположение зонтов раскрашивало стены в красный, зеленый и желтый цвета, они напоминали большие венецианские фонари, зажженные на гигантском карнавале. В углах декораторы собрали сложные созвездия из зонтов по тридцать девять су за штуку, и их нежные оттенки – бледно-голубой, кремово-белый, пудровый розовый – мерцали как ночники. С огромных японских парасолей взлетали в пурпурное небо золотистые журавли, сверкая оттенками огня.

Госпожа Марти пришла в восторг:

– Феерично! – Она тряхнула головой, избавляясь от наваждения, и произнесла уже спокойнее: – Дайте мне сориентироваться… Так, идем в галантерею… Я куплю тесьму, и мы немедленно покинем это место.

– Составлю вам компанию, – решила мадам де Бов. – Ты согласна, Бланш? Мы просто прогуляемся по магазину…

Дамы вольны были обманываться, но как только они перешагнули порог «Дамского Счастья», все было кончено. Они пошли налево и вместо переведенной на другой этаж галантереи увидели отдел рюшей и оборок, а за ним – царство украшений. В закрытых галереях было очень жарко и влажно, как в оранжерее, пахло тканями и людским потом. Они вернулись к двери, где формировался поток на выход, нескончаемое шествие женщин с детьми, над которыми плыло облако красных шаров. Муре распорядился приготовить сорок тысяч воздушных шаров и велел расставить продавцов, чтобы раздавать их. Казалось, что в огромных мыльных пузырях на невидимых веревочках отражается зонтичный пожар, освещая весь магазин.

– Волшебный мир, мы будто в сказку попали, – сказала госпожа де Бов, поняв, что они потерялись.

Их толкали и теснили входящие и выходящие, так что помощь инспектора Жува пришлась очень кстати. Этот серьезный господин был облечен властью и наделен особыми, почти полицейскими, полномочиями. Он проводил свой рабочий день в вестибюле, зорко следил за покупательницами, выискивал среди них воровок, а самое большое внимание уделял толстухам, чьи глаза горели жадным огнем вожделения.

– Дамы, желаете добраться до галантереи? – учтиво поинтересовался он. – Она вот там, по левую руку, сразу за трикотажем.

Госпожа де Бов поблагодарила Жува, и в этот момент обернувшаяся госпожа Марти поняла, что Валентины нет рядом. Она испугалась, но почти сразу заметила дочь, успевшую отойти достаточно далеко. Девушка застыла у демонстрационного столика и таращилась на женские галстуки по девятнадцать су. Муре фактически использовал зазывал, презрев чистоплюйство некоторых собратьев, считавших, что «товар должен говорить сам за себя». Специальные продавцы, нанятые из числа парижских бездельников и балагуров, сбывали таким образом уйму разнообразного барахла.

– О, мама, – пролепетала Валентина, – только взгляни на эту прелесть! В уголке, вот здесь, вышита птичка.

Приказчик нахваливал товар, клялся, что галстуки сделаны из чистого шелка, что производитель разорился и таких больше не будет.

– Подумать только, девятнадцать су! – приговаривала госпожа Марти, вслед за дочерью поддавшись пароксизму покупательского азарта. – Мы не разоримся, если я возьму две штуки.

А вот госпожа де Бов не соблазнилась: она терпеть не могла, когда ей что-то навязывали, настойчивость продавцов вызывала обратный эффект. Госпожа Марти искренне удивлялась подобной нервной реакции на расхваливание товара. Она была из тех счастливых натур, которых не пугает принуждение. Ей нравилась ярмарочная атмосфера, возможность все пощупать и потрогать, потратить время на пустые, но веселые разговоры.

– А теперь вперед, за тесьмой, не глядя по сторонам.

И все-таки шарфы и перчатки поколебали ее решимость. Мягкий свет ласкал вещи прелестных, ярких и веселых, цветов. Симметрично расставленные прилавки походили на клумбы, они превращали зал во французский цветник, в котором преобладала нежная гамма оттенков. Из раскрытых коробок и переполненных корзин на полированное дерево струились шелка цвета ярко-красной герани, молочно-белой петуньи, золота хризантем, небесно-голубой вербены. Чуть выше, на медных шестах, цвели платки и ленты, они тянулись по воздуху к колоннам, отражаясь в зеркалах. Воображение публики в следующем отделе потрясало швейцарское шале, сложенное из перчаток: этот шедевр Минье создал за два дня. Первый «этаж» составили черные перчатки, дальше в ход пошли пары соломенного цвета, а изделия цвета резеды и бычьей крови декоратор сделал контрапунктом, превратив их в рамы, балконные двери и черепицу.

– Что я могу вам предложить? – спросил Миньо, увидев госпожу Марти. – У нас есть шведские перчатки превосходного качества, всего франк семьдесят пять за пару…

Он надсаживал голос, приглашая покупательниц к прилавкам, улещивал их приторно-вежливым тоном и, хотя госпожа Марти покачала головой, немедленно продолжил:

– Тирольские перчатки за франк двадцать пять… Детские перчаточки из Турина, вышитые перчатки самых разных цветов…

– Благодарю, я ни в чем не нуждаюсь, – заявила покупательница, но ее голос дрогнул; продавец почувствовал слабину и немедленно выложил перед ней вышитые перчатки. Она не удержалась – купила пару и залилась краской, заметив улыбку госпожи де Бов.

– Полагаете, я совершеннейший ребенок… Вы правы, конечно правы! Если сейчас же не отправлюсь за тесьмой и не уйду отсюда, совсем пропаду.

К несчастью, столпотворение в галантерейном отделе не предполагало быстрого обслуживания. Прошло десять минут, дамы ждали продавца и уже негодовали, как вдруг их отвлекла встреча с госпожой Бурделе и ее тремя детьми. Она со спокойным видом хорошенькой практичной женщины сообщила, что сыновья и дочь обязательно должны увидеть «Дамское Счастье». Мадлен исполнилось десять, Эдмону восемь, а Люсьену четыре, они весело смеялись, предвкушая давно обещанное приключение.

– Они забавные, эти зонты, я, пожалуй, куплю красный, – решила вдруг госпожа Марти, которой наскучило бездействие, заплатила четырнадцать пятьдесят под осуждающим взглядом госпожи Бурделе и услышала дружеский совет:

– Не стоит спешить, через месяц он будет стоить десять франков… Уж меня-то они не обхитрят!

Госпожа Бурделе изложила свою теорию рачительной хозяйки. Раз магазины снижают цены, остается только дождаться скидок. Она не желает подвергаться эксплуатации и сама всех обыграет, с нее они ни одного лишнего су не возьмут!

– Знаете что, я обещала малышке, что отведу их наверх, в салон, посмотреть картинки. Составьте нам компанию, вы ведь никуда не торопитесь.

Госпожа Марти мгновенно забыла о тесьме. Графиня де Бов отказалась, ей хотелось обойти первый этаж, и они условились встретиться позже. Госпожа Бурделе решила найти лестницу, заметила один из лифтов и запихнула туда детей. Госпожа Марти и Валентина вошли следом, и в кабине сразу стало тесно, но зеркала, бархатные банкетки, дверь из чеканной меди так всех впечатлили, что они не ощутили мягкого скольжения и не заметили, как оказались на втором этаже. Там их ждало новое развлечение. Миновав галерею кружев, они подошли к буфету, и госпожа Бурделе угостила отпрысков водой с сиропом. В квадратном зале, по краю широкой мраморной стойки, журчали серебристые фонтанчики, а на полках были выставлены бутылки. Три официанта беспрестанно вытирали стаканы и наполняли их. Очередь жаждущих была такой длинной, что пришлось повесить бархатный канат-загородку и запускать посетителей группами. Вид бесплатных угощений многих заставлял забыть правила хорошего тона.

– Куда они подевались?! – воскликнула госпожа Бурделе, выбравшись из толчеи. Она достала надушенный платок и утерла детские мордашки.

Госпожа Марти и Валентина обнаружились очень далеко, в конце другой галереи, где они снова что-то выбирали из вороха нижних юбок. Мать и дочь окончательно отдались во власть покупательского азарта…

Добравшись до читального салона, где можно было отдохнуть и при необходимости написать письмо или записку, госпожа Бурделе усадила Мадлен, Эдмона и Люсьена за большой стол, сняла со стеллажа фотографические альбомы и положила перед ними. Свод длинного зала был богато декорирован золотом, а два монументальных камина в торцах надзирали за порядком, как часовые на посту. Картины – качества среднего, зато в изрядном количестве – притягивали взгляд богатыми рамами, а между колоннами, у каждой витрины, стояли майоликовые вазы с живыми растениями. Вокруг стола с журналами, газетами, бюварами и чернильницами размещались посетители. Дамы, сняв перчатки, писали письма на бумаге с вензелем торгового дома (все перечеркивали его одним взмахом пера). Мужчины читали газеты, удобно устроившись в креслах, многие просто бездельничали, пока жены бегали по отделам, молодые дамы поджидали любовников. Стариков-родителей оставляли, как зонты в гардеробе, чтобы забрать перед уходом. Они расслаблялись, рассеянно глазея на галереи и залы и вслушиваясь в далекий гул голосов, поднимавшийся к потолку.

– Какая неожиданная встреча! – воскликнула госпожа Бурделе. – Я вас не узнала.

Она обращалась к даме, прятавшей лицо за газетой. Это была мадам Гибаль. Нечаянная встреча определенно ее раздосадовала, но она мгновенно овладела собой и сказала, что поднялась немного отдохнуть. На вопрос: «Вы пришли за покупками?» – мадам Гибаль ответила, приняв томный вид и скрыв за приопущенными веками хищный блеск глаз:

– О нет, совсем наоборот. Хочу вернуть разонравившиеся портьеры, но в отделе столько народу, что к прилавку не пробраться. Знаете, механизм возвратов очень удобен. Раньше я никогда ничего не покупала, теперь же время от времени поддаюсь искушению.

В действительности госпожа Гибаль возвращала четыре вещи из пяти, и ее уже взяли на заметку почти все продавцы. Она вечно проявляла недовольство, много дней держала купленные вещи у себя, после чего сдавала их назад.

Госпожа Бурделе вернулась к детям, чтобы разъяснить им, что изображено на фотографиях, и ее собеседница вздохнула с облегчением: все время разговора она не сводила глаз с дверей салона. Появились граф де Бов и Поль де Валаньоск. Граф, якобы собравшийся показать молодому человеку новые отделы «Дамского Счастья», перемигнулся с мадам Гибаль, и она как ни в чем не бывало вернулась к чтению.

– Кого я вижу, Поль! – произнес чей-то голос за спиной у мужчин. Это был Муре, инспектировавший разные службы. Они обменялись рукопожатиями, и он спросил: – Неужто госпожа де Бов оказала нам честь?

– Увы, нет! – Граф покачал головой. – Она недомогает, нет-нет, ничего серьезного, и ужасно сожалеет, что не может быть здесь!

Де Бов сделал вид, будто только что увидел мадам Гибаль, снял шляпу и подошел поздороваться. Муре и Валаньоск поприветствовали ее издали. Она разыграла удивление, но Поля это не обмануло, он понимающе улыбнулся и рассказал Муре, что они с графом случайно встретились на улице Ришельё, тот сначала попытался не узнать его, но потом передумал и потащил молодого человека в «Счастье», сказав: «Это обязательно нужно увидеть!» Де Бов уже год тратился на эту даму, она никогда ему не писала, а встречи назначала в общественных местах – музеях, соборах или магазинах.

– Полагаю, они каждый раз меняют отель, – шепнул Валаньоск. – В прошлом месяце граф совершал инспекционную поездку, писал жене каждые два дня, из Блуа, Либурна, Табра, но я голову даю на отсечение, что видел его в Батиньоле входящим в меблирашку… Только взгляните, до чего хорош этот образцовый чиновник! Старая Франция, друг мой, старая Франция!

– А что твоя женитьба? – спросил Муре.

Поль ответил, не сводя глаз с графа:

– Тетка пока жива… – И вдруг воскликнул торжествующим тоном: – Ты заметил, заметил? Он наклонился и передал ей листок с адресом. Ужасная женщина – соглашается с таким добродетельным и беззаботным видом, что я просто диву даюсь… Чудны́е дела у тебя творятся!

– Эти дамы не у меня, а у себя, друг мой! – с улыбкой поправил его Муре. – Любовь подобна ласточкам, она приносит магазинам удачу. Девицы и дамы, «случайно» встречающиеся в «Счастье» с любовниками, создают особое настроение и разогревают публику.

Он подвел бывшего однокашника к двери салона, отсюда открывался вид на центральную галерею и анфиладу залов. За их спинами судорожно скрипели перья, шуршали газеты, какой-то старый господин уснул над «Монитёр», граф де Бов изучал картины, двигаясь вдоль стен с очевидным намерением «потерять» в толпе будущего зятя. И только госпожа Бурделе развлекала детей, вещая слишком громко, как захватчик в покоренной стране.

– Видишь, они и впрямь у себя, – повторил Муре, обводя рукой толпившихся у прилавков женщин.

Госпожа Дефорж – в толпе она чудом не лишилась манто – наконец добралась до первого зала, пересекла его и посмотрела наверх. Главная галерея напоминала неф вокзала, обрамленный перилами двух этажей, взлетающими вверх железными распашными лестницами со смелыми изгибами и плывущими высоко в пустоте мостами. Под матовым светом, рассеянно струящимся сквозь стеклянную крышу, конструкции складывались в легкие металлические кружева, став современным замком мечты, новой Вавилонской башней, легко множащей этажи и залы. Железо правило бал повсюду: молодому архитектору достало смелости и честности, чтобы не пытаться замаскировать его, превратив в имитацию дерева или камня. Внизу главенствовали товары, поэтому оформление сделали строгим, в нейтральных тонах. Чем выше поднимался металлический остов, тем богаче становились капители колонн, заклепки превращались в розетки, а консоли и кронштейны были украшены скульптурами. На самом верху, среди золотых волн, нив и витражей, цвели зеленые и красные узоры. Кирпичная кладка, прилегающая к сводам под крытыми галереями, тоже была расписана яркими красками. Мозаика и фаянс стали неотъемлемой частью декора, они оживляли фризы, освещая свежими нотами строгий ансамбль. Лестницы с пурпурными бархатными перилами и отделкой из резного полированного железа сверкали, как стальные латы.

Госпожа Дефорж уже изучила новое устройство «Дамского Счастья», но все-таки остановилась, вдохновленная буйством жизни, наполнявшим гигантский зал-корабль. Вокруг нее по-прежнему бурлила толпа, покупательницы шли навстречу друг другу от входа и из глубины магазина – к выходу. К середине дня толпа в отделах стала пестрой: появились женщины в трауре под густой вуалью, кормилицы, защищавшие локтями младенцев (они забегали сюда втайне от хозяек). Море голов, в шляпках и без, белокурых и темноволосых, колыхалось в галерее, бледнея на фоне ярких тканей. Госпожа Дефорж разглядывала крупноформатные ценники с огромными цифрами на рулонах пестрых ситцев, сверкающих шелков, темной шерсти, фланелей, которым была отведена целая стена. Во множестве зеркал отражались глубь залов, прилавки, запрокинутые лица, плечи, руки, декольте. Справа и слева, в боковых галереях, открывался вид на белоснежные сугробы белья и трикотажные изделия. Луч света из окна превращал толпу в человеческую пыль. Госпожа Дефорж взглянула на лестницы, висячие мосты, перила этажей, и ей показалось, что она смотрит на неиссякающий шумливый поток, перемещающийся внутри гигантской металлической конструкции. Темные силуэты вырисовывались на фоне рассеянного света из расписных окон. С потолка свисали большие сверкающие люстры, кичились разноцветьем ковры и ткани с золотым шитьем, на балюстрадах трепетали флаги, порхали кружева, трепетал муслин, праздновали победу шелка, смотрели на покупательниц полуодетые манекены, а отдел постельного белья предлагал вниманию покупательниц железные кроватки с матрасами под белыми балдахинами, этакий дортуар, дремлющий под шум шагов, затихавших по мере продвижения наверх.

Один из продавцов заметил стоявшую неподвижно госпожу Дефорж и решился привлечь ее внимание.

– Не желаете взглянуть на эти сказочно недорогие подвязки, сударыня? Чистый шелк, и всего за двадцать девять су.

Она не удостоила его ответом. Вокруг все громче звучали голоса зазывал, и госпожа Дефорж пыталась сориентироваться. Касса Альбера Ломма находилась слева, он узнал ее и позволил себе любезную улыбку, на секунду забыв о своих обязанностях. Жозеф у него за спиной сражался с бечевкой, не успевая паковать покупки. Госпожа Дефорж наконец сообразила, что отдел шелков находится прямо перед ней, но из-за прибывавшей толпы добралась туда только через десять минут. В воздухе становилось все больше красных шаров, они собирались в пунцовые облака, тихо плыли к дверям и взмывали в небо Парижа. Если шарики держали детишки, проходящим мимо взрослым приходилось уклоняться.

Бутмон заметил Анриетту и радостно ее поприветствовал:

– Славно, что вы все-таки решились!

После того как Муре ввел заведующего отделом в дом госпожи Дефорж, его стали время от времени приглашать на чай. Она находила манеры этого человека простецкими, но он был мил, жизнерадостно остроумен и умел удивить и развлечь ее. Два дня назад Бутмон ничтоже сумняшеся посвятил женщину в подробности интрижки Муре с Кларой. О нет, сплетничать он не хотел, просто поделился пикантной новостью. Светская женщина скрыла уязвленную гордость и ревность за высокомерной улыбкой, но явилась в «Счастье», чтобы попытаться обнаружить и разглядеть «продавщицу из отдела готового платья» (имени «информатор» не назвал).

– Вам что-нибудь угодно? – спросил Бутмон.

– Конечно, я ищу фуляр для матине[33].

Госпожа Дефорж надеялась выпытать у него, как зовут девушку, снедаемая болезненным желанием взглянуть на соперницу. Бутмон сделал знак Фавье подойти и продолжил разговор, пока продавец обслуживал покупательницу – «красотку», привлекательную блондинку, о которой часто судачил персонал, не зная даже ее имени. На сей раз неизвестная была в глубоком трауре. Интересно, кого она потеряла? Мужа или отца? Уж точно не отца, вид у нее тогда был бы гораздо печальнее. Нет, она не кокотка, а траур может носить по матери. Несколько минут продавцы делились предположениями, забыв о покупателях.

– Фавье, это неприемлемо! – крикнул Ютен. – Стоит появиться этой особе, и вы теряете разум… Поторопитесь! Вы ей и даром не нужны!

– Как и она мне! – обиделся молодой человек.

Ютен пригрозил доложить в дирекцию, если приказчик не станет почтительнее с клиентками. Сам он, заняв при поддержке персонала место Робино, стал яростно-суров, почти груб. Он вел себя недопустимым образом, забыв данное коллегам обещание держаться по-товарищески, и теперь они тайно сплотились вокруг Фавье.

– Довольно возражений! – строго приказал Ютен. – Господину Бутмону нужен фуляр самых бледных расцветок.

Выкладка шелков в центре отдела освещала зал сиянием зари, радовала глаз тончайшими нюансами света: бледно-розовым, нежно-желтым, прозрачно-голубым, сиреневым. Фуляр невесомее облака, сюра[34] легче тополиного пуха, китайские атласы, гладкие, как кожа девственницы, японские эпонжи, индийские чесуча и некрашеный шелк, без счета французских шелков в полоску, цветочек, с затейливыми узорами – все эти ткани вызывали в памяти образы дам в платьях с оборками, прогуливающихся майским утром в парке под вековыми деревьями.

– Я возьму вот этот, «Людовик Четырнадцатый», с букетами роз, – решила госпожа Дефорж и сделала последнюю попытку надавить на Бутмона. – Я решила заглянуть в отдел готового платья, поинтересоваться дорожными манто… Кстати, та девушка, о которой вы мне давеча рассказали… она блондинка?

Заведующий отделом, встревоженный такой настойчивостью, ограничился улыбкой. В этот момент мимо проходила Дениза, только что сдавшая госпожу Бутарель с рук на руки Льенару, ведавшему тканями из шерсти мериноса. Эта провинциалка наведывалась в Париж дважды в год, чтобы оставить в «Дамском Счастье» все, что удалось удержать из семейного бюджета. Фавье уже взял отмеренный фуляр, но Ютен остановил его, решив загладить недавнюю резкость:

– Не беспокойтесь, мадемуазель проводит нашу уважаемую клиентку.

Растерявшаяся Дениза поспешила взять сверток и счет, стараясь не смотреть в лицо молодому человеку: он напоминал ей о совершенном грехе, заставляя чувствовать стыд, хотя она провинилась разве что в мыслях.

Госпожа Дефорж понизила голос и спросила у Бутмона:

– Он что, принял назад эту неумеху?.. Значит, она и есть героиня романа?!

– Возможно… – Он снова улыбнулся, решив ни за что не признаваться.

Госпожа Дефорж медленно поднималась по лестнице следом за Денизой, останавливаясь каждые три секунды, чтобы идущая навстречу толпа не увлекла ее за собой. «Дамское Счастье» вибрировало, железные лестницы вздрагивали в такт дыханию покупательниц, на каждой ступеньке был укреплен манекен в костюме, пальто или домашнем платье. Могло показаться, что солдаты выстроились в две шеренги, как почетный караул. Головы у манекенов отсутствовали, их заменяли маленькие деревянные ручки, похожие на рукоятки кинжалов, воткнутые в красный мольтон, «кровоточивший» на шее, как свежая рана.

Госпожа Дефорж почти добралась до второго этажа, но под грубым напором встречного движения ей пришлось на мгновение остановиться. Отделы первого этажа, где она только что побывала, остались внизу, видны были только головы, море голов, целый муравейник голов. С высоты белые ярлыки напоминали тонкие черточки, груды лент – яркие лужи, фланелевый мыс перерезал галерею узкой стенкой, ковры и узорчатые шелка притворялись церковными хоругвями на амвоне. Места схождения боковых галерей походили на перекрестки улиц, где черными точками суетились прохожие. У Анриетты устали глаза – слишком много ярких красок было вокруг, – но, даже прикрыв их, она остро ощущала жар толпы и глухой гул голосов, заполнявший огромное здание. Над полом витала мелкая пыль, пропитавшаяся запахом женщины, ее белья и тела, нижних юбок и локонов. Вездесущий пьянящий запах был ладаном этого храма, посвященного культу женского тела.

Муре с Валаньоском все еще стояли перед читальным салоном. Октав пьянел от этого аромата и все повторял и повторял:

– Они здесь у себя, некоторые приходят на целый день: едят пирожные, пишут письма… Остается только организовать для них ночлег.

Поль улыбнулся шутке старого друга. Он был пессимистом и решительно отказывался понимать жадный «вещизм» лучшей половины человечества. Навещая Муре в магазине, он всякий раз изумлялся его жажде жизни и чувствовал себя почти оскорбленным. Быть может, какая-нибудь пустоголовая и жестокосердная кокетка однажды объяснит ему, сколь глупа и бессмысленна жизнь человеческая! Октав между тем утратил свойственное ему хладнокровие. Обычно он возбуждал азарт покупательниц со спокойным изяществом манипулятора, но сегодня им овладела та же страсть, что все сильнее разогревала атмосферу «Дамского Счастья». Заметив Денизу и госпожу Дефорж на центральной лестнице, он заговорил громче, начал жестикулировать – помимо собственной воли – и все сильнее волновался, чувствуя их приближение, даже не поворачивая головы. Лицо Муре раскраснелось, в глазах сверкнул огонек сумасшедшего восторга, который раньше или позже появлялся в глазах каждой посетительницы «Счастья».

– Полагаю, вас чудовищно обкрадывают, – буркнул Валаньоск, заподозрив, что многие в толпе имеют преступные намерения.

Муре широко развел руки:

– Вы и представить не можете, насколько чудовищно!

Ухватившись за новую тему разговора, он засыпал Валаньоска деталями и сообщил ему собственную классификацию преступниц. Профессиональные воровки причиняли меньше всего вреда, поскольку всех их полиция знала в лицо. Клептоманки – этот новый вид расстройства добавили к существующей классификации французские психиатры – не могут противиться искушениям больших магазинов. Беременные же клептоманки имеют особые пристрастия: у одной из них при обыске комиссар обнаружил сто восемьдесят пар розовых перчаток, украденных с прилавков по всему Парижу.

– Теперь мне понятно, почему у здешних посетительниц такие… странные глаза! – шепнул Валаньоск. – Эти создания смахивают на сумасшедших, они предвкушают и стыдятся одновременно… Хорошенькая школа честности!

– Воистину! – ответил Муре. – Мы делаем все возможное и невозможное, чтобы женщины чувствовали себя в «Счастье» как дома, но не можем позволить им выносить краденое… под пальто. Знал бы ты, какие приличные дамы не могут устоять! На прошлой неделе – сестра аптекаря и жена советника суда. Подобные случаи приходится… улаживать.

Муре прервал монолог и указал другу на инспектора Жува, следившего за беременной женщиной перед отделом лент. Ее сопровождала приятельница, оберегавшая огромный живот от слишком резких толчков. Стоило обеим остановиться, и она принималась увлеченно копаться в коробках. Жув ни на секунду не спускал глаз с объекта охоты.

– Он ее изобличит, не сомневайся! – продолжил Муре, с трудом сдерживая смех. – Жуву известны все трюки.

Дениза с Анриеттой наконец справились с толпой и оказались рядом с мужчинами. Муре повернулся и сдержанно, по-дружески поприветствовал клиентку, чтобы, не дай бог, не скомпрометировать даму. На его беду, госпожа Дефорж была настороже и заметила взгляд, которым Октав одарил Денизу. Попалась!

Продавщицы в отделе готового платья падали с ног от усталости. Накануне заболели две девушки, а помощница заведующей госпожа Фредерик вообще уволилась: взяла расчет и бросила «Счастье», хоть чуть-чуть, но отомстив дирекции за выброшенных на улицу работников. С самого утра все служащие только о том и говорили, несмотря на горячку открытия. Клара, остававшаяся в отделе, потому что так пожелал Муре, назвала поведение госпожи Фредерик «шикарным». Маргарита сообщила, что Бурдонкль в ярости. Оскорбленная в лучших чувствах мадам Орели высказалась в том смысле, что заместительница обязана была как минимум предупредить ее, но предпочла скрытничать. Госпожа Фредерик никогда ни с кем не откровенничала, и все-таки многие были убеждены, что она бросила магазин, решив выйти замуж за хозяина того банного заведения, что рядом с Центральным рынком.

– Мадам желает взглянуть на дорожные манто? – спросила Дениза у покупательницы, подвинув ей стул.

– Да, – коротко ответила та, решив быть холодно-нелюбезной.

Новое оформление отдела было богатым, но строгим: высокие шкафы из резного дуба, широкие, в размер простенков, зеркала, толстый красный ковер, заглушающий звук шагов бесконечных толп покупательниц. Пока Дениза ходила за вещами, госпожа Дефорж смотрелась в одно из зеркал. Неужели она начала стареть, раз ей изменяют с первой попавшейся девкой? В зеркале отражалась жизнь отдела, но женщина видела только собственное бледное лицо и не слышала, как Клара у нее за спиной рассказывает Маргарите об одной из уловок госпожи Фредерик, которая утром и вечером специально делала крюк через проезд Шуазель, чтобы окружающие думали, будто она живет на Левом берегу.

– Вот наши последние модели, – сказала вернувшаяся Дениза. – Они есть в разных цветах.

Девушка разложила перед покупательницей четыре или пять манто. Госпожа Дефорж разглядывала их с сомнением скорее отрицательного толка и критиковала каждое, не стесняясь в выражениях. К чему здесь защипы, обуживающие вещь? Вот это, с квадратными плечами, – уж не топором ли его кроили? Путешествие путешествием, но никто не захочет походить на сторожевую будку, даже в дороге!

– Покажите что-нибудь другое, мадемуазель.

Дениза не позволила себе даже намека на раздражение, и ее терпеливое спокойствие еще сильнее бесило госпожу Дефорж. Она то и дело смотрелась в зеркало, но теперь видела рядом Денизу и не могла не сравнивать себя с девушкой. Возможно ли, что ей предпочли это жалкое создание? Сначала та выглядела дурочкой, неуклюжей деревенщиной, гусятницей, сейчас держится лучше и вполне достойно смотрится в шелковом платье. Но до чего ничтожна, как банальна!

– Я покажу другие модели, – ровным тоном произнесла Дениза.

Сцена повторилась. Все ткани госпожа Дефорж нашла слишком тяжелыми и потому никуда не годными. Она вертелась перед зеркалом, повышала голос, чтобы привлечь внимание мадам Орели в надежде, что та отчитает девушку, но после возвращения Дениза чувствовала себя в отделе своей, заведующая даже признала, что у нее есть редкие для продавщицы достоинства – незыблемая кротость и умение убеждать с улыбкой. Госпожа Орели едва заметно пожала плечами, решив не вмешиваться.

– Не затруднит ли вас уточнить детали? – вежливо, но настойчиво продолжила расспросы Дениза.

– Да что тут уточнять, если у вас нет ничего стоящего?! – вышла из себя госпожа Дефорж и тут почувствовала чью-то руку у себя на плече.

Это оказалась госпожа Марти, которую приобретательский азарт гнал вперед по отделам. Она начала с галстуков, вышитых перчаток и красного зонта, теперь пакет с ее покупками стал таким объемным, что последний обслуживавший ее продавец решил пристроить его на стул, который тащил за собой, держа за спинку. Нижние юбки, салфетки, шторы, лампа, три половика соседствовали вполне мирно, а вот молодой человек выглядел утомленным.

– Вижу, вы решились на дорожное манто?

– Боже, нет! – фыркнула госпожа Дефорж. – Они просто ужасны!

Госпожа Марти не согласилась. Им с Валентиной приглянулось одно, в полоску, и девушка решила рассмотреть его получше. Дениза призвала на помощь Маргариту, подав ей знак, и та представила прошлогоднюю модель как исключительный образчик, на который к тому же вдвое снизили цену – с двухсот пятидесяти до ста тридцати, а потом до ста десяти. Госпожа Марти не устояла. Она купила эту вещь.

Отдел продолжал сплетничать о госпоже Фредерик.

– У нее и правда кто-то был? – изумлялась юная новенькая продавщица.

– Да, черт побери, банщик! – подтвердила Клара. – Тихие вдовушки бывают очень опасны.

Госпожа Марти оглянулась, подала знак Анриетте и шепотом посвятила ее в тайну:

– Та самая, последний каприз господина Муре.

Госпожа Дефорж посмотрела на Клару, потом на Денизу и возразила:

– Да нет же, не высокая, та, что пониже!

Госпоже Марти не хотелось спорить, и госпожа Дефорж произнесла громко, со всем презрением светской женщины к прислуге:

– Возможно, и та и другая. И все остальные, любого роста… если они не возражают.

Дениза услышала эту фразу. Она подняла свои чистые глаза на незнакомую женщину, которая почему-то взялась оскорблять ее. Наверное, она та самая подруга патрона, с которой он встречается за стенами «Дамского Счастья». Во взгляде Денизы было столько печального достоинства, такая невинная искренность, что Анриетта смутилась.

– Ведите меня к платьям и костюмам, раз не можете показать другие модели! – приказным тоном произнесла она.

– Я составлю вам компанию, – обрадовалась госпожа Марти. – Хочу выбрать костюм для Валентины.

Маргарита взялась за спинку стула, отягощенного многочисленными покупками, Дениза же несла отрез фуляра, принадлежащий госпоже Дефорж. У отдела белья та высказала недовольство:

– Ну не смешно ли, что требуется пройти два лье по этим торговым рядам, чтобы найти нужную вещь?!

Госпожа Марти тоже смертельно устала, но наслаждалась этим чувством, этой медленной сладкой пыткой неиссякающими богатствами. Гениальная задумка Муре совершенно ее покорила. Первую остановку она сделала у отдела приданого, где Полина продала ей сорочки. Маргарита со вздохом облегчения передала коллеге тяжеленный стул. Госпожа Дефорж вполне могла бы не затягивать дело и побыстрее отпустить Денизу, но намеренно не спешила. Ей как будто нравилось, что девушка покорно идет сзади, а она сама то и дело задерживается у прилавков, чтобы дать совет подруге. В отделе товаров для новорожденных дамы повосторгались крошечными вещичками, но покупать ничего не стали, потом госпожа Марти соблазнилась черным атласным корсетом, меховыми манжетами по сниженной цене – не сезон! – и русским кружевом, которым в этом сезоне было модно украшать столовое белье. Пакеты громоздились друг на друга, стул скрипел, продавцы пыхтели под его тяжестью.

– Прошу сюда, – нейтральным тоном повторяла после каждой остановки Дениза.

– Вот же глупость! – то и дело восклицала госпожа Дефорж. – Мы никогда не доберемся до нужного места. Почему было не разместить костюмы и платья рядом с верхней одеждой? Они перемудрили!

Госпожа Марти, окончательно загипнотизированная дорогими вещами, твердила вполголоса:

– Господь милосердный, что скажет мой муж!.. Вы правы, порядка здесь маловато. Теряешься, начинаешь делать глупости.

На центральной площадке случился затор из-за стула. По приказу Муре здесь устроили распродажу парижских товаров – кубков из позолоченного цинка, несессеров и поставцов для ликеров, – сочтя, что она выглядит слишком просторной, покупательницы не толкаются, нет никакой давки. Он велел одному из продавцов разложить на круглом столике китайские и японские дешевые безделушки. Эффект превзошел ожидания, Муре удивился и тут же решил закрепить успех, расширив ассортимент. Пока два продавца втаскивали пресловутый стул-тележку на третий этаж, госпожа Марти успела купить шесть пуговиц из слоновой кости, шелковых мышек и спичечницу из перегородчатой эмали.

На следующем этаже гонка продолжилась. Дениза «выгуливала» клиентов с самого утра и теперь едва не падала с ног от усталости, но не раздражалась и была безукоризненно вежлива. Ей пришлось ждать дам в отделе обивочных тканей, где госпожу Марти свел с ума очаровательный кретон, а в мебельном она влюбилась в столик для рукоделия. Руки у нее дрожали, она со смехом молила Анриетту больше не позволять ей тратиться, и тут, благодаря встрече с мадам Гибаль, нашла себе оправдание. Произошло это в отделе ковров, куда последняя поднялась, чтобы вернуть купленные пять дней назад восточные портьеры. Она весело болтала с продавцом, здоровенным парнем с руками молотобойца, который с утра до вечера таскал такие тяжести, что и вол не выдержал бы и сдох. Продавец, конечно же, расстроился – не хотел терять положенный ему процент от сделки – и заподозрил мошенничество. Не исключено, что дама решила устроить бал, захотела освежить залу и «позаимствовала» в «Счастье» шторы, вместо того чтобы звать обойщика. Подобное нередко случалось в семьях скупердяев. Продавец вежливо объяснил, что вернуть можно только вещь с браком, если же ей разонравились цвет или рисунок, он предложит что-нибудь другое из богатого ассортимента «Дамского Счастья». Госпожа Гибаль спокойно, с царственным видом отвечала, что шторы ей просто разонравились, и не снисходила до других объяснений. Она отказалась «взглянуть на другие образчики», и продавцу пришлось смириться – Муре дал ясные указания: следовать принципу «клиент всегда прав»…

Дамы отправились дальше, но госпожа Марти оглянулась на покоривший ее сердце, хоть и совершенно бесполезный столик. Мадам Гибаль сказала со свойственным ей безмятежным цинизмом:

– Не стоит так переживать… Вы всегда сможете вернуть его. Сами видите, это несложно… Пусть столик доставят к вам домой, полюбуетесь на него в гостиной, а как надоест, вернете.

– Чудесная идея! – воскликнула госпожа Марти. – Если муж слишком разойдется, я верну все, что купила.

Получив «индульгенцию», женщина дала себе волю, перестала считать деньги и сделала еще несколько покупок, страстно желая оставить себе все приобретенное. Она не принадлежала к числу тех, кто хоть что-нибудь возвращает.

Они наконец добрались до платьев и костюмов. Дениза собралась было передать продавщицам фуляр госпожи Дефорж, но покупательница вдруг передумала и заявила, что, пожалуй, купит светло-серое дорожное манто. Денизе пришлось остаться, чтобы позже проводить даму назад. Девушка чувствовала злокозненность поведения госпожи Дефорж, намеренно обращавшейся с ней как со служанкой, но твердо решила сохранять спокойствие, забыв о гордости.

В отделе платьев и костюмов госпожа Дефорж так ничего и не приобрела.

– Ты только посмотри на этот миленький костюмчик, мама! – восхитилась Валентина. – Вдруг он мне подойдет?

Госпожа Гибаль вполголоса объясняла госпоже Марти свою хитроумную тактику. Если в магазине ей нравится платье, она его покупает, дома снимает выкройку и возвращает вещь. Ее собеседница купила дочери понравившийся наряд, пробормотав себе под нос:

– Вы очень практичны, моя дорогая!

Стул с разболтавшимися ножками остался в отделе мебели вместе с рабочим столиком, а все покупки должны были отнести на одну из касс, откуда их отправят в отдел доставки.

Ведомые Денизой дамы еще долго бродили из отдела в отдел, поднимались и спускались по лестницам, то и дело останавливались на галереях, встречая знакомых, а у читального салона воссоединились с госпожой Бурделе и ее детьми. Мадлен несла под мышкой новое платье, Эдмон – несколько пар обуви, младший, Люсьен, получил новый картуз.

– Ты тоже не устояла! – пошутила госпожа Дефорж, глядя на подругу по пансиону.

– Ни слова больше! – ответила госпожа Бурделе. – Я в бешенстве… Теперь они добрались до наших детей! Ради себя я никаких безумств не совершаю, но как отказать ребенку?! Мы пришли всего лишь прогуляться, и вот я уже опустошаю магазин!

Муре, так и не расставшийся с Валаньоском и графом де Бовом, слушал эту пылкую речь и улыбался. Госпожа Бурделе заметила Октава и стала весело, но с примесью натурального раздражения жаловаться на ловушки, расставленные материнской нежности. Осознание того факта, что она стала жертвой рекламы, бесило женщину. Муре поклонился, наслаждаясь своим триумфом. Де Бов маневрировал по залу, пока не приблизился к мадам Гибаль, и отправился следом, вторично пытаясь «потерять» Валаньоска, но тот поспешил догнать его, устав от толчеи. Денизе пришлось снова остановиться и подождать дам. Она стояла спиной к Муре, он тоже делал вид, что не замечает ее. Все сомнения ревнивицы госпожи Дефорж отпали. Он говорил комплименты, вел себя как галантный хозяин дома, а она могла думать об одном – как вынудить его сознаться в измене.

Господин де Бов и Валаньоск шли впереди мадам Гибаль и уже добрались до отдела кружев, разместившегося в роскошном зале. Стеллажные полки из резного дуба откидывались вперед, белые кружева спиралями обвивали колонны, обтянутые красным бархатом. В воздухе трепетал белый гипюр. На прилавках лежали валансьенские и английские кружева, приколотые булавками к большим картонкам. В глубине зала расположились две дамы, они наблюдали за работой Делоша, который в художественном беспорядке накидывал шантильи на светло-лиловый шелковый транспарант, не забывая о зрительницах и надеясь соблазнить их на покупку.

– Как же так, дорогой друг, вы сказали, что ваша жена нездорова, а я вижу ее рядом с Бланш!

Граф, не ожидавший, что его уличат во лжи, вздрогнул, искоса взглянул на госпожу Гибаль и сокрушенно покачал головой:

– Ваша правда…

В салоне было очень жарко, дамы задыхались, их глаза лихорадочно блестели, они утирали пот с бледных лиц изящными батистовыми платочками. Казалось, все искушения первого дня закончились здесь, в гибельном алькове, в гнезде порока, где сдавались самые стойкие. Руки погружались в груды кружев, пальцы дрожали от вожделения, головы кружились.

– Полагаю, эти дамы вас разоряют, – заметил Валаньоск, которого очень развлекала пикантная ситуация.

Де Бов беззаботно отмахнулся, как любой муж, уверенный, что жена ведет себя благоразумно, тем более что он не дает ей ни одного лишнего су. Мать и дочь обошли все отделы, ничего не купили, и теперь их переполняла ярость неутоленного желания. Графиня ужасно устала и все-таки стояла у прилавка, чувствуя, что ладони становятся потными, плечи и грудь охватывает жар. Внезапно, когда мадемуазель де Бов отвернулась, а продавец отошел к другому концу прилавка, она попыталась спрятать под манто кусок алансонского кружева, но вздрогнула и выронила его, услышав веселый голос Валаньоска:

– Ага, попались, сударыня! Мы все видели!

Женщина побелела как полотно и зачем-то пустилась в объяснения, сказав, что почувствовала себя лучше и захотела подышать воздухом. Заметив наконец мужа возле мадам Гибаль, она взяла себя в руки и одарила их таким надменным взглядом, что спутнице графа захотелось оправдаться.

– Я была тут с госпожой Дефорж. Мы случайно встретились с этими господами…

Тут появились остальные дамы в сопровождении Муре. Он попросил их задержаться на несколько минут и указал на инспектора Жува, который все еще следовал за беременной покупательницей и ее спутницей. Зрелище было презабавнейшее – никто из зрительниц и вообразить не мог, сколько воровок ловят в отделе кружев. Графиня де Бов слушала рассеянно и воображала себя задержанной двумя жандармами. Ей сорок пять, она замужем за человеком знатным, занимающим высокое положение в обществе, но стыда нет и в помине, только жаль, что не спрятала в рукав кусок кружева.

Жув решил задержать злоумышленницу, как только понял, что за руку ее не поймает – уж слишком была ловка. Он отвел женщину в сторону, обыскал и ничего не нашел, ни галстука, ни даже пуговицы. Товарка беременной испарилась, и инспектор понял, что его переиграли: воровала именно она, а беременная лишь отвлекала внимание.

Кульминация позабавила дам, на что раздосадованный Муре ответил короткой репликой:

– Ничего, папаша Жув скоро возьмет реванш.

– Вряд ли ему это удастся, – рассмеялся Валаньоск. – Не понимаю, зачем искушать женщин таким… изобилием? Они просто не могут не красть!

Последняя фраза прозвучала как самая высокая нота дня покупательской горячки.

Дамы прощались и шли к выходу мимо прилавков с товарами. В четыре часа пополудни косые лучи закатного солнца проникали в здание через широкие фасадные окна и зажигали витражи. В этом багрянце золотой дымкой клубилась густая пыль, принесенная толпой на подошвах. Кисейная пелена окутала центральную галерею, обозначила огненными мазками контуры лестниц, висячих мостов и затейливое кружево расцветающих в пространстве железных конструкций. Фаянс, мозаика фризов и живопись на стенах блестели, переливались и вспыхивали всеми оттенками зеленого и красного в пышном обрамлении позолоты. За́мки из перчаток, галстуков, выставка сувениров, ленточные и кружевные жирандоли, высокие пестрые клумбы из легких шелков и фуляров – все слилось в дивный живой костер. Зеркала являли миру свое высокомерное великолепие, зонты, превращенные в щиты по прихоти хозяина этих мест, отбрасывали металлические тени. Вдалеке, вырвавшись из сумрака, вспыхивали яркие прилавки, облепленные покупательницами, пожелавшими остаться во власти солнца.

В жарком воздухе последнего перед закрытием часа «Дамским Счастьем» владели женщины. Они взяли приступом отделы и расположились среди товаров, как орда завоевателей в покоренной стране. Оглохшие, смертельно уставшие продавцы стали рабами женщин, и те распоряжались ими, как верховные жрицы. Толстухи расталкивали окружающих, худышки не желали уступать и становились демонстративно дерзкими. Высоко поднятые головы, резкие движения, ни капли учтивости, желание взять от магазина все, что получится, и даже прихватить домой пыль со стен. Госпожа Бурделе, ошеломленная своим мотовством, снова повела детей в буфет, где оказалось слишком много народу – у всех разыгрался аппетит, и даже матери семейств утоляли жажду малагой. С момента открытия было выпито восемьдесят литров сиропа и семьдесят бутылок вина. Оплатив на кассе дорожное манто и получив в качестве подарка картинки, госпожа Дефорж теперь ломала голову, как ей заманить Денизу к себе домой, чтобы унизить при Муре и по выражению лиц понять, верна ли ее догадка. Господин де Бов все-таки сумел затеряться в толпе и исчезнуть вместе с госпожой Гибаль. Госпожа де Бов, которую сопровождали Бланш и Валаньоск, почему-то решила потребовать красный шар, хотя ничего не купила и он ей не полагался. «Ничего не желаю слышать, с пустыми руками я не уйду! Шар поможет мне подружиться с внучкой консьержки…» – думала она. Продавцы установили рекорд продаж: они надули сорок тысяч шаров и отправили их путешествовать с одного конца столицы на другой. Шары рвались в небеса. Им хотелось взлететь и унести с собой гордое имя – «Дамское Счастье»!

В пять часов вечера только госпожа Марти и ее дочь все еще предавались покупательскому безумию. Женщина смертельно устала, но ее держали такие крепкие путы, что она без всякой нужды снова и снова возвращалась к прилавкам, чтобы удовлетворить свое любопытство. Наступил момент, когда начал ослабевать ажиотаж, подстегнутый рекламой. Шестьдесят тысяч франков газетам за объявления, десять тысяч за расклеенные афиши и двести тысяч красочных каталогов помогли опустошить женские кошельки и до невозможности возбудив их хозяек. Скидки, право на возврат и другие придумки Муре произвели на покупательниц неизгладимое впечатление. Госпожа Марти задерживалась у каждого демонстрационного столика, вокруг звучали охрипшие голоса зазывал, в кассах звенело золото, шуршали падающие в подвалы покупки, упакованные для отдела доставки. Она снова пробежалась по первому этажу мимо белья, шелков, перчаток и шерстяных тканей, потом поднялась выше, упиваясь вибрацией металла воздушных трапов и мостов, вернулась к готовому платью и кружевам, оказалась на третьем этаже и побывала даже в мебельном отделе. Повсюду приказчики и продавщицы – Ютен и Фавье, Миньо и Льенар, Делош, Полина и Дениза – одерживали последние победы над покупательницами, охваченными финальными всплесками торговой лихорадки. Этот пароксизм желаний час за часом делался все яростнее, подстегиваемый пьянящими запахами товаров, которые разворачивали, мяли, щупали, мерили. Жидкое красное золото вечернего солнца изливалось на толпу. Госпожа Марти лицом напоминала ребенка, глотнувшего неразбавленного вина. Утром у нее были ясные глаза и свежая от уличного холода кожа, но роскошь и слишком яркие краски утомили зрение и без меры распалили страсть к приобретательству. Госпожа Марти сообщила, что заплатит дома – ее ужаснула итоговая сумма, – и наконец-то ушла, чувствуя себя совершенно больной. Бедняжка с трудом вырвалась из магазина, едва не застряв в толпе, бесновавшейся у лотков с уцененными товарами. На тротуаре ее ждала дочь, с которой они разминулись во время последнего рейда по этажам. Госпожа Марти не сразу опомнилась, но в конце концов свежий воздух и ветер привели ее в чувство.

Вечером, когда Дениза после окончания праздничного обеда уже направлялась к выходу, к ней обратился посыльный:

– Вас ждут в дирекции, мадемуазель…

Она совсем забыла, что утром Муре велел ей явиться к нему в кабинет, после того как закончатся продажи. Он ждал девушку, стоя у стола. Дениза вошла – и оставила дверь открытой.

– Нам очень нравится ваша работа, мадемуазель, – сказал он, – вы заслуживаете награды. Вам известно, что госпожа Фредерик покинула нас, поведя себя при этом недостойно. С завтрашнего дня вы получаете ее должность.

Дениза слушала Муре молча, потрясенная новостью, потом возразила дрожащим голосом:

– Как это возможно? Многие продавщицы работают в отделе намного дольше меня!

– Забудьте! – отрезал Муре. – Вы самая способная и серьезная из всех и потому станете заместительницей заведующей отделом… Вас что-то не устраивает?

Она покраснела, чувствуя одновременно счастье и сладостное смущение. Страх исчез, но почему первой стала мысль о пересудах, которые наверняка спровоцирует неожиданная барская милость? Дениза переживала, хотя была благодарна Муре, а он улыбался, глядя на эту девушку в простом шелковом платье, которую украшали только белокурые волосы. Дениза изменилась: незаметность и хрупкость превратились в изящество и утонченность, казалось, что ее белая кожа светится.

– Вовсе нет, господин Муре! Я благодарна вам за доброту, просто не умею выразить это словами…

Девушка замолчала, не договорив, – на пороге стоял Ломм с большим кожаным саквояжем в здоровой руке. Покалеченной он прижимал к груди огромный портфель, Альбер, маячивший у отца за спиной, сгибался под тяжестью нескольких мешков.

– Пятьсот восемьдесят семь тысяч двести десять франков и тридцать сантимов! – ликующим тоном объявил кассир, и его немолодое дряблое лицо просияло, оживленное блеском золота.

За все время существования «Счастья» магазин ни разу не получал большей дневной выручки. В отделах, мимо которых прошествовал Ломм – медленно, как тяжело нагруженный вол, – раздавались радостно-изумленные возгласы.

– Замечательное известие! – воскликнул Муре. – Кладите все сюда, любезный друг, и отправляйтесь отдыхать. Я прикажу, чтобы деньги отправили в банк… Да, вот сюда, хочу полюбоваться грудой золота.

Радость Муре была по-детски искренней. Ломмы «разгрузились». Раздался звон золота, серебра и меди. Из портфеля торчали уголки банковских билетов. Целое состояние, собранное за десять часов, заняло никак не меньше половины письменного стола Муре.

Кассир с сыном вытерли потные лица и удалились. Несколько мгновений хозяин кабинета смотрел на свое богатство, а когда поднял глаза на замершую Денизу, улыбнулся и попросил девушку подойти ближе.

– Я отдам все, что вы сумеете удержать в горсти! – Муре шутил и одновременно затевал любовный торг. – Готов спорить, что ваша маленькая ручка зачерпнет не больше тысячи франков!

Дениза отшатнулась, потрясенная своим открытием. Значит, он ее любит. Она не ошиблась, ощутив сразу после возвращения в «Счастье», что этот человек объят огнем желания. Ее собственное сердце готово было разорваться. Почему он ведет себя так вызывающе непристойно, зачем предлагает ей золото? Душа Денизы полнилась благодарностью, и она уступила бы, услышав одно-единственное ласковое слово. Муре приближался, готовый шутить дальше, но, к величайшему его неудовольствию, появился Бурдонкль, жаждавший сообщить патрону, что магазин посетило семьдесят тысяч покупательниц. Дениза еще раз сказала спасибо и поспешно покинула кабинет, мысленно благословляя Бурдонкля за спасение.

В первое воскресенье августа в магазине проводили учет, который требовалось закончить к вечеру. Весь персонал явился на рабочие места, двери закрылись, и работа началась.

В восемь утра Дениза все еще оставалась в своей комнате. В четверг, поднимаясь в мастерские, она подвернула ногу и несколько дней провела в постели. С некоторых пор Дениза была в фаворе у госпожи Орели и могла не торопиться, но твердо вознамерилась отправиться в отдел. Комнаты продавщиц располагались на шестом этаже, в новых зданиях по улице Монсиньи. Их было шестьдесят по обе стороны коридора, они стали безусловно удобнее, хотя обставлены были по-прежнему скудно: железная кровать, внушительных размеров шкаф и маленький туалетный столик орехового дерева. Девушки обживались. Во всех помещениях царили чистота и порядок, появились дорогое мыло и тонкое белье как результат тяги к роскоши, хотя крепкие словечки еще звучали, да и двери хлопали утром и вечером, когда продавщицы отправлялись по отделам или возвращались домой. Дениза, как и полагалось по должности, занимала одну из самых больших комнат, два ее мансардных окна смотрели на улицу. Девушке больше не приходилось экономить на всем, она даже позволила себе несколько дорогих покупок – красное пуховое одеяло, гипюровое покрывало, коврик к гардеробу, две вазы голубого стекла для туалетного столика; теперь она ставила в них свои любимые розы.

Дениза обулась и попыталась пройтись по комнате. Она все еще прихрамывала, так что приходилось держаться за мебель, но надеялась, что боль постепенно пройдет. И все-таки хорошо, что она отказалась от дядиного приглашения на ужин и попросила тетушку Бодю забрать Пепе из пансиона госпожи Гра. Накануне ее навестил Жан и сказал, что собирается к Бодю, значит она сможет лечь не очень поздно и дать покой ноге.

В дверь постучали. Это оказалась смотрительница госпожа Кабен; она принесла письмо и передала его Денизе, напустив на себя таинственный вид.

Оставшись одна, Дениза, удивленная странной улыбкой женщины, вскрыла конверт и в растерянности опустилась на стул: письмо было от Муре. Он поздравлял ее с выздоровлением и приглашал к себе на ужин, раз она пока не может выходить из дому. Тон записки был безыскусным, почти отеческим и ничуть не обидным, но Дениза не обманывалась на этот счет. В «Дамском Счастье» всем была известна подоплека подобных приглашений, поговаривали, что не только Клара, но и многие другие, кого отмечал своим вниманием патрон, «ужинали» с ним. А потом наступал черед «десерта»… Бледные щеки девушки залились румянцем стыда.

Она сидела, опустив руку с письмом на колени, сердце бухало в груди, как молот по наковальне, взгляд был прикован к одному из окон, через которое в комнату вливался яркий свет дня. Мучаясь по ночам бессонницей, Дениза решила, что не может дольше таиться от самой себя: она все еще вздрагивает, когда оказывается рядом с этим человеком. Раньше она не знала любви, дичилась и пугалась проявлений нежности. Денизе не надо было раскладывать по полочкам свои мысли и чувства, она всегда, с первого мгновения, любила этого человека, любила, считая строгим хозяином, любила, когда ее бедное сердце мечтало о Ютене, потому что нуждалось в привязанности. Дениза, вполне вероятно, отдалась бы другому мужчине, но любила она только Муре, чей взгляд так ее пугал. Она вспоминала трудности первых месяцев работы в «Счастье», блаженство прогулки по тенистому саду Тюильри, осознание природы чувств Муре после ее возвращения. Письмо соскользнуло на пол, но Дениза этого не заметила, околдованная божественным светом утреннего солнца.

В дверь снова постучали, девушка поспешно подняла листок и спрятала в карман. Ее пришла навестить Полина, которой смертельно захотелось поболтать, и она под каким-то предлогом улизнула из отдела.

– Как же давно мы не виделись, дорогая!

Внутренний устав запрещал девушкам находиться в комнатах в рабочее время и уж тем более закрываться там с кем-нибудь, поэтому Дениза повела Полину в конец коридора, где директор распорядился устроить гостиную. Там можно было поболтать, заняться шитьем или вышиванием в ожидании отхода ко сну. Бело-золотая комната напоминала обычный гостиничный номер. Здесь стояло пианино, круглый стол в центре, кресла и диваны в белых чехлах. Девушки редко проводили время вместе, поскольку заканчивались такие посиделки чаще всего перебранками. Маленькому фурьеристскому сообществу недоставало воспитанности и умения находить общий язык. Этим вечером в гостиной не было никого, кроме мисс Пауэл, заместительницы заведующей отдела корсетов. Она играла Шопена – не слишком хорошо! – чем и распугала остальных.

– Сами видите, нога болит меньше, – заверила Дениза. – Думаю, я вполне могу пойти поработать.

– Что за дурацкое усердие! – возмутилась Полина. – Будь у меня шанс, уж я бы понежилась в постели!

Они устроились на диванчике. Как только Денизу повысили, отношение к ней Полины изменилось, ее сердечность стала уважительной, ведь приятельница, еще недавно казавшаяся слабой и незаметной, стремительно восходила к вершинам успеха. Дениза привязалась к Полине и из двухсот женщин, работавших в магазине, доверяла лишь ей. Смятение подруги не осталось незамеченным, и Полина встревожилась:

– Что-нибудь случилось?

– Нет-нет, вам показалось, все хорошо… – пролепетала Дениза, но ее невеселая улыбка свидетельствовала об обратном.

– Вы мне больше не доверяете? – огорчилась Полина. – Все совсем не хорошо, а вы не хотите облегчить душу…

И Дениза дрогнула – протянула подруге письмо:

– Вот, смотрите! Я только что получила от него.

Никогда еще они не говорили о Муре в открытую, что свидетельствовало о тайной озабоченности обеих. Полина была осведомлена обо всем и, прочитав записку, обняла Денизу за талию и прошептала:

– Буду откровенна, дорогая: я полагала, что все уже свершилось… Не злитесь, но так думают абсолютно все. Дьявольщина, он так быстро вас повысил и все время держится поблизости, не скрываясь и не таясь! – Полина наградила подругу звучным поцелуем в щеку и спросила: – Вы, конечно же, пойдете?

Дениза молча взглянула на Полину и вдруг разрыдалась, уронив голову ей на плечо.

– Успокойтесь, милая моя, нет причин так убиваться!

– Оставьте меня, оставьте, умоляю! – всхлипывала Дениза. – Ах, если бы вы знали, в какой я печали! Письмо почти убило меня… Не нужно утешений, я попла́чу, и на душе станет легче.

Полина ничего не поняла, но ужасно растрогалась и попыталась вразумить Денизу. Начать с того, что он больше не встречается с Кларой. Не доказаны и свидания с дамой на стороне. Невозможно ревновать мужчину, занимающего такое положение. Он слишком богат. Он владеет всем.

Дениза не оспаривала доводы Полины. Упоминание Клары и намек на госпожу Дефорж доставили ей такое страдание, что она больше не могла сомневаться в своей любви к Муре. Девушка словно наяву слышала голос злючки Клары, вспоминала, как госпожа Дефорж гоняла ее по магазину, всем своим видом выражая превосходство богачки.

– А вы пошли бы? – поинтересовалась она.

– Конечно! – мгновенно воскликнула Полина. – Разве можно отказаться?! – И добавила, немного подумав: – Я поступила бы так раньше, но теперь это было бы нечестно по отношению к Божэ, раз уж мы женимся.

Божэ, недавно перешедший из «Бон Марше» в «Дамское Счастье», собирался обвенчаться с Полиной в середине месяца. Бурдонклю не слишком нравились браки между сотрудниками, но разрешение все-таки дали и даже пообещали две недели отпуска.

– Ну конечно, – согласилась Дениза. – Если мужчина любит, он женится… Божэ на вас женится.

Полина весело рассмеялась:

– Божэ женится на мне, потому что это Божэ. Мы ровня… А господин Муре… Мыслимое ли дело хозяину жениться на продавщице?!

– Конечно нет! Нет, нет и нет! Это абсурд! Именно поэтому он не должен был писать мне.

Пухлое лицо Полины с маленькими нежными глазками излучало почти материнское сострадание. Она подошла к пианино, подняла крышку и сыграла одним пальцем «Короля Дагобера», надеясь отвлечь подругу от мрачных мыслей. Звуки улицы проникали в комнату с голыми стенами, казавшуюся совсем пустой из-за белизны чехлов на диване и креслах, где-то далеко заунывно кричала зеленщица, нахваливая свежий горошек. Дениза съежилась и снова горько заплакала, прикрывая лицо платком.

– Ну что вы, право, нельзя же так себя изводить! – Полина попыталась справиться с ситуацией. – И зачем только вы привели меня сюда, в вашей комнате было бы гораздо удобнее! – Она опустилась на колени и принялась отчитывать бедняжку: – Сами подумайте, сколько женщин мечтали бы оказаться на вашем месте! В конце концов, все просто: если вам что-то не нравится, скажите «нет» и не огорчайтесь! Но стоит ли рисковать всем ради удовольствия отказать патрону, ведь другой работы никто вам не предлагает!

Полина перешла на шепот, отпустила несколько шуточек на грани приличий и тут услышала шаги. Она подкралась к двери и выглянула в коридор.

– Тсс! Там мадам Орели! Я убегаю, а вам следует вытереть слезы. Ни к чему радовать сплетницу.

Оставшись одна, Дениза встала с дивана, опустила крышку пианино и постаралась успокоиться. Она не хотела, чтобы ее застали в расстроенных чувствах, и вышла из гостиной, только услышав, что госпожа Орели стучит в дверь ее комнаты.

– До чего же неразумно вы поступаете, дитя мое! – воскликнула заведующая. – Я поднялась узнать, как дела, и сообщить, что мы вполне обойдемся без вас.

Дениза заверила, что ей лучше и она будет рада чем-нибудь заняться.

– Я не стану излишне себя утомлять, сяду на стул и займусь бумажной работой.

Мадам Орели настояла, чтобы Дениза оперлась на ее руку, и они пошли вниз. Заведующая исподтишка наблюдала за девушкой, конечно же, заметила ее покрасневшие глаза и сделала выводы. Она была очень осведомленная дама.

Дениза завоевала отдел, внезапно одержав победу, на которую не надеялась. Она десять месяцев безуспешно пыталась стать своей среди продавщиц, много и тяжело работала и неожиданно для себя справилась со злокозненностью за несколько недель. Девушки стали милыми и почтительными, чему в немалой степени поспособствовала госпожа Орели, выступив в роли примирительницы сердец. Она была невероятно нежна с Денизой: ходили слухи, что заведующая отделом оказывает Муре услуги деликатного свойства и ей настоятельно порекомендовали взять девушку под свое крылышко. Но и сама Дениза пустила в ход все свое обаяние, чтобы обезоружить врагинь, а сделать это было непросто: она понимала, что повышение ей простят не скоро. Девицы сочли это несправедливым, заявляли, что Дениза «заработала его за десертом с патроном», и добавляли чудовищно омерзительные детали, что не мешало Денизе утверждать свой авторитет. Наконец сдались даже заклятые противницы, удивляясь и даже восхищаясь ее упорством, они присоединились к сонму почитателей и упоенно льстили новой заместительнице, чья мягкость и застенчивость довершили дело. Маргарита примкнула к большинству. Только Клара продолжала злобствовать, а иногда даже осмеливалась называть соперницу «растрепой», но никто больше не подхихикивал. Клара была тщеславна, ленива и во время короткого приключения с Муре вовсю манкировала работой, а когда он устал от нее (отметим, случилось это быстро), почти не расстроилась, не умея ревновать в силу бесшабашности натуры. Однако Клара считала, что Дениза «украла» у нее место госпожи Фредерик, от которого она в любом случае отказалась бы – слишком хлопотно! Лентяйка полагала, что имеет равные с Денизой права на повышение и ее обошли несправедливо.

– Глядите-ка, роженицу привели, – прошипела она, завидев госпожу Орели и Денизу.

Маргарита в ответ только плечами пожала:

– Не смешно!

В девять утра солнце согрело улицы, ослепительно-голубое небо радовало глаз, фиакры направлялись к вокзалам, а принарядившиеся горожане торопились на прогулку в парки, скверы, сады и окрестные рощи. Окна «Дамского Счастья» распахнули настежь, наполнив золотым светом залы, и учет начался. Двери заперли изнутри, прохожие заглядывали через стекла витрин и спрашивали себя, почему в залах царит деловая суета, а покупателей никто не приглашает. На всех этажах по галереям бегали продавщицы и приказчики, все кричали, бросали друг другу свертки поверх голов, и никто ничего не слышал в этом вселенском тарараме. Каждый из тридцати девяти отделов трудился, не обращая внимания на соседей, но до товаров на полках дело пока не дошло, и на полу лежало всего несколько рулонов тканей. Чтобы закончить к вечеру, следовало поднапрячься.

– Зачем вы здесь? – озабоченным тоном спросила Маргарита. – Вы навредите себе, Дениза, если не отдохнете, а за нас не волнуйтесь, мы справимся.

– Совершенно с вами согласна, – кивнула мадам Орели, – но она настояла!

Продавщицы, бросив работу, окружили Денизу, она рассказала, как подвернула ногу, все ахали и охали, пока мадам Орели не призвала их к порядку. Она усадила Денизу за стол, и девушка приготовилась записывать. В воскресенье под знамена призвали всех, кто мог держать в пальцах перо, даже посыльных, инспекторов, кассиров и конторщиков. Дениза оказалась рядом с Ломмом и посыльным Жозефом, которые писали на больших листах бумаги.

– Пять манто, драп, меховая отделка, третий размер, двести сорок франков! – выкрикивала Маргарита. – Еще четыре таких же, первый размер, по двести двадцать.

Работа возобновилась. Три продавщицы освобождали шкафы, сортировали вещи и передавали их Маргарите, она громко и четко произносила наименования и сваливала их на столы. Ломм записывал, Жозеф составлял еще один список, контрольный, мадам Орели и три ее помощницы занималась шелковыми изделиями, а Дениза записывала. Клара должна была следить, чтобы одежда занимала на столах как можно меньше места, но трудилась с ленцой, и кучи разваливались.

– Вам повышают жалованье, детка? – спросила она у девушки, поступившей на работу зимой. – Говорят, заместительница будет получать две тысячи франков, а с процентами на круг выйдет семь.

Продавщица, передавая ротонды[35], ответила, что, если ей не дадут восемьсот франков, она уволится. По традиции прибавки объявляли на следующий после учетного день. Обнародовались цифры годового оборота, и заведующие отделами получали свой процент, если итог был выше прошлогоднего. Несмотря на шум и напряженный ритм работы, служащие увлеченно обсуждали денежный вопрос. Госпоже Орели будто бы светили двадцать пять тысяч франков, что не могло не возбуждать продавщиц. Маргарита, лучшая после Денизы, заработала четыре с половиной тысячи франков, сложившиеся из полутора тысяч жалованья и трех тысяч франков процентов. А вот Клара едва дотянула до двух с половиной тысяч за все про все.

– Мне и дела нет до прибавок! – заявила она, обращаясь к самой молоденькой из товарок. – Как только папаша отдаст Богу душу, я все здесь брошу, но меня выводит из себя то, что этой пигалице достанутся семь тысяч франков! Согласна?

Мадам Орели решила положить конец злобным выпадам Клары. Она посмотрела на нее с великолепным презрением и скомандовала:

– Хватит болтать, девушки! Здесь и без того достаточно шумно! – Она снова взялась за дело и начала выкрикивать: – Семь длинных накидок в сицилийском стиле, первый размер, по сто тридцать!.. Три шубы из сюра́, второй размер, по сто пятьдесят!.. Успеваете, мадемуазель Бодю?

– Да, мадам.

Клара сдвинула охапки одежды, освободив место для очередной партии, но вскоре бросила свое занятие ради общения с перчаточником Миньо. Он улизнул из своего отдела, чтобы занять у нее двадцать франков. Молодой человек уже был должен Кларе тридцать, которые она дала ему на следующий после скачек день, где он проиграл недельный заработок. На сей раз он профукал полученные накануне премиальные и остался с десятью су на воскресенье. У Клары при себе оказалось всего десять франков, и она охотно с ними рассталась, после чего они с Миньо поболтали о прошлой вечеринке на шестерых в одном из ресторанов в Буживале. Женщины тогда сами за себя платили, так было проще, и никто никому не был обязан. Потом Миньо пошептался с Ломмом, тот изумился беспардонности приятеля сына, но отказать не посмел и достал из кошелька десять франков. В этот самый момент госпожа Орели осознала, что больше не слышит Маргариту, огляделась, увидела Миньо и все поняла. Заведующая резким тоном приказала молодому человеку не отвлекать от работы ее сотрудников и вернуться в свой отдел. Миньо приятельствовал с ее сыном Альбером, поддерживал молодого Ломма во всех его негодяйских проделках, и госпожа Орели ужасно боялась, что однажды это плохо закончится. Получив вожделенные десять франков, пройдоха испарился, а она не удержалась от упрека в адрес мужа:

– Почему ты поддаешься на уговоры этого бесстыдника?

– Не мог же я отказать ему…

Госпожа Орели раздраженно повела могучими плечами, и кассир обреченно умолк; она же, перехватив усмешки подчиненных, строго призвала всех заняться делом.

– Пошевеливайтесь, мадемуазель Вадон, работа ждать не будет.

– Двадцать пальто, двойной кашемир, четвертый размер, по восемнадцать пятьдесят! – певучим голосом произнесла Маргарита.

Ломм снова писал, низко опустив голову. Ему стали платить девять тысяч франков жалованья, но бедняга все так же робел перед супругой, чей вклад в бюджет семьи был втрое больше.

Работа вошла в нужный ритм. Выкрикивались цифры, одежда перекидывалась на столы, но неуемная Клара придумала новую забаву: она дразнила посыльного Жозефа, расспрашивая о его пассии – продавщице из отдела образцов, бледной худой стареющей барышне двадцати восьми лет, которой покровительствовала госпожа Дефорж. Она поведала Муре трогательную историю, чтобы тот взял ее на место продавщицы: сирота, последняя из старой дворянской семьи Фонтене из Пуату, лишилась дома, оказалась на улице с отцом-пьянчужкой, сохранила свою честь, но, увы, не имеет достаточного образования, чтобы пойти в учительницы или давать уроки игры на фортепиано. Обычно Муре сразу выходил из себя, если его просили пристроить кого-нибудь из «благородных». Он считал их самыми бездарными и фальшивыми существами на свете и утверждал, что продавщицами не рождаются и этому трудному и деликатному ремеслу нужно долго учиться. Он все-таки принял на работу подопечную госпожи Дефорж, но поместил ее в отдел образцов. Ранее, желая потрафить друзьям, он дал работу двум графиням и одной баронессе: дамы паковали бандероли и клеили конверты в рекламном отделе. Мадемуазель де Фонтене получала три франка в день, что позволяло ей оплачивать комнатушку на улице д’Аржантёй. Ее печальный вид и поношенная одежда тронули нежное сердце старого солдата Жозефа, молчаливого и с виду сурового человека. Он краснел и стоически молчал, но не отрицал своих чувств, поскольку ехидные девицы собственными глазами видели его у дверей ее зала.

– Жозеф витает в облаках, – шепнула Клара, – его так и тянет к белью.

Мадемуазель де Фонтене тоже мобилизовали, она помогала в отделе приданого, и Жозеф то и дело посматривал в ее сторону. Девушки захихикали, он совсем смутился и уткнулся в бумаги, а Маргарита выкрикнула, давясь смехом:

– Четырнадцать жакетов, английское сукно, второй размер, пятнадцать франков!

Госпожа Орели в этот момент объявляла ротонды, голос Клары почти заглушил ее собственный, и она произнесла с видом оскорбленного величия, намеренно растягивая слова:

– Не так громко, мадемуазель. Здесь вам не рынок… Довольно ребячиться, не тратьте время на пустяки.

Клара отвлеклась, и катастрофа оказалась неминуемой: все манто свалились на пол, образовав на ковре живописный развал.

Мадам Орели взорвалась:

– Вы невыносимы, мадемуазель Прюнер! Неужели нельзя быть внимательнее? Соберитесь наконец!

Появление Муре и Бурдонкля произвело должный эффект: голоса зазвучали четче, перья заскрипели, а Клара принялась торопливо собирать одежду. Патрон несколько минут молча, с улыбкой наблюдал за процессом, только губы чуть подрагивали, а лицо было победительно-веселым, как всегда в дни большого учета. Он вдруг заметил Денизу и не без труда сдержал удивленный возглас. Зачем она покинула свою комнату? Он встретился взглядом с госпожой Орели, что-то для себя решил и направился в отдел приданого.

Дениза оторвалась от работы, подняла голову, увидела Муре и, не сказав ни слова, снова склонилась над бумагами. Она вслушивалась в цифры, механически делала запись и постепенно успокаивалась. Девушка справилась с подступившими слезами и взяла себя в руки, к ней вернулись спокойная отвага и мягкая, но необоримая сила воли. Дениза побледнела, но глаза смотрели ясно, руки не дрожали, а сердце подчинилось голосу рассудка.

Стрелки часов показывали десять вечера, работа в отделах не прекращалась ни на минуту, шум усиливался, но даже в этой сумятице аврала все обсуждали одну и ту же новость, которая вмиг облетела магазин: каждому продавцу стало известно, что утром Муре написал Денизе и пригласил ее на ужин. Разгласила тайну Полина. Расставшись с подругой, она пошла вниз, в кружевах встретила Делоша и, не заметив Льенара, все ему выложила:

– Готово дело, дорогой мой. Она получила письмо. Он позвал ее на ужин сегодня вечером.

Лицо Делоша стало белее мела: он все понял. Каждый день они с Полиной обсуждали ситуацию Денизы, чувства Муре и неизбежную развязку – то самое, особенное приглашение. Полина иногда сердилась на Делоша за тайное чувство к Денизе, утверждала, что та никогда не ответит на его любовь, и только плечами пожимала, когда он начинал восхвалять предмет своей страсти за сопротивление патрону.

– Нога почти не болит, она решила спуститься в отдел, так что будьте уж так любезны, уберите с лица похоронное выражение… Денизе очень повезло!

Полина удалилась, а Льенар пробормотал себе под нос, потирая руки:

– Так-так-так, все понятно… Девушка, которая растянула ногу… Значит, те, кто вчера так горячо защищал ее за кофе, были правы!

По пути в свой отдел молодой человек успел рассказать о письме четырем или пяти продавцам, после чего за десять минут об этом узнали все.

Последняя фраза относилась к сцене, которая накануне имела место в кафе «Сен-Рок». Льенар и Делош сдружились. Последний занял комнату Ютена в гостинице «Смирна», когда того повысили в должности и он снял небольшую трехкомнатную квартиру. По утрам приказчики вместе являлись на работу в «Дамское Счастье», а вечером тот, кто освобождался первым, ждал приятеля, чтобы вместе пойти домой. Их номера, расположенные по соседству, выходили окнами в темный двор-колодец, отравлявший вонью все здание. Льенар и Делош были разными людьми, но прекрасно общались. Один беспечно тратил отцовские деньги, другой экономил на всем, а объединяла их профессиональная неумелость, вследствие которой они прозябали, каждый в своем отделе, без надежды получить прибавку к жалованью. Свободное время молодые люди проводили в кафе «Сен-Рок», куда к половине девятого вечера сходились продавцы из «Счастья». Табачный дым поднимался к потолку, стучали костяшки домино, звучал смех, все говорили разом и очень громко. Пиво и кофе текли рекой. В левом углу Льенар заказывал дорогие кушанья, Делош растягивал кружку пива на четыре часа.

Делош услышал, как сидевший за соседним столиком Фавье говорит о Денизе гадости, объясняя, что она «заарканила» хозяина, высоко задирая юбки на лестнице. Делошу хотелось надавать ему оплеух, но он сдерживался, пока подлец не добавил, что «малышка каждую ночь бегает к любовнику». Тут он не стерпел.

– Грязный мерзавец!.. Он врет, слышите, он все наврал! – Голос Делоша дрожал и срывался на крик, выплескивая на окружающих всю его душевную муку. – Я ее знаю, очень хорошо знаю… Ей всегда нравился только господин Ютен, хоть он этого и не замечает и никогда даже мизинцем до нее не дотрагивался!

Сильно дополненный и переиначенный пересказ этого происшествия здорово повеселил магазин перед тем, как стало известно о записке Муре. Первым посвященным оказался продавец из отдела шелков, где учет шел своим чередом. Фавье и два других приказчика освобождали полки, стоя на табуретах, и передавали рулоны Ютену, тот, проверив этикетки, выкрикивал цифры, после чего бросал ткань на пол, так что очень скоро у него под ногами образовались волны цвета осенней листвы. Другие служащие записывали, Альбер Ломм, бледный после бессонной ночи в кабачке близ Ла-Шапель, был на подхвате. Солнце заглядывало в зал через стеклянную крышу, и Бутмон крикнул, не отрываясь от работы:

– Пусть кто-нибудь задернет шторы, не то мы все тут расплавимся!

Фавье, пытавшийся в этот момент добраться до дальнего рулона, сердито буркнул в ответ:

– Еще бы не расплавиться, в такую-то погоду! В те дни, когда мы проводим учет, дождя не бывает!.. Мы сидим взаперти, как рабы на галерах, а весь Париж дышит свежим воздухом!

Он передал рулон Ютену. На ярлык после каждой продажи заносили оставшийся метраж, что значительно упрощало работу. Заместитель заведующего выкрикнул:

– Пестрый шелк, мелкая клетка, двадцать один метр, по шесть пятьдесят!

Шелк отправился в общую кучу, и Ютен продолжил разговор с Фавье, задав волновавший его вопрос:

– Значит, он собирался наподдать вам?

– Именно так. Я спокойно пил пиво, а он вдруг стал орать… Не стоило ему так горячиться, малышка сегодня получила приглашение на ужин… Все только о том и говорят.

– Неужели у них пока ничего не было?!

Фавье протянул ему очередной рулон:

– Невероятно, не правда ли? А все вокруг готовы были руку дать на отсечение, что они давным-давно столковались!

– Тот же артикул, двадцать пять метров! – сообщил Ютен.

Раздался глухой звук падения, и он добавил, понизив голос:

– Вам ведь известно, какую жизнь она вела у старого безумца Бурра?

Теперь, не прерывая работы, веселился весь отдел, каждый произносил имя девушки, тянул шею, пытался заглянуть к соседям и только что не облизывался от вожделения. Записной любитель пикантных историй Бутмон тоже не удержался от остроты весьма гадкого свойства. Взбодрившийся Альбер заявил, что видел новоиспеченную заместительницу с двумя военными в Гро-Кайу. Появился Миньо, раздобывший двадцать франков, отдал десять Альберу и уговорился с ним о встрече на вечер – деньги невеликие, но пирушку устроить можно. Красавчик Миньо выразился так грубо, услышав о письме Муре, что даже Бутмон счел нужным вмешаться:

– Не забывайте о приличиях, господа. Не наше дело судить да рядить. За работу, Ютен.

– Пестрый шелк, мелкая клетка, тридцать два метра, по шесть пятьдесят! – выкрикнул тот.

Запись возобновилась, ткани прибывали, как речная вода в разлив, без конца звучало слово «шелк». Фавье бросил, понизив голос:

– То-то дирекция обрадуется, когда узнает, сколько осталось шелка! Жирдяй Бутмон, может, и бьет все рекорды по закупкам среди парижских собратьев, но продавец он никакой.

Ютен довольно улыбнулся и молча дружелюбно кивнул. Когда-то он сам пристроил Бутмона в «Дамское Счастье», чтобы сместить Робино. А теперь интриговал, чтобы получить его должность. Новых приемов не использовал – наушничал начальству, распространял мерзкие слухи, выставлялся, демонстрируя излишнее усердие, одним словом, строил козни под маской любезного плута. Тощий, холодный и злобный Фавье не обманывался насчет благосклонности Ютена и смотрел исподлобья, словно решал, как уничтожить коренастого коротышку после того, как тот съест Бутмона. Он рассчитывал получить место заместителя, если Ютен возглавит отдел, а дальше будет видно. Они прикидывали возможную прибавку к жалованью: Бутмон надеялся получить тридцать тысяч, Ютен – десять, а Фавье – пять с половиной. Оборот отдела увеличивался с каждым сезоном, новая должность означала вдвое больше денег, совсем как у офицеров в период военной кампании.

Бутмон вдруг вышел из себя и воскликнул:

– Мы что, так и будем до бесконечности возиться с легкими шелками? Весны все равно нет, вода все льет и льет с небес! Кажется, спрос был исключительно на черный цвет.

Пухлое улыбчивое лицо Бутмона омрачилось при взгляде на шелковую груду на полу, а Ютен звонко, тоном триумфатора повторял:

– Пестрый шелк, мелкая клетка, двадцать восемь метров, по шесть пятьдесят!

У Фавье так устали руки, что последнюю полку он освобождал медленно, но все-таки не преминул спросить у Ютена:

– Совсем забыл… Вы знали, что заместительница госпожи Орели неровно к вам дышала?

– Не может быть! – изумился молодой человек.

– Все выболтал глупец Делош… Впрочем, я припоминаю, какие томные взгляды она на вас бросала.

Ютен, получив повышение, отказался от кафешантанных певичек в пользу учительниц. Сообщение Фавье ему безусловно польстило, но ответ он дал презрительным тоном:

– Мне нравятся девушки попышнее, дружище, и я не так всеяден, как наш патрон.

– Плотная тафта, белая, тридцать пять метров, по восемь семьдесят пять! – крикнул он.

– Ну слава богу! – облегченно выдохнул Бутмон.

Зазвонил колокол – вторую смену звали на обед. Фавье слез с табурета и не без труда перешагнул через лежавшие на полу ткани, его место занял другой продавец. Так было во всех отделах: коробки, полки и шкафы постепенно освобождались, а все пространство – под ногами, на столах и между столами – занимали товары. В отделе белья тяжело плюхались на пол стопки коленкора, из галантереи доносился глухой стук картонных коробок, а в мебельном двигали столы, стулья, диваны и комоды. Пронзительные голоса сливались воедино, в воздухе летали цифры, огромное здание напоминало сейчас январский лес, где ветер мечется в обледенелых ветках.

Фавье добрался до лестницы, ведущей к столовым: после расширения их переместили в новые здания. Поднявшись на пятый этаж, он догнал Делоша и Льенара, обернулся к шедшему следом Миньо и высказался насчет меню, написанного мелом на черной доске:

– Дьявольщина, вот что значит день учета! Пируем, господа! Цыпленок или рагу из баранины плюс артишоки в масле!.. Ну, баранина вряд ли пойдет на ура!

Миньо усмехнулся и спросил:

– Предпочитаешь курочку?

Делош и Льенар получили свои порции и отошли, а Фавье наклонился к окошку и громко произнес:

– Цыпленок.

Обслужили его не сразу. Один из поваров порезал палец, вот и пришлось ждать. Фавье разглядывал огромное помещение: в самом центре находилась плита, над ней по крепившимся к потолку рельсам двигались на блоках и цепях гигантские котлы, такие и четверо здоровых мужчин не подняли бы, даже объединив усилия. На железных лесенках стояли одетые в белое повара и шумовками на длинных ручках снимали пену с вечернего бульона в чугунных котлах. Вдоль стен располагались решетки для жарки, напоминавшие орудия пытки средневекового палача, кастрюли, куда вполне могла поместиться баранья туша, приспособления для подогрева посуды и мраморная чаша, в которую тонкой непрерывной струйкой текла вода. Слева находилась мойка с каменными корытами размером с бассейн. Справа – кладовая, где на стальных крюках висели красные говяжьи туши. Щелкала, как мельница, картофелечистка, подручные тянули за собой две тележки с листовым салатом, чтобы поставить туда, где попрохладнее.

– Цыпленок, – нетерпеливо повторил Фавье, обернулся и сообщил стоявшим сзади: – Один из поваров порезался… Отвратительное зрелище, кровь попадает на еду.

Миньо захотел взглянуть, приказчики смеялись, толкали друг друга, а двое друзей, прильнув к окошку, делились впечатлениями о кухне, где даже вертелы и шпиговальная игла были великанских размеров. Здесь каждый день готовили и подавали две тысячи завтраков, столько же обедов, и число служащих неуклонно увеличивалось. Это коллективное чрево ежедневно поглощало больше полутора тонн картошки, сто двадцать литров масла, шестьсот килограммов мяса, три бочки пива и порядка семисот литров вина, его разливали у стойки.

– Вот и дождались, – буркнул Фавье, когда дежуривший на раздаче повар достал из миски ножку и положил ее на тарелку.

– Цыпленок, – повторил Миньо.

Им налили вина, и они пошли к столу, а у окошка выдачи звучало: «Цыпленок! Цыпленок! Цыпленок!» И повар накалывал вилкой куски и клал на тарелки.

Столовая для приказчиков располагалась теперь в просторном зале, где на длинных столах красного дерева расставляли, параллельно друг другу, пятьсот приборов для каждой из трех смен. В торцах зала стояли столы инспекторов и заведующих отделами, а в центре возвышался прилавок с гарнирами и добавочными порциями. Большие окна на правой и левой стене освещали галерею, потолок четырех метров в высоту выглядел низким в сравнении с остальными размерами. Стены были выкрашены в светло-желтый, единственным украшением столовой были салфетницы. В следующем зале кормили посыльных и кучеров, не по расписанию, а по мере необходимости.

– Эй, Миньо, вам тоже досталась ножка! – удивился Фавье, устраиваясь напротив приятеля.

Вокруг них рассаживались другие приказчики. Скатерти были не в заводе, и донца тарелок весело постукивали о столешницу. Слышались возгласы и смех – куриных ножек и впрямь оказалось слишком много.

– А мы и не знали, что вывели новую породу птичек из одних только ножек! – пошутил Миньо.

Неудачники, которым достались куски спинки, злились, хотя кормить с недавних пор стали значительно лучше. Муре перестал привлекать стороннего подрядчика, он сам управлял кухней, как одним из отделов магазина; здесь были шеф, заместители и инспектор, средств уходило больше, но персонал, получавший вкусное и обильное питание, заботу оценил. Подобный расчет опирался на человеколюбивый практицизм и долго приводил в уныние Бурдонкля.

– Вообще-то, цыпленок очень неплох, – высказался Миньо и спросил: – Я сегодня дождусь хлеба или нет?

Сделав круг, краюха дошла до Миньо, он отрезал себе кусок и воткнул нож в корку. В зале то и дело появлялись опоздавшие: все работали без отдыха и сильно проголодались. Звякали вилки, булькало вино. Стучали по столешницам стаканы, пятьсот едоков жевали, энергично двигая челюстями, и звучно глотали.

Делош сидел между Божэ и Льенаром, лицом к лицу с Фавье. Они обменялись неласковыми взглядами, и соседи начали перешептываться, обсуждая их давешнюю ссору. Общий смех вызвала очередная злая шутка судьбы. Вечно голодный Делош, которому за столом всегда доставался худший кусок, на сей раз получил шею цыпленка и кусок хребта, но и не подумал протестовать, только откусывал большие куски хлеба и мастерски обгладывал шею, как человек, имеющий уважение к еде.

– Почему вы не потребовали другой кусок? – спросил Божэ, но Делош лишь плечами пожал: зачем, споры ни к чему не ведут, становится только хуже, если не проявить уступчивость.

– Между прочим, галантерейщики завели собственный клуб, – сказал вдруг Миньо, имея в виду «Галант-клуб». – Виноторговец с улицы Сент-Оноре сдает им зал по субботам.

Едоки оживились. Каждый считал нужным высказаться, добавить красочную деталь, и лишь заядлые любители чтения сидели, уткнувшись в газету. Сошлись на том, что работающие в торговле люди с каждым годом становятся образованнее. Очень многие говорили на немецком и английском. Шикарным теперь считались не скандал в пивной у Бюлье, не поход по кафешантанам и не освистывание певиц-уродин, а организация кружка человек из двадцати приятелей.

– А пианино они завели, как приказчики из отдела полотна? – спросил Льенар.

– Конечно! – воскликнул Миньо. – Они играют и поют!.. А малыш Баву даже декламирует стихи.

Хохот усилился, над Баву часто по-доброму подшучивали, потом разговор зашел о премьере в «Водевиле», где отрицательным героем был выведен приказчик. «Вот ведь свинство!» – сказал кто-то, остальных больше волновало, успеют ли они после работы в гости, «в приличные семьи». Во всех концах огромного зала, в звоне и грохоте посуды велись похожие разговоры. Запахи еды с кухни и от немытых тарелок требовалось изгнать. Открыли окна, оставив опущенными шторы, раскалившиеся на августовской жаре. Солнечные лучи золотили потолок, окрашивали в рыжий цвет потные лица, с улицы дул горячий, не приносивший облегчения ветер.

– Преступно держать людей взаперти в такой чудесный денек! – повторил Фавье.

Его реплика напомнила присутствующим об учете. Год получился невероятно удачный. Начался разговор о жалованье и повышениях, всех задевал за живое вечный вопрос. По непонятной причине так случалось всякий раз, когда на обед бывала птица: возбуждение зашкаливало, голоса звучали слишком громко, и, когда подали артишоки в масле, уже никто никого не слышал. Дежурному инспектору было велено проявлять снисходительность.

– Знаете последнюю новость? – выкрикнул Фавье, но услышан не был, и Миньо спросил:

– Кто тут не любит артишоки? Меняю десерт на артишок.

Ответа он не дождался – артишоки любили все. Обед удался, ведь на десерт их ждали персики.

– Он пригласил ее на ужин, – заключил свой рассказ Фавье, обращаясь к соседу справа. – Вы не знали?

Все за столом были в курсе – обсуждение началось еще утром, интерес успел остыть, шуточки навязли в зубах. Делош дрожал, глядя в упор на Фавье, а тот все не унимался:

– Если он еще ее не уговорил, то обязательно уговорит… И будет не первым, далеко не первым… – Фавье посмотрел в глаза Делошу и добавил, провоцируя его: – Кто ценит кости – добро пожаловать за сто су.

Делош не сдержался и плеснул в него вином:

– Подлец! Грязный лжец! Я еще вчера должен был тебя проучить!

Этот жест спровоцировал скандал. Фавье лишь окропило волосы, а вот его соседям досталось, и они негодовали: почему этот болван защищает Денизу с пеной у рта? Он что, спит с ней? Ведет себя по-скотски, нужно его проучить… Голоса зазвучали тише – к ним приближался инспектор. Никто не хотел, чтобы дирекция оказалась в курсе их дел и разногласий, и Фавье напоследок ограничился пустой угрозой:

– Если бы этот клоун прицелился получше, уж я бы его проучил!

На Делоша посыпались насмешки, он решил глотнуть вина, чтобы скрыть смятение, и дрожащими пальцами схватил пустой стакан. Соседи по столу захохотали, и он с досады принялся обсасывать листья давно съеденного артишока.

– Передайте Делошу графин, – спокойно сказал Миньо. – Его замучила жажда.

Смех усилился. Увидев, что официанты разносят персики, все начали разбирать чистые тарелки.

– О вкусах не спорят – наш Делош предпочитает персики в вине. – Шутка Миньо окончательно развеселила аудиторию.

Ответной реплики он не дождался – бедняга ни на кого не смотрел и притворялся глухим, отчаянно сожалея о своем порыве. Эти шуты гороховые правы: с какой стати он взялся ее защищать?! Делош готов был надавать себе затрещин, он понял, что скомпрометировал Денизу, желая защитить ее, и теперь окружающие будут говорить еще больше гадостей. Лучше ему умереть прямо сейчас, за этим столом, раз не удается даже подчиниться порыву сердца, не выставив себя дураком! К глазам подступили слезы. Разве не по его вине весь магазин обсуждает письмо патрона? Он почти слышал гаденькие смешки и грубые словечки насчет злосчастного послания, о котором знал только Льенар, подслушавший разговор с Полиной.

– Как вы могли? – произнес он с болью в голосе. – Это очень дурной поступок.

– Моей вины тут нет! – оскорбился Льенар. – Я рассказал двоим и взял с них слово хранить секрет… Кто же знал, что пойдут слухи!

Обед подошел к концу, служащие ждали, когда колокол призовет их на рабочие места. Добавки попросили не многие, в этот день за кофе платила администрация. Над чашками поднимался легкий пар, похожий на голубой сигаретный дым. Шторы ни разу не шевельнулись, кто-то отдернул их на одном окне, и солнце воспламенило потолок зала. Шум голосов, отражавшийся от стен, был таким громким, что в первый момент заглушил колокольный звон, потом все дружно встали, и людская масса растеклась по коридорам.

Делош не торопился к выходу, не желая слушать шутки в свой адрес. Обычно Божэ покидал столовую последним, чтобы встретиться с Полиной, направлявшейся в зал для продавщиц: это была единственная возможность хотя бы на минутку увидеться среди рабочего дня. Сегодня, когда они страстно целовались в углу коридора, их застала Дениза, с трудом поднимавшаяся по лестнице из-за травмированной ноги.

– Дорогая, вы ведь никому не расскажете? – пролепетала залившаяся краской Полина.

Великан Божэ трясся от страха, как маленький мальчик, он начал объяснять, путаясь и запинаясь:

– Они уволят нас обоих… Им плевать, что свадьба объявлена и мы скоро поженимся, целоваться все равно запрещено!

Дениза рассмеялась:

– Я ничего не видела!

Божэ скрылся в ту минуту, когда появился Делош, желавший извиниться. Девушка не сразу поняла, о чем он, собственно, говорит, и только когда Делош набросился на Полину: «Зачем вы выложили все при Льенаре?!», до нее дошло, почему все судачат у нее за спиной, обсуждая письмо Муре, а мужчины раздевают ее взглядом.

– Но я же не знала, – оправдывалась Полина, – я ничего не знала. Пусть болтают, коли делать больше нечего, будь они неладны!

– Не переживайте, – спокойным, рассудительным тоном сказала Дениза. – Я совершенно на вас не сержусь… Вы ведь не солгали. Я и правда получила письмо и дам на него ответ.

Расстроенный Делош ушел, решив, что девушка смирилась и вечером отправится на свидание. Продавщицы пообедали в соседнем зале, где женщин обслуживали учтивее, чем мужчин, после чего Полина проводила Денизу.

Внизу учет продолжался в ускоренном темпе. Всем пришлось поднажать, чтобы закончить к вечеру. Гул голосов нарастал, продавцы освобождали полки, сбрасывали товары вниз, передвигаться по магазину стало затруднительно, вокруг, занимая весь пол и все пространство до прилавка, громоздились тюки. Головы, руки и ноги мелькали в глубине отделов, как в бушующих волнах, лихорадка последних усилий правила бал, мотор готов был взорваться. Редкие прохожие, появлявшиеся у зеркальных витрин закрытого магазина, имели вид усталый и скучающий. Стояла удушающая жара. На тротуаре улицы Нёв-Сент-Огюстен три рослые простоволосые девицы, смахивающие на посудомоек, прижались лбами к стеклу, пытаясь разглядеть, что творится внутри.

Дениза появилась в отделе, и госпожа Орели, поручив Маргарите заменить ее, ушла в зал образцов, чтобы спокойно пообщаться со своей заместительницей.

– Сейчас мы проверим списки, потом вы сделаете итоговый подсчет.

Заведующая оставила дверь открытой, чтобы надзирать за работой, и они с Денизой почти не слышали друг друга из-за шума, врывавшегося к ним из зала. Они находились в большой квадратной комнате, где из всей мебели стояли лишь стулья и три длинных стола. В одном из углов разместились большие механические ножи для нарезки образцов, ежегодно сюда поступало тканей на шестьдесят тысяч франков, которые превращались в лоскутки или узкие полоски. С утра до вечера ножи рассекали шелк, шерсть и полотно, издавая звук, напоминающий ритмичный свист косы на лугу. На следующем этапе лоскуты подбирали по цвету и вклеивали либо вшивали в специальные альбомы. В проеме между окнами уместился маленький печатный станок для этикеток.

– Потише, дамы! – командовала время от времени госпожа Орели, едва разбиравшая, что произносит Дениза.

Закончив сверку первых листов, она оставила девушку со счетами, но почти сразу вернулась и привела с собой мадемуазель де Фонтене, которую передал им в помощь отдел приданого. Госпожа Орели решила, что, если маркиза подключится к работе, они выиграют время. Появление бедняжки взбудоражило весь отдел. Продавщицы смеялись и грубовато подшучивали над Жозефом.

– Сидите спокойно, вы мне нисколько не мешаете, – сказала Дениза, жалевшая мадемуазель де Фонтене. – Нам довольно и одной чернильницы.

Маркиза, угнетенная потерей прежних прав и привилегий, низведенная до уровня жизни простонародья, даже не поблагодарила за любезность и добрые слова. Она очень исхудала, лицо осунулось, кожа приобрела свинцово-серый оттенок, и только белые изящные руки и тонкие пальцы выдавали в ней аристократку. Судя по всему, бедняжка начала пить.

Внезапно смешки прекратились – с очередным обходом появился Муре. Он остановился, ища глазами Денизу, не нашел и знаком подозвал госпожу Орели. Они отошли в сторонку, он о чем-то тихо спросил, она глазами указала на зал образцов, после чего дала отчет о происходящем, в том числе об утренних слезах мадемуазель.

– Я очень доволен! – нарочито громко произнес Муре. – Давайте взглянем на описи.

– Конечно, – ответила заведующая. – Прошу в соседний зал, там не так шумно и будет удобнее заниматься сверкой.

Муре согласно кивнул, но хитрый приемчик госпожи Орели не обманул Клару.

– Уж лучше бы сразу повел кое-кого в спальню… – сердито прошипела она, и Маргарита забросала мерзавку одеждой, чтобы заткнуть ей рот.

Дениза, став заместительницей, ко всем относилась по-товарищески, так что ее личная жизнь никого не касалась. Отдел сплотился: продавщицы засуетились, Ломм и Жозеф изображали глухих писцов, а инспектор Жув, заприметив зорким глазом тактический маневр заведующей, начал прохаживаться туда-сюда перед дверью зала образцов, совсем как солдат, охраняющий сон командира.

– Дениза, дайте господину Муре описи, – велела госпожа Орели.

Девушка протянула Муре листы и не отвела взгляда. Она была очень бледна, но сумела совладать с нервами и держалась спокойно. Муре начал изучать записи, не посмотрев на Денизу. Госпожа Орели подошла к мадемуазель де Фонтене – та даже головы не повернула, когда появился Муре, – изобразила недовольство и сказала, понизив голос:

– С цифрами у вас не складывается, мадемуазель, займитесь лучше упаковкой.

Маркиза вернулась в отдел, продавщицы обрадовались новой потехе, а Жозеф так растерялся, что у него даже строчки поехали вниз. Клара была совсем не против помощи, однако, питая ненависть ко всем женщинам в магазине поголовно, сразу начала зло дразнить бедняжку. Как могла маркиза полюбить простака без рода и племени? Немыслимо! Злючка завидовала чужому чувству…

– Очень хорошо! Отлично, просто отлично, – повторял Муре, притворяясь, что изучает бумаги.

Мадам Орели искала повод удалиться, не нарушая приличий. Она отошла к механическим ножам, злясь на мужа, который оказался таким несообразительным и не нашел повода позвать ее. «Все как всегда! – ярилась женщина. – Такой и рядом с лужей умрет от жажды…»

Спасла положение Маргарита – ей хватило ума обратиться к заведующей за советом.

– Сейчас подойду, – ответила та и, обеспечив себе прикрытие, оставила наконец Муре наедине с Денизой. Вышла она величественной поступью, так гордо неся свой благородный профиль, что продавщицы не осмелились даже улыбнуться.

Муре медленно опустил описи на стол и посмотрел на девушку, которая даже перо из пальцев не выпустила, только еще сильнее побледнела.

– Я увижу вас вечером? – тихо спросил он.

– Я не смогу прийти. Мои братья у дяди и будут ждать меня к ужину.

– Разве у вас не болит нога?

– К сегодняшнему утру мне стало лучше, не беспокойтесь.

Этот вежливый отказ заставил Муре побледнеть, у него нервно дернулись губы, но из себя он не вышел и сказал тем тоном, каким и должен общаться со служащими доброжелательный хозяин:

– И все же, Дениза… Для вас не секрет, как глубоко я вас уважаю, выполните мою просьбу.

– Я очень ценю вашу доброту, – почтительным тоном отвечала девушка, – и благодарю за приглашение, но решения не изменю, ведь мальчики надеются на встречу.

Она никак не желала понять Муре. Дверь в зал оставалась открытой, и она кожей чувствовала, что служащие «Дамского Счастья» подталкивают ее к иному решению. Полина как-то раз по-дружески назвала Денизу «ужасной дурочкой», девушки поднимут ее на смех, узнав, что она отклонила приглашение хозяина. Мадам Орели, удалившаяся из зала, Маргарита, чей голос звучал все пронзительнее, неподвижная спина Ломма… все желали ее падения и подталкивали в объятия Муре. Далекий гул голосов, выкрикивающих цифры, великое множество товаров, переходящих с полок в руки продавцов и падающих на пол, доносил до нее жаркое дыхание страстей.

В разговоре возникла пауза, потом Муре спросил, почти не владея собой:

– Я могу надеяться увидеть вас завтра?

Простой вопрос поверг девушку в смятение.

– Не знаю… Я не могу… – пролепетала она.

Муре улыбнулся, хотел взять ее за руку, Дениза не далась.

– Вы боитесь… Но почему?

Девушка справилась с чувствами, посмотрела ему в лицо и улыбнулась, ласково и бесстрашно:

– Я не боюсь… Люди поступают в соответствии со своими желаниями, не правда ли? Я просто не хочу, только и всего!

За спиной Денизы, закрываясь, скрипнула дверь – об этом позаботился инспектор Жув. Двери были его епархией, и он полагал, что ни одна не должна стоять распахнутой. Казалось, никто не обратил внимания на это простое движение, только Клара шепнула что-то – наверняка гадкое! – на ухо мадемуазель де Фонтене, отчего та сделалась бледной как смерть.

Дениза резко поднялась, и Муре лишился остатков хладнокровия.

– Я люблю вас… – Его голос сорвался. – Вы не можете усомниться в моих чувствах, так не будьте жестокосердны, не играйте со мной… Вам нечего бояться. Я не раз хотел зазвать вас в свой кабинет и повернуть ключ в замке, чтобы отрезать путь к отступлению. Я так не поступил. Мы ведем разговор в зале, куда в любой момент могут войти… Я люблю вас, Дениза…

Девушка слушала, глядя ему в глаза.

– Ну объясните же причину!.. Разве вам легко живется? Каково это – заботиться о двух братьях? Просите, нет – требуйте от меня все, что угодно…

– Благодарю, но я зарабатываю более чем достаточно! – перебила Муре Дениза.

– Я сделаю вас свободной, вы будете наслаждаться роскошной жизнью… У вас появится собственный дом, я положу в банк на ваше имя некоторую сумму денег.

– Мне станет скучно! Я тружусь с десяти лет и не привыкла к праздности.

Муре в отчаянии махнул рукой. Дениза стала первой женщиной, не пожелавшей уступить ему. Другим хватало одного его знака, все, как покорные служанки, ждали каприза господина, а эта отвечает «нет» и даже не утруждает себя объяснением. Желание, подстегиваемое сопротивлением, переросло границы разумного. Возможно, он мало предложил? Муре решил надавить, удвоить, утроить сумму. Дениза не сдавалась, на все отвечая отказом, и он воскликнул:

– Зачем вы терзаете меня?! Я знаю, что выгляжу глупым ребенком, но ничего не могу с собой поделать!

Глаза Муре наполнились слезами, в зале установилась гнетущая тишина. Из-за двери доносился затихающий шум триумфального дня, оттеняя поражение хозяина «Дамского Счастья».

Муре схватил Денизу за руку и рыкнул, как раненый лев:

– Стоит мне только захотеть, и…

Глаза девушки потухли, она совершенно лишилась сил. Жар ладоней Муре вливал ей в жилы сладкий яд любовной истомы. Господь свидетель, она любит этого человека и больше всего на свете хочет кинуться к нему в объятия, прижаться к груди и не расцеплять рук!

– Я хочу, хочу!.. – повторял Муре. – Если вы не явитесь вечером, я приму меры…

Он был готов применить силу. Дениза вскрикнула от боли в запястьях, к ней вернулось мужество, и она вырвалась, распрямив плечики, величественная в своей хрупкости.

– Не прикасайтесь ко мне… Я не из тех, кого можно пригласить на ужин и назавтра отослать прочь. Я знаю, вы влюблены в одну из дам – тех, что бывают в «Счастье»… Не оставляйте ее, не стоит, потому что я не буду играть в «третий лишний».

Муре так изумился, что онемел. Чего добивается эта девушка, чего она хочет? Ни одна из продавщиц «Дамского Счастья», на которых он ненадолго останавливал свой выбор, думать не думала о любви. Ему бы следовало рассмеяться Денизе в лицо, но горделивая твердость этого нежного создания разрушила все барьеры.

– Отоприте дверь, нехорошо нам быть тут одним.

Кровь застучала в висках у Муре, и он, не умея скрыть тоску, подчинился, окликнул мадам Орели и сделал ей суровый выговор за количество непроданных ротонд.

– Будем снижать цену, пока не останется одна штука!

Каждый год цены снижали на шестьдесят процентов, сбывая устаревшие модели и залежалые ткани, и Бурдонкль ждал под закрытой дверью, остановленный Жувом, который с важным видом шепнул ему на ухо несколько слов. Он все сильнее нервничал, но не решался нарушить уединение патрона. «Уму непостижимо! – думал он. – В такой день, с этой хилой девчонкой!» Как только дверь распахнулась, Бурдонкль заговорил о шелках пестрых расцветок и огромном, просто чудовищном остатке этих тканей. Муре возликовал – теперь есть на ком сорвать зло! Чем занимался Бутмон?! Он удалился, заявив, что ему не нужен закупщик, напрочь утративший нюх.

– В чем дело, почему он вдруг рассвирепел? – пробормотала удрученная разносом госпожа Орели.

Продавщицы удивленно переглядывались, продолжая делать дело, и к шести часам учет закончился. Сквозь витражи в залы проникал золотой отблеск заходящего летнего солнца. Усталые парижане возвращались из предместий с букетами полевых цветов. Солнце зашло. В отделах стало тихо. На галереях перекликались задержавшиеся приказчики, потом умолкли и их голоса, остались вселенский разгром и пустые полки, ящики, корзины и коробки. Учет был произведен полно и точно, к назначенному сроку. На полу лежали кучи товаров на шестнадцать миллионов франков, столы и прилавки скрывались под грудами тканей, белья и одежды. Продавцы начали раскладывать все по местам, рассчитывая управиться до десяти вечера.

Мадам Орели обедала в первую смену и, вернувшись из столовой, назвала служащим отдела цифру годового оборота – восемьдесят миллионов, на десять больше, чем год назад. Промашка вышла только с шелками пестрых расцветок.

– Уж и не знаю, что еще может порадовать господина Муре… – сказала она, поджав губы. – Он там, на верху главной лестницы, и выглядит разгневанным.

Девушки не преминули бросить осторожный взгляд на патрона. Он и впрямь был ужасно мрачен и стоял один над лежавшими у его ног миллионами.

– Могу я уйти, сударыня? – спросила подошедшая Дениза. – У меня разболелась нога, и я вряд ли буду полезной в отделе, а братья ждут у дяди, мы договорились поужинать…

Все, кто был рядом в этот момент, несказанно удивились. Выходит, она не сдалась? Госпожа Орели колебалась и даже была готова запретить, коротко и недовольно. Клара выразительно пожимала плечами: кого хочет обмануть эта девица?! Все просто – он утратил желание! Полина и Делош находились у отдела товаров для новорожденных, когда новость дошла до них. Делош шумно обрадовался, чем ужасно разозлил Полину. Нет причин ликовать, Дениза так глупа, что упустила свой шанс на лучшую жизнь. Бурдонкль не смел нарушить мрачное одиночество Муре и потому с потерянным видом бродил поблизости, переживая за патрона.

Дениза спустилась к узкой левой лестнице, крепко держась за перила, и увидела группку хихикавших молодых людей. Услышав свое имя, она поняла, что они обсуждают ее «приключение».

– Бросьте, вы ничего не понимаете, – с важным видом говорил Фавье. – Она порочная лицемерка… Мне известен человек, которым эта особа пыталась завладеть… почти силой.

Фавье посмотрел на Ютена, стоявшего чуть поодаль и не участвовавшего в обмене отвратительными сплетнями, но ему так польстила неприкрытая зависть коллег, что он соизволил произнести:

– Да уж, она сильно мне надоедала!

Потрясенная этим предательством, Дениза пошатнулась и еще крепче уцепилась за перила. Негодяи заметили девушку и скрылись, громко хохоча. Ютен прав: раньше она ничего не понимала и неверно о нем судила, а он оказался презренным трусом!

Дениза удивлялась себе: сегодня у нее нашлись силы, чтобы оттолкнуть обожаемого мужчину, а когда-то она мечтала о любви жалкого типа и выказывала себя перед ним слабой. Рассудок девушки и ее отвага путались в противоречиях, она не могла ясно читать в собственном сердце.

Дениза поспешила через зал к выходу, и один из инспекторов открыл запертую дверь, а она почему-то подняла глаза и заметила Муре, так и не покинувшего центральную площадку над галереей. Он оставил мысли об учете и обозревал свою империю, эти ломившиеся от богатства прилавки. Смотрел и не видел. Исчезло все – шумные вчерашние победы и мысли о гигантском завтрашнем богатстве, – он потерянно следовал взглядом за Денизой, и как только она вышла на улицу, все исчезло, «Дамское Счастье» погрузилось во мрак.

В этот день Бутмона пригласили на чай к госпоже Дефорж к четырем часам. Он пришел первым. Хозяйка дома была одна в большом светлом салоне, обставленном в стиле Людовика XVI мебелью с затейливыми бронзовыми украшениями и обивкой из полупарчи. Она порывисто поднялась навстречу Бутмону и спросила, не дав себе труда скрыть нетерпение:

– Итак?

– Итак, я сообщил, что непременно буду у вас вечером, и он пообещал приехать.

– Вы не забыли упомянуть, что я жду барона?

– Как бы я мог? Это в конечном счете решило дело.

Разговор шел о Муре. Год назад он проникся такой симпатией к Бутмону, что даже представил его Анриетте, тем более что эта связь ему наскучила. Вот так заведующий отделом шелков стал конфидентом и патрона, и красавицы-вдовы. Он выполнял кое-какие поручения, вел беседы – с ней о нем, с ним о ней – и несколько раз выступал примирителем. Госпожа Дефорж была невыносимо ревнива, а когда злилась, выплескивала злые откровения на Бутмона, чем ставила его в неловкое положение. Молодой человек всякий раз изумлялся, полагая, что светские дамы никогда не забывают о приличиях и осторожности.

– Лучше бы вы сопроводили его до моего дома! – рассердилась Анриетта. – Так было бы надежнее.

– Я не виноват, что он теперь все чаще избегает моего общества! – добродушно рассмеялся Бутмон. – Слава богу, его дружеские чувства не изменились, иначе я бы не выжил в «Счастье».

Последний учет в магазине действительно сильно пошатнул его позиции: он оправдывался, отговаривался плохой погодой в летний сезон, но с фактами не поспоришь, шелков и правда осталось слишком много, а Ютен наушничал начальству, желая спихнуть коллегу и занять его место. Муре наверняка уже принял решение избавиться от неудобного свидетеля, но использовал свой обычный прием, напустив на «жертву» Бурдонкля. Муре представил дело так, что именно он и остальные компаньоны на каждом заседании совета директоров требуют уволить проштрафившегося сотрудника, он же рискует репутацией, пытаясь защитить приятеля.

– Я подожду… – Госпожа Дефорж совладала с чувствами и заговорила спокойнее: – Эта девица должна появиться здесь в пять… Я столкну их лбами и выясню, в каких отношениях состоят эти двое.

Госпожа Дефорж стала излагать свой хитрый план, объяснила, захлебываясь словами, что попросила госпожу Орели прислать к ней Денизу, чтобы девушка подправила плохо сидевшее пальто. Как только мерзавка явится, она отправит ее в свой будуар, потом под удобным предлогом заманит туда Муре и осуществит задуманное.

Бутмон слушал, надеясь, что выглядит участливым. Этот гасконец с черной как смоль бородой, румяный весельчак и ловкач, думал сейчас о том, как злы и порочны светские дамы. Даже любовницы его товарищей, обыкновенные продавщицы, и те не бывают настолько откровенны с посторонними.

– Не вижу смысла в вашей затее, мадам, – наконец решился он. – Голову даю на отсечение: между ними нет никаких отношений!

– Именно так! – закричала Анриетта. – Он ее любит. Остальные не важны, они однодневки!

Госпожа Дефорж заговорила о Кларе с высокомерным презрением аристократки. Ей стало известно, что Муре подцепил эту рыжеволосую девку с лошадиным лицом назло отказавшей ему Денизе и оставил Клару в отделе, чтобы афишировать их связь и осыпать подарками на глазах у всех. Уже три месяца хозяин «Дамского Счастья» вел разгульную жизнь и сорил деньгами как безумец. Купил особняк какой-то шлюхе, содержал двух или трех девиц сомнительной репутации, беззастенчиво его обиравших.

– Во всем виновата эта негодяйка! – горячилась Анриетта. – Она оттолкнула его, и он пустился во все тяжкие… Мне дела нет до его денег! Я любила бы его сильнее, лишись он всего состояния. Вы стали близки нам обоим и не можете сомневаться в моих чувствах.

Госпожа Дефорж замолчала, боясь разрыдаться, и жестом отчаяния протянула руки к молодому человеку. Она действительно обожала Муре за молодость и успешность; до него ни один мужчина не заставлял ее трепетать от желания, забыв о гордости. Мысль, что она может потерять Октава, напоминала Анриетте о возрасте. В сорок лет ей вряд ли доведется еще раз испытать чувство подобной силы.

– Я отомщу, – шептала она, – клянусь, я отомщу, если он меня оскорбит!

Бутмон не отпускал ее рук, размышляя, не попытать ли удачи с этой все еще красивой женщиной. Она не совсем в его вкусе и уж очень норовиста, но игра может оказаться увлекательной.

– Почему бы вам не завести собственное дело? – спросила Анриетта, неожиданно сменив тему, чем немало удивила Бутмона.

– Я не располагаю достаточными средствами, мадам… В прошлом году эта мысль посещала меня, я уверен, что в Париже достанет покупателей еще на один или два больших магазина, если правильно выбрать квартал. «Бон Марше» находится на Левом берегу, «Лувр» – в центре, «Счастью» принадлежат богатые кварталы в западной части города. Остается север, где возможно посостязаться с «Площадью Клиши», а еще отличнейшее место рядом с Оперой…

– И что же?

Бутмон расхохотался:

– Вы не поверите! Я имел глупость поделиться идеей с отцом… Да-да, я оказался настолько наивным, что попросил его найти акционеров в Тулузе.

Он принялся весело описывать гнев старика, разразившегося бранью в адрес огромных парижских магазинов, сам-то он владел лавкой в провинции. Бутмон-старший готов был лопнуть от злости при мысли о тридцати тысячах, которые сын зарабатывает в год, и заявил, что скорее отдаст деньги – собственные и своих друзей – приютам для стариков, чем пожертвует хоть сантим любому из «торговых домов терпимости»!

– Впрочем, все это пустые разговоры, – закончил Бутмон. – Чтобы возглавить дело, требуются миллионы.

– Что, если бы они нашлись? – не церемонясь спросила госпожа Дефорж.

Он мгновенно посерьезнел. Это деловое предложение или в женщине снова заговорила ревность? Анриетта не оставила ему времени задать ответный вопрос, добавив:

– Вы ведь знаете мое к вам отношение… Мы вернемся к этому разговору.

В прихожей раздался звонок, Анриетта порывисто встала, а Бутмон, не желая быть застигнутым врасплох, инстинктивно отодвинулся вместе со стулом. Оба молчали, в комнате со светлыми стенами и множеством растений в горшках стояла звенящая тишина, госпожа Дефорж напряженно прислушивалась.

– Это он, – прошептала она.

Вошедший слуга объявил:

– Господа Муре и Валаньоск.

Анриетта не сдержалась и зло дернула плечом. Зачем он взял с собой приятеля? Испугался, не пожелал оставаться с ней наедине? Она улыбнулась вошедшим:

– Рада вам, господа, вы оба стали редкими гостями в моем доме.

С некоторых пор госпожа Дефорж начала полнеть, что приводило ее в отчаяние, заставляло утягиваться и носить черное, но обрамленное темными волосами лицо оставалось прелестным, и Муре позволил себе комплимент:

– Не буду спрашивать, как вы поживаете, достаточно взглянуть на этот прелестный румянец, чтобы увериться – дела идут хорошо.

– Со мной и правда все в порядке, – ответила Анриетта. – Впрочем, умри я, вы бы вряд ли об этом узнали.

Госпожа Дефорж незаметно наблюдала за Муре и находила его нервным и усталым: веки набрякли, цвет лица был землисто-серым.

– Не могу ответить тем же, – шутливым тоном бросила она, – вы мне сегодня не нравитесь.

– Работа отнимает много сил, – вмешался Валаньоск.

Муре неопределенно взмахнул рукой, но отвечать не стал и дружеским кивком поприветствовал Бутмона. Раньше он часто забирал его из отдела в разгар рабочего дня, и они ехали к Анриетте, но времена изменились…

– Вы слишком рано ушли… Они заметили и впали в ярость.

Муре так говорил о Бурдонкле и других заинтересованных лицах, словно и не был хозяином «Дамского Счастья».

– Досадно… – пробормотал Бутмон, очень расстроившись.

– Нам нужно все обсудить… Уйдем вместе через некоторое время.

Анриетта снова заняла место в кресле и, слушая Валаньоска, сообщавшего, что к ней собирается госпожа де Бов, не спускала глаз с Муре. Тот молчал, рассеянно обводил взглядом мебель, смотрел на потолок, как будто надеялся что-то там разглядеть, а когда хозяйка дома со смехом пожаловалась, что на чай к ней теперь являются одни мужчины, и вовсе настолько забылся, что допустил бестактность:

– Я думал встретить здесь барона Хартмана.

Кровь отхлынула от лица госпожи Дефорж. Она, конечно же, знала, что Муре только потому и навестил ее, что хотел увидеться с бароном, но зачем так откровенно демонстрировать равнодушие к ней?! В этот момент дверь открылась, и появился лакей. В ответ на немой вопрос – Анриетта раздраженно подняла брови – он наклонился и тихо пояснил:

– Мадам велела предупредить, когда придут насчет манто… Девушка здесь.

Анриетта повысила голос, желая быть услышанной всеми, и приказала:

– Пусть ждет!

В слова и интонацию она вложила всю свою ревность и презрение к сопернице.

– Провести ее в будуар, мадам?

– Незачем, пусть остается в прихожей!

Отпустив слугу, она как ни в чем не бывало вернулась к беседе с Валаньоском. Муре слушал рассеянно, не вникая. Бутмон напряженно размышлял. Дверь снова открылась, впуская двух дам.

– Невероятное совпадение! – прощебетала госпожа Марти. – Мы с госпожой де Бов встретились под аркадами.

– Погода хорошая, – подхватила та, – а доктор велел мне больше ходить пешком…

Она поздоровалась с мужчинами и поинтересовалась у Анриетты:

– Вы решили нанять новую горничную, дорогая?

– Нет, – удивилась госпожа Дефорж. – С чего вы взяли?

– В прихожей ожидает какая-то девушка…

– Ах, вы об этой… – Госпожа Дефорж развеселилась. – Все продавщицы напоминают домашнюю прислугу… Она пришла подправить манто.

Муре бросил на женщину острый взгляд, она же продолжила натужно-веселым тоном и рассказала, что на прошлой неделе купила вещь в «Дамском Счастье».

– Значит, вы изменили Совер?

– Это был эксперимент… Первая покупка в «Счастье» меня вполне удовлетворила, а следующая оказалась никуда не годной. Большие магазины не для меня, и я смело заявляю об этом в присутствии господина Муре… Вы не сможете угодить женщине с хорошим вкусом.

Он не стал спорить, не бросился защищать «Дамское Счастье», мысленно твердя себе: «Нет, она бы не посмела!» Бутмону пришлось взять это на себя.

– Если бы все светские дамы, которые у нас одеваются, стали похваляться покупками, вы бы очень удивились, узнав их имена, – жизнерадостным тоном произнес он. – Любую вещь по мерке мы сошьем не хуже Совера, а цена будет ниже. Впрочем, многие скажут: дешевле, значит хуже – и будут не правы.

– Итак, манто никуда не годится? – спросила госпожа де Бов. – Кстати, я, кажется, припоминаю эту девушку, хотя у вас в прихожей недостаточно света.

– Идите же, дорогая, не обращайте на нас внимания.

Анриетта небрежно махнула рукой:

– Не беспокойтесь, успеется…

Дамы продолжили обсуждать одежду из больших магазинов, потом госпожа де Бов заговорила о муже, отбывшем с инспекцией в Сен-Ло, а Анриетта очень к месту сообщила, что мадам Гибаль поехала во Франш-Конте навестить заболевшую свекровь. Госпожи Бурделе тоже не будет: в конце каждого месяца она вызывает белошвейку, чтобы перебрать детское белье. Госпожа Марти выглядела обеспокоенной. Положение ее мужа в лицее Бонапарта пошатнулось, когда выяснилось, что он дает уроки в сомнительных заведениях, где можно было купить диплом бакалавра. Бедолага выбивался из сил, чтобы обеспечить семью, в бюджете которой губительная расточительность жены то и дело пробивала брешь. Как-то раз, вечером, госпожа Марти застала мужа плачущим и решила обратиться к Анриетте Дефорж, чтобы та переговорила с директором управления министерства образования – они были накоротке – и заступилась за Марти. Анриетта пообещала все уладить, госпожа Марти рассыпалась в благодарностях и сообщила, что муж лично явится узнать о своей судьбе и поблагодарить.

– Вы выглядите усталым, – заметила Муре госпожа де Бов.

– Бизнес… – с ироничной рассудительностью повторил Валаньоск.

Муре встрепенулся, досадуя, что забылся и выдал себя. Он присоединился к дамам, снова стал любезно-учтивым и внимательным, рассказал, что ждет новой поставки кружев. Госпожа де Бов поинтересовалась ценой алансонского, предполагая сделать покупку. Она теперь экономила даже тридцать су на извозчика и возвращалась к себе совершенно разбитая. Она шла пешком в манто, которое носила третий сезон, смотрела на витрины и воображала себя в одежде из дорогих тканей, а очнувшись, приходила в отчаяние: ей так и придется носить старую одежду без надежды удовлетворить страсть к роскоши.

– Господин барон Хартман, – доложил слуга.

Анриетта обратила внимание, как тепло Муре поздоровался со вновь прибывшим гостем, а тот учтиво поприветствовал дам и пошутил, не желая, впрочем, обидеть молодого человека:

– А вы, как всегда, говорите о работе… – И добавил на правах завсегдатая: – В прихожей ждет юная прелестница… Кто она?

– Никто! – Голос госпожи Дефорж прозвучал зло, почти угрожающе. – Продавщица из магазина.

Слуга начал сервировать чай, и дверь оставалась приоткрытой. Он выходил, возвращался, расставлял на круглом столике китайский сервиз, тарелки с канапе и печеньем. В просторной гостиной горел яркий свет, смягченный зеленью комнатных растений; всякий раз, когда дверь открывалась, можно было увидеть часть прихожей. Там, в полумраке, угадывался женский силуэт. Дениза стояла неподвижно, терпеливо ожидая появления хозяйки дома, гордость не позволяла ей сесть на обтянутую кожей банкетку: она понимала, что ее унижают сознательно. За полчаса она ни разу не сдвинулась с места, не произнесла ни слова. Проходя мимо нее, дамы и барон с любопытством оглядывали тоненькую фигурку, до нее доносились отдельные слова из гостиной, обстановка оскорбляла девушку своей снобистской роскошью, но все это не могло поколебать ее непреклонной решимости быть стойкой. И тут вдруг она увидела Муре, а он, узнав Денизу, наконец понял, что к чему.

– Одна из ваших девушек? – спросил барон.

Лицо Муре осталось безмятежным, волнение выдал лишь дрогнувший голос:

– Думаю, да, но не знаю, кто именно.

– Блондиночка из отдела готового платья, – поспешила подсказать госпожа Марти. – Заместительница заведующей.

Анриетта вперила взгляд в Муре, тот ограничился коротким: «Ясно…» – и завел разговор о прибывшем накануне в столицу короле Пруссии и празднествах в его честь. Хитрость не удалась: барон снова заговорил о продавщицах, начал задавать вопросы. Откуда они обычно приезжают? Так ли испорчены, как о них говорят? Завязался спор.

– Неужели вы и впрямь считаете их благоразумными?

Муре горячо защищал честь девушек, чем очень развеселил Валаньоска. Бутмон поддержал своего шефа, сказав, что попадаются всякие, и распутницы, и порядочные, но теперь последних стало больше. Когда-то в новые большие магазины брали даже девиц с подмоченной репутацией, теперь же семьи, живущие на улице Севр, воспитывают дочерей с прицелом на будущую службу в «Бон Марше». Иначе говоря, приличное поведение – всего лишь вопрос желания и старательности. Продавщицам, в отличие от тружениц парижской панели, предоставляются стол и кров, их существование – суровое, что правда, то правда, – обеспечивают владельцы торговых домов. Самым досадным обстоятельством остается зыбкость социального положения девушек, они не лавочницы, но и не светские барышни, у них нет никакого образования, и они являют собой особый, не имеющий пока названия класс. Отсюда все беды и дурные стороны натуры.

– Отвратительные создания, – подала реплику графиня де Бов. – Иногда они ведут себя так несносно, что так и отхлестала бы по щекам!

Дамы взялись вспоминать неприятные случаи, когда у прилавков происходили самые настоящие перепалки и стычки. Женщины вечно соперничают из-за денег и красоты, продавщицы тайно завидуют богатым покупательницам, подражают их манерам, бедно одетые мещанки ненавидят служащих, одетых в шелковые платья и не желающих выказывать смирение перед теми, кто берет товара на десять су, а уважения требует на сотню франков.

– Оставим этот разговор! – призвала Анриетта. – Все девицы продают не только товары, но и себя!

Муре нашел в себе силы улыбнуться, и наблюдавший за ним барон мысленно восхитился таким самообладанием. Он перевел разговор на другую тему, принялся описывать готовящиеся торжества в честь короля Пруссии и предположил, что парижские торговцы не преминут воспользоваться событием. Анриетта молчала, разрываясь между желанием как можно дольше продержать Денизу в прихожей и страхом, что Муре покинет ее дом, раз увидел девушку. Страх победил, она встала и попросила ненадолго ее извинить, госпожа Марти обрадовалась, пообещала взять на себя обязанности хозяйки и принялась разливать чай.

– Вы ведь не торопитесь? – спросила барона Анриетта.

– Нет, мадам, у меня разговор к господину Муре, мы, с вашего разрешения, займем маленькую гостиную.

Она кивнула и вышла, прошуршав в дверях шелком черной юбки, как ящерка в кустах.

Барон воспользовался моментом, оставил дам с Бутмоном и Валаньоском и увлек за собой Муре. Стоя у окна соседней комнаты, они беседовали вполголоса о давнем проекте Октава, мечтавшего занять под «Дамское Счастье» все пространство между улицами Монсиньи и Мишодьер и улицами Нёв-Сент-Огюстен и Десятого Декабря. Он пока не получил большой угловой участок и не мог довести дело до конца, воздвигнув монументальный фасад. Триумф оставался неполным, пока парадный подъезд выходил на Нёв-Сент-Огюстен – темную улицу старого Парижа. Муре, как истинный логик, желал, чтобы «Дамское Счастье» являло себя во всем блеске на новой, залитой солнцем, оживленной улице конца века. Он упорствовал, желая, чтобы его гигантский торговый дворец господствовал над городом и отбрасывал тень, превосходящую старый «Лувр». Воплощению проекта в жизнь мешало упрямство владельцев «Ипотечного кредита», желавших конкурировать с «Гранд-отелем». Оставалось дождаться окончательной расчистки улицы Десятого Декабря, чтобы заложить фундамент, и Муре не оставлял надежды переубедить барона.

– Вчера мы снова совещались, – сообщил Хартман. – Я принес неприятное известие… Они не желают уступать.

Муре раздраженно махнул рукой:

– До чего глупо!.. Какие доводы они приводили?

– Да те же самые, что я! По сути, ваш вожделенный фасад – не более чем украшение. Новые здания увеличат площадь магазина на одну десятую, значит вы выбросите огромные деньги на рекламу.

– Реклама! – вскипел Муре. – То, что вы так пренебрежительно зовете рекламой, будет сделано из камня и всех нас переживет! За два года благодаря обороту, выросшему в десять раз, мы вернем все, что потратим сейчас! Вы говорите: «Земля пропадет…» Не имеет значения, ведь этот участок принесет нам огромную прибыль!.. Как только покупательницы перестанут устраивать давку на улице Нёв-Сент-Огюстен и устремятся к новому входу по широкой мостовой, где спокойно разъезжаются шесть экипажей, их станет намного больше.

– Да вы поэт! – рассмеялся барон. – Не то что акционеры нашего банка. Правда на вашей стороне, но господа осторожничают – ради вашей же пользы, – полагая дальнейшее расширение дела опасным.

– Ничего не понимаю… Какая, к черту, осторожность! Разве цифры продаж не убедительны? Вложив пятьсот тысяч франков, я заработал два миллиона, обернув стартовый капитал четыре раза. Потом он увеличился до четырех миллионов и обернулся десять раз, до сорока миллионов. А в этом году мы стали еще богаче – последний баланс показал, что оборот составил восемьдесят миллионов. Основной капитал, шесть миллионов, двенадцатикратно обернулся в товарах, прошедших через прилавки.

Муре говорил все громче, постукивая пальцами правой руки по ладони левой, как будто хотел прихлопнуть воображаемые миллионы, как горсть сорванной с куста малины.

– Я знаю, знаю… – перебил его барон. – Все складывается более чем успешно, но вы же не думаете, что так будет всегда?

– Отчего же… – Ответ Муре прозвучал по-детски наивно. – Капитал способен обернуться и пятнадцать раз, я уверен. А в некоторых отделах даже двадцать пять или тридцать… А потом мы что-нибудь придумаем и поддадим жару.

– Надеетесь вытянуть из Парижа все его деньги? Полагаете, это так же легко, как выпить стакан воды?

– Вот именно, друг мой! Разве не женщины владеют Парижем? А кому принадлежат они? Нам!

Барон положил руки на плечи Муре и смотрел на него, как заботливый отец.

– Вы милый человек и очень мне нравитесь, Октав, устоять перед вашим напором невозможно. Обещаю, я еще раз поговорю с партнерами и постараюсь их переубедить. До сих пор вы нас только радовали. Дивиденды изумляют Биржу… Ваша правота безусловна, лучше еще раз вложиться в ваше предприятие, чем затеваться с «Гранд-отелем».

Возбуждение Муре спа́ло, он поблагодарил барона, но не так жарко, как обычно; Хартман не мог не заметить, что собеседник чем-то озабочен и то и дело поглядывает на дверь соседней комнаты. Валаньоск понял, что деловая беседа окончена, подошел к собеседникам и услышал реплику старого сибарита:

– Думаете, они мстительны?

– Кто? – не понял Муре.

– Женщины, друг мой, женщины… Стоит им решить, что они устали принадлежать вам, и вот уже вы полностью в их власти. Рокировка!

Барон был в курсе бурных любовных приключений Октава и шутил не на пустом месте. Муре купил дом некой потаскушке, тратил огромные деньги на девок в отдельных кабинетах; впрочем, старый кутила не осуждал молодого друга, более того – его сердце радовалось.

– Я действительно не понимаю, – повторил Муре.

– Не притворяйтесь, дорогой мой! Последнее слово всегда остается за ними… Я думал: «Нет, исключено, он похваляется, мужчина не может быть настолько упрям!» И вот вы тоже попались! Возьмите от женщины все, что сумеете, отнеситесь к ней как к угольной шахте, ибо потом настанет ее черед и вы капитулируете!.. Берегитесь, Октав, она выпьет из вас всю кровь и разорит, то есть нанесет больший урон, чем сумели вы.

Валаньоск хихикнул, барон же рассмеялся в голос.

Муре улыбнулся через силу и сказал:

– Ну что же, человек должен все испробовать. Глупо держать деньги под спудом, если они есть.

– Согласен, друг мой, – ответил барон. – Развлекайтесь, пока молоды. Морализаторство – не моя стезя, а за доверенные вам капиталы я не беспокоюсь. Тот, кто вкусил разгульной жизни, рано или поздно успокаивается и решения принимает на трезвую голову… Даже разориться бывает полезно – потом можно с веселым задором снова зарабатывать состояние… Золото – пустяк, а вот любовные страдания…

Барон погрустнел, вспомнив былые чувства. За дуэлью Анриетты и Муре он наблюдал с холодным любопытством постороннего, угадывая кризис в их отношениях, связанный с Денизой, которая терпеливо ждала в прихожей.

– Страдания не для меня! – подмигнул Муре приятелям. – Хватит и того, что сорю деньгами.

Барон покачал головой и произнес небрежным тоном:

– Не изображайте отчаянного циника… Деньги – пыль, вы рискуете куда бо́льшим – частью души. Я прав, господин Валаньоск?

– Боюсь, что да, как ни жаль это признавать.

Дверь соседней комнаты открылась, и Муре не успел ответить. Мужчины обернулись и увидели улыбающееся лицо госпожи Дефорж.

– Октав! – позвала она, потом притворилась, что только что заметила барона и Валаньоска, и прощебетала: – Господа, надеюсь, вы позволите мне украсть у вас господина Муре, всего на одну минуту. Пусть отдувается за то, что продал мне дрянное манто. Эта девица из магазина тупа как пробка и неумеха к тому же… Я вас жду.

Муре предчувствовал недоброе, но вынужден был подчиниться и удалился, сопровождаемый напутствием барона:

– Дерзайте, милый Октав, мадам нуждается в вашей помощи.

Закрывая за собой дверь, Октав услышал приглушенный смех Валаньоска. Он едва справлялся с нервами, зная, что Дениза оказалась в западне ревнивой женщины. Муре боялся, ему чудился плач девушки. Не имело значения, какую пытку Анриетта уготовила ему, важна только любовь к Денизе. Он должен поддержать и утешить ее. Ни разу за всю предыдущую жизнь Муре не испытывал чувства такой силы. Обладание изящной красавицей Анриеттой тешило гордость делового человека, но в общении с ней он искал удовольствия для себя. Приятно проведя время с любовницей, он спокойно возвращался домой и ложился спать, радуясь мужской свободе и не испытывая угрызений совести. Теперь его сердце замирало от тревоги, жизнь принадлежала Денизе, и даже сон не приносил отдохновения. Девушка стала его повелительницей, в эту минуту для него существовала только она. Муре ждал тягостной сцены – ему был хорошо известен характер Анриетты, – но надеялся предотвратить скандал и заслонить Денизу от гнева госпожи Дефорж.

Они миновали пустую спальню, где стояла звенящая тишина, и Анриетта, а следом за ней Октав вошли в будуар, большую комнату со стенами, обтянутыми красным шелком, где стояли мраморный туалетный столик и большой трехстворчатый зеркальный гардероб. Окно выходило во двор, и лакей зажег газовые рожки по обе стороны от шкафа.

– Надеюсь, теперь что-нибудь получится, – небрежно-насмешливо бросила госпожа Дефорж.

Муре увидел Денизу, одетую в скромный кашемировый жакет; черная шляпка затеняла бледное лицо. В руках она держала купленное в «Счастье» манто. Девушка подняла глаза, взглянула на Октава, и ее руки чуть дрогнули.

– Помогите же мне, мадемуазель! – приказала госпожа Дефорж. – Пусть господин Муре рассудит.

Дениза подошла и подала даме манто. Во время первой примерки она наколола булавками плохо сидевшие плечи, и теперь Анриетта повернулась, чтобы взглянуть на себя в зеркало.

– Ну, что скажете? Прошу вас быть честным.

– Вещь и впрямь неудачная, – ответил Муре, желая поскорее покончить с делом. – Есть простое решение: мадемуазель снимет с вас мерку и мы сошьем другое.

– О нет, мне не нужна замена, я хочу, чтобы исправили это, и немедленно! – возразила госпожа Дефорж. – Видите, оно тесно в груди, а между плечами собирается мешком. Ну же, мадемуазель, беритесь за дело! Соображайте поскорее, это ваша работа.

Дениза принялась молча накалывать булавки. В какой-то момент ей пришлось наклониться, иначе передние полы было не одернуть. Госпожа Дефорж позволяла девушке обслуживать себя: ее лицо выражало брезгливое недовольство хозяйки, которой невозможно угодить. Она третировала Денизу как служанку, приказы отдавала сухим тоном, пытаясь уловить реакцию Муре по лицу.

– Воткните булавку вот сюда. Да нет же, рядом с рукавом, неужели не понятно? Снова все не так… Ай, осторожнее, вы меня укололи!

Октав еще два раза пытался вмешаться, но не преуспел. Его любимую унижали, причем намеренно, он восхищался ее выдержкой и гордым достоинством, и его сердце таяло от болезненной нежности. Госпожа Дефорж убедилась, что эта пара не выдаст своих чувств, и решила действовать иначе. Она улыбнулась Муре – чувственно, как любовнику, а когда у Денизы закончились булавки, сказала ему:

– Посмотрите в шкатулке из слоновой кости, там, на туалетном столике… Она пуста? Как странно… Будьте душкой, проверьте в спальне, на каминной доске, в углу у зеркала.

Анриетта давала понять, что Октав свой человек в доме, что он ночевал в ее спальне и знает, где лежат расчески и щетки. Булавки с ладони Муре она брала по одной, не отпуская его от себя, и разговаривала, понизив голос:

– У меня ведь, кажется, нет горба на спине… Дайте руку, пощупайте плечи… Ну сделайте же мне комплимент!

С лица Денизы сошли все краски, она подняла глаза и продолжила втыкать булавки. Муре видел только тяжелый пучок золотистых волос на изящном затылке девушки, но по тому, как билась жилка на шее, угадывал ее огорчение и стыд. Теперь она его оттолкнет, велит убираться к бессовестной женщине, которая не считает нужным скрывать от посторонних, что они любовники. Муре хотелось ударить Анриетту, заткнуть ей рот. Даже простолюдинка не позволила бы себе подобной фамильярности! Как теперь заставить Денизу поверить, что он забыл прежние привязанности и любит только ее?

– Зря вы упрямитесь, мадам, эта вещь никуда не годится.

Один из газовых рожков вдруг издал свист, и резкий звук отразился от стен. Влажная духота заполняла углы, в зеркалах отражались тени двух женщин на фоне красного шелка. Хозяйка не закупорила флакон духов с ароматом вербены, и он издавал печальный аромат увядающих цветов.

– Больше я ничего не смогу поправить, мадам, – распрямившись, сказала Дениза.

Девушка понимала, что силы вот-вот оставят ее. Зрение мутилось, она дважды уколола ладонь и все время терзала себя вопросом: «Возможно ли, что он специально послал меня в этот дом, мстя за отказ? Но зачем? Хотел, чтобы я увидела его любовницу?» Мысль о предательстве Муре леденила кровь; даже в самые тяжелые моменты жизни, когда им с братьями не хватало хлеба, девушка не чувствовала себя такой униженной.

Анриетта покрутилась перед зеркалом и снова начала выговаривать Денизе:

– Вы, верно, шутите, мадемуазель? Вещь сидит хуже, чем в самом начале… Перетянутая грудь делает меня похожей на кормилицу!

Доведенная до крайности, Дениза не выдержала:

– Мадам полновата, но с этим мы ничего поделать не можем.

– Не смейте дерзить мне, мадемуазель! Полновата! Надо же такое придумать! Найдите другой объект для критики.

Женщины смотрели друг на друга, дрожа от ярости. Светская дама и продавщица исчезли, остались две соперницы. Одна сорвала с себя манто и швырнула его на стул, другая не глядя бросила на мраморную доску булавки.

– Удивительно, что господин Муре терпит такое поведение… Я полагала, друг мой, что при подборе персонала вы проявляете бо́льшую щепетильность.

Дениза ответила очень мягко – к ней вдруг вернулась привычная спокойная отвага:

– Господину Муре не в чем меня упрекнуть… Если он захочет, я принесу вам извинения.

Муре был потрясен этой стычкой, но не знал, как ее прекратить. Он ненавидел, когда женщины при нем выясняли отношения, любая грубость оскорбляла его эстетическое чувство. Анриетта желала спровоцировать Октава хотя бы на выговор девушке, он не поддавался, и любовница решилась на крайнюю меру.

– Итак, теперь вы потворствуете наглой девке, смеющей грубить мне в вашем присутствии?

Две слезы скатились по щекам Денизы: она долго крепилась, но госпожа Дефорж добилась своего – бросила оскорбление в лицо и разрушила защитный барьер. Нежность затопила сердце Муре, он бережно взял руки девушки в свои и шепнул:

– Не мешкайте, дитя мое, покиньте этот дом и забудьте о нем навсегда. Да, и заберите манто, мадам купит что-нибудь получше… в другом магазине. Умоляю, вытрите слезы, вы ведь знаете, что мое уважение к вам безмерно.

Он проводил девушку до двери. Она не произнесла ни слова, но порозовела от удовольствия и пролила несколько счастливых слез.

Анриетта задыхалась от обиды и злости. Она прижимала к губам платок, чтобы не зарычать, понимая, что зашла слишком далеко и ее план провалился. Виной всему проклятая ревность… «Меня бросили ради этого жалкого создания! Унизили в присутствии продавщицы!» Оскорбленная гордость страдала сильнее остальных чувств…

– Вы ее любите? – спросила Анриетта, цедя слова сквозь зубы.

Муре расхаживал от окна к двери и обратно, пытаясь справиться с нервами, и ответил не сразу, а когда наконец остановился, произнес вежливо, холодно и коротко:

– Да, мадам.

В духоте кабинета по-прежнему свистел газовый рожок, танцующие тени больше не отражались в зеркалах, комната словно бы опустела и погрузилась в уныние. Анриетта сломалась. Она разрыдалась, упала на стул и все повторяла и повторяла, терзая в пальцах платок:

– Господи, как же я несчастна, как несчастна!

Несколько секунд Муре смотрел на нее, потом молча вышел, и она осталась одна, а вокруг, на туалетном столике и на полу, были рассыпаны булавки.

В маленьком салоне не оказалось никого, кроме Валаньоска, барон присоединился к дамам. Октав опустился на диванчик в дальнем углу и попытался успокоиться. Молодой друг подошел и встал перед ним, милосердно укрыв от любопытных взглядов. Смятение Муре развеселило Валаньоска, и он спросил:

– Развлекаешься?

Октав отозвался не сразу, но, вспомнив недавний разговор о глупой пустоте жизни и бессмысленности страданий, ответил с предельной искренностью:

– Ты ведь все понимаешь, не так ли. Они рвут мне сердце. Но раны, которые наносят нам женщины, слаще даже их ласк… Я изнемогаю, я сломлен, но как же я люблю жизнь! И я получу малышку, чего бы это ни стоило!

Валаньоск задал всего один и очень простой вопрос:

– А что потом?

– Потом?.. Это не важно, ведь она станет моей! Тебе кажется, что ты неуязвим, потому что отказываешься делать глупости и отвергаешь страдания? Простофиля!.. Попробуй сам страстно пожелать женщину, завоюй ее, а потом попытайся удержать – и познаешь райское блаженство.

Валаньоск, как завзятый пессимист, не согласился с другом.

– Стоит ли так много работать, если деньги не могут дать человеку все? – воскликнул он. – Скажи ты мне, что женщину, которая свела меня с ума, не купишь и за миллион, бросил бы все дела! Навсегда.

Муре слушал, не перебивая и не глядя на собеседника, потом взорвался, ведомый страстью и верой в собственную волю:

– Я хочу получить Денизу и получу ее, а если нет, пущусь во все тяжкие, чтобы исцелиться от любви! Процесс доставит мне удовольствие, дружище… Ты неофит, иначе знал бы, что действие прекрасно само по себе. Творить, создавать, бороться с обстоятельствами, проигрывать и побеждать – вот что радует человека, наделяет его душевным здоровьем!

– По-моему, это не более чем способ забыться, – буркнул Валаньоск.

– Пусть так… Никто не вечен, но лично я смерти от скуки предпочту гибель от страсти!

Оба рассмеялись, вспомнив давние споры в коллеже. Валаньоск стал излагать свою теорию пошлости существования, он почти кичился тем, что его жизнь напоминает стоячую воду мертвого пруда. Завтра, как и накануне, он будет скучать в своем министерстве. За три года ему прибавили к жалованью шестьсот франков, теперь он получает три тысячи шестьсот франков. Да на такие деньги и приличных сигар не купишь, разве это жизнь? А не убивает он себя по чистой лени. Муре поинтересовался, как обстоит дело с женитьбой на мадемуазель де Бов, и Валаньоск сообщил, что, несмотря на упорное нежелание тетки умирать, дело сладится: родители согласны, а ему все равно. К чему хотеть или не хотеть, если желания никогда не исполняются? Валаньоск привел в пример будущего тестя: тот думал найти в госпоже Гибаль беспечную блондинку, этакий каприз на час, а дама пользуется им, не жалея ни его сил, ни кошелька. Граф снял для нее домик в Версале и, вместо того чтобы инспектировать в Сен-Ло, проводит время там.

– Да уж, он счастливее тебя, – сказал Муре, поднимаясь на ноги.

– Ну еще бы! – воскликнул Валаньоск. – Ничто так не разнообразит жизнь, как порок.

Муре совершенно успокоился и теперь думал, как ускользнуть, чтобы никто не счел его уход бегством. Он предложил выпить чая, и они с Валаньоском отправились в большую гостиную, обмениваясь шутками. Барон Хартман поинтересовался, справились ли они с манто, и Муре объяснил, что решительно отказался участвовать в безнадежном деле. Раздались сокрушенные возгласы, госпожа Марти поспешила подать Муре чашку, а госпожа де Бов принялась ругать магазины, вечно предлагающие покупательницам слишком узкие модели одежды. В итоге Октава усадили рядом с Бутмоном, на них перестали обращать внимание, и обеспокоенный своей дальнейшей судьбой заведующий отделом наконец услышал, что господа акционеры больше не нуждаются в его услугах. После каждой фразы Муре отпивал чая с ложечки и описывал, как протестовал, как боролся, в какое отчаяние впал и даже покинул зал заседаний. Но в самом деле, не мог же он разорвать отношения с этими людьми! Побледневшему Бутмону оставалось только благодарить.

– Не понимаю, почему Анриетта так долго не возвращается! – воскликнула госпожа Марти. – Наверное, манто невозможно подправить.

Долгое отсутствие хозяйки создавало неловкую ситуацию, гости недоумевали, и когда она наконец появилась, госпожа де Бов спросила, весело рассмеявшись:

– Что, тоже сдаетесь?

– О чем вы, дорогая?

– Господин Муре сообщил, что вы никак не можете справиться с манто.

Анриетта притворилась удивленной:

– Он пошутил, я буду носить его с удовольствием.

Госпожа Дефорж подкрасила глаза и выглядела очень спокойной. Воспитание помогало ей скрывать оскорбленные чувства, она с привычной улыбкой предложила Валаньоску канапе. Только барон, который давно и хорошо знал эту женщину, заметив, что ее губы свела легкая судорога, а глаза все еще горят опасным огнем, обо всем догадался.

Госпожа де Бов тоже угостилась и сделала беззаботно-философское замечание:

– У всех свои привычки! У меня есть приятельницы, которые даже узкую ленточку покупают только в «Лувре», другие клянутся святым именем «Бон Марше»… Дело вкуса.

– «Бон Марше» немыслимо провинциален, – пробормотала госпожа Марти, – а в «Лувре» слишком тесно.

Дамы принялись с удовольствием обсуждать достоинства и недостатки больших магазинов, Муре призвали в третейские судьи, и он высказался, охарактеризовав «Бон Марше» как солидное и респектабельное учреждение, но признал, что «Лувр» посещают более элегантные дамы и господа.

– Одним словом, вы предпочитаете «Дамское Счастье», – усмехнулся барон.

– И не скрываю этого, – с невозмутимым видом отвечал Муре. – Мы любим наших покупательниц.

Дамы поддержали его, заявив, что в «Дамском Счастье» особая атмосфера, их ласкают, им потакают, так что сдаются даже самые… стойкие. Воистину, обольщение – высокое искусство.

– А как дела у моей протеже? – поинтересовалась Анриетта, решив продемонстрировать передовые взгляды. – Чем вы ее заняли, господин Муре?.. Я о мадемуазель де Фонтене. – Она взглянула на госпожу Марти и пояснила: – Эта девушка – маркиза, оставшаяся совершенно без средств.

– Теперь она подшивает образцы тканей в специальные альбомы. Получает за это три франка в день, и я собираюсь выдать ее замуж за одного из моих посыльных.

– Вот ужас! – вскричала госпожа де Бов.

Муре перевел на нее взгляд и поинтересовался спокойным тоном:

– Отчего вы так это воспринимаете, мадам? Что предпочтительнее для бедняжки – стать женой честного человека и усердного труженика или оказаться во власти негодяя, который подберет ее на панели?

Валаньоск счел нужным вмешаться и разрядить обстановку:

– Не дразните его, мадам, иначе он заявит, что всей старой французской аристократии следует заняться торговлей ситцем.

– Вы зрите в корень, дорогой друг, – откликнулся Муре, – для многих подобный конец можно было бы счесть почетным.

Дерзкий парадокс рассмешил общество, но Муре не перестал воспевать аристократию труда. На щеках графини де Бов появился легкий румянец – она была очень ограничена в средствах и с трудом переживала создавшуюся ситуацию. Госпожа Марти, в противоположность приятельнице, соглашалась с высказываниями Октава, стыдясь своего безудержного мотовства и жалея бедолагу-мужа. В этот самый момент слуга объявил о его приходе. Учитель выглядел изнуренным тяжелой работой, его сюртук лоснился от «возраста». Он поблагодарил госпожу Дефорж, которая похлопотала за него в министерстве, и опасливо покосился на Муре как на воплощенного ангела зла, несущего ему погибель. Тот обратился к нему с вопросом, чем привел в совершеннейшее замешательство:

– Труд – основа успеха, вы согласны, господин Марти?

– Труд и бережливость, – ответил тот, внутренне содрогнувшись. – Первое немыслимо без второго.

Бутмон, так и сидевший неподвижно в кресле, вдруг очнулся, встал, подошел к Анриетте и сказал – очень тихо, чтобы не слышали остальные:

– Муре меня уволил… О, очень вежливо… Клянусь, он об этом пожалеет! Я обоснуюсь рядом с Оперой и назову свой магазин «Времена года»!

Глаза женщины опасно блеснули.

– Я вам помогу. Не торопитесь уходить.

Анриетта отвела барона в нишу окна и отрекомендовала ему Бутмона как человека, мечтающего создать собственное дело и способного поразить весь Париж. Следующая фраза насчет учреждения паевого товарищества не удивила, но и не обрадовала Хартмана: Бутмон стал четвертым «гениальным молодым человеком», которого подсовывала ему госпожа Дефорж. Барон почувствовал, что рискует стать смешным, и не отказал прямо, ему даже понравилась идея о состязании с «Дамским Счастьем». Барон давно хотел основать конкурирующие предприятия в банковской сфере, чтобы отпугнуть соперников. Интрига всегда забавляла его, и он обещал подумать.

– Возвращайтесь к девяти вечера и ни в коем случае не опаздывайте, – шепнула она на ухо Бутмону. – Барон тоже будет, и мы поговорим.

Комнату заполнил гул голосов. Муре весело отбивался от нападок дам, клялся, что вовсе не разоряет их и может это доказать:

– На каждой покупке вы экономите тридцать процентов от стоимости любого товара!

Барон наблюдал за Муре с братским восхищением завзятого прожигателя жизни. Анриетта проиграла схватку, она не войдет в жизнь Октава. И сокрушила ее молодая женщина, такая застенчивая и опасная своей кротостью.

Новый фасад «Дамского Счастья» начали сооружать двадцать пятого сентября. Барон Хартман сдержал данное Муре обещание и поставил вопрос на очередном заседании совета акционеров «Ипотечного кредита». Муре оказался близок к осуществлению своей мечты: фасад на улице Десятого Декабря станет символом его процветания. Он решил превратить в праздник закладку фундамента, раздал премии продавцам, а вечером устроил ужин с дичью и шампанским. Все отметили его жизнерадостное настроение и победительный жест, которым он взял мастерок, зачерпнул цемент и заложил первый камень. Много недель Октав с трудом скрывал владевшее им нервное возбуждение, и победа позволила расслабиться, дать себе передышку. После полудня он выглядел как веселый и здоровый мужчина, но после ужина, спустившись в столовую, чтобы выпить шампанского с персоналом, снова улыбался через силу, лицо у него осунулось, как у человека, снедаемого тайным недугом. Душевная мука вернулась.

На следующий день в отделе Клара Прюнер попыталась уязвить Денизу. Для нее не осталось тайной немое обожание Коломбана, а это был отличный способ насолить семье Бодю, выставить их дураками. Маргарита точила карандаш в ожидании покупательниц, и Клара сказала намеренно громко:

– Этот мой ухажер… из лавки, что на той стороне, куда никто не заходит… Он выглядит совсем несчастным.

– Между прочим, этот несчастный скоро станет зятем хозяина, так что дела у него идут неплохо! – съязвила Маргарита.

– Значит, будет еще веселее сманить его!.. Уж я развлекусь, право слово… – бросила Клара, почувствовав, как неприятны ее слова Денизе.

Та ей все прощала, но мысль об умирающей кузине, которую добьет бессмысленная жестокость, лишала ее покоя.

К прилавку подошла покупательница, и Дениза окликнула Клару:

– Мадемуазель Прюнер, бросьте пустую болтовню и обслужите эту даму.

– И вовсе она не пустая.

– Закройте рот, будьте так любезны, и беритесь за дело!

Кларе пришлось подчиниться. Никто не противился, когда Дениза отдавала приказание, не повышая голоса. Она добилась уважения именно мягкостью обращения с персоналом. Девушки замолчали и даже улыбаться перестали, Маргарита принялась снова терзать упрямый карандаш, у которого то и дело ломался грифель. Только ей была по душе неуступчивость заместительницы; она любила повторять, что, если бы девушки знали, чем придется платить за глупость, они были бы гораздо осторожнее.

– Показываете характер? – спросил чей-то голос у нее за спиной.

– Приходится, – ответила девушка ухмыляющейся Полине, которая стала свидетельницей неприятной сцены. – В нашем маленьком королевстве еще не наведен идеальный порядок.

Полина хмыкнула:

– Оставьте, дорогая, вы ведь знаете, что станете править нами по своему усмотрению, стоит только захотеть.

Она искренне не понимала, почему подруга упорствует. В конце августа Полина вышла замуж за Божэ; «Сглупила!» – со смехом уточняла она. Бурдонкль, блюдущий интересы компании, счел ее потерянной для торговли, и она ужасно боялась, что однажды утром будет уволена, раз господа из дирекции считают любовь смертельным ядом. Сталкиваясь с Божэ в галереях, она притворялась, что не узнает его. Их только что едва не застукал суровый инспектор Жув, когда они шептались за стопкой белья в ее отделе.

– Он за мной проследил, – пожаловалась она Денизе. – Во все сует свой огромный нос!

В этот момент из отдела кружев появился Жув в безупречном белом галстуке, высматривая, нет ли где какого непорядка. Увидев Денизу, он согнулся в почтительном поклоне, приветливо улыбнулся и прошествовал дальше.

– Вы спасли меня, душечка, – прошептала Полина, – он струсил! Пообещайте, что защитите меня в случае несчастья, и не делайте такое удивленное лицо: сами знаете, одно ваше слово может все переменить в «Дамском Счастье»!

Произнеся этот короткий пылкий монолог, Полина поспешила назад в свой отдел. Дениза залилась краской, смущенная прозрачными намеками подруги, тем более что та была права. Ей теперь так часто льстили, что она была почти готова поверить, будто имеет власть над людьми. Вернувшаяся госпожа Орели обнаружила, что в отделе царит деловитое спокойствие, мысленно поставила это в заслугу заместительнице и мило ей улыбнулась. Отношения с Денизой были очень важны, ведь однажды девушка могла пожелать возглавить отдел. Начиналась эпоха ее правления.

Единственным, кто не спешил капитулировать, оставался Бурдонкль. Он вел против девушки тайную войну, главной побудительной причиной которой была странная, зоологическая неприязнь. Бурдонкль ненавидел Денизу за кротость и обаяние и сражался с ней как со злокозненной силой, угрожающей благополучию торгового дома, если Муре сдастся на милость победительницы. Ему казалось, что неуместная нежность отнимет у патрона его дар коммерсанта, ведь завоеванное при помощи женщин женщиной и отнимется. Бурдонкля женщины оставляли холодным, он не ведал страсти и потому презирал их как человек, давно утративший иллюзии. Он существовал среди них и знал все их тайные ухищрения. Аромат семидесяти тысяч покупательниц не пьянил, но заставлял его страдать от чудовищных мигреней, поэтому, возвращаясь домой, он колотил любовницу. Молоденькая продавщица, неожиданно обретшая власть, казалась ему тем более опасной, что он не верил ни в ее бескорыстие, ни в искренность отказа Муре. По мнению Бурдонкля, Дениза играла роль – хитрейшую, самую изощренную из всех возможных. Сдайся она с первого раза, Муре забыл бы о ней на следующее утро. Отказав, она подстегнула желание мужчины, свела его с ума, заставила делать глупости. Прожженная шлюха действовала бы так же… Бурдонкль смотрел в ясные глаза девушки, видел ее доброе лицо, естественность поведения, и его одолевал страх. Он боялся Денизу, как людоедку, как саму смерть в образе непорочной девы. Как переиграть мнимую простушку? Бурдонкль пытался разглядеть уловки в надежде разоблачить их при большом стечении народа. Должна же она рано или поздно совершить ошибку! Он застукает ее с любовником – с одним из многих! – ее снова изгонят с позором, и торговый дом начнет функционировать как хорошо отлаженный механизм.

– Будьте настороже, Жув, не теряйте бдительности, – твердил Бурдонкль инспектору. – Я в долгу не останусь.

Жув не спешил выполнять поручение; он понимал женскую природу и серьезно подумывал, не перебежать ли в лагерь сторонников этой девочки. Ведь через день-другой Дениза вполне может превратиться в царицу бала, кроме того, она чертовски хороша! Когда-то давно его полковник покончил с собой из-за такой вот девчонки, не красавицы и даже не хорошенькой, но нежной и застенчивой, способной тронуть сердце одним взглядом.

– Я не спускаю с нее глаз, – отвечал он, – но, клянусь честью, пока ничего подозрительного не обнаружил!

Одни льстили Денизе, другие и впрямь ее уважали, но по магазину ходили немыслимые мерзкие слухи. Утверждали, что Ютен был ее любовником и они до сих пор иногда встречаются. Больше того, с ней якобы спал и Делош, а сейчас они обжимаются по углам и часами болтают невесть о чем! Немыслимо!

– Итак, ничего нового ни о заведующем отделом шелков, ни о приказчике из кружев? – не успокаивался Бурдонкль.

– Пока ничего, – утверждал инспектор.

Самые большие надежды Бурдонкль возлагал на Делоша. Однажды утром он своими глазами видел, как он и Дениза смеялись на цокольном этаже. Пока же ему приходилось общаться с заместительницей как с ровней, ибо недооценивать ее он больше не смел. Дениза могла свалить его, несмотря на десять лет беспорочной службы.

– Рекомендую обратить особое внимание на молодого Делоша. Они всегда вместе, если застукаете их, сразу зовите меня, остальное я сделаю сам.

Муре страдал. Почему эта девочка терзает его? За что? Он помнил, как она пришла в «Дамское Счастье» – дикарка в грубых башмаках и тесном черном платьице. Она даже заикалась от смущения, все над ней посмеивались, а ему самому Дениза показалась просто уродливой. Уродливой! Теперь он за один взгляд готов упасть на колени и молиться на нее!

Тогда Дениза считалась самой неумелой из продавщиц, ее отталкивали, осыпали грубыми насмешками, как обезьянку в зоопарке. Много месяцев Октав наблюдал, как растет и развивается «малышка», не осознавая, что она тронула его сердце. Ему бы стоило опасаться Денизы, ведь, даже называя свое чувство к ней жалостью, в действительности он любил это удивительное создание. Полную власть Дениза взяла над Муре после вечерней прогулки под каштанами сада Тюильри. Смеялись девочки, журчал фонтан, а она шла рядом и молчала в теплом ароматном сумраке лета. Как развивалась их история дальше, он не помнил, но любовный недуг усиливался. Сегодня, услышав шорох платья Денизы, Октав едва не терял сознание.

Он долго сопротивлялся и даже сейчас иногда бунтовал и жаждал избавиться от нелепой зависимости. Чем она его держит? Он дал ей работу из милости. Дениза не из тех великолепных красавиц, на которых все оглядываются, она простая девчонка с неприметной внешностью и небогатым умом, вначале все для нее складывалось крайне неудачно. Каждый приступ ярости ввергал Муре в состояние священного ужаса дикаря, осквернившего своего идола. Дениза привносила в мир все лучшие женские качества – отвагу, веселость и простоту, ее кротость пленяла, как нежный аромат. Эту девушку нельзя было не заметить, отнестись к ней равнодушно, ее обаяние действовало на окружающих постепенно, но победительно; если она кому-то улыбалась, этот человек навечно становился ее обожателем. Дениза улыбалась всем своим бледным лицом, голубыми глазами, щеками и подбородком с ямочкой, масса золотистых волос светилась, как корона королевы-победительницы. Муре в конце концов капитулировал, осознав, что ум Денизы, как и красота, питается ее моральной безупречностью. Другим продавщицам «Дамского Счастья» удавалось приобрести лишь внешний лоск, при определенных обстоятельствах легко сходящий с девушек, оторвавшихся от привычной среды; изящество же Денизы было врожденным и естественным, без наносного кокетства. Практический опыт рождал в ее маленькой головке передовые профессиональные идеи. Она любила порядок во всем и умела проявлять непреклонность. Октаву хотелось каяться и коленопреклоненно молить о прощении за гнев.

Ну почему она упрямится? Он раз двадцать уговаривал ее, молил сдаться, предлагал все больше и больше денег, потом решил, что дело в честолюбии, и сказал: «Первый освободившийся отдел станет твоим!» – а она снова отказала! Он удивлялся и распалялся, думал, что раньше или позже девочка уступит, ибо всегда считал женское благоразумие качеством весьма нестойким. У него осталось одно-единственное желание, одна цель – заполучить ее, усадить к себе на колени, поцеловать в губы. Когда он воображал этот момент, кровь закипала у него в жилах, тело пробирала дрожь, ощущение собственной беспомощности доводило до безумия.

Муре жил как одержимый. Он просыпался с мыслью о Денизе, она снилась ему по ночам, присутствовала в рабочем кабинете, где с девяти до десяти утра хозяин «Дамского Счастья» подписывал переводные векселя и распоряжения. Октав все делал машинально, чувствуя рядом незримое присутствие Денизы, спокойно отвечающей ему: «Нет!» В десять начиналось собрание акционеров – настоящее заседание кабинета министров, совет двенадцати, на котором он председательствовал. Обсуждались внутренние проблемы, решались вопросы закупок и оформления прилавков, и Октаву среди цифр слышался нежный голос Денизы. В самых сложных финансовых ситуациях он видел ее милую улыбку, потом девушка вместе с ним отправлялась на каждодневную инспекцию магазина. После полудня Муре возвращался в зал заседаний и с двух до четырех принимал целую толпу народа, фабрикантов со всей Франции, богатейших промышленников, банкиров, изобретателей, и Дениза его не покидала. Богатство материальное и интеллектуальное, безумный хоровод миллионов, переговоры, заканчивавшиеся самыми крупными сделками на рынке столицы… всему этому она была незримой свидетельницей. Редко, не дольше чем на минуту, решая судьбу того или иного предприятия, Муре забывал о воображаемой спутнице, но тут же снова обретал ее между двумя ударами сердца. В подобные мгновения его голос начинал звучать глухо, и он спрашивал себя: «К чему все это, если она не хочет меня?» В пять часов Муре подписывал письма, причем делал это машинально, Дениза вновь полностью завладевала его существом и в беспокойные, почти трагические одинокие ночные часы управляла его сознанием. На следующий день все начиналось сызнова, проделывалась огромная трудная работа, но стоило мелькнуть зыбкой тени этой девочки, и тоска и страх возвращались, терзая душу.

Хуже всего Октаву приходилось во время обхода «Дамского Счастья». Он создал этот гигантский организм, управлял целым миром – и чувствовал, что гибнет, потому что юное создание его отвергает! Он презирал себя, стыдился этой лихорадки, бывало, чувствовал отвращение к жизни и даже физическую дурноту, а иногда вдруг у него появлялась мечта: нужно расширить свою империю и стать таким великим, чтобы от восхищения или страха Дениза сама упала в его объятия.

На цокольном этаже Муре первым делом останавливался перед товарным желобом. Он по-прежнему выходил на Нёв-Сент-Огюстен, но его пришлось расширить до размеров речного русла, и теперь по нему струился бесконечный поток товаров, грохочущий, как настоящий водопад. По этому желобу поступали товары со всего мира, с парижских вокзалов приезжали телеги, разгрузка производилась круглосуточно, ящики и тюки соскальзывали под землю, в ненасытное чрево магазина. Октав смотрел на неостановимый бурный поток и говорил себе: «Ты один из хозяев общественного богатства, ты держишь в руках судьбы французской промышленности – и не можешь купить поцелуй одной из своих продавщиц!»

Вторым Октав посещал отдел приемки, располагавшийся там же, но выходивший на улицу Монсиньи. Бледный свет, струившийся из узких окошек, освещал двадцать столов, вокруг них суетились приказчики, они освобождали ящики и коробки, проверяли товары и маркировали их цифрами. Рядом гудел товарный спуск, звучали громкие голоса. Муре останавливали заведующие отделами, ему приходилось решать проблемы, подтверждать собственные указания. Подвальное пространство заполнялось нежным блеском атласа, белизной полотна, распакованные меха смешивались с волшебной красоты кружевом, парижские безделушки – с богатыми гардинами в восточном стиле. Октав шел мимо богатств, которые, попав в отделы, станут украшением прилавков и притянут к себе покупательниц, те расстанутся с деньгами и унесут домой купленные сокровища. Муре вспоминал, как сулил Денизе шелка и бархат, все, чего пожелает ее душа, а она отказалась, покачав белокурой головой.

Дальше путь Октава лежал в другой конец, к отделу доставки. Перед ним расстилались бесконечные коридоры, освещенные газовыми рожками. По правую и левую сторону располагались запертые на ключ склады, подобные подземным лавкам, целый торговый квартал: галантерея, белье, перчатки и аксессуары дремали в полумраке. Еще дальше находился один из трех калориферов, следом шел пункт пожарной охраны, которая контролировала центральный счетчик, забранный в металлическую клетку. Муре оглядывал сортировочные столы с грудой свертков, картонных ящиков и коробок, которые спускали в огромных корзинах. Начальник службы доставки Кампьон докладывал о текущем положении дел, а двадцать его подчиненных раскладывали упаковки по ячейкам стеллажей с названиями парижских районов. Посыльные относили их в стоявшие у обочин экипажи. Они перекликались, звучали названия улиц, советы, указания, – одним словом, обстановка напоминала снятие с якоря океанского лайнера. Октав на мгновение замирал, созерцая изобилие товаров, растекавшееся по пунктам назначения, наполнив кассы золотом. Взгляд его затуманивался, сердце не радовалось колоссальному обороту, он думал, что придется отправляться в дальние страны, если Дениза продолжит упорствовать.

Муре поднимался на первый этаж и продолжал обход, напряжение росло, он не мог справиться с нервами и говорил все громче и громче. На третьем этаже он заходил в отдел торговли по почте, малодушно надеясь на словесную стычку и глухо раздражаясь на идеально отлаженный им самим ход машины под названием «Дамское Счастье». Эта служба стремительно разрасталась, теперь здесь работали двести человек. Одни вскрывали, читали и классифицировали письма из провинции и из-за границы, другие собирали запрошенные товары и паковали их для отправки. Писем становилось все больше. И происходило это так стремительно, что их уже не считали, а взвешивали. Иногда в день набиралось до ста ливров. Муре стремительно шагал через три комнаты службы, выслушивал доклад Левассера: восемьдесят ливров, девяносто ливров, а в понедельник аж сто! Цифры росли, но радости не приносили! Октава бесил шум, который поднимали упаковщики, заколачивая ящики. Он почти бежал дальше, наблюдая за безупречными действиями персонала и точным ходом процесса. Повелитель, оскорбленный собственным бессилием. «Дамское Счастье» получало заказы со всей Европы, корреспонденцию доставляла специальная торговая карета, а Дениза повторяла: «Нет!»

Он спускался в центральную кассу, где четверо служащих охраняли два сейфа-великана, ставшие в прошлом году богаче на восемьдесят восемь миллионов франков. Октав заглядывал в бюро проверки счетов и накладных, где работу делали двадцать пять служащих, отобранных из числа самых вдумчивых. Заглядывал в отдел учета, где тридцать пять молодых людей, новички счетного дела, проверяли продажи и высчитывали законные проценты продавцов. Он возвращался в центральную кассу, к сейфам, один только вид которых приводил его в бешенство, шагал между миллионами и сходил с ума из-за бессмысленности и бесполезности всего сущего. Она все равно раз за разом говорит «нет»…

Это слово звучало у всех прилавков, во всех галереях и залах! Муре покидал шелка, заходил к суконщикам, в белье, кружева, бегал по этажам, останавливался на воздушных мостиках, продолжая инспектировать владения с болезненной дотошностью маньяка. Магазин разрастался на глазах, Октав открывал один отдел за другим, он управлял «Счастьем», превращая свою империю в отрасль национальной промышленности, – и все равно получал отказ. Персонал магазина по численности был равен населению небольшого города: полторы тысячи продавцов, тысяча других служащих, в том числе сорок инспекторов и семьдесят кассиров. Только на кухнях работали тридцать два человека, десять человек трудились над рекламой, триста пятьдесят посыльных в ливреях выполняли поручения, на дежурство выходили двадцать четыре пожарных в смену. В конюшнях – королевских конюшнях, что на улице Монсиньи напротив магазина! – стояли сто сорок пять лошадей, на которых для выездов надевали роскошную, знакомую всему городу упряжь. В прежние времена «Счастье» располагалось на углу площади Гайон и принадлежали ему четыре повозки. Теперь их стало шестьдесят две, запрягали одну лошадь или пару, осанистые кучера в черном колесили по улицам, «прогуливая» красную с золотом вывеску магазина, нарисованную на фургоне. Они выезжали за заставы в пригород, появлялись на ухабистых дорогах Бисетра и берегах Марны, добирались до тенистых зарослей Сен-Жерменского леса. Иногда на залитой солнцем пустынной тропе, в оглушающей тишине из ниоткуда возникал экипаж, влекомый вперед великолепными животными, бегущими легким тротом. Кричащая реклама «Дамского Счастья» бросала вызов таинственному миру природы. Муре мечтал заслать их как можно дальше, в соседние департаменты, чтобы стук копыт его лошадок прозвучал на всех французских дорогах, от одной границы государства до другой. Октав обожал благородных животных, но перестал навещать их. Зачем ему покорять мир, если у Денизы для него существует одно слово – «нет!».

Он не изменил привычке наведываться по вечерам в кассу Ломма и смотреть листок с цифрой выручки, наколотый на стержень: она редко бывала ниже ста тысяч франков, а в дни больших базаров достигала восьмисот-девятисот. Произнесенная вслух цифра больше не напоминала трубный глас, Муре почти жалел, что увидел ее, ибо она не внушала ничего, кроме горечи, ненависти и презрения к деньгам.

К душевной муке добавилась ревность. Как-то раз утром, перед заседанием, Бурдонкль решился на немыслимую дерзость, сказал:

– Девчонка из готового платья над вами насмехается.

Октав побледнел от ярости:

– О чем это вы?!

– О ее здешних любовниках.

Муре через силу улыбнулся и бросил небрежным тоном:

– Я о ней и думать забыл, дорогой друг, но продолжайте, назовите имена…

– Во-первых, Ютен, – заявил Бурдонкль, – и еще продавец из отдела кружев, этакий долговязый болван… Своими глазами я ничего не видел, в отличие от многих в магазине, но это сущее безобразие.

В разговоре повисла пауза. Муре перебирал бумаги на столе, надеясь, что Бурдонкль не заметит, как дрожат у него пальцы, и наконец сказал, не поднимая глаз:

– Потребуются доказательства, чтобы принять меры. Добудьте их… Мне эта девушка безразлична, но подобное поведение недопустимо.

– Не беспокойтесь, патрон, вы их скоро получите. Я прослежу.

Муре окончательно лишился покоя. Он не мог забыть этот разговор и не имел мужества вернуться к нему, а потому жил в постоянном ожидании сердечной катастрофы. Октав сделался невыносимым, персонал трепетал, заслышав его голос. Он больше не прятался за Бурдонклем и сам совершал казни – ему требовалось срывать зло на живых людях, он помыкал ими, даже унижал, но его единственное желание оставалось неутоленным. Каждый инспекторский обход превращался в побоище. Приближался мертвый сезон, а Муре «прореживал» отделы, отправляя людей на улицу. Ему, конечно же, хотелось первыми выгнать Ютена и Делоша, но он понял, что, поступив так, никогда не узнает правды, так что за них расплачивались другие, и жертвой мог оказаться любой член коллектива. По вечерам, оставаясь в одиночестве, Октав плакал.

Потом наступил апофеоз репрессий. Одному из инспекторов показалось, что Миньо из отдела перчаток подворовывает. У его прилавка то и дело появлялись подозрительные девицы, одну задержали, обыскали и нашли шестьдесят пар спрятанных на теле перчаток. Инспектор организовал слежку и поймал Миньо на месте преступления, когда тот прикрывал действия высокой блондинки, бывшей продавщицы «Лувра», потерявшей работу. Действовали злоумышленники просто: продавец притворялся, что примеряет покупательнице перчатки, она припрятывала некоторое количество, оба шли к кассе, где воровка оплачивала одну пару. Муре в этот момент случайно оказался рядом. Обычно он не вмешивался в подобные инциденты, поскольку случались они часто: в некоторых отделах «Дамского Счастья» каждую неделю кого-нибудь увольняли за кражу. Директорат предпочитал не связываться с полицией, чтобы не выставлять напоказ слабые места, но в этот день Муре требовалось выпустить пар, и жертвой его гнева стал красавчик Миньо, который так испугался, что даже изменился в лице. Бледный как смерть, дрожащий, он стоял перед хозяином, а тот кричал, забыв о приличиях:

– Мне бы следовало вызвать полицейского! Кто эта женщина? Отвечайте! Кто она?.. Если не признаетесь, отправлю вас в комиссариат!

Две продавщицы увели блондинку, велели ей раздеться и начали обыск.

– Но я с ней не знаком… – лепетал Миньо. – Она явилась сюда по собственному почину…

– Не лгите, болван вы этакий! – взорвался Муре. – Никому не пришло в голову предупредить нас! Вы все тут заодно! Мы оказались в лесу Бонди[36], нас обворовывают, грабят, разоряют! Отныне пусть на выходе проверяют карманы у каждого!

Раздался тихий ропот. Несколько покупательниц, застрявших в отделе, с ужасом наблюдали за расправой.

– Ти-хо! – крикнул Муре. – Иначе я выкину отсюда всех!

Примчался Бурдонкль, встревоженный мыслью о грядущем скандале. Он прошептал несколько слов на ухо Муре и убедил его отправить Миньо в кабинет инспекторов на первом этаже, рядом с выходом на площадь Гайон. Находившаяся там злоумышленница спокойно надевала корсет, назвав имя Альбера Ломма. Миньо совершенно лишился сил, разрыдался и заговорил: он ни в чем не виноват, Альбер подсылал к нему своих любовниц; сначала он просто давал им возможность купить недорогой товар, а когда они начинали красть, был замазан по уши и не мог донести. Инспекторы услышали рассказ о целой серии феноменально ловких преступлений: ворованное прятали под юбки в просторных туалетах, расположенных рядом с буфетом, в чем очень помогали растения в кадках в рост человека, за которыми было так удобно прятаться. Иногда продавец намеренно не объявлял у кассы купленный товар, а деньги «по-братски» делил с кассиром. Случались и псевдовозвраты: вещи отмечались как вернувшиеся в магазин, а деньги за них прикарманивались. Никуда не делись и классические кражи: свертки выносили под рединготами, вещи обвязывали вокруг талии. Четырнадцать месяцев, благодаря Миньо и другим продавцам, чьи имена сообщники отказались назвать, на кассе Альбера творились темные делишки, и «Дамское Счастье» теряло колоссальные деньги, причем точная сумма так и осталась неизвестной.

Новость о происшествии разлетелась по отделам. Те, чья совесть была нечиста, трепетали, и даже ничем не запятнавшие себя сотрудники опасались увольнения. Альбер незаметно проскользнул в инспекторскую, через какое-то время туда проследовал Ломм-старший на грани апоплексического удара, потом вызвали мадам Орели. Она шла по коридору, гордо подняв голову, но ее бледное одутловатое лицо напоминало восковую маску. Отношения выясняли долго, деталей никто не узнал. Рассказывали, что заведующая отделом готового платья отхлестала сына по щекам, благородный отец рыдал, а патрон, вопреки обыкновению, ругался, как ломовой извозчик, желая непременно отдать виновных под суд. И все-таки скандал замяли, немедленно выгнали только Миньо. Альбер исчез два дня спустя – мать выпросила отсрочку, чтобы семья не оказалась окончательно опозоренной. Панические настроения царили еще много дней, ведь Муре не удовлетворился принесенными жертвами. Он бродил по магазину и давал расчет всем, кто осмеливался поднять на него глаза.

– Чем вы заняты? Мух ловите?.. Уволены!

В конце концов гроза обрушилась на Ютена. Его заместитель Фавье жаждал стать заведующим и подсиживал начальника, донося в дирекцию обо всех его промахах. Однажды утром Муре проходил через отдел шелков и застал Фавье за странным занятием – тот менял этикетки на остатках черного бархата.

– На каком основании вы снижаете цену? Кто распорядился? – поинтересовался он.

Заместитель Ютена намеренно привлек внимание патрона к своему занятию, предвидя последствия, но ответил с наигранным удивлением:

– Господин Ютен…

– Вот как… И где же он?

Одного из продавцов послали в отдел приемки за провинившимся, и произошло бурное выяснение отношений.

– Вы что же, теперь самовольно меняете цены? – язвительно-гневно поинтересовался Муре, чем несказанно удивил заведующего отделом.

– Я беседовал об этом с Фавье, но приказа не отдавал!

Провокатор сделал огорченное лицо и опроверг своего шефа. О, он, конечно, призна́ет себя виноватым, если это спасет господина Ютена… Внезапно ситуация вышла из-под контроля.

– Зарубите себе на носу, милейший, – кричал Муре, – я терпеть не могу самоуправство! Цены – прерогатива дирекции.

Он говорил резко, намеренно оскорбительным тоном, чем немало удивлял продавцов. Обычно разнос не устраивался прилюдно, кроме того, могло ведь иметь место недоразумение или ошибка. Патрон вел себя как человек, жаждущий дать волю злости, спустить всех собак на предполагаемого любовника Денизы. Он преувеличивал вину Ютена, давал понять, кто в доме хозяин, и договорился до того, что за снижением цены на бархат кроются бесчестные намерения.

– Но я собирался обсудить это с вами… – блеял Ютен. – Снизить цену необходимо, с бархатом вышла незадача, он плохо продается.

Муре закончил разговор угрозой:

– Мы займемся проблемой позже… Не вздумайте своевольничать, если хотите сохранить работу.

Он отвернулся от ошеломленного Ютена, тот разозлился и излил душу Фавье, поклявшись «швырнуть заявление об уходе в лицо этому грубияну!». Впрочем, обещание было тут же забыто, и Ютен принялся мусолить все чудовищные обвинения в адрес начальства, слышанные им из уст продавцов. У Фавье глаза блестели от удовольствия – Ютен сам рыл себе могилу, – но он демонстрировал сочувствие, симпатию и одновременно подзуживал его. На выпад следует ответить… Разве можно так заводиться по пустякам? Что происходит с Муре, он будто белены объелся?

– Все знают, в чем дело, и не моя вина, что шлюха из готового платья морочит его! Отсюда и ветер дует. Он знает о нашей интрижке, вот и злится. Возможно, это она вознамерилась выкинуть меня на улицу, чтобы не мозолил глаза… Пусть держится от меня подальше, иначе ей не поздоровится!

Два дня спустя Ютен отправился в мастерскую под крышей, чтобы замолвить слово за одну швею, и страшно удивился, увидев перед открытым окном в конце коридора Денизу и Делоша. Они были так увлечены беседой, что не оглянулись. Ютену мгновенно пришла в голову подлая идея выдать этих двоих, но он вдруг заметил, что Делош плачет, и тихо удалился. Встретив на лестнице Бурдонкля и Жува, Ютен сообщил, что один из огнетушителей якобы сорвался с петель, надеясь, что они отправятся посмотреть и застукают Денизу с Делошем. Бурдонкль обнаружил их первым, резко остановился, велел Жуву привести директора, пока он сам будет караулить. Инспектору пришлось подчиниться, хотя ему совсем не хотелось впутываться в некрасивое дело.

В глухой уголок «Дамского Счастья» можно было попасть, проследовав по сложному сплетению лестниц и коридоров. Мастерские располагались в чердачных помещениях, мансардных комнатах с низкими потолками. Свет сюда проникал через широкие окна, прорубленные в оцинкованной крыше. Из мебели стояли только длинные столы и большие чугунные печи, белошвейки, кружевницы, вышивальщицы, портнихи зимой и летом работали в жуткой духоте и специфическом запахе. Требовалось пройти все крыло, за швейной мастерской повернуть налево, подняться на пять ступенек, чтобы попасть в дальний закуток коридора. Покупательницы заходили сюда редко, только по необходимости, и, добравшись до места, долго отдувались, им казалось, что их час водили по кругу, хотя улица находится в ста метрах от чердака!

Дениза уже много раз встречалась тут с Делошем. Ей по должности полагалось общаться с мастерицами, которые шили и подправляли одежду, и она поднималась к ним, чтобы распорядиться. Делош поджидал ее, изобретал предлог, тащился следом, после чего изображал удивление. Денизу смешили неназначенные свидания. Коридор тянулся вдоль резервуара, огромного металлического куба, вмещающего шестьдесят тысяч литров воды. На крыше стоял другой, такого же размера, до которого приходилось добираться по железному трапу. Делош прислонялся плечом к резервуару, чтобы его большое тело отдохнуло от работы, начинал разговор, и вода аккомпанировала ему, непрерывно журча, а стенки куба загадочно вибрировали. Вокруг не было ни одного человека, но Дениза то и дело испуганно оглядывалась – ей чудилась тень на голой светло-желтой стене. Потом они обо всем забывали, ставили локти на подоконник открытого окна и весело вспоминали детство и родные места. Под ними простиралась огромная стеклянная крыша центральной галереи, похожая на озеро в окружении далеких крыш, подобных скалистым утесам. Над ними было только небо, и вся его ширь и бледная лазурь, помеченная облачками, отражались в стеклах, как в стоячей воде.

В этот день Делош повел речь о Валони.

– Мне было шесть лет, когда мама усадила меня в тележку и мы отправились на городской рынок. Встать пришлось очень рано, в пять мы выехали из Брикбека и проделали целых тридцать километров… У нас очень красивые места. Вы там бывали?

– Да, конечно, – отвечала Дениза, глядя вдаль. – Однажды, когда была совсем маленькая… Там по обе стороны от дороги тянутся поля, заросшие травой, то тут, то там перетягивают веревку связанные попарно овцы… – Дениза помолчала и продолжила, улыбаясь глазами: – У нас дороги прямые на много лье вперед и тенистые… Некоторые луга лежат за изгородями выше меня ростом, там пасутся лошади и коровы… Еще у нас есть маленькая речка с очень холодной водой, ее берега поросли кустами. Это заветное место я очень люблю.

– У нас все так же! Совершенно так же! – восхищенно вскричал Делош. – Повсюду растет трава, и каждый хозяин огораживает свой кусок боярышником и вязами, это его владения, его зеленый дом. Парижане никогда не видели такого зеленого цвета… Господи боже ты мой, как же часто я играл в ложбине, слева от мельницы!

Их голоса постепенно затихали, они стояли и смотрели на пропитавшееся солнцем стеклянное озеро и видели поднимавшийся из него мираж: пастбища, тянущиеся до горизонта, надышавшийся океаном Котантен, подернутый нежной акварельно-серой дымкой. Внизу, под гигантским железным остовом, в зале шелков, бурлила торговля, рокоча наподобие включенного станка. Все здание вибрировало под воздействием толпы, суеты продавцов, жизни всех тридцати тысяч человек, заполнявших помещение и вступавших в телесный контакт друг с другом. Глубинный низкий звук сотрясал крыши, но девушке и молодому человеку, захваченным мечтой и воспоминаниями о родине, слышался голос океанского бриза, ласкающего траву и играющего в кронах деревьев.

– Боже, мадемуазель Дениза, как же сильно я вас люблю! Почему, ну почему вы ведете себя со мной как друг?! – Глаза Делоша наполнились слезами, и Дениза протянула к нему руку, желая утешить, но он не дался и продолжил горячо, сбивчиво: – Оставьте, не нужно, лучше выслушайте еще раз, сделайте милость… Мы бы поладили, земляки всегда находят общий язык!

Он всхлипнул, и Дениза мягко укорила его:

– Вы ведете себя неразумно, хотя пообещали никогда больше не заговаривать со мной о любви… Подобные отношения невозможны между нами. Вы порядочный человек и мой друг, но я ни за что не расстанусь со своей свободой.

– Я знаю, знаю… Знаю, что вы меня не любите. Можете произнести эту фразу, я все понимаю. Любить меня? За что? В моей жизни был один счастливый миг – тот вечер в Жуэнвиле, когда мы встретились… Помните? Всего на секунду, в тени деревьев, мне почудилось, что у вас задрожала рука, и я был настолько глуп, что вообразил…

Дениза не дала ему договорить: ее тонкий слух уловил в конце коридора звук шагов.

– Кто-то идет…

– Нет же, нет, это резервуар, он вечно издает странные шумы, можно подумать, там кто-то живет…

Делош продолжил свою застенчивую литанию, но Дениза почти не слышала ласковых слов. Ее взгляд скользил по крышам «Дамского Счастья». По обе стороны стеклянной галереи сверкали на солнце залы и другие галереи. Крыши с прозрачными окнами напоминали казармы, поставленные симметрично и вытянутые в длину. Металлические конструкции, лестницы, мосты выглядели кружевными на фоне голубого воздуха столицы. Кухонные трубы дымили не хуже фабричных, а кубический резервуар можно было принять за какое-то строение эпохи варваров, воздвигнутое здесь человеческой гордыней. Вдалеке подавал голос Париж.

Дениза очнулась, вынырнула из своего мысленного одиночества и поняла, что Делош успел завладеть ее рукой и смотрит так обреченно, что она не решилась отчитать его.

– Простите меня… – шепнул он. – Теперь все кончено, но я не переживу, если вы откажете мне в дружбе… Клянусь, что хотел произнести совсем другие слова. Я поклялся, что буду вести себя разумно.

По щекам молодого человека снова потекли слезы, но он старался говорить твердым тоном.

– Я знаю, какая участь меня ждет, и не надеюсь на удачу. Я проиграл на родине, проиграл в Париже, меня наголову разбили повсюду. Я работаю в «Дамском Счастье» четыре года и все еще последний человек в отделе… Не переживайте за меня и из-за меня, я больше не стану докучать вам. Постарайтесь стать счастливой. Любите, кого захотите, я буду только рад. Ваше счастье – мое счастье.

Делош не смог продолжать. Скрепляя клятву, он поцеловал Денизе руку, как покорный раб, чем очень ее растрогал.

– Бедный мой мальчик! – произнесла она с сестринской нежностью, смягчавшей жалость к поверженному.

Оба вздрогнули, обернулись и увидели Муре.

Жув уже десять минут разыскивал директора, бегая по этажам «Дамского Счастья». Тот нашелся на строительстве нового корпуса, на улице Десятого Декабря. Он каждый день проводил там много времени, заставляя себя увлечься работами, о которых так долго мечтал. Октав искал убежища среди каменщиков, собиравших угловые пилястры из тесаного камня, среди слесарей, собиравших металлические конструкции. Фасад уже появился из земли, явив миру широкий портал и окна второго этажа. Опытный глаз мог различить остов будущего здания целиком. Муре расхаживал по лесам и обсуждал с архитектором декор, перешагивал через железо и кирпичи, спускался в подвалы. Пыхтение паровой машины, нудный скрип во́рота, перестук молотков, гул рабочего люда в пространстве гигантской клетки и на мостках лесов на некоторое время отвлекали хозяина «Счастья» от печальных мыслей. Он возвращался на свет весь в известке и черной металлической стружке, промочив ноги, и снова чувствовал боль, а сердце билось все громче, по мере того как отдалялся шум стройки. В этот день настроение Муре улучшил альбом с рисунками мозаик и майолики, будущих украшений фриза, но тут появился запыхавшийся, недовольный, выпачкавшийся Жув и нарушил идиллию. Сначала Муре отмахнулся, но инспектор шепнул ему несколько слов, и он последовал за ним, оцепенев от предчувствия страдания. Все вокруг перестало существовать, фасад рухнул, не успев подняться: триумф его гордыни не устоял перед именем женщины!

На месте преступления Бурдонкль и Жув сочли за лучшее испариться. Делош сбежал. На лице Денизы совсем не осталось красок, но она не отводила взгляда от лица Муре.

– Соблаговолите последовать за мной, – произнес он ровным, почти равнодушным тоном.

Она подчинилась, и оба спустились на два этажа, прошли мимо отделов мебели и ковров, не произнеся ни слова. Муре распахнул дверь кабинета, сделал приглашающий жест:

– Прошу, мадемуазель.

Он толкнул створку и направился к своему письменному столу. Заново отделанная комната выглядела роскошнее прежнего: бархат пришел на смену репсу, книжный шкаф, инкрустированный слоновой костью, занял все пространство между окнами, но стены по-прежнему украшал лишь портрет госпожи Эдуэн в молодости: она спокойно улыбалась посетителям с холста в золотой раме.

– Вам хорошо известно, мадемуазель, – начал он сурово и холодно, – что в «Дамском Счастье» есть вещи, которые мы считаем недопустимыми. В наших стенах… Сотрудники должны вести себя безупречно…

Он замолчал, подыскивая слова и пытаясь справиться с гневом, готовым вырваться наружу. Итак, она любит это ничтожество, продавца, над которым смеется весь отдел, самого жалкого и неловкого из всех мужчин! Она предпочла его хозяину здешних мест – в этом Муре не сомневался, ведь он своими глазами видел, как сопляк целует ее руку!

– Я был очень терпелив с вами, мадемуазель… И не думал, что вы вот так отблагодарите меня.

Все это время Дениза не отрываясь смотрела на лицо госпожи Эдуэн, только оно и занимало ее, несмотря на трагизм ситуации. Так бывало всякий раз, когда девушка оказывалась в этой комнате. Она слегка побаивалась дамы с портрета, но чувствовала, что та при жизни была очень добра и теперь взяла ее под защиту.

– Вы правы, – произнесла она тихо и кротко. – Мне не следовало задерживаться здесь, чтобы переговорить с господином Делошем, и я прошу за это прощения… Но видите ли, он мой земляк…

– Я его увольняю! – выкрикнул Муре со всей страстью измученной души.

Октав был в таком неистовстве, что вышел из роли директора, распекающего нерадивую продавщицу, и разразился обвинениями. Разве она не чувствует стыда? Как молодая девушка, подобная ей, могла сойтись с подобным мозгляком?! Октав попрекал Денизу связью с Ютеном и другими мужчинами, не давая ей вставить ни слова, клялся лишить всех виновных работы. В результате суровое объяснение с подчиненной вылилось в жестокую сцену ревности.

– Любовники! Все они ваши любовники!.. Меня предупреждали, но я имел глупость сомневаться… Один только я!

Ошарашенная до дурноты, Дениза молча внимала несправедливым обвинениям. Она не сразу поняла, что Муре считает ее дурной женщиной, но, услышав очередное бранное слово, молча пошла прочь. Когда он попробовал задержать ее, Дениза сказала:

– Прошу вас… Если вы верите в то, что говорите, я ни на секунду не задержусь в этом доме.

Октав в три шага преградил ей дорогу к двери:

– Произнесите же хоть слово в свое оправдание! Защищайтесь!

Дениза стояла, застыв как ледяная статуя, он засыпал ее вопросами, и молчаливое достоинство этой непорочной девы снова воспринималось им как точный расчет женщины, искушенной в плотских удовольствиях. Подозрения истерзали душу Октава, он желал, чтобы его переубедили, хотя уже был готов броситься к ногам упрямицы.

– Вы назвали его земляком… Потому что когда-то встречались?.. Поклянитесь, что между вами ничего не было!

Дениза упорствовала в молчании, порывалась уйти, и Муре не выдержал – сорвался, выплеснув на нее свою боль:

– Клянусь именем нашего милосердного Спасителя, я люблю вас, люблю, люблю… Зачем вы так жестоки, вам нравится мучить меня? Неужто не видите, что во всем мире для меня важны только вы… Я счел вас ревнивой и забыл прежние привычки. Вам доносили о моих любовницах? Не осталось ни одной! Я почти нигде не бываю. Разве в доме госпожи Дефорж я не встал на вашу сторону? Не порвал с ней, чтобы принадлежать вам одной? Вы не сказали спасибо, не дали понять, что благодарны… Боитесь, что я вернусь к той женщине? Можете быть спокойны: она мстительна и теперь помогает одному из наших бывших приказчиков основать собственный торговый дом… Возможно, я трону ваше сердце, если упаду на колени?

Октав и правда мог это сделать. Он не спускал продавщицам ни одной оплошности, увольняя за любой каприз, а теперь молит одну из них не уходить, не бросать его в сердечной тоске и печали! Муре готов был простить, закрыть глаза на все, что угодно, если Дениза снизойдет до оправданий. Он не солгал ни о певичках, ни об актрисах, ни о Кларе – они стали ему безразличны. Он больше не ездил к госпоже Дефорж, где воцарился Бутмон в ожидании открытия новых магазинов под общим названием «Времена года» (газеты уже вовсю печатали рекламу).

– Прикажите – и я опущусь на колени, – повторил Муре, едва сдерживая рыдания.

Дениза подняла руку, не в силах скрыть смятения, глубоко тронутая его болезненной страстью:

– Вы напрасно терзаете себя. Клянусь, все гадкие истории, что вы слышали, лживы от первого до последнего слова… Делош так же невиновен, как и я.

Ясные глаза Денизы смотрели прямо в душу Октава, и он не смел усомниться в ее искренности.

– Хорошо, я вам верю, – тихо произнес он. – Ни один ваш друг не будет уволен, раз вы всех берете под крыло… Но почему же вы отталкиваете меня, если ваше сердце свободно?

Девушка внезапно смутилась, ей стало не по себе.

– Вы кого-то любите, не так ли? – дрожащим голосом спросил Октав. – Говорите, не щадите меня… Вы влюблены.

Дениза залилась краской, сердце грозило разорваться, отвергая ложь, да и лицо сразу выдало бы ее.

– Да… – шепнула она наконец. – Не удерживайте меня подле себя, это слишком больно.

Девушка и впрямь ужасно страдала. Разве мало того, что она защищается от него? Неужели придется бороться и с собой, противостоять желанию выказать нежность, теряя остатки мужества? Когда Муре говорил с ней таким тоном и выглядел потрясенным, она сама не понимала, почему не сдается. Сильная здоровая натура, гордость и рассудительность помогали ей вернуть самообладание и не сойти с избранного пути. Денизе хотелось счастья, она противилась, инстинктивно защищая не добродетель, но мечту о спокойной жизни. Девушку пугало неведомое завтра, необходимость отдаться чужой воле. Сделаться любовницей? Ни за что! Животный ужас вгонял ее в ступор, как течную самку при виде самца.

Муре с безнадежным отчаянием махнул рукой, вернулся к столу, взялся листать бумаги, бросил и произнес надтреснутым голосом:

– Я вас более не задерживаю, мадемуазель. Я ничего не понимаю и, видимо, никогда не пойму, но удерживать женщину силой не стану.

– Но мне вовсе не хочется уходить! – Дениза улыбнулась. – Раз вы верите в мою порядочность, я остаюсь… Честным женщинам следует доверять. Таких немало, уверяю вас.

Взгляд Денизы сам собой обратился на портрет госпожи Эдуэн, прекрасной и мудрой женщины, чья кровь, по слухам, принесла удачу торговому дому. Муре вздрогнул – ему почудился голос покойной жены, он узнал фразу, которую она часто произносила. В Денизу словно бы переселились здравый смысл госпожи Эдуэн, спокойная справедливость ушедшей и даже тихий голос, редко произносивший бессмысленные речи. Октав был ошеломлен и опечален.

– Я принадлежу вам, делайте со мной что хотите, мадемуазель…

– Вот и хорошо! – развеселилась Дениза. – Мнение женщины, даже самое непритязательное, всегда бывает полезно выслушать, – конечно, если она умна… Не бойтесь, я сделаю из вас приличного человека – когда отдадитесь в мои руки.

Девушка шутила с очаровательным простодушием, Октав слабо улыбнулся в ответ и проводил ее до двери, как благородную даму.

На следующее утро Денизу назначили заведующей отделом детского конфекциона. Дирекция создала его специально для нее, выделив из общего отдела готового платья и разместив их впритык. После увольнения сына мадам Орели не знала ни минуты покоя. Она чувствовала холодность шефов, видела, как набирает силу и влияние Дениза. Не принесут ли ее в жертву этой девушке под каким-нибудь удобным предлогом? Позор, запятнавший династию Ломмов, лег тяжким бременем на мать семейства, ее лицо, когда-то гордое, заплывшее жиром, осунулось, каждый вечер она уходила с работы под руку с мужем. Ломм мучился страхом, что его тоже заподозрят в воровстве, поэтому выручку пересчитывал дважды и вслух, творя чудеса увечной рукой. Дениза ушла заведовать детским отделом, сердце госпожи Орели успокоилось, и она прониклась к девушке еще более теплыми чувствами, оценив красоту поступка. Они теперь общались как равные, и мадам Орели навещала Денизу в новом отделе, как королева-мать молодую невестку.

Девушка взошла на олимп, и ее последние недруги сдались на милость победителя. Злословить не перестали, такова уж человеческая природа, но кланялись до земли. Маргарита, ставшая заместительницей в готовом платье, без устали нахваливала Денизу, и даже Клара прониклась глухим уважением к чужому, недоступному ей успеху. С мужчинами все получилось еще лучше. Жув, разговаривая с Денизой, изображал полупоклон. Ютен нервничал – его положение в «Дамском Счастье» становилось все более шатким. Бурдонкль был обезоружен и более не опасен. Он видел улыбку Денизы, когда она вышла из кабинета директора, и правильно оценил ее спокойствие. Следующим утром на заседании совета Муре потребовал создать новый отдел, и Бурдонкль склонился перед Женщиной, великой и ужасной. Он всегда покорялся обаянию Муре, почитал его как хозяина, невзирая на причуды гения и бесконечные глупейшие романы. На этот раз женщина оказалась сильнее. И Бурдонкль ждал бури, которая увлечет его за собой.

Триумфаторша вела себя спокойно и очаровательно непредвзято. Ей хотелось считать знаки уважения проявлением симпатии к человеку, так слабо начинавшему и вознагражденному за долготерпение и мужество. Она радостно откликалась на свидетельства дружбы, за что некоторые сотрудники искренне ее полюбили, оценив сердечную участливость. Стойкую неприязнь Дениза питала только к Кларе, которая прихоти ради провела ночь с Коломбаном, и он больше не ночевал у Бодю, оставив Женевьеву тихо угасать в одиночестве. В магазине судачили об этой истории, находя ее забавной.

Единственное серьезное огорчение не могло испортить ровного настроения Денизы. Лучше всего она чувствовала себя в новом отделе, среди разновозрастной малышни, потому что обожала детей. Бывало, вокруг нее собиралась добрая сотня девочек и мальчиков, объятых пожаром нарождающегося кокетства. Матери теряли голову, а Дениза улыбалась, рассаживала детишек на стульчики, и они терпеливо ожидали своей очереди. Если же девушка замечала среди множества лиц прелестную розовую мордашку, она сама приносила платьице и нежно, как старшая сестра, наряжала девочку. В отделе все время звучал звонкий смех, раздавались восторженные детские вопли и жалобы мамаш. Иногда девочка лет девяти-десяти примеряла перед зеркалом драповое пальтишко, кружилась, склоняла головку к плечу, и глаза ее сверкали от желания нравиться. Прилавки были завалены товарами – розовыми и голубыми чесучовыми платьями для девочек от года до пяти, матросками из зефира[37] с плиссированной юбкой и блузой, украшенной перкалевыми вставками, костюмами в стиле Людовика XV, манто, жакетами, кофтами, изящными обтягивающими платьями, похожими на вечерние кукольные наряды. Вся эта одежда после примерок и демонстраций выглядела так, будто ее сорвали с вешалок и отдали на растерзание. В карманах у Денизы всегда имелись разные вкусности, быстро утешавшие рыдающего малыша, которому не купили заветные красные штанишки. Она сосуществовала с детьми, как с собственной семьей, молодея благодаря их невинности и свежести и каждый день наслаждаясь общением с ними.

Ей случалось вести долгие дружеские разговоры с Муре, когда она являлась в его кабинет за указаниями или для того, чтобы дать разъяснения. Он намеренно задавал ей важный для них обоих вопрос, чтобы насладиться звуками голоса любимой женщины. Дениза в шутку называла это «обучением на хорошего человека». Как истинная нормандка, девушка была рассудительна и изобретательна, в ее хорошенькой головке без конца рождались новые планы и идеи касательно методов торговли. Когда-то Дениза пробовала делиться ими с Робино, кое о чем заговорила с Муре во время памятной прогулки по вечернему Тюильри. Занимаясь делом или наблюдая за чьей-нибудь работой, она всегда желала внести улучшения. С первого дня работы в «Дамском Счастье» она всей душой сочувствовала продавцам, чье положение оставалось воистину шатким, ее возмущали внезапные увольнения, она находила их нелепыми, вредящими и делу, и персоналу. Дениза помнила, как тяжело ей пришлось поначалу, и ее сердце полнилось жалостью при виде новенькой с отекшими от усталости ногами и заплаканными глазами из-за колкостей «старослужащих». Собачья жизнь портила характер даже лучших. К сорока годам они изнашивались на работе и исчезали из «Дамского Счастья». Многих убивала чахотка, малокровие или хроническая усталость, некоторые оказывались на панели, отдельные счастливицы находили мужей и в конце концов становились владелицами магазинчиков в провинции. Разве можно считать человечным и справедливым чудовищное истребление людей большими магазинами? Дениза возвысила свой голос в защиту пружинок и винтиков огромного механизма не по сентиментальным соображениям, а в интересах дела. Хороший станок можно сделать только из хорошего железа. Если металл ломается или его ломают, работа останавливается, приходится тратить деньги, чтобы все починить, заменить детали и снова запустить механизм. Иногда Дениза загоралась и представляла себе гигантский идеальный магазин – этакий фаланстер[38] торговли, где у каждого будут доля от прибыли согласно его заслугам и уверенность в завтрашнем дне, гарантированная рабочим договором. Муре вышучивал ее фантазии и ненадолго забывал о своих печалях. Он называл девушку социалисткой, огорчал ее, разъясняя трудности исполнения, ведь она рассуждала отвлеченно, со свойственной ей душевной простотой, а узнав от него, сколь зыбки теории и опасна реальность, возлагала надежды на будущее. Муре завороженно вслушивался в ее голос, звучавший так убедительно, когда она заводила речь о реформах, призванных сплотить компанию. Октав насмешничал, но участь продавцов пусть медленно, но улучшалась, массовые увольнения уходили в прошлое, уступив место системе отпусков в мертвый сезон. Зашла речь об организации кассы взаимопомощи, которая помогала бы потерявшим работу и пенсионерам. Все это, вместе взятое, стало зачатком крупных рабочих объединений двадцатого века.

Дениза не только залечивала свои все еще кровоточившие раны – ее утонченные идеи, воспринятые Муре, приводили в восторг покупательниц. Она потрафила Ломму, поддержав его заветный план создать оркестр силами персонала «Дамского Счастья». Три месяца спустя он дирижировал коллективом в сто двадцать музыкантов, осуществив мечту всей жизни. Был устроен грандиозный праздник, дали концерт и бал, чтобы представить оркестр покупателям и всему миру. Газеты не оставили событие без внимания, и Бурдонкль, не одобрявший новых начинаний, вынужден был изменить мнение: такой рекламы торговый дом прежде не имел. Следом открыли игровую комнату для взрослых с четырьмя столами для бильярда, триктрака и шахмат, организовали вечерние курсы английского и немецкого языков, грамматики, арифметики и географии, потом стали оплачивать уроки верховой езды и фехтования. Собрали библиотеку для служащих на десять тысяч томов. Врач компании бесплатно осматривал персонал магазина, заработали бани, буфеты и парикмахерский салон. Все, что требовалось человеку, существовало теперь внутри «Дамского Счастья»: стол, кров, одежда, досуг и даже образование. В сердце огромного города жило и дышало небольшое королевство, способное удовлетворить все потребности подданных. Оно возникло и выросло на нечистотах старых улиц, куда наконец заглянуло солнце. Заглянуло и осталось.

Общественное мнение сделало окончательный выбор в пользу Денизы. Сдавшийся на милость победителя Бурдонкль с отчаянием твердил близким, что готов самолично проводить Денизу до спальни Муре, из чего следовал простой и ясный вывод: она не сдалась, а нынешнее могущество – прямое следствие ее упорства. С этого момента она стала воистину всеобщей любимицей. Все знали, кому обязаны улучшением условий, и восхищались ее силой воли. Вот и нашлась женщина, сумевшая обуздать дракона, уж она-то сможет отомстить за всех обиженных, ее-то патрон не станет кормить обещаниями! Пусть Муре проявит уважение к работягам! Продавцы улыбались Денизе, когда она проходила мимо отделов, люди гордились этой девушкой и охотно похвастались бы своей героиней перед толпой. Она замечала эти добрые чувства, и ее душа полнилась радостью. Впервые попав в «Дамское Счастье», бедная девушка растерялась, почувствовала себя ничтожеством, просяным зернышком в жерновах мельниц, превращающих в труху целый мир, а теперь… Господь милосердный! Она стала душой этого мира, самой важной персоной, одно ее слово могло подтолкнуть колосса вперед, замедлить его ход и даже заставить опуститься на колени. Дениза не хотела ничего подобного, у нее не было умственного расчета, одно только обаяние кроткой души. Обретенная власть иногда вызывала тревожное удивление: с чего вдруг все стали подчиняться ей, как первой красавице или злой ведьме? Потом она улыбалась и говорила себе: «Ничего, как-нибудь образуется!», ибо ее сила заключалась в доброте, рассудительности и правдолюбии.

Дениза радовалась, что может быть полезна Полине. Та ждала ребенка и не находила себе места от страха лишиться работы: за полмесяца администрация рассчитала двух продавщиц на седьмом месяце беременности. Материнство считалось недопустимым явлением, неприличной помехой делу. Допускались свадьбы, но не младенцы! Законный муж Полины трудился в «Дамском Счастье», но она опасалась за свою судьбу, понимая, что за прилавком стоит, пока незаметен живот, и утягивалась так сильно, как только могла. Одна из уволенных разродилась мертвым ребенком (потому что утягивалась) и была на грани жизни и смерти. Бурдонкль заметил, как изменились походка Полины и цвет ее лица, а как-то раз утром в отделе приданого получил подтверждение своим подозрениям: посыльный сильно толкнул бедняжку, и она инстинктивным движением прикрыла ладонями живот, испуганно вскрикнув. Бурдонкль немедленно допросил проштрафившуюся работницу и поставил на совете вопрос об увольнении, заявив, что «ей нужно дышать свежим деревенским воздухом». «Только представьте, господа, какой выйдет скандал, если повторится прошлогодняя история, когда у девушки из отдела нижнего белья случился выкидыш! На публику это произведет крайне неблагоприятное впечатление…» Муре на совете не присутствовал и свое мнение высказал только вечером. Дениза успела вмешаться, и Октав заставил Бурдонкля изменить мнение в интересах торгового дома. «Вы что, решили восстановить против нас матерей и оскорбить в лучших чувствах покупательниц на сносях?» Начальство торжественно заявило, что отныне за беременными замужними продавщицами будет наблюдать специально нанятая акушерка, и их присутствие не нанесет урона репутации магазина.

На следующий день Дениза поднялась в амбулаторию навестить Полину, та расцеловала ее в обе щеки и радостно сообщила:

– Не волнуйтесь, доктор говорит, со мной все будет в порядке! Милая моя, спасибо, что вмешались, иначе я уже была бы безработной!

Сбежавший из отдела Божэ стоял у изголовья кровати и, краснея и заикаясь, лепетал слова благодарности. Он теперь робел перед Денизой, как перед официальным лицом и особой благородных кровей. Муж Полины клятвенно пообещал самолично заткнуть рты всем завистникам, и жена ласково его отослала, передернув плечами:

– Что за глупости, дорогой… Иди, дай нам спокойно поболтать.

Амбулатории отвели длинную светлую комнату. Двенадцать кроватей были отгорожены одна от другой белыми занавесями. Здесь ставили на ноги проживавших в здании магазина, если те не уезжали лечиться к родным. В этот день, кроме Полины, никого не было, она лежала у одного из больших окон, выходивших на улицу Нёв-Сент-Огюстен. Вокруг витал легкий аромат лаванды и свежевыглаженного белья, обстановка располагала к откровенности, и приятельницы стали шептаться, поверяя друг другу самое заветное.

– Он ведь исполняет все ваши желания… Зачем вы так жестоки к нему?! Объясните мне, раз уж я решилась спросить! Вы его ненавидите?

Полина сидела, подложив под спину подушку, и держала Денизу за руку. Та вдруг залилась краской, растерявшись из-за заданного в лоб вопроса, и прошептала:

– Я люблю его!

– Как?! – изумилась Полина. – Но тогда все очень просто – скажите «да».

Дениза покачала головой. Нет, нет и нет! Она говорит «нет» именно потому, что любит Октава, но не желает ничего ему объяснять. Да, это смешно, но себя не переделаешь…

– Значит, вы хотите, чтобы он на вас женился? – спросила совершенно запутавшаяся Полина.

Возмущенная до глубины души, Дениза закричала, опровергая немыслимое предположение:

– Клянусь, я никогда не желала ничего подобного!.. Вы ведь знаете, что я не умею лгать!

– Черт возьми, дорогая, – увещевающим тоном произнесла Полина, – я вам верю, конечно верю, но, захоти вы стать женой Муре, вам следовало действовать именно так… История затянулась, он не отступается, вы упираетесь… Единственный выход – брак… Я обязана предупредить, все в «Счастье» уверены: вы морочите патрону голову, чтобы он предложил вам поход в ратушу. Боже, как же вы наивны!

Ей пришлось утешать Денизу, та повторяла, захлебываясь рыданиями, что уйдет из «Дамского Счастья», раз о ней говорят такие немыслимые вещи. Да, мужчина, любящий женщину, и правда должен на ней жениться, но она-то ничего не требует, ни на что не рассчитывает и хочет одного – жить спокойно, как все люди, ни с кем не деля печали и радости. Ей придется уйти.

В ту же самую минуту, внизу, Муре закончил инспекторский обход и решил отправиться на стройку, чтобы немного развеяться. За прошедшие месяцы рабочие возвели монументальный фасад, скрывавшийся за дощатым коробом. За дело взялась целая армия декораторов – мраморщики и гранитчики, мастера работ по фаянсу, мозаисты, началось золочение центральной группы над порталом, на цоколе закрепляли пьедесталы статуй, символизирующих промышленные города Франции. С утра до вечера на открытой для движения улице Десятого Декабря толпились зеваки, они ничего не могли разглядеть, но описывали друг другу фантастически прекрасные детали будущего дворца торговли, открытие которого произведет в Париже фурор и революцию. Здесь, на этой стройке, где завершалось осуществление мечты, Муре как никогда остро ощутил тщету всего сущего. При мысли о Денизе перехватывало дыхание, она была болезнью, огнем, выжигавшим душу изнутри. Он ушел, не произнеся ни одного похвального слова, оставив за спиной отвращение к собственному успеху, опасаясь, что кто-нибудь заметит его слезы… Этот фасад казался ему маленьким, похожим на замок из песка, построенный малышом на морском берегу. Его можно растянуть между предместьями Парижа, взметнуть к звездам, но пустоту в сердце заполнит лишь короткое слово из уст Денизы. Слово «да».

Муре закрыл за собой дверь кабинета и разрыдался. Он не понимал Денизу, не мог угадать ее желаний и больше не решался предлагать деньги. В голове вольнолюбивого молодого вдовца забрезжила идея предложить девушке руку и сердце. Муре чувствовал себя бессильным. Он был несчастен.

Однажды ноябрьским утром, когда Дениза отдавала первые распоряжения продавщицам своего отдела, у прилавка появилась служанка Бодю и сообщила, что у мадемуазель Женевьевы была очень плохая ночь и она хочет немедленно увидеться с кузиной. Бедняжка чувствовала себя все хуже и два дня назад слегла окончательно.

– Передайте, что я немедленно буду.

Женевьеву доконало внезапное исчезновение Коломбана. Не выдержав насмешек Клары, он сначала перестал ночевать в доме, потом им овладела болезненная, безумная страсть, свойственная многим замкнутым и целомудренным молодым людям. Он сделался игрушкой наглой девицы, и в понедельник Бодю получил от него прощальное послание, написанное продуманными фразами, какими излагает свои мысли человек, давно решивший лишить себя жизни. Не исключено, что Коломбан все хитро рассчитал с одной только целью – избежать нежеланного брака. Дела в суконной лавке были так же плохи, как и состояние его невесты, вот мерзавец и улучил момент, чтобы порвать с прежней жизнью, но выглядеть при этом в глазах окружающих жертвой роковой любви.

Госпожа Бодю была одна в «Старом Эльбёфе», когда появилась Дениза. Маленькая женщина с бескровным лицом неподвижно сидела за кассой, охраняя тишину пустой лавки. Приказчиков у Бодю не осталось, служанка, помимо привычных обязанностей, обмахивала пыль с полок. Недалек был день, когда вместо нее придется взять обычную кухарку. С темного потолка веяло холодом, ни одна покупательница не открывала двери тонувшей во мраке лавки, невостребованные рулоны тканей впитывали селитру отсыревших стен.

– В чем дело, тетя? – сдавленным голосом спросила Дениза. – Женевьеве хуже?

Пожилая женщина ответила не сразу, из ее глаз потекли слезы, и она простонала:

– Не знаю… Мне ничего не говорят… Ничего… Боюсь, все кончено… Кончено!

Несчастная обвела затравленным взглядом магазин, как будто провожала в иной мир и дочь, и свой дом. Семьдесят тысяч франков, полученные за Рамбуйе, растаяли за два года, поглощенные борьбой с заклятым конкурентом. «Дамское Счастье» начало торговать мужскими драпами, охотничьими бархатами, ливреями, и, борясь с гигантом, старый суконщик тратил больше, чем мог себе позволить. Широчайший ассортимент мольтонов и фланелей соперника окончательно его добил. Долги росли, и Бодю пошел на крайнюю меру, заложив старый дом на улице Мишодьер, где его прапрадед старик Фине основал свою компанию. Крах был вопросом времени, нет – дней, потолки готовились обратиться в прах и рухнуть на головы людей. Так ураган утаскивал прочь хижину древнего варвара.

– Отец наверху, – дребезжащим голосом произнесла госпожа Бодю. – Мы дежурим по два часа, сменяя друг друга, кто-то ведь должен караулить лавку. На всякий случай, ведь, по правде говоря…

Она не договорила – бессильно махнула рукой… Бодю закрыли бы окна ставнями, если бы не исконная гордость за свой старинный торговый дом и невозможность опозориться перед соседями по кварталу.

– Я, пожалуй, поднимусь, тетя, – сказала Дениза, всей душой сострадая тупому отчаянию, заполнившему комнаты и пропитавшему ткани на полках.

– Поторопись, девочка… Она ждет… спрашивала о тебе всю ночь… Хочет сказать что-то важное.

В этот момент появился Бодю. Его глаза налились кровью, лицо стало желто-зеленым – печень у старика шалила, – и Дениза мысленно ахнула.

– Она спит, – сказал он тихим голосом, словно боялся, что его услышит лежащая наверху дочь, тяжело опустился на стул, вытер пот со лба и порывисто выдохнул, как человек, отстоявший смену у станка. Повисла невыносимо долгая пауза, потом старик сказал племяннице:

– Сейчас сама все увидишь… Спящая, она кажется выздоровевшей.

Они снова замолчали. Мать с отцом смотрели друг на друга, потом Бодю продолжил вполголоса, превозмогая боль, не называя имен и ни к кому не обращаясь:

– Клянусь честью, никогда бы не поверил!.. Он последыш, я воспитывал его как сына. Скажи мне кто: «Они и его у тебя заберут, он тебя предаст…» – я бы ответил: «Раньше небо упадет на землю!» Но этот болван покинул нас!.. А ведь мог стать хорошим коммерсантом, я делился с ним всеми моими идеями! И ради кого?! Ради шлюхи, куклы из витрины сомнительной лавчонки!.. Это сводит меня с ума…

Он качал головой, вперив взгляд во влажные плиты пола, стертые подметками многих поколений покупательниц.

– И знаете что? – добавил он так же тихо. – Иногда я чувствую себя виноватым во всех бедах. Наша Женевьева не может встать с постели, у нее сильный жар – по моей вине. Я должен был забыть о гордыне и глупом упрямстве и немедленно поженить их, наплевав на честь торгового дома! Сейчас у Женевьевы был бы любимый муж, и их молодость совершила бы чудо, которое не удалось мне… Я сумасшедший старик и ничего не заметил, не понял, что из-за подобных вещей девушки заболевают… И ведь отличный был парень: прирожденный торговец, честный, аккуратный во всем, словом, мой выученик…

Бодю вскинул голову, его лицо просветлело, он забыл о предательстве Коломбана. Денизе было больно слышать, как дядя обвиняет себя. Этот человек, раньше ворчливый и властный, плакал и выглядел жалким и униженным.

– Прошу вас, не ищите ему оправданий… Он никогда не любил Женевьеву и, если бы вы решили поторопиться со свадьбой, сбежал бы в тот же момент. У нас был тяжелый разговор… он знал, как страдает кузина, и все-таки не остался. Не верите мне – спросите тетушку, она подтвердит.

Госпожа Бодю молча кивнула. Лицо суконщика помертвело, он ослеп от рыданий и пробормотал:

– Это у него от отца; тот умер прошлым летом и до последнего бегал за потаскухами.

Старик оглядел темные углы лавки, пустые прилавки, забитые товаром полки и посмотрел на жену, все еще сидевшую за кассой в тщетном ожидании испарившихся покупателей.

– Все кончено… – мертвым голосом констатировал Бодю. – Они уничтожили наше дело, а теперь одна из тамошних мерзавок убивает Женевьеву.

Разговор исчерпал себя. Грохот колес ехавших мимо экипажей проникал в душную, с низким потолком, комнату, как грохот погребальных барабанов. Угрюмую печаль старой умирающей лавки внезапно нарушил глухой стук со второго этажа. Женевьева проснулась и звала родителей, колотя палкой об пол.

– Поторопимся! – встрепенулся Бодю. – И улыбайся, чтобы она ничего не заметила.

Поднимаясь по ступеням, суконщик яростно стирал со щек следы слез, а когда открыл дверь, раздался слабый испуганный голос:

– Боже, я не хочу оставаться одна… Умоляю, не оставляйте меня одну… Мне страшно…

При виде Денизы Женевьева успокоилась и даже сумела улыбнуться.

– Вот и вы, наконец-то!.. Я жду со вчерашнего дня, думала, вы тоже меня бросили!

Зрелище, представившееся глазам Денизы, вызывало острую жалость. Окна маленькой комнатки ее кузины выходили во двор, свет был тусклый, рассеянный. Сначала родители поместили дочь в свою спальню, окнами на улицу, но вид «Дамского Счастья» огорчал больную, и пришлось об этом забыть. Девушка так исхудала, что тела под простынями как будто не было вовсе. Ее руки, иссушенные чахоткой, ни на секунду не оставались в покое, словно больная неосознанно что-то искала. Черные волосы, предмет ее гордости, казались еще гуще и словно бы высасывали жизненные соки из бескровного личика. Последняя представительница уважаемого торгового рода Парижа уходила в мир иной, и сердце Денизы обливалось кровью от жалости. Она не отводила взгляда и ничего не говорила, боясь разрыдаться, потом собралась с силами и спросила тихо и нежно:

– Я пришла сразу, как узнала… Чем вам помочь? Мне остаться?

Женевьева дышала коротко и поверхностно, тонкие пальцы судорожно обирали складки покрывала, но смотрела она на Денизу не отрываясь.

– Спасибо, кузина, я ни в чем не нуждаюсь. Мне просто хочется обнять вас.

Глаза бедняжки опухли от пролитых слез. Дениза порывисто наклонилась и расцеловала Женевьеву в обе щеки, внутренне содрогнувшись от болезненного жара, исходившего от тела страдалицы. Девушка обвила ее шею руками и не отпускала, ища помощи и сочувствия, потом взглянула на отца.

– Если у вас есть дела, дядя, я останусь здесь, – сказала Дениза.

– Нет-нет, зачем же…

Женевьева все так же пристально смотрела на Бодю, который не мог стронуться с места, но в конце концов понял, чего хочет дочь, и молча покинул комнату. На лестнице раздались его тяжелые шаги.

– Скажите мне, он и эта женщина… они вместе? – спросила Женевьева, схватив кузину за руку и притягивая ее на свою кровать. – Да, я просила вас прийти, потому что никто другой не скажет мне правды… Они теперь живут вместе?

Дениза сдалась под градом вопросов и пересказала кузине ходившие по магазину слухи. Коломбан быстро надоел Кларе, и она указала ему на дверь. Он был в отчаянии, повсюду ее преследовал, вымаливая свидание, и выглядел совсем жалко. Поговаривали, что его берут на работу в «Лувр».

– Если вы так сильно любите Коломбана, можете получить его обратно, – продолжила она, надеясь утешить умирающую последней надеждой. – Выздоравливайте поскорее, он повинится, и вы поженитесь.

Женевьева впитывала эти слова с такой страстью, что едва не села на кровати, но ей не хватило сил. Голова упала на подушку, она беспомощно всплеснула руками.

– Перестаньте, я знаю – со мной покончено… Папа все время плачет, и я молчу, чтобы маме не стало хуже, а вас позвала, потому что боялась не пережить эту ночь… Всемилостивый Боже, он ведь даже не обрел счастья!

Дениза принялась жарко убеждать Женевьеву, что ее состояние не безнадежно, но та вдруг отбросила одеяло жестом непорочной девы, которая не боится смерти и потому ничего не скрывает.

– Взгляните на меня… – прошептала она. – Разве я не права?

Дениза отпрянула, как будто вдруг испугалась осквернить мощи. Невеста износилась за время тщетного ожидания и стала похожа на хрупкого ребенка. Женевьева с трудом прикрылась и сказала:

– Сами видите, я больше не женщина… Было бы нечестно желать его.

Они смотрели друг на друга и молчали, не в силах нарушить тишину. Наконец Женевьева произнесла:

– У вас много дел, ни к чему тратить на меня время. Спасибо, что объяснили все без утайки, я довольна. Если увидите Коломбана, передайте, что я больше не держу на него зла… Прощайте, милая кузина. Обнимите меня покрепче в последний раз.

Дениза подчинилась и сделала еще одну попытку утешить Женевьеву:

– Не преувеличивайте, вам нужен хороший уход, только и всего.

Умирающая упрямо покачала головой, улыбнулась без печали и попросила:

– Возьмите палку и постучите в пол, чтобы папа вернулся… Мне страшно, когда я одна…

Бодю сразу же поднялся, и Женевьева почти весело крикнула в спину Денизе:

– Не приходите завтра! Увидимся в воскресенье и сможем побыть вместе до вечера.

Назавтра в шесть утра Женевьева скончалась после ужасной четырехчасовой агонии. Хоронили ее в субботу, над озябшим городом висело неопрятное серое небо, воздух был влажным и густым. Затянутый белым полотном «Старый Эльбёф» оставался единственным светлым пятном на улице, зажженные свечи походили на вечерние звезды. Гроб украсили венком из мелких жемчужин и большим букетом белых роз. Этот узкий, почти детский гробик стоял на ведущей к дому дорожке, на уровне тротуара, так близко от сточной канавы, что колеса проезжавших мимо экипажей успели забрызгать обивку. Весь старый квартал пропитался сыростью и пророс плесенью. По грязному тротуару, расталкивая друг друга, торопливо шли парижане.

Дениза с девяти утра была с теткой, выплакавшей все глаза, – та попросила племянницу приглядеть на церемонии за дядей. Бодю был совершенно подавлен и заторможен, что очень напугало родных. Улицу заполнили люди. Все мелкие торговцы квартала решили выказать уважение и сочувствие семье. Это была демонстрация против «Дамского Счастья», ведь именно его они считали виновником мучений Женевьевы. Собрались все жертвы «чудовища»: Бедоре с сестрой, трикотажники с улицы Гайон, меховщики братья Ванпуй, игрушечник Делиньер, мебельщики Пио и Ривуар. Мадемуазель Татен, потерявшая бельевой магазин, и перчаточник Кине тоже сочли своим долгом приехать, она – из Батиньоля, он – с площади Бастилии (оба теперь работали продавцами). Похоронные дроги опаздывали из-за оплошности кучера, и одетые в траур люди месили грязь, с ненавистью глядя на «Счастье». Ярко сверкавшие витрины будто бросали вызов «Старому Эльбёфу» своей красотой и веселостью. За стеклами время от времени мелькали лица любопытствующих приказчиков, но сам колосс хранил безразличие разогнавшейся до предела машины, не осознающей, что она может ненароком кого-нибудь покалечить, а то и лишить жизни. Дениза поискала глазами брата. Жан нашелся перед лавкой Бурра, девушка подошла и сказала, что ему придется поддержать дядю, если тот устанет или у него вдруг откажут ноги. Юноша с некоторых пор выглядел озабоченным, даже мрачным, словно его что-то мучило. Он был в черном сюртуке, держался очень достойно, но его глаза были печальны, чему Дениза очень удивилась: она не думала, что брат был так сильно привязан к кузине. Пепе остался у госпожи Гра – девушка не хотела огорчать малыша, но пообещала забрать его после обеда, чтобы вместе навестить дядю и тетю.

Время шло, а катафалка все не было, и Дениза начала нервничать. Она смотрела на горящие свечи и вдруг услышала за спиной знакомый голос. Бурра махнул рукой торговцу каштанами, чья будка примостилась у винного магазина, на противоположной стороне улицы, и сказал:

– Мне нужна ваша помощь, Вигуру… Я запираю лавку, так что, если кто вдруг явится, попросите заглянуть в другой раз, хотя я почти уверен, что никто не придет!

Он остался ждать гробовщиков у бровки тротуара, вместе со всеми остальными. Огорченная Дениза бросила взгляд на его магазинчик, выглядевший заброшенным. Линялые зонты и почерневшие от копоти трости остались единственным украшением витрины. Бурра сделал попытку улучшить интерьер, покрасил стены в светло-зеленый цвет, повесил зеркала, позолотил вывеску, но вся эта фальшивая роскошь на развалинах быстро запачкалась, потрескалась и выглядела жалко. Старые трещины проступили, как морщины на загримированном лице, влага разъела позолоту, но упрямый магазинчик все еще держался, прилепившись к боку «Дамского Счастья», как уродливая бородавка, которую никак не удается свести.

– Жалкие мерзавцы! – проворчал Бурра. – Даже похоронить девочку спокойно не дают!

Появившийся катафалк задел лакированный борт фургона «Дамского Счастья», запряженного парой великолепных рысаков. Старик взглянул на Денизу из-под насупленных бровей, и она увидела в его глазах гнев и ненависть.

Процессия тронулась в путь по глубоким лужам среди внезапно установившейся тишины – фиакры и омнибусы как по команде замерли на месте. На площади Гайон взгляды провожающих обратились на окна огромного магазина. К чести персонала будь сказано, всего две легкомысленные продавщицы глазели на катафалк с белым гробом, радуясь развлечению. Бодю шагал тяжело, словно бы машинально передвигая ноги, но отказался взять под руку Жана. В конце процессии двигались три траурных экипажа. На углу улицы Нёв-де-Пти-Шан к кортежу присоединился бледный и как-то вдруг ужасно постаревший Робино.

В церкви Святого Роха было много женщин, торговок из квартала, побоявшихся давки и потому не побывавших у дома покойницы. После отпевания все отправились на Монмартрское кладбище, хотя путь туда был неблизким и пришлось снова пройти мимо «Дамского Счастья». Это могло показаться наваждением: тело бедняжки обнесли вокруг торгового дома, как обносили вокруг баррикады первую жертву, застреленную в дни революционного бунта. У входа в «Дамское Счастье» хлопали флагами на ветру полотнища красной фланели, ковры цвели, как огромный кровоточащий букет из роз и пышных пионов. У Денизы страшно устали ноги, горе теснило грудь, она мучилась сомнениями. На улице Десятого Декабря пришлось сделать еще одну остановку – леса на новом фасаде мешали движению. Дениза заметила старика Бурра, хромавшего рядом с колесом, и подумала: «Он ни за что не доберется до кладбища!» – помахала рукой, и он после секундной паузы забрался в экипаж.

– Проклятые колени, – пробормотал он. – Чего отодвигаетесь? Ненавидят не вас…

Он был гневлив и одновременно дружелюбен, как в лучшие времена, ворчал, что «этот дьявол Бодю еще куда как крепок, раз даже несчастье с дочкой не свалило его с ног». Процессия медленно двинулась вперед, и Дениза, высунув голову в окошко, разглядела дядю. Он не сдавался – шел за катафалком и вроде бы задавал темп траурному шествию. Девушка откинулась на спинку сиденья и приготовилась слушать бесконечный монолог торговца зонтами, сопровождаемый мерным стуком колес.

– Вот ты скажи, разве полицейские не обязаны освобождать дорогу?! Полтора года проклятые строители не дают нам ни пройти, ни проехать по-человечески! Вчера там убился еще один человек, а хозяевам и дела нет! Захотят расширить свои владения, будут перекидывать мосты через улицы, иначе ничего не выйдет. Говорят, у вас теперь две тысячи семьсот служащих, а оборот – сто миллионов в год… Сто миллионов! Иисус милосердный! Сто миллионов!

Денизе нечего было ответить. На улице Шоссе-д’Антен их снова задержало скопление экипажей. Бурра вещал, забыв о присутствии девушки и глядя в пустоту. Он не понимал, почему компания Муре взяла верх, но признавал, что старая торговля проиграла.

– Наш несчастный Робино разорился и стал похож на утопленника… Бедоре и Ванпуям тоже недолго осталось, всем нам переломали ноги. Делиньер сдохнет от апоплексии, у Пио и Ривуара желтуха. Хорошенькая компания живых мертвецов провожает бедняжку в последний путь! Прохожие потешаются, глядя на проигравших… И похоже, это еще не конец, зачистка продолжится… Подлецы открывают отделы цветов, модных изделий, парфюмерии, обуви и еще черт знает чего. Гронье, парфюмер с улицы Граммон, может закрываться уже сегодня, а за обувщика Нода с улицы д’Антен я и десяти франков не дам. Крах вползает и на улицу Сент-Анн: не пройдет и двух лет, как с насиженных мест выкинут Лакассаня, он торгует перьями и цветами, и такую известную сегодня шляпницу, как госпожа Шадёй… Потом настанет черед остальных! Все в квартале пострадают. Раз приказчики из «Счастья» собираются торговать мылом и галошами, им остался один шаг до жареной картошки. Клянусь честью, мир сошел с ума!

Кортеж пересекал площадь Трините. Дениза видела в окошко, что катафалк уже поднимается по улице Бланш. Ей чудился топот ведомого на бойню стада – это шагал обанкротившийся квартал. Стоптанные башмаки торговцев, чавкая по черной грязи парижской мостовой, издавали дробный звук. А голос Бурра звучал глухо, старик говорил медленно, будто пытался пешком одолеть крутой подъем.

– Со мной все ясно… Но в него я вцепился крепко и уж не выпущу. Он снова проиграл апелляцию. Мне это дорого стоило! Процесс тянется два года, пришлось платить поверенным и адвокатам! Но под моей лавкой ему не пройти – судьи постановили, что подобная работа – не текущий ремонт. А этот хотел оборудовать там гостиную с ярким газовым светом и точнее оценивать цвета тканей, ему, видите ли, понадобилось соединить отдел трикотажа с отделом сукна! Он не успокоится, не допустит, чтобы старая развалина вроде меня встала ему поперек пути. И это притом, что все молятся на его богатство… Никогда! Я никогда не уступлю давлению, хотя негодяй скупает мои векселя и наверняка учинит какую-нибудь каверзу. Мы не договоримся, на его «да» я отвечаю «нет» и буду повторять это снова и снова. Даже из гроба…

От бульвара Клиши процессия начала двигаться быстрее, всем неосознанно хотелось как можно скорее попасть на кладбище и зарыть в землю бедняжку Женевьеву. Бурра умолчал лишь о том, что стал беден как церковная мышь, затеяв тяжбу с Муре, что держится, несмотря на опротестованные векселя, но скоро пойдет на дно. Дениза все знала и очень жалела старика.

– Полно возмущаться, господин Бурра, – шепнула она. – Я могу все уладить…

Он гневно отмахнулся:

– Прекратите, это никого не касается… Вы хорошая девочка и задали жару человеку, который полагал, будто сможет купить вас, как поступил с моим домом. Но что бы вы сказали, посоветуй я вам сказать «да»? Ну, чего молчите? Уверен, вы бы меня послали куда подальше… Если я говорю «нет», то и вы не суйте нос в мои дела!

Экипаж остановился на подъездной дорожке, старик и девушка вышли. Семейный склеп Бодю находился на первой аллее, с левой стороны. Церемония продлилась несколько минут. Жан оттеснил дядю от края ямы, когда тот зачем-то попытался заглянуть туда. Люди, шедшие за катафалком, стояли у соседних могил и выглядели больными уродами под небом цвета дорожной грязи. Когда гроб осторожно соскользнул в могилу, багровые щеки побледнели, заострившиеся от недоедания носы опустились, веки, пожелтевшие от дурной работы печени, дрогнули.

– Лучше бы нам всем прямо сейчас укрыться в этой яме, – сказал Бурра Денизе, не отходившей от него ни на шаг. – Вместе с малышкой мы хороним весь квартал… Я совершенно уверен, что нашей торговлишке самое место на крышке гроба, рядом с белыми розами.

Дениза посадила дядю и брата в экипаж и повезла их домой. Девушку одолевали мрачные мысли. Она спросила Жана, почему он так бледен, не заболел ли, часом, а поняв, что дело снова в женщине, сделала ему знак молчать и достала кошелек. Молодой человек отказался, с печальным видом покачав головой: на сей раз все серьезно, племянница богатого кондитера отвергает его, даже букетик фиалок отказывается принять. Во второй половине дня неприятности продолжились: забирая Пепе от госпожи Гра, она услышала от почтенной женщины, что мальчик не может дольше оставаться у нее, он слишком большой. Они отправились к Бодю, и Дениза едва не расплакалась, увидев, как мрачно выглядит «Старый Эльбёф». Лавка была закрыта, чета Бодю сидела в глубине маленькой комнаты, где даже забыли зажечь газ, а ведь в этот зимний день рано стемнело. Дом, где остались одинокие старики, медленно разрушался. Смерть дочери, несчастье, заполнившее все темные углы, грозило обрушить старые, подгнившие от сырости балки. Бодю как заведенный ходил вокруг стола, напоминая слепую лошадь на молотилке. Его жена сидела на стуле в позе тяжелораненого солдата, истекающего кровью. Оба не заплакали, когда Пепе целовал их в холодные щеки, а Денизу душили тяжелые рыдания.

Вечером этого бесконечного печального дня Муре вызвал девушку в свой кабинет, чтобы обсудить детский костюмчик, который он собирался запустить в производство, этакий полушотландский-полузуавский наряд. Она не сумела сдержать чувства – чужие страдания камнем легли ей на сердце – и завела речь о Бурра, который уже потерял все, что имел, а его готовятся добить. Как только прозвучала фамилия торговца зонтами, Муре дал волю гневу. Старый безумец (так он называл Бурра) омрачал ему жизнь, портил его триумф идиотским упрямством, не желал продавать дом, нет – жалкую лачугу! – единственный кусочек территории, уже принадлежащий ему по праву! Ситуация грозила обернуться кошмаром: любую девушку, посмевшую вступиться за бедолагу, немедленно выставили бы за дверь, ибо в данный момент Муре испытывал одно-единственное зверское желание – растоптать хибару Бурра. Чего от него хотят, в конце-то концов?! Разве можно оставить эту безобразную нашлепку на торце «Счастья»? Нет, она должна испариться как по волшебству и не заступать дорогу магазину. Старик упорствует? Тем хуже для него! Предложение дошло до ста тысяч франков. Разве это не справедливые отступные? Он, Муре, между прочим, платит не торгуясь; будь у Бурра хоть капля сообразительности, он не стал бы мешать ему закончить строительство! Никто не бросается наперерез локомотиву, чтобы остановить прокладку железных дорог. Дениза слушала, опустив глаза, и не возражала: у нее имелись только доводы сердца. Бурра так стар, банкротство его убьет – что, если дождаться естественного конца? Муре заявил, что бессилен, что совет акционеров решил «положить конец безобразию» и поручил действовать Бурдонклю. На это Денизе было нечего возразить, как бы сильно она ни жалела милых ее сердцу людей.

После затянувшейся мучительной паузы Муре заговорил о Бодю; он очень сочувствовал их потере.

– Ужасно, что на хороших честных людей ополчилась судьба… но по большому счету они сами виноваты. Старый трухлявый дом убил дочь и может стать общей могилой для стариков. Я раз двадцать предсказывал такой исход, вы не откажетесь подтвердить, что имели поручение предупредить вашего дядюшку о несчастье, если он не откажется от старческих капризов. Катастрофу не остановить, я не стану спасать квартал ценой собственного разорения. Закрой я «Счастье», рядом тут же вырастет другой большой магазин. Идеи витают в воздухе, за промышленными городами будущее, нынешний век сметет с лица земли все, что осталось от прошлого.

Муре разгорячился, стал пылко красноречив, защищаясь от нападок тех, кто по воле рока попал в жернова прогресса. Он руководствовался принципом «хороните ваших мертвецов…» и одним движением руки отправлял в общую могилу труп древней торговли, чьи зловонные, с прозеленью, останки позорили солнечные улицы нового Парижа. Муре не испытывал стыда за то, что следовал велению времени, и считал, что Денизе известны побудительные причины его поведения, ведь она любит жизнь, и ее увлекают дела, задуманные с размахом, когда двери настежь и все широко рекламируется.

Дениза выслушала страстный монолог молча и удалилась в смятении.

Ночью она мучилась кошмарами, вертелась с боку на бок под одеялом. Ей чудилось, что она вернулась в детство, очутилась в Валони, в любимом саду, и горько плачет, видя, что славки поедают пауков, а те, прежде чем попасть в клюв, заманивают в паутину бедных мух. Получается, смерть нужна, ее заботами земля становится тучной, а люди, зная, что умрут, ожесточенно борются за жизнь и вечно уничтожают друг друга. Она вдруг оказалась на кладбище, где опускали в жидкую грязь Женевьеву, а потом будто бы сидела в мрачной столовой с дядей и тетей. И тут вязкую тишину нарушил глухой шум: обрушился дом Бурра, подмытый грунтовыми водами. На несколько мгновений все успокоилось, потом новый обвал… один, другой, третий. Робино, Бедоре с сестрой, Ванпуи, вся мелкая торговля квартала Сен-Рок исчезла, сокрушенная киркой прогресса. Казалось, рядом разгружают телеги с гравием или щебнем. Волна печали затопила сознание и разбудила девушку. Господь милосердный, сколько бед, какие мучения! Рыдающие семьи, бездомные старики… Душераздирающие трагедии банкротств! Она никого не могла спасти и, к ужасу своему, понимала, что так и должно быть, здоровье завтрашнего Парижа обеспечат отбросы старой цивилизации. Небо за окном посветлело, и Денизе стало легче. Она лежала с открытыми глазами в плену ночной печали и осознавала закономерность происходящего. Кровавая жатва свершилась, любой революции нужны жертвоприношения, движение вперед возможно только по трупам, страх оказаться злым гением для близких обернулся горькой жалостью и тоской перед лицом неизбежных бедствий, тяжелых, как муки появления на свет нового поколения. Она искала выход, думала, как поступить, чтобы спасти от уничтожения хотя бы самых близких.

Перед мысленным взором Денизы возникло вдохновенное лицо Муре с ласковыми глазами. Он ни разу ни в чем ей не отказал, значит пойдет и на возмещение убытков – конечно, в разумных размерах. Мысли Денизы путались, она пыталась понять его побуждения. Девушка знала, как он жил до встречи с ней. Октав был расчетлив, использовал женщин, заводил любовниц, чтобы пробиться наверх, завел роман с госпожой Дефорж, желая ближе сойтись с бароном Хартманом. У него были интрижки с девушками вроде Клары, он покупал ласки и тут же забывал тех, кто доставил ему удовольствие. Муре начинал как искатель любовных приключений, над ним подшучивал весь магазин, а потом соблазнитель превратился в гения торговли, прирожденного победителя. Дениза не забыла, что когда-то он часто лгал, был расчетлив в отношениях, а холодность скрывал за нарочитой предупредительностью. Теперь он мучился по ее вине, и страдание его облагородило. Октав жестоко наказан за то, что был высокомерен с женщинами, но грехи уже искупил.

Этим утром хозяин «Дамского Счастья» пообещал, что, как только чета Бодю и старик Бурра сдадутся, он выплатит им компенсацию, размер которой она сочтет разумным. Время шло, девушка почти каждый день после обеда забегала к родственникам, оживляя их дом смехом и жизнерадостностью. Больше всего ее беспокоило состояние тетки, которая после смерти Женевьевы так и не пришла в себя окончательно, жизнь медленно утекала из нее. На вопрос о самочувствии она удивленно отвечала, что ничуть не страдает, только все время хочет спать. Соседи сокрушенно качали головами: несчастная ненадолго разлучилась с дочерью!

Как-то раз Дениза возвращалась домой, свернула к площади Гайон и вдруг услышала душераздирающий крик. Началась паника, люди побежали, гонимые страхом, любопытством и сочувствием. Коричневый омнибус, курсирующий между площадью Бастилии и кварталом Батиньоль, свернул на улицу Нёв-Сент-Огюстен и у фонтана переехал мужчину. Кучер вскочил на козлах и резко натянул поводья, пытаясь осадить вороных, лошади упирались, вставали на дыбы, а он кричал и ругался, как пьяный матрос:

– Черт возьми! Дьявольщина! Куда ты смотрел, идиот проклятый?!

Омнибус остановился. Зеваки окружили раненого, случайно оказавшийся рядом полицейский опрашивал пассажиров империала, свесившихся вниз, чтобы разглядеть место происшествия, кучер яростно жестикулировал, задыхаясь от негодования.

– Надо же мне было встретить такого недотепу! Я кричал ему: «Убирайся!» – а он возьми да кинься под колеса!

Какой-то рабочий, маляр, красивший вывеску магазина напротив, прибежал с кистью в руке и гаркнул, перекрывая всеобщий гвалт:

– Успокойся, друг! Я все видел, он сам бросился!.. Головой вперед… Еще одному жить стало невмоготу!

Раздались другие голоса, все сошлись на том, что несчастный хотел покончить с собой. Сержант писал протокол, перепуганные дамы спускались на землю и торопились прочь, унося в душе пережитый ужас момента, когда омнибус тряхнуло и колеса наехали на что-то мягкое. Дениза, напротив, подошла совсем близко. Она жалела всех бедолаг и несчастных – раздавленных собак на дороге, лошадей, исхлестанных кнутом, кровельщиков, упавших с крыши. Все оказалось просто ужасно: она узнала жертву.

– Это господин Робино! – горестно воскликнула она.

Полицейский немедленно допросил девушку, она назвала фамилию, профессию и адрес пострадавшего. Благодаря сноровке кучера, чуть отвернувшего омнибус в сторону, под колеса попали только ноги пострадавшего, хотя обе, скорее всего, оказались сломанными. Четыре добровольца перенесли Робино в аптеку на улице Гайон, а омнибус медленно тронулся в путь.

– Ну и день, ну и день, врагу не пожелаешь! – бурчал кучер, нахлестывая кнутом лошадок.

Дениза отправилась следом за Робино. Врача все еще не нашли, а фармацевт заявил, что непосредственной опасности нет и будет правильнее отправить раненого домой, тем более что живет он недалеко. Кто-то пошел в полицейский участок за носилками, а Дениза решила предупредить госпожу Робино о несчастье с мужем. Ей с большим трудом удалось пробраться сквозь толпу зевак, столпившихся в дверях аптеки. Люди все прибывали, каждый жаждал взглянуть на жертву, дети и женщины поднимались на цыпочки, тянули шеи, отпихивали друг друга локтями. Вновь прибывшие выдавали свои версии: уходя, Дениза услышала историю о муже, которого любовник жены выбросил из окна.

Девушка свернула на улицу Нёв-де-Пти-Шан и издалека увидела на пороге шелковой лавки госпожу Робино. Она остановилась и недолго поговорила с бедняжкой, пытаясь смягчить удар. В магазине царила атмосфера разора и запустения. Развязка неравной схватки была очевидна всем: дирекция «Дамского Счастья» в очередной раз снизила цену на шелк на пять сантимов и добила конкурента – последним «доводом короля» стали четыре франка и девяносто пять сантимов, и Гожан познал собственное Ватерлоо. Последние два месяца стали для Робино худшими в жизни: он всячески пытался отсрочить банкротство.

– Я только что видела вашего мужа… на площади Гайон… – пробормотала Дениза, входя в лавку.

– Слава богу! – обрадовалась та. Снедаемая беспокойством, она то и дело бросала взгляды в сторону улицы. – Я жду его, он давно должен был вернуться. Утром явился Гожан, и они куда-то ушли вместе.

Жена Робино была очаровательная веселая женщина, хотя беременность ее изменила. Она очень уставала и часто говорила: «Зачем нам все это? Жили бы себе спокойно в маленькой квартире и уж на хлеб точно заработали бы»

– Дорогая моя девочка, – продолжила она с печальной улыбкой, – не стану вас обманывать… Дела идут так плохо, что мой муж перестал спать по ночам. Гожан снова завел разговор о просроченных векселях, чем ужасно его огорчил… А я, если не знаю, где Робино, просто умираю от беспокойства…

Женщина сделала шаг к двери, и Дениза придержала ее за руку. С улицы доносился гул голосов, приближалась толпа, сопровождающая носилки. Девушка заговорила, с трудом подыскивая слова утешения:

– Только не волнуйтесь, опасности нет… Я видела вашего мужа на площади, с ним произошло несчастье… Его сейчас доставят… Успокойтесь, умоляю!

Побледневшая госпожа Робино слушала Денизу, но смысл сказанного не доходил до бедняжки. Улица заполнилась людьми, кучера застрявших в пробке фиакров исходили злобой. Мужчины поставили носилки на землю перед магазином, чтобы распахнуть застекленные створки двери.

– Это несчастный случай, – повторила Дениза, решившая скрыть от бедняжки, что ее муж пытался убить себя. – Господин Робино стоял на тротуаре, у самой кромки, и случайно соскользнул под колеса омнибуса… Пострадали только его ноги, врача уже ищут, успокойтесь!

Беременная закричала, как раненое животное, ее пробрала крупная дрожь, потом она молча упала на колени рядом с носилками и ослабевшими руками раздвинула полотняные шторки. Мужчины остались ждать на улице, чтобы нести раненого, как только прибудет врач. Робино пришел в себя, и никто не решался тронуть его – при малейшем движении он чувствовал ужасную боль. Увидев жену, несчастный заплакал, она тоже рыдала и целовала мужа, глядя ему в глаза. На улице по-прежнему толпились зеваки. Глаза зрителей блестели от любопытства и возбуждения, работницы, потихоньку улизнувшие из мастерской, только что стекла витрин не выдавливали, лишь бы все разглядеть. Дениза находила неприличным подобный нездоровый интерес и сочла за лучшее закрыть магазин, опустив металлические жалюзи. Она повернула ручку, раздался жалобный скрежет, и ставни неторопливо поехали вниз, как театральный занавес, завершая последний акт пьесы. Вернувшись с улицы и закрыв за собой маленькую дверь, она увидела, что госпожа Робино отчаянно обнимает мужа в тусклом свете, проникавшем через два отверстия в металлической пластине. Обанкротившаяся лавка уходила в небытие, и только две звезды смотрели сверху на неожиданную и жестокую драму, разыгравшуюся на парижской мостовой. Наконец к госпоже Робино вернулся дар речи, и она запричитала:

– Ах, дорогой мой… Милый! Милый мой…

Она словно забыла все остальные слова, ее несчастный супруг всхлипнул и в приступе раскаяния повинился перед стоявшей на коленях беременной женой, навалившейся животом на носилки. Оставаясь в неподвижности, боли он не чувствовал, только покалеченные ноги как будто налились горячим свинцом.

– Прости, родная, я, должно быть, на время лишился рассудка… Поверенный заявил при Гожане, что завтра меня объявят несостоятельным должником, и стены как будто занялись огнем. Дальше я помню только, что спускался по улице Мишодьер, а вокруг кривлялись приказчики из «Счастья» и громадина грозилась раздавить меня… Омнибус вывернул из-за угла, я подумал о Ломме, о его руке и бросился под колеса…

Выслушав страшное признание, госпожа Робино тяжело осела на пол. Господь наш Спаситель, ее муж хотел свести счеты с жизнью! Она схватила за руку Денизу, потрясенную этой сценой. Раненый снова лишился чувств. Где же врач? Двое мужчин уже обошли весь квартал, после них на поиски отправился консьерж дома.

– Не волнуйтесь… Успокойтесь… – всхлипывая, повторяла Дениза, не зная, что еще сказать, и тут бедняжка решила выговориться, снять груз с души.

– Знали бы вы… Я виновата в его поступке. Он все время твердил: «Я тебя обокрал, деньги были твои…» По ночам ему снились обещанные шестьдесят тысяч, он вскакивал, весь мокрый от пота, и клял себя, называл бездарью. Мол, если ты пустоголовый, не рискуй чужим состоянием… Сами знаете, какой он нервный, мой Робино, какой неуравновешенный. Пугал меня, когда пересказывал свои видения, они и правда были ужасны… Робино очень меня любит, он хотел видеть жену богатой и счастливой, а не нищенкой в лохмотьях…

Женщина посмотрела на мужа, заметила, что тот открыл глаза, и запричитала:

– Дорогой мой, зачем, ну зачем ты так поступил?.. Думал, я дурная, корыстная женщина? Мы разорены? И что с того? Главное – быть вместе. Пусть все забирают. Мы куда-нибудь уедем… далеко, где ты больше о них не услышишь. Будешь работать, и все наладится.

Она уткнулась лбом в бледную щеку мужа. Оба молчали, не ведая своего будущего, но чувствуя невероятную нежность друг к другу. Лавка как будто уснула, убаюканная бледным сумраком, а за тонкой металлической шторой шумела улица. День был в разгаре: грохотали колеса экипажей, шагали по тротуарам парижане. Дениза каждые пять минут выглядывала наружу через выходившую в вестибюль дверцу и наконец воскликнула:

– Доктор!

Консьерж привел врача, молодого человека с живым взглядом. Он решил осмотреть раненого прямо на носилках. Оказалось, что сломана только левая нога и перелом чистый, без осколков, так что осложнений, надо думать, не будет. Раненого уже собрались перенести в спальню, но тут появился Гожан, желавший дать ему отчет: попытка спасти лавку Робино не увенчалась успехом, банкротство неотвратимо.

– Что стряслось? – тихим голосом спросил поверенный у Денизы, и она коротко ввела его в курс дела. Гожан растерялся, и тогда Робино подал голос:

– Я не в обиде, но часть вины лежит и на вас.

– Ну разумеется, старина! – откликнулся Гожан. – У нас обоих кишка оказалась тонка… Я тоже не нашел в себе мужества для сопротивления.

Носилки подняли с пола, и пострадавший, собрав остатки сил, возразил:

– Нет-нет, не согласен! Люди покрепче тоже сломались бы. Бурра и Бодю упрямы, они свой век отжили, но мы, молодые, принимаем новый порядок вещей!.. Прежний мир уходит, Гожан.

Робино унесли. Его жена обняла Денизу, и ее порыв был почти радостным: она освободилась от груза дел и ответственности. Гожан вышел вместе с Денизой и, убедившись, что их никто не слышит, признался: бедняга Робино прав. Глупо мериться силами с «Дамским Счастьем». Молодой человек знал: с ним будет покончено, если не получится вернуть расположение тех, кто сильнее. Накануне он пробовал подольститься к Ютену – тот собирался в Лион, – но особых надежд не питал и теперь решил попытать счастья с той, что обрела невероятное могущество.

– Начни я выкладываться в интересах других людей, меня поднимут на смех, ведь все, кто хоть что-то производят, устраивают аукцион наоборот, и выигрывает тот, чьи затраты меньше… Но да бог с ними! Вы сами как-то сказали, что производство должно ориентироваться на прогресс, совершенствовать организацию труда и использовать новые методы. Все наладится, если получится угодить публике.

– Вам следует поделиться своими соображениями с господином Муре… Он будет рад… Хозяин «Счастья» незлопамятен, а уж если вы скинете сантим с метра…

Госпожа Бодю покинула бренную землю ясным и солнечным январским днем. Две недели она не спускалась в лавку, и за товарами присматривала поденщица. Больная сидела на кровати, обложенная подушками. На бескровном лице живыми оставались только глаза, которые упрямо смотрели на стоящее напротив здание «Дамского Счастья». Мужа расстраивала ее одержимость, иногда он пытался задернуть шторы, но она отчаянным жестом останавливала старика, желая до последнего вздоха видеть монстра, погубившего ее семью. Он отнял у нее дом и дочь, теперь она уходила вместе со «Старым Эльбёфом», теряющим покупателей. В тот день, когда началась агония лавки, ей стало нечем дышать. Почувствовав приближение смерти, женщина потребовала, чтобы муж распахнул оба окна. Стояла теплая погода, солнце накинуло на «Дамское Счастье» золотое покрывало, но спальня супругов Бодю оставалась промозглой и сумрачной. Величественное, празднующее победу здание «Счастья», где за зеркальными окнами переходили из рук в руки миллионы франков, завораживало умирающую. Ее глаза медленно бледнели, цвет склонялся перед тьмой. Они остались открытыми после смерти, и в них стояли непролившиеся слезы.

Все мелкие торговцы квартала снова составили похоронную процессию. Братья Ванпуй пришли, хотя на обоих не было лица после декабрьских выплат, скорее всего последних в их карьере коммерсантов. Бедоре тяжело опирался на палку – из-за трудностей последнего времени у него обострилась язва. Делиньер пережил сердечный приступ, Пио и Ривуар шли молча, глядя под ноги, и выглядели кончеными людьми. Никто не решался завести разговор об отсутствующих: Кине, мадемуазель Татен, многих других, которым предстояло со дня на день «уйти под воду», и тем более о Робино, оказавшемся на ложе страданий. С жадным интересом обсуждалась участь следующих жертв: парфюмера Гронье, модистки госпожи Шадёй, флориста Лакассаня и обувщика Нода, – они пока держались, но в затылок им дышал дракон. Бодю шагал за катафалком, как усталый вол на бойню, в первом траурном экипаже сидел суровый седовласый Бурра.

Дениза выглядела подавленной; за последние две недели на нее свалилось много забот. Пепе она поместила в коллеж, а влюбленный до потери сознания Жан умолял сестру сосватать для него племянницу кондитера. Смерть тетки и следовавшие одно за другим банкротства разрывали ей сердце. Муре попытался утешить девушку, решив, что сделает для ее дяди и остальных пострадавших все, что она сочтет справедливым. Утром она рассказала ему, что Бурра уже стал бездомным, а Бодю закрывает лавку, после чего отправилась утешать стариков.

Бурра она нашла на улице Мишодьер, он стоял на тротуаре, напротив своего дома, откуда был изгнан накануне в результате каверзного трюка поверенного. Муре скупил векселя торговца зонтами и легко добился, чтобы его объявили несостоятельным, а потом приобрел на торгах право аренды. Таким образом, упрямый старик отдал за пятьсот франков то, что не пожелал уступить за сто тысяч. Архитектору, явившемуся с ватагой рабочих, чтобы снести дом, пришлось призвать полицейского комиссара, чтобы выдворить беднягу. Товар продали, из комнат вынесли мебель, сам он сидел, забившись в угол рядом с кроватью, и его из жалости не трогали, но дом разбирать начали. Сняли прогнившую черепицу, и потолки рухнули сами, стены трещали, а Бурра оставался на развалинах, пока не появились полицейские и не пригрозили ему. Старик ушел, провел ночь в меблированных комнатах, а утром вернулся.

– Господин Бурра… – тихонько позвала Дениза.

Он не услышал и не откликнулся, просто стоял, прожигая взглядом людей, уничтожавших фасад его домишки. Через пустые проемы окон виднелись внутренности хибары, убогие комнаты и почерневшая лестница, лет двести не видевшая солнца.

– А-а-а, это вы, – наконец ответил он, узнав Денизу. – Разбойники добились своего…

Девушка промолчала. Она тоже не могла отвести взгляд от поросших мхом камней, рушившихся на землю. Наверху, в углу, на потолке своей бывшей комнаты, она прочла имя «Эрнестина» – буквы вывели пламенем свечки – и вспомнила тогдашнюю трудную жизнь. В те дни в ее душе зародилось сочувствие ко всем бедам сирых и голодных. Рабочим надоело возиться со стеной, и они решили взяться за фундамент.

– Почему бы не прихлопнуть всех разом, а, девочка?! – Бурра хрипло рассмеялся.

Раздался громкий треск, и стена в падении накрыла развалины. Рабочие отбежали назад, понимая, что остальное вот-вот рухнет. Дом умирал – от старости, грязи, вековых дождей и печалей.

– Господь милосердный! – закричал старик, словно его ударили ножом в живот.

Он стоял, застыв, как жена Лота, и смотрел на освободившееся пространство – не мог поверить, что все закончилось в один момент. Боковая стена «Дамского Счастья» освободилась от уродливой прилипалы. Колосс раздавил букашку, одержал решающую победу над слабым и теперь мог занять весь покоренный островок. Прохожие затеяли разговор на повышенных тонах со строителями-разрушителями, ругательски ругавшими старые дома, пригодные разве что для убийства честных граждан.

Дениза попыталась увести Бурра:

– Не печальтесь, умоляю, вы не останетесь один на один с бедой. Он вас всем обеспечит…

Старик гордо распрямил плечи:

– Я ни в чем не нуждаюсь… Вас прислали они, верно? Ну так передайте, что папаша Бурра еще может трудиться и найдет работу везде и всюду… Надо же, что удумали! Захотели облагодетельствовать жертву на гильотине!

Дениза принялась умолять:

– Соглашайтесь, очень вас прошу, снимите камень с моей души!

Бурра покачал кудлатой головой:

– Нет, нет и нет, все кончено… Прощайте… Вы молоды, живите счастливо и не мешайте старикам отправляться на ту сторону, сохранив убеждения и идеалы всей жизни.

Он бросил последний взгляд на кучу обломков, повернулся и пошел по тротуару, тяжело прихрамывая. Дениза смотрела ему вслед, пока он не свернул к площади Гайон, и еще несколько секунд не двигалась с места, терзаясь жалостью к старому торговцу, а потом отправилась к дяде. Он был один в темном помещении «Старого Эльбёфа», служанка приходила утром и вечером, готовила еду и помогала управиться со ставнями. Случалось, что за целый день никто его не беспокоил, а если какая покупательница и заглядывала, суконщик не мог ее толком обслужить, путался, не находил нужный товар. Бодю жил в полумраке и одиночестве и все время расхаживал взад-вперед по лавке, снедаемый болезненной потребностью в движении, как будто оно могло убаюкать его боль.

– Вам легче, дядя? – спросила Дениза.

Бодю замер и тут же двинулся в путь от кассы к самому темному углу.

– Да, дорогая, спасибо…

Дениза искала и не находила ни утешительной темы, ни слов повеселее.

– Вы слышали шум на улице? – спросила она наконец. – На месте дома господина Бурра теперь развалины.

– И верно, – с удивлением пробормотал Бодю. – Что еще, кроме дома, это могло быть? Земля вздрогнула… Утром я увидел их на крыше и запер дверь.

Старик слабо махнул рукой, давая понять, что происходящее его не интересует. Каждый раз, возвращаясь к кассе, он бросал взгляд на пустую банкетку, обитую потертым бархатом, на которой «выросли» его жена и дочь. В другом конце комнаты он смотрел только на полки, где заканчивали свой век несколько штук сукна, утратившего товарный вид. Дом овдовел, любимые женщины умерли, торговля, к стыду хозяина, сошла на нет; остался старик с окаменевшим сердцем и растоптанной гордостью, клянущий себя за несчастья семьи. Он смотрел на закопченный потолок, вслушивался в тишину, сочащуюся из маленькой столовой, когда-то любимой им больше других комнат в доме, несмотря на вечную духоту. Звук его тяжелых шагов отражался от стен, оставаясь единственным звуком в старом жилище, и Бодю казалось, что он топчется на могиле, где лежит все, чем он когда-то дорожил.

Дениза собралась с силами и завела речь о том, ради чего решилась побеспокоить Бодю:

– Дядюшка, вы не можете тут оставаться. Необходимо что-то решать.

Старик ответил мгновенно:

– Ты, безусловно, права, девочка, но что я могу? Купить магазин никто не захотел… Однажды утром я просто запру дверь и уйду.

Девушка знала, что кредиторы приняли во внимание постигшее старика горе и решили все тихо, не объявляя его банкротом. Правда, после уплаты долгов у него не останется ни франка.

– А что будет дальше? – спросила она, не зная, как перейти к предложению, которое пока не смогла облечь в слова.

– Не знаю, – ответил он. – Уж верно, кто-нибудь даст мне приют.

Бодю изменил маршрут: теперь он мотался между столовой и витринами торгового зала, до невозможности запущенными. Он не смотрел на победительный фасад «Дамского Счастья», растянувшийся на всю длину улицы. У него не осталось сил даже на злобу.

– Знаете, дядя, – смущенно проговорила Дениза, – возможно, для вас найдется место… – Она запнулась, тяжело вздохнула и закончила: – Меня уполномочили предложить вам должность инспектора.

– Но где? – удивился Бодю.

– О боже! Конечно напротив… У нас… Жалованье – шесть тысяч франков, работа легкая.

Бодю вдруг остановился прямо перед племянницей, но не раскричался, а стал мертвенно-бледным и совершенно потерянным, как человек, смирившийся с приговором.

– Напротив, напротив… – повторил он рассеянно. – Приглашаете меня на работу?

Денизе передалось волнение старика. Она за миг вспомнила все: безнадежную битву между двумя торговыми заведениями, похороны Женевьевы, потом госпожи Бодю, «Старый Эльбёф», погубленный «Счастьем», – и мысль о том, что дядя будет прогуливаться по магазину в белом галстуке, показалась ей неприличной и совершенно нелепой.

– Разве это возможно, деточка? – спросил Бодю, прижимая к груди дрожащие руки.

– Нет, дядя, конечно нет! – закричала она, и этот ответ шел от ее честного и доброго сердца. – Это было бы ужасно… Умоляю, простите вашу глупую племянницу!

Суконщик возобновил хождение по кругу, тревожа кладбищенскую тишину своего жилища.

Дениза простилась с ним и ушла, а он все бродил и бродил по дому, как неприкаянная, попавшая в ловушку душа.

Эту ночь девушка тоже провела без сна. Она достигла апогея бессилия, даже самым близким не сумела помочь и теперь вынуждена присутствовать при торжестве вечно обновляющейся жизни. Она не сопротивлялась, но ее добрая душа оплакивала страдающее человечество. Она сама много лет назад попала в жернова Молоха, ее гнали, оскорбляли, терзали душу. Дениза до сих пор ужасалась тому, что стала избранницей судьбы и теперь, такая хрупкая и слабая, повелевает «чудовищем». Безжалостная сила сделала ее своим орудием, доверила взять реванш над мучителями. Муре придумал, как уничтожить старый мир, против чего восставала душа Денизы; он разорил одних и убил других, а она все-таки любила его – за величайшие дела, которыми занимался этот человек, за талант. Дениза оплакивала страдания побежденных, но восхищалась гением Октава Муре.

Ясное февральское солнце заливало светом улицу Десятого Декабря – новорожденный канал, по которому плыли белоснежные лайнеры зданий (леса, напоминавшие о судостроительной верфи, остались всего на двух или трех). Экипажи, как колесницы триумфаторов, катились по проспекту, прорезавшему влажный сумрак старого квартала Сен-Рок. Между улицами Мишодьер и Шуазель толпа, возбужденная месячником рекламы, устроила давку перед новым монументальным фасадом «Дамского Счастья», торжественное открытие которого отметили в понедельник грандиозной выставкой белья.

Новый фасад радовал многоцветной облицовкой с золотыми деталями. Пламенея всеми оттенками радуги, отделка манила покупательниц, суля оживленную торговлю. На первом этаже декор оставили сдержанным, чтобы не ослаблять эффекта, производимого тканями в витринах. Нижний пояс одели в мрамор цвета морской воды, углы и опорные столбы выложили черным, строгость которого оживляли золоченые картуши. Остальное пространство отдали зеркалам в металлических рамах, которые открывали глубину галерей и залов навстречу яркому свету дня. Мозаики первого этажа, выполненные в виде праздничных красно-синих гирлянд, акцентировались мраморными плитками с высеченными на них названиями товаров. Нижний пояс второго этажа, укрытый кафельной плиткой светлых тонов, тоже украшали широкие зеркальные окна, тянувшиеся вверх, к фризу. Его составляли золотые щиты с гербами городов и терракотовыми узорами. Светлая глазурь гармонировала с нижним кафельным поясом. Карниз под крышей повторял все яркие тона фасада, а мозаика и фаянс – более теплые. На желоба водосточных труб пошел резной цинк с позолотой. Статуи, символизирующие промышленные и торговые города, выделялись на фоне небесной лазури, как фигуры богов-олимпийцев. Больше всего зеваки восторгались центральным входом высотой с Триумфальную арку, отделанным деталями из майолики и терракоты и увенчанным позолоченной аллегорической скульптурной группой: женщину одевали и ласкали лукавые амурчики.

В два часа дня полицейский наряд оттеснил толпу и навел порядок на стоянке экипажей. Новый дворец торговли напоминал скорее храм в честь расточительного безумия моды. Он накрывал квартал своей тенью и был его главенствующей высотой. Рану, нанесенную сносом хибары Бурра, так умело замаскировали, что искать, где совсем недавно находилась эта бородавка, было совершенно бессмысленно. Четыре фасада «Дамского Счастья» выходили на четыре разные улицы и занимали квартал целиком, величаво-одинокие в своей недостижимости. На противоположной стороне стоял закрытый «Старый Эльбёф». Бодю поселился в богадельне, и его лавка уподобилась склепу. Ехавшие мимо экипажи не притормаживали, и грязь из-под колес летела на стены, сплошь укрытые афишами и рекламными щитами, ставшими последней лопатой земли, брошенной на могильный холм мелкой торговли уходящей эпохи. В центре немого фасада красовалась громадная светло-желтая афиша, извещавшая об открытии грандиозной распродажи в «Дамском Счастье». Могло показаться, что колосс стыдится темного квартала и питает непреодолимое отвращение к месту своего рождения. Он повернулся к нему спиной, оставив грязь узких улиц на задах и обратив самодовольный взор к шумному, залитому солнцем новому Парижу. Магазин набрал вес, как сказочный людоед, пробивающий макушкой облака. На переднем плане рекламного плаката художник изобразил улицы Десятого Декабря, Мишодьер и Монсиньи, заполненные крошечными черными фигурками людей; они расширялись, уходя в необъятную даль и давая проход покупателям со всего света. Корпуса «Счастья» с черепицей крытых галерей и стеклянными перекрытиями залов были изображены с высоты птичьего полета, а вдали простирался Париж – Париж в миниатюре. Дома рядом с «Дамским Счастьем» напоминали хибары. Печные трубы и даже архитектурные достопримечательности автор плаката только наметил: две улетающие вверх линии – собор Парижской Богоматери, росчерк дугой – Дом инвалидов и чечевичное зерно – совсем потерявшийся Пантеон. Горизонт рассыпа́лся в прах, очертив рамки от холмов Шатийона до обширных сельских угодий, задушенных дымом фабричных труб и символизирующих рабство.

С самого утра толчея на тротуаре усиливалась. Ни один парижский магазин никогда прежде не возбуждал своей рекламой подобного волнения в умах. «Счастье» ежегодно тратило на объявления разного сорта и плакаты шестьсот тысяч франков. Рассылалось четыреста тысяч каталогов, на ткани для образцов тратили больше ста тысяч. Газеты, стены зданий, уши парижан атаковала реклама, она без устали, на манер огромной медной трубы, сообщала всем и каждому об открытии больших базаров. Сам фасад стал живой рекламой роскоши и новизны, он сверкал витринами, манящими разнообразнейшими женскими нарядами, вывесками всех возможных и невозможных форматов – рисованными, гравированными, высеченными на мраморной плитке первого этажа. Листы железа над крышей, выгнутые в форме арок, тоже несли на плоскостях гордое название, выделявшееся на фоне неба. В честь открытия добавили транспаранты и флаги, на каждом этаже вывесили знамена и штандарты с гербами городов, на самом верху, на мачтах, колыхались флаги иностранных держав. Внизу, в витринах, бал правил ослепительно-белый цвет. Слева – комплект приданого и гора простыней, справа – пирамиды носовых платков и занавеси в виде часовни. На двери, между «висельниками» – струящимся полотном коленкора и муслина, – стояли модные картинки из голубоватого картона. Новобрачная и дама в бальном платье из настоящих кружев и шелка сладко улыбались нарисованными лицами. Зевак меньше не становилось, люди приходили и уходили, восторгались, завидовали, и в каждом просыпались желания.

Жгучий интерес к «Дамскому Счастью» подогревал зловещий несчастный случай: весь Париж говорил о пожаре во «Временах года». Бутмон открыл магазин три недели назад, рядом с Оперой. Газетчики радовали читателей подробностями. Пожар начался ночью после взрыва газа, продавщицы бежали из здания в ночных рубашках, Бутмон героически спас пятерых, вынес из огня на руках. Колоссальные убытки будут компенсированы страховкой, публика недоуменно пожимает плечами: «Отличная получилась реклама!» Впрочем, главное внимание все равно привлекало к себе «Дамское Счастье», объявленные им базары будоражили общественное мнение и порождали слухи и версии. Воистину, Муре – баловень фортуны! Париж приветствовал счастливую звезду этого человека, на которого работает даже стихия огня. Его конкурент вынужден закрыться, значит выручка «Счастья» возрастет в разы. Октав ненадолго занервничал, было неприятно соперничать с женщиной, тем более что своей удачей он был до некоторой степени обязан госпоже Дефорж. Ему не нравился финансовый дилетантизм барона Хартмана, вкладывающего деньги в два дела одновременно, но хуже всего было то, что Бутмону первому пришла в голову гениальная идея освятить магазин. Этот весельчак пригласил кюре из церкви Мадлен вместе со всем причтом, и тот совершил обряд, пройдя от отдела шелков до перчаток. Вышло художественно и очень празднично, благословение получили дамские панталоны и корсеты, что не помешало им позднее сгореть дотла вместе с магазином. Впрочем, светская публика очень впечатлилась такой рекламой. Муре возмечтал об архиепископе…

Часы над входом пробили три. В это время в галереях и залах магазина было не меньше ста тысяч посетителей. Улица Десятого Декабря из конца в конец была занята экипажами, в тупике у здания Оперы – в будущем ему придется соединиться с проспектом – тоже не осталось ни одного свободного места. Пролетки соседствовали с роскошными каретами, возницы держались рядом, лошади ржали и трясли головами. Цепочки упряжных мундштуков посверкивали на солнце. Швейцары то и дело выкрикивали номера, экипажи перестраивались, лошади держали строй, все время подъезжали новые коляски, заставляя пешеходов шарахаться в сторону. Между белыми пароходами зданий возникал и поднимался гомон, тротуары полнились народом, людская река несла свои воды по великому городу, овеваемая ласковым и могучим дыханием гиганта.

Графиня де Бов, ее дочь Бланш и мадам Гибаль стояли перед витриной, рассматривая выставку костюмов-полуфабрикатов.

– Взгляните на вон те, полотняные, дорогая! – воскликнула графиня. – Цена просто смешная – девятнадцать франков семьдесят пять сантимов!

Вещи складывали в четырехугольные коробки и перевязывали ленточками так, что видна была только вышивка красными и синими нитками. В углу лежала картинка с изображением роскошной молодой особы, просто принцессы, одетой в уже готовый костюм.

– Больше я бы за него не дала! – ворчливо заметила госпожа Гибаль. – Стоит взять эту вещь в руки, сразу замечаешь: сущая тряпка!

Дамы очень сблизились после того, как подагра усадила графа де Бова в инвалидное кресло. Жена терпела любовницу, предпочитая присматривать за парочкой на своей территории, что позволяло ей красть у мужа (с его молчаливого согласия) небольшие суммы денег. Граф закрывал глаза на одно, графиня – на другое. Услуга за услугу!

– Идемте же, – решительно призвала мадам Гибаль. – Нужно осмотреть эту их выставку… Зять уговорился с вами о встрече?

Госпожа де Бов не ответила – она смотрела на экипажи, доставлявшие к «Счастью» все новых посетительниц, – и Бланш сказала:

– Поль пообещал зайти за нами после четырех, когда освободится в министерстве. Мы будем ждать его в читальном салоне.

Бланш и Валаньоск обвенчались около месяца назад, провели три недели на юге, после чего молодожен вернулся на службу. Бланш пополнела и стала похожа на мать.

– Там госпожа Дефорж! – воскликнула графиня, кивнув на остановившуюся у тротуара карету.

– Не могу поверить! – хмыкнула мадам Гибаль. – Я полагала, что она все еще носит траур по «Временам года».

Госпожа де Бов не ошиблась. Анриетта заметила дам и пошла к ним, скрывая досаду за светским умением держать удар и всегда выглядеть довольной.

– Вот, решила взглянуть собственными глазами, это самый верный подход, не так ли? Мы с господином Муре по-прежнему друзья, хотя он, по слухам, был в бешенстве, узнав, что я проявляю интерес к его конкурентам… Одного я ему никогда не прощу – он выдал мою протеже мадемуазель де Фонтене за Жозефа!

– Они обвенчались?! – перебила ее госпожа де Бов. – Чудовищная профанация!

– Согласна, дорогая, а цель он преследовал простую – зло посмеяться над всеми нами. Это послание, Октав дает понять, что светские дамы годятся в жены разве что посыльным из больших магазинов.

Госпожа Дефорж повысила голос, невольно выдав раздражение и обиду. Они все еще стояли на тротуаре, но толпа уже потянула их за собой, и они отдались потоку, который почти нес их вперед. Чтобы слышать друг друга, приходилось перекрикиваться, и дамы принялись обсуждать госпожу Марти. Ходили слухи, что ее бедный муж заболел манией величия (а довела его до безумия собственная жена!), поверил, что ему доступны все недра земные, золотые прииски и алмазные шахты.

– Бедолага, – вздохнула мадам Гибаль. – Всегда ходил в поношенной одежде, изнурял себя уроками… А что она?

– Она переключилась на деньги своего дядюшки-вдовца, он поселился у племянницы после смерти жены… Госпожа Марти наверняка тоже здесь, так что мы увидимся.

Дамы изумились зрелищу, открывшемуся их глазам. Перед ними были отделы магазина, самого грандиозного в мире, если верить рекламе. Большая центральная галерея пронзала здание насквозь, с выходами на улицы Десятого Декабря и Нёв-Сент-Огюстен. Справа и слева тянулись более узкие галереи Монсиньи и Мишодьер, похожие на церковные приделы. Они были параллельны улицам с теми же названиями. Кое-где залы расширялись, как площади, пространство над ними занимали воздушные лестницы и навесные мостики, затейливо переплетавшиеся друг с другом. Внутреннюю диспозицию изменили: товары со скидкой продавали на улице Десятого Декабря, отдел шелков переехал вглубь зала Сент-Огюстен, а подняв голову в новом парадном вестибюле, можно было увидеть отдел постельных принадлежностей, который переместился на другой конец третьего этажа. Всего же отделов в «Счастье» стало пятьдесят, новые открылись сегодня, другие – самые важные – стали такими огромными по объему товаров, что пришлось из каждого сделать два. Росли торговые обороты, увеличивалась численность сотрудников, в новом сезоне она должна была составить три тысячи сорок пять человек. Следующим чудом, заставившим дам замереть от восхищения, стала феерических размеров выставка белья. В вестибюле, высоком и светлом зеркальном зале с мозаичным полом, алчущая толпа задерживалась у прилавков с дешевыми товарами. Отсюда брали начало галереи, сверкающие белизной и напоминающие северное царство, страну снегов, родину горностаев, ледники, сверкающие под солнцем. Белье было то же, что в уличных витринах, но в него вдохнули душу, превратили в собор, охваченный языками белого огня. Белый цвет царил и правил, на каждой полке белые товары слепили глаза, так что детали были неразличимы. В левой галерее Монсиньи тянулись вдаль полотно и коленкор, поднимались уступами белые скалы простыней, салфеток и носовых платков. В правой галерее Мишодьер, занятой трикотажем, шерстяными тканями и галантерейными товарами, изумляли белые конструкции из перламутровых пуговиц и декорация из белоснежных носков. Один зал был целиком обтянут мольтоном, свет шел от источника, расположенного в глубине. Центральная галерея предлагала покупательницам ленты, шейные платки, перчатки и изделия из шелка. Прилавки были завалены товарами, вокруг железных колонок клубился белый муслин, перехваченный на равных расстояниях белыми платками. Белые драпри из пике и бумазеи украшали лестничные перила. Они опоясывали залы и поднимались на третий этаж, отрастив крылья, как взлетающие лебеди. Из-под свода белые ткани ниспадали пухом, снежинками, одеяла и покрывала колыхались в воздухе, как хоругви, длинные полосы гипюра напоминали рой белых безмолвных бабочек, повсюду, паутиной на фоне летнего неба, шуршали кружева. Чудом из чудес являлся алтарь Белизны в главном зале, над отделом шелков, этакий шатер из белых гардин, струившихся со стеклянного потолка. Муслины, газ, драгоценные гипюры сходились в легкие волны, тюль с богатой вышивкой, тканные серебром полотнища восточного шелка служили задником гигантской декорации, изображающей альков с огромным девственным ложем, ожидающим сказочную белую принцессу, которая обязательно явится в один прекрасный день во всем блеске величия и подвенечной фате.

– Невероятно! – ахали дамы. – Потрясающе!

Песнь белых тканей «Дамского Счастья» можно было слушать вечно. Муре никогда не создавал ничего величественнее, весь его природный талант декоратора проявился в этом чуде. Каскады белого и кажущееся хаотичным расположение тканей, будто бы случайно упавших с полок, объединяла гармоническая фраза, все тона белого рождались, росли и расцветали в сложную оркестровку фуги, творение мастера, подхватывающее душу и уносящее ее в запредельные дали. Белый цвет доминировал, но не повторялся, один поднимался над другим, противостоял ему, дополнял и обретал фактуру света. Белую симфонию составляли матовая белизна полотна и коленкора, глухое звучание фланели и драпа, восходящая гамма бархата, шелка и атласа. Постепенно в складках появлялись огоньки, и белый цвет взлетал вместе с прозрачностью тюля. В муслине, гипюре и кружевах он был легок, как истаивающая в воздухе нота, а серебро восточного шелка в глубине заветного алькова звучало громче и звонче всего.

Между тем отделы жили своей бурной жизнью, покупатели штурмовали лифты, буфеты и читальный салон, создавалось впечатление, что целое племя снялось с места и отправилось покорять снежную пустыню. Черная толпа напоминала декабрьских конькобежцев на каком-нибудь польском озере или голландских каналах. Первый этаж попал во власть сурового прилива, составленного людской массой, в которой главенствовали восторженные женские лица. В пролетах металлического остова, по лестницам и воздушным мостикам поднималась бесконечная вереница крошечных фигурок, затерявшихся среди снежных вершин. Жарко было, как в оранжерее, хор голосов напоминал рычание могучей реки. Богатая позолота потолка, стекло в золотых переплетах рам, золотые розетки горели над Альпами невиданной выставки белья, как всемогущее солнце.

– Идемте же, – призвала спутниц госпожа де Бов, – пора двигаться дальше.

Стоявший у двери инспектор Жув заметил графиню, как только она вошла, и с этого момента не спускал с нее глаз. В какой-то момент женщина вдруг обернулась, и они встретились взглядом, а когда компания продолжила путешествие по магазину, отпустил ее вперед и притворился безразличным.

– Взгляните-ка туда! – Мадам Гибаль остановилась у первой кассы. – Фиалки! Интересно, кому пришла в голову эта чудесная идея?

Букетик белых фиалок – их тысячами закупали в Ницце – дарили каждой посетительнице, сделавшей покупку, пусть даже самую небольшую, а придумал это, конечно же, Муре, не преминувший поделиться замыслом с журналистами. Посыльные раздавали цветы под надзором инспектора, и магазин довольно скоро превратился в благоухающий свадебный сад.

– Да, идея хороша… – с завистливыми нотками в голосе признала госпожа Дефорж.

Уйти дамам помешал разговор двух продавцов – они перешучивались насчет фиалок. Первый, высокий и худой, удивлялся:

– Итак, патрон все-таки женится?

– Ничего еще не решено, но цветы закупили, – отвечал толстый коротышка.

– Что я слышу?! – воскликнула графиня де Бов. – Господин Муре женится?

– Все об этом говорят… – с деланым равнодушием подтвердила Анриетта. – Закономерное завершение истории…

Графиня переглянулась со своей новой подругой. Обе поняли, почему госпожа Дефорж появилась в «Дамском Счастье», несмотря на жестокую ссору с Октавом.

– Я, пожалуй, останусь с вами, – заявила мадам Гибаль, ведомая любопытством. – Встретимся с графиней позже, в читальном салоне.

– Хорошо, – согласилась госпожа де Бов. – Мне хочется пройтись по второму этажу… Ты со мной, Бланш?

Они пошли к лестнице, а инспектор Жув, не выпускавший женщину из поля зрения, начал подниматься по соседней. Мать и дочь затерялись в плотной толпе.

Разговоры во всех отделах шли только о любовной истории патрона. Несколько месяцев продавцы восхищались упорным сопротивлением Денизы, но теперь дело вдруг приблизилось к развязке. Накануне выяснилось, что девушка покидает «Счастье», презрев мольбы Муре и заявив, что ей необходим длительный отдых. Заключались пари: «Уйдет?», «Останется?». Спорили на сто су, сроком назначали ближайшее воскресенье. Самые азартные ставили на кон свой обед против свадебного банкета. Те же, кто свято верил в расставание Денизы с магазином, не рисковали деньгами – глупо без веских доводов! Девушка находится в выигрышном положении: ее обожают, она упрямится, но патрон богат, свободен и самолюбив, он может взять да и возмутиться очередным требованием. Все соглашались друг с другом в том, что девочка повела дело умело, даже изощренно хитро, и теперь идет ва-банк. «У вас есть выбор: женитесь на мне или я покину „Дамское Счастье“!»

Дениза ничего подобного не замышляла, у нее не было ни требований, ни расчета. Решение уйти проистекало из суждений посторонних людей, и суждения эти не переставали удивлять ее. Разве она хотела подобного? Демонстрировала хитрость, кокетство, честолюбие? Девушка искренне не понимала, за что ее можно было любить так неистово. Почему кто-то считает решение покинуть «Счастье» уловкой, если это единственно возможный выход?! Дениза тосковала. Ее мучили страхи: все о ней сплетничали, Муре не оставлял попыток сломить ее сопротивление, борьба с собой отнимала последние силы. Она решила уйти, чтобы не уступить Октаву, о чем жалела бы всю оставшуюся жизнь. Дениза была в отчаянии, не зная, как повести себя, чтобы ее перестали считать хищницей. Мысль о свадьбе раздражала, она готовилась решительно отказать, если Муре обезумеет настолько, чтобы сделать официальное предложение. Никто, кроме нее, не должен страдать… Необходимость расстаться с Октавом доводила ее до слез, но она упрямо твердила себе: «Так нужно; если поступить иначе, не будет тебе ни отдыха, ни радости!»

Муре прочел ее заявление, но остался холодно-отстраненным и молчаливым, боясь не совладать с гневом, потом сухо объявил, что дает ей неделю на размышления, прежде чем она совершит подобную глупость. Семь дней спустя она подтвердила, что хочет уволиться после открытия большого базара, и Муре снова сдержался и стал приводить разумные доводы: «Покинув „Дамское Счастье“, вы упустите свою удачу, вам нигде не предложат должности выше…» Муре она сказала, что пока не приискивала нового места и собирается для начала провести месяц в Валони, благо деньги у нее имеются. Муре тут же спросил, почему бы ей потом не вернуться в магазин, если дело только в самочувствии? Дениза молчала, измученная допросом, и Октав вообразил, что она едет к любовнику или, того хуже, к мужу. Разве она не заявила ему как-то вечером, что влюблена? Это признание, вырванное в час смятения, терзало сердце Октава, как ядовитая колючка. Возможно, этот мужчина – жених Денизы и она бросает все, чтобы следовать за ним. Тогда все кончено… И Муре добавил ледяным тоном, что не станет удерживать ее, раз она не хочет открыть ему истинную причину увольнения. Жесткий, но спокойный разговор ранил душу Денизы сильнее бурной сцены, которой она опасалась.

Всю неделю, что Дениза провела в магазине, Муре выглядел как живой мертвец. Инспектируя отделы, он притворялся, что не замечает ее, был сосредоточен, казался поглощенным делами. Несвойственная ему холодность скрывала от окружающих душевные метания. Им все чаще овладевало звериное бешенство, он жаждал пленить Денизу, как делали дикари, заткнуть ей рот и оставить при себе. Когда разум брал верх над эмоциями, он принимался искать практические способы удержать Денизу, но всякий раз понимал, что тут его могущество и деньги бессильны. Постепенно им стала овладевать одна мысль, она преодолевала его внутреннее сопротивление и обретала силу. После смерти госпожи Эдуэн он поклялся себе, что больше никогда не женится: первую большую удачу ему принесла женщина, значит и всех остальных он должен использовать подобным образом. Это было суеверие сродни тем, что населяли сознание Бурдонкля: директор большого магазина модных товаров должен быть холостяком, иначе не удастся сохранить власть над покупательницами и их желаниями. Женщина, допущенная в дом, меняет в нем атмосферу, изгоняет соперниц и заключает мужчину в ловушку своих эманаций. Октаву было бы проще умереть, чем сдаться, моментами Дениза казалась ему воплощенной Немезидой, олицетворением Вечной женственности, с которой ему не совладать после свадьбы. Настроение у Муре менялось быстро, он давал слабину и вновь обдумывал только что гневно отвергнутую перспективу. Чего ему бояться? Дениза так добра и разумна, что он может во всем на нее положиться. Двадцать раз в час истерзанная душа Октава подвергалась мучительной пытке. Гордость растравляла рану, он чувствовал, что теряет рассудок, когда вспоминал, что может услышать «нет», если Дениза и правда кого-то любит. На рассвете, в день большой распродажи, Муре все еще не договорился с собой, хотя через сутки его ждала разлука с любимой.

Бурдонкль вошел в кабинет патрона около трех часов дня. Муре сидел за столом, прикрыв глаза кулаками, и так глубоко задумался, что заместителю пришлось коснуться его плеча. Только после этого Муре поднял залитое слезами лицо, и они обменялись рукопожатием, как два соратника, выигравшие вместе не одно торговое сражение. Месяц назад поведение Бурдонкля совершенно переменилось: он признал верховенство Денизы и осторожно склонял патрона к женитьбе. Поступал так Бурдонкль, боясь лишиться места в ближнем круге, но были у него и другие побуждения, тайные. Дали о себе знать давние честолюбивые замыслы, мечта сожрать Муре, которому он столько времени угождал. Подобное намерение внушали воздух магазина и непрестанная борьба за лучшую жизнь, ведь торговля всегда расцветает во времена кровавых междоусобиц. Бурдонкль стал частью гигантской машины, им овладела жажда наживы, он заразился той ненавистью, которая испокон веку заставляет тощих уничтожать тучных. Он до сих пор не показал зубы из своего рода суеверного опасения лишиться удачи, но патрон впадает в детство, начал всерьез размышлять о браке с Денизой. Глупый поступок лишит его всех преимуществ молодого обаятельного вдовца, легко соблазняющего покупательниц. Может, не стоит отговаривать его? Со временем наследие этого человека, погубленного любовью к женщине, достанется ему без лишних усилий…

Бурдонкль сжимал руку Муре, испытывая грусть и жалость к товарищу, и твердил:

– Не падайте духом, женитесь на ней – и дело с концом!

Муре устыдился своего отчаяния и запротестовал:

– Фу, как глупо!.. Давайте-ка лучше обойдем отделы, посмотрим, как дела. Надеюсь, день выйдет отличный.

Они начали традиционную вечернюю инспекцию, пробираясь мимо покупателей, толпившихся у прилавков. Бурдонкль посматривал на Октава, удивленный и, чего греха таить, встревоженный всплеском невесть откуда взявшейся энергии, и жадно искал в морщинке у рта признаки страдания.

Торговля шла в бешеном темпе, здание содрогалось, как несущийся на всех парусах большой корабль. В отделе Денизы толпились матери с маленькими мальчиками и девочками, которых привели примерить новую одежду. Продавщицы вывесили все товары белого цвета, он главенствовал повсюду, при желании можно было одеть сонм теплолюбивых амуров в белые драповые пальто, платья из пике, нансука, белого кашемира и матлота, белые зуавские наряды. В центре красовалась одежда для первого причастия (хотя сезон еще не наступил): платье, вуаль из белого муслина и белые атласные туфельки. Все вместе напоминало цветущий весенний сад или огромный букет, символ невинности и восхитительного простодушия. Госпожа Бурделе усадила детей по росту – Мадлен, Эдмон, Люсьен – и попыталась утихомирить младшего. Он раскапризничался и отбивался от Денизы, которая решила одеть его в курточку из шерстяного муслина.

– Да успокойся же ты наконец!.. – прикрикнула на Люсьена мать и спросила: – Вам не кажется, что она ему узковата?

С видом многоопытной покупательницы госпожа Бурделе щупала ткань, оценивала фасон, проверяла швы.

– А впрочем, нет, – признала она. – Непростое это дело – подбирать наряды малышне!.. Теперь давайте найдем пальто для этой взрослой барышни.

Народу было так много, что Дениза решила сама поискать пальто и вдруг удивленно воскликнула:

– Жан, откуда ты здесь взялся? Что-то стряслось?

Перед девушкой стоял ее брат с большим свертком под мышкой. Неделю назад он обвенчался, и в субботу его жена, маленькая брюнетка с нервным, но очаровательным личиком, почти целый день делала покупки в «Дамском Счастье». Молодые должны были сопровождать Денизу в Валонь, она устраивала им настоящее свадебное путешествие: месяц отдыха в родных местах.

– Ты только представь, – зачастил Жан, – Тереза забыла купить кучу вещей! А кое-что нужно обменять… Но сама она очень занята и отправила меня, сейчас все объясню…

Девушка заметила младшего брата и прервала излияния Жана:

– Как, Пепе, ты тоже здесь? А почему не на занятиях?

– Не сердись, он не виноват, – защитил мальчика старший брат. – Вчера, после воскресного ужина, мне не захотелось отсылать малыша из дому. Но уже сегодня вечером он вернется в коллеж. Ему и так грустно… Только представь, мы будем гулять по Валони, а бедняга останется в Париже.

Дениза улыбалась, хотя на душе у нее было невесело. Она передала госпожу Бурделе одной из продавщиц и отвела братьев в освободившийся уголок. Малыши – она до сих пор называла их так про себя – здорово выросли. Пепе (ему очень шла школьная форма) в свои двенадцать лет был застенчив и по-прежнему нуждался в ласке. Широкоплечий Жан стал выше сестры на целую голову; он был хорош чуточку женственной красотой, и потому его белокурые волосы недавно пали жертвой ножниц ученика брадобрея. Дениза, хоть и осталась все тем же тщедушным воробышком, относилась к братьям как заботливая мать. Сейчас она перезастегнула сюртук Жана, чтобы он не выглядел светским фатом, проверила, есть ли у Пепе чистый платок, заметила слезы в глазах мальчишки и тихонько пожурила его:

– Будь благоразумен, милый, учебу прерывать нельзя. Мы с тобой поедем в Валонь на каникулах… Хочешь чего-нибудь? Может, дать тебе денежек? – Она повернулась к Жану. – Не сбивай его с толку, не то навоображает бог знает чего!.. Веди себя как взрослый.

Дениза отдала Жану половину своих сбережений – четыре тысячи франков – на семейное обустройство. За коллеж Пепе приходилось платить кругленькую сумму, так что почти все деньги, как и в прежние времена, уходили на братьев. Ради них она жила, ради них работала. Так будет всегда, ведь она снова поклялась никогда не выходить замуж.

– Ладно, ладно, давайте займемся делом! – нетерпеливо воскликнул Жан. – В этом свертке пальто Терезы, оно табачного цвета…

Молодой человек неожиданно замолчал, Дениза резко обернулась и увидела Муре. Он уже несколько минут наблюдал, как Дениза возится с мальчишками, отчитывает, обнимает, одергивает одежду, вертя их за плечи. Она сейчас напоминала молодую мать, меняющую младенцу пеленку. Стоявший в сторонке Бурдонкль притворялся, что следит за продавцами, но не упускал ни одной детали этой важной сцены.

– Они ваши братья? – спросил наконец Муре официально-ледяным тоном, каким теперь всегда разговаривал с девушкой.

Дениза, ценой невероятных усилий сохранив хладнокровие, ответила:

– Да, господин Муре… Старшего жена прислала за покупками.

Муре внимательно пригляделся к святому семейству и сказал:

– Младший очень вырос. Мы виделись как-то раз вечером, в Тюильри.

Его голос дрогнул. Потрясенная Дениза нагнулась и притворилась, что поправляет Пепе ремень, иначе лицо выдало бы ее смятение. Разрумянившиеся братья улыбались патрону сестры.

– Они похожи на вас, – добавил Муре.

– О нет, мальчики гораздо красивее! – воскликнула Дениза.

Муре сравнивал лица, чувствуя, что вот-вот взорвется. Как же сильно она любит братьев! Он было повернулся, чтобы уйти, передумал, шагнул к девушке и шепнул ей на ухо:

– Зайдите ко мне в кабинет, когда последняя покупательница покинет магазин. Я хочу поговорить с вами, прежде чем мы расстанемся навсегда.

Октав продолжал обход, он злился на себя за неуместный порыв и мучился вопросами. Что на него нашло при виде Денизы с братьями? Почему он снова повел себя как утративший волю безумец? Ладно, вечером все будет кончено, они простятся и больше не увидятся.

Дениза вернулась к госпоже Бурделе и спросила, подошло ли девочке пальто.

– Да, оно прекрасно сидит, и на сегодня это последняя трата, иначе я разорюсь!

Освободившись, девушка выслушала пояснения Жана и повела его в отделы, подумав: «Он может заблудиться, а уж растеряется наверняка!» Для начала они решили обменять пальто табачного цвета на белое, того же фасона и размера.

В отделе готового платья выставили на продажу вещи нежных цветов, летние жакеты и мантильи из невесомого шелка и шерсти с пестрыми узорами. Основные продажи происходили в другом месте, так что покупательниц было немного и обслуживали их новые продавщицы. Клара исчезла месяц назад: одни утверждали, что она сбежала с мужем покупательницы, другие уверяли, что видели ее на улице, среди девиц легкого поведения. Маргарита собиралась вернуться в Гренобль, стать хозяйкой родительской лавки и выйти замуж за давно поджидавшего ее кузена.

Неизменным действующим лицом оставалась тучная мадам Орели, с властным, матовым, как у античной статуи, лицом. Ее сын Альбер все так же чудил, отчего мать очень страдала и не переезжала в деревню, – финансы семьи сильно пострадали, и Ломмы могли потерять имение в Риголь близ Рамбуйе. Поруганный семейный очаг словно бы наказывал почтенную чету, однако госпожа Ломм снова стала выезжать на пикники с продавщицами, а кассир играл на валторне. Бурдонкль недовольно поглядывал на матрону, удивляясь, что той не пришло в голову подать в отставку. «Слишком стара для торговли!» Скоро прозвучит отходная для династии Ломмов.

– А, это вы, дорогая? – с преувеличенной сердечностью поприветствовала она Денизу. – Хотите обменять пальто? Сейчас все сделаем… Кто эти взрослые мужчины… неужто ваши братья?

Гордячка готова была и на колени встать, чтобы угодить Денизе. Повсюду в магазине разговоры велись только об уходе заведующей детским отделом, а мадам Орели так рассчитывала на заступничество бывшей заместительницы!

– Говорят, вы нас покидаете… – сказала она, понизив голос. – Как такое возможно?

– И тем не менее это чистая правда.

Маргарита прислушивалась к разговору и сочла возможным вмешаться. Она была помолвлена, и выражение ее одутловатого лица стало еще брезгливее.

– Вы правильно поступаете! – заявила она. – Главное в этой жизни – самоуважение, так ведь? Прощайте, дорогая, жаль, что мы расстаемся…

К прилавку подошли покупательницы, и госпожа Орели строго призвала Маргариту к порядку. Дениза взяла пальто, чтобы самой обменять его, но заведующая не позволила и кликнула посыльную. Эта должность была одним из нововведений, подсказанных Муре Денизой ради облегчения жизни продавщиц.

– Проводите мадемуазель, – приказала матрона, передавая пальто девушке. – Прошу вас, не торопитесь, подумайте еще… – обратилась она к Денизе. – Все мы сожалеем о вашем решении.

Довольные приключением Жан и Пепе последовали за сестрой в отдел приданого. Тереза попросила Жана взять еще полдюжины сорочек, похожих на те, что она купила в субботу. В бельевых отделах, где все полки являли глазам покупательниц вороха белоснежных товаров, стояла невыносимая духота, продвигаться вперед из-за толчеи было затруднительно.

В отделе корсетов толпу развлекло курьезное недоразумение. Госпожа Бутарель – на сей раз она приехала в столицу с мужем и дочерью – с утра бороздила галереи, собирая приданое к свадьбе своей девочки. Дама то и дело советовалась с мужем, так что процесс затянулся. В отделе белья девушка занялась изучением панталон, а мать решила примерить корсет. Бутарель, толстый одышливый сангвиник, заскучал, отправился на поиски жены и в конце концов обнаружил ее в примерочной, где ему любезно предложили присесть и подождать. Кабинки, разделенные матовыми стеклянными стенками, были очень узкими, и дирекция из соображения приличий даже мужьям не рекомендовала заходить туда. Продавщицы метались, а в дверях мелькали женские силуэты в рубашках и нижних юбках с обнаженными руками и шеей, полные, с дебелой плотью, худые с кожей цвета старой слоновой кости. На стульях скучали мужчины. Бутарель вдруг впал в ярость и начал требовать, чтобы ему предъявили жену. Он желал знать, что с ней делают, и заявил: «Я не позволю супруге раздеваться в мое отсутствие!» Успокоить его не удавалось – он почему-то уверил себя, что в кабинках творятся неподобающие вещи. Люди в толпе смеялись, и госпоже Бутарель пришлось выйти к мужу.

Дениза, Жан и Пепе следовали по анфиладе залов, где в разных отделах продавали предметы женского туалета, не выставляемые напоказ. Корсеты и турнюры занимали целое отделение: простые, с длинной талией, в виде панциря, в основном белые, разложенные по тонам как опахало. Целая армия манекенов без головы и ног – торсы, обтянутые шелком, – возбуждали порочную чувственность, а рядом, на перекладинах, висели турнюры из конского волоса и блестящего атласа, напоминая огромные упругие, карикатурного вида лошадиные крупы. Дальше начиналась выставка изящных дезабилье, то ли оставленных, то ли забытых в комнатах юными прелестницами, раздевшимися донага. Тонкое белье, манжеты, жабо и воротнички, ворох легких безделиц, похожих на снежный мох, лежали в коробках. Здесь же были ночные кофточки, короткие лифы, матинетки и пеньюары из полотна, нансука и кружев. Взгляд притягивали длинные, свободные, тончайшие белые одеяния, в которых так сладко просыпаться утром после ночи любви. Нижнее белье – белые юбки разной длины, обтягивающие бедра, с длинным треном, перкалевые, полотняные и пикейные панталоны, широченные, только для женской фигуры, ночные сорочки с пуговицами до самого ворота, дневные, открывающие грудь, на узеньких лямках, из простого коленкора, ирландского полотна, батиста или прозрачной вуали, так эротично соскальзывающей с плеч на бедра. Ассортимент товаров в отделе приданого наводил на нескромные мысли, ибо женщину здесь крутили и вертели, рассматривали сверху и снизу, притом не только мещанку, покупающую дешевое белье, но и гордячку из высшего общества, предпочитающую кружева. Альков, таинственное, скрытое от посторонних глаз место с его роскошью, плиссировками и кружевной отделкой, демонстрировал все, что будило чувства и желания, привлекая покупательниц дорогостоящими фантазиями. Женщина одевалась в шуршащие юбки, сорочку, выглаженную портнихой, прохладные панталоны, еще не отлежавшиеся после хранения в коробке, перкаль и батист, бездушные на прилавках, оживали, соприкоснувшись с человеческой плотью. В будущем им суждено пропитаться теплыми ароматами любви. Белая дымка, подданная Ночи, поднималась, обнажая розовое колено, сводящее мужчин с ума. Следующий зал был королевством новорожденных, здесь чувственно-белая кожа женщины сливалась воедино с молочной невинностью младенца. Любовница превращалась в мать среди помочей из пушистого пике, фланелевых чепчиков, одеялец, капоров, крестильных рубашечек, кашемировых шубок.

– А знаешь, вот эти сорочки, они со специальной кулиской, – мечтательно произнес Жан, обращаясь к Денизе. Он разгорячился, его глаза восторженно сверкали – молодому супругу Терезы было очень уютно среди женских вещичек.

В отделе приданого навстречу Денизе выбежала Полина и сразу завела разговор на волновавшую весь магазин тему (две продавщицы даже ухитрились поссориться из-за разницы во мнениях):

– Вы останетесь с нами, так ведь? Что я буду без вас делать?!

Дениза покачала головой и подтвердила, что увольняется с завтрашнего дня. Полина застонала:

– Нет-нет-нет, о господи, нет, вы верите, что так и будет, но я-то знаю… У меня ребенок, вы должны сделать меня заместительницей. Божэ на вас рассчитывает, дорогая.

Полина одарила подругу сияющей улыбкой человека, уверенного в собственной правоте, и принесла шесть сорочек. Услышав от Жана, что дальше они пойдут за носовыми платками, она вызвала посыльную, чтобы та отнесла сорочки на кассу вместе с пальто, оставленным девушкой из отдела готового платья. Появилась мадемуазель де Фонтене, недавно вышедшая замуж за Жозефа и получившая место по протекции Денизы. Одета она была в черную блузу с цифрой на плече, вышитой желтой шерстяной ниткой.

– Следуйте за мадемуазель, – велела Полина, наклонилась к уху Денизы и сказала, понизив голос: – Мы ведь договорились? Я – заместительница!

Дениза со смехом пообещала, решив тоже пошутить, и вместе с Пепе и Жаном в сопровождении мадемуазель де Фонтене отправилась на первый этаж. Они оказались у отдела шерстяных товаров, размещенного в углу галереи, обтянутой белыми мольтоном и фланелью. Льенар, не подчинившийся отцу, который настойчиво звал его в Анжер, беседовал с красавчиком Миньо. Став маклером, он рисковал появляться в «Дамском Счастье». Обсуждали молодые люди, конечно же, Денизу, но, увидев ее, тут же умолкли и поспешили поздороваться. Она шла мимо разных отделов, продавцы поднимали на нее глаза и кланялись, хотя ни один человек не знал, кем она станет завтра. Люди шептались, перезаключали рискованные пари. Дениза выглядела победительницей. Она вошла в галерею. Повсюду были белые ткани: бумажные – хлопок, мадаполам, бумазея, пике, коленкор; льняные – нансук, кисея, тарлатан. Кипы полотна напоминали квадратные каменные глыбы. Полотно было плотное и тонкое, разной ширины, белое и небеленое, выделанное прямо на лугу. Дальше снова шли бельевые отделы, по одному на каждый вид: постельное, столовое, кухонное – водопад белья… Простыни, наволочки, разнообразнейшие салфетки, скатерти, фартуки и посудные полотенца.

Люди вели себя подчеркнуто уважительно, здоровались, уступали девушке дорогу. Божэ выскочил из отдела полотна, чтобы поприветствовать добрую повелительницу «Дамского Счастья». Миновав одеяла, выставленные в зале, украшенном белыми стягами, она добралась до цели путешествия. Носовые платки из линобатиста, ирландского полотна, камбрейского батиста, китайского шелка, платки с вензелями, шитые гладью, с кружевной отделкой, ажурными зубчиками и виньетками складывались в белые колонны, пирамиды, дворцы и за́мки затейливой архитектуры. Декораторы Муре выстроили целый город из белых кирпичей, не похожих один на другой, и он казался пустынным миражом на фоне восточного, раскалившегося добела неба.

– Ты сказал, еще дюжину платков от Шоле? – спросила Дениза. – Я верно запомнила?

– Да, таких же, как этот, – ответил Жан, достав из пакета платочек.

Жан и Пепе не отходили от Денизы, совсем как в первый день в Париже, после утомительного переезда из Валони. В огромном магазине они смущались и, как в детстве, держались в тени «маленькой мамы». Троицу провожали взглядами – два высоких парня рядом с хрупкой девушкой, бородатый Жан и Пепе в школьной форме выглядели забавно, и люди повторяли:

– Это ее братья.

Дениза отправилась на поиски продавца в тот момент, когда на галерее появились Муре с Бурдонклем. Октав молча остановился рядом с девушкой, но не успел произнести и слова, как мимо продефилировали госпожа Дефорж и госпожа Гибаль. Анриетта с трудом сдержала охватившую ее дрожь. Она посмотрела на Муре, потом на Денизу. Оба взглянули на Анриетту, и этот безмолвный разговор среди людской толчеи стал одной из тех развязок, какими часто заканчиваются великие истории любви. Муре отправился дальше, Дениза с братьями остались в отделе. Госпожа Дефорж узнала в сопровождающей ее помощнице маркизу де Фонтене – с желтой цифрой на плече и одутловатым, землистым, как у прислуги, лицом – и произнесла раздраженным тоном, обращаясь к госпоже Гибаль:

– Вы только посмотрите, во что он превратил несчастную девушку… Это просто скандал, ведь она маркиза, а прислуживает продажной девке, следует за ней по пятам, как собачонка!

Анриетта постаралась взять себя в руки и предложила совсем другим тоном:

– Давайте посмотрим, что устроили в отделе шелков, – зрелище, должно быть, занимательное.

Этот отдел напоминал большую спальню, задрапированную белым по приказу белокожей хозяйки, влюбленной в свою красоту. В помещении присутствовали все оттенки нагого тела, бархат бедер, тонкий шелк ляжек и сверкающий атлас грудей и шеи. Бархатные полотнища натянули между колоннами, шелка и сатины выделялись на молочно-белом фоне металлическим и фарфоровым блеском. Рядом в виде малых арок ниспадали плотные тафта и шелк, фуляры и легкие сюра, передававшие всю гамму оттенков женской кожи – от молочной белизны блондинки родом из Норвегии до впитавшей солнце золотистой белизны рыжеволосой уроженки Италии или Испании.

Фавье отмерял белый фуляр для элегантной постоянной покупательницы, которую между собой продавцы именовали «красоткой». Женщина много лет посещала «Дамское Счастье», но никто ничего о ней не знал, даже имени и адреса. Никто и не пытался выяснить хоть какую-нибудь деталь, хотя при каждом появлении незнакомки все выдвигали гипотезы. Просто так, развлечения ради. Она похудела – пополнела – хорошо выспалась – поздно легла накануне. Воображаемые подробности жизни таинственной дамы, внешние события, душевные переживания толковались на разные лады. В этот день она выглядела очень веселой, и Фавье проводил ее до кассы, а вернувшись, поделился соображениями с Ютеном:

– Возможно, дама снова выходит замуж.

– Разве она вдова? – удивился тот.

– Понятия не имею, но вы должны помнить ее в трауре… Есть еще один вариант – выигрыш на бирже…

Они помолчали, потом Фавье подвел итог:

– Впрочем, это ее личное дело… Не все, кто сюда приходит, делятся с нами секретами.

Ютен не поддержал разговор. Выглядел он печальным, и тому была веская причина. Накануне у него состоялось бурное объяснение с дирекцией, и он понял, что обречен. После закрытия большого базара его уволят. Положение Ютена в торговом доме пошатнулось не сегодня: последняя инвентаризация показала, что он не добился намеченных цифр оборота товаров. Хуже всего была незримая война, которую вели против него в отделе. Фавье, жаждавший занять место Ютена, успешно развивал подрывную деятельность. Ему уже пообещали место заведующего. Как это ни странно, Ютен, все знавший об этих интригах, не только не наградил бывшего друга пощечиной, но даже зауважал его. Фавье, с виду такой покорный, сумел выжить из «Дамского Счастья» Робино и Бутмона!

– Знаете, – не успокаивался Фавье, – а ведь она остается. Патрон сегодня при всех строил ей глазки… Готов спорить на бутылку шампанского, что остается.

Он намекал на Денизу. Сплетни вышли из берегов. Сильнее остальных волновался отдел шелков, там заключали пари и делали крупные ставки.

– Дьявольщина! – воскликнул очнувшийся от неприятных мыслей Ютен. – Ну почему я так сглупил и не уложил ее в постель?! Сейчас был бы в полном порядке…

Фавье рассмеялся, Ютен покраснел, хохотнув не слишком натурально, и добавил, в очередной раз солгав:

– Эта особа скомпрометировала меня в глазах патрона и акционеров!

Ему захотелось выместить на ком-нибудь раздражение, и он сорвался на продавцах, растерявшихся из-за наплыва покупательниц, но вдруг разулыбался: по отделу медленно прогуливались Анриетта Дефорж и мадам Гибаль.

– Дамы, вы хотите что-нибудь выбрать?

– Благодарю, не сегодня, – ответила Анриетта. – Я пришла полюбопытствовать.

В голове Ютена созрел целый план, потому он и заговорил с Анриеттой, и начал льстить ей и поносить «Счастье», правда почти шепотом. Под конец он заявил, что лучше уволится, чем станет свидетелем развала дела. Она слушала с удовольствием и предложила ему уйти к Бутмону, заведовать отделом шелков, когда «Времена года» наконец откроются. Они сговаривались, пока мадам Гибаль рассматривала товары на полках.

– Могу я предложить вам фиалки? – повысил голос Ютен, указав на стол, где лежало несколько премиальных букетов; он взял их на кассе, чтобы преподносить дамам.

– Ни в коем случае! – воскликнула Анриетта, сделав шаг назад. – Свадебные торжества обойдутся без меня.

Они поняли друг друга и расстались, улыбаясь как сообщники.

Госпожа Дефорж решила найти мадам Гибаль и удивилась, заметив ее рядом с госпожой Марти. Та вместе с дочерью Валентиной уже два часа металась по отделам, охваченная покупательским азартом и желанием потратить деньги. Подобные лихорадочные приступы лишали госпожу Марти сил и заставляли чувствовать стыд. Она уже побывала в мебельном отделе, из которого сделали просторный девичий будуар, устроив там выставку лакированных предметов. Следующей остановкой стал отдел лент и шейных платков, где между белыми колоннами был натянут белый тент. В отделе аксессуаров и позументов белая бахрома окаймляла сооружения из пуговичных плакеток и пакетиков с иголками. В отделе трикотажа толпа любовалась гигантским украшением – трехметровым названием «Дамское Счастье», «написанным» белыми носками по фону из красных. Больше всего госпожу Марти вдохновили новые отделы, она бывала на каждом открытии и обязательно что-нибудь покупала. Она провела час в отделе мод, которому нашлось место в салоне на втором этаже. Мать и дочь перемерили все шляпы, снимая их с палисандровых болванок, занимавших два стола. Это были белые шляпы, белые капоры, белые токи. Из салона госпожа Марти и Валентина спустились на второй этаж, в галерею, где находился новый обувной отдел. Здесь женщина потеряла покой при виде атласных балеток, отороченных лебяжьим пухом, замерла перед туфлями и ботильонами из белого атласа на высоких каблуках в стиле Людовика XV.

– Ах, дорогая, – лепетала она, – вы и вообразить не сумеете, какой у них потрясающий выбор капоров. Я выбрала два – для себя и для Валентины… А обувь какая! Верно, детка?

– Да, мама, обувь изумительная, – подтвердила та тоном многоопытной женщины, – сапожки за двадцать пятьдесят невероятно хороши!

За ними тащился продавец со стулом, на котором, по обыкновению, лежало множество покупок.

– Как себя чувствует господин Марти? – поинтересовалась Анриетта.

– Полагаю, неплохо, – ответила его супруга, растерявшись от язвительного и совершенно неуместного тона вопроса, заданного во время увлекательного путешествия по «Дамскому Счастью». – Он все там же, дядя должен был навестить его сегодня утром… – Госпожа Марти отвлеклась, не договорив, и восторженно всплеснула руками. – Боже, какая прелесть!

Дамы оказались у нового отдела цветов и перьев в центральной галерее, между шелками и перчатками. Освещенный солнечными лучами, проникающими внутрь через стеклянный потолок крыши, отдел выглядел огромным белым букетом размером с дуб. Низ, как дорожку в саду, окаймляли фиалки, ландыши, гиацинты, маргаритки всех оттенков белого. Над ними господствовали букеты чайных роз, пушистые белые пионы с застенчивой алой сердцевиной, белые хризантемы с желтыми тычинками. Выше тянулись загадочные белые лилии, цветущие ветки весенних яблонь, охапки душистой сирени, а на уровне второго этажа трепетали султаны из страусовых перьев, символизирующие ароматное дыхание белого гарема. Целый угол отдали венкам и украшениям из флердоранжа, металлическим цветам, серебряному репейнику и колоскам. В листве с каплями росы из клея, среди муслина, шелка и бархата, порхали птички, предназначенные для отделки шляп: чернохвостые пурпурные тангары и райские птицы с радужными грудками.

– Я, пожалуй, куплю яблоневую ветку, – заявила госпожа Марти, – она просто прелестна… И птичку, ах, Валентина, мы не можем оставить ее тут одну!

Мадам Гибаль устала от толкотни, заскучала и решила поторопить события:

– Ну что же, наслаждайтесь красотой, а нам пора.

– О нет, прошу вас, подождите немного, и я пойду с вами наверх… в отдел парфюмерии. Мне обязательно нужно туда попасть.

Открытый накануне, этот отдел находился рядом с читальным салоном. Госпожа Дефорж предложила ехать на лифте, но от этой мысли пришлось отказаться, чтобы не стоять в очереди. Наконец они добрались до намеченной цели, миновали общественный буфет, где один из инспекторов сдерживал напор посетителей, впуская их маленькими группками. Ароматы отдела парфюмерии ощущались уже на дальних подступах – благодаря саше благоухала вся галерея. Покупательницы только что не отнимали друг у друга куски фирменного мыла «Счастье». Под стеклянными крышками прилавков, на хрустальных полочках стояли горшочки с помадами и пастами, коробки румян и пудры, флаконы туалетной воды и эссенций, в специальном шкафу лежали щетки, гребни, ножницы и карманные флаконы.

Продавцы выказали изобретательность, украсив все, что можно, белыми фарфоровыми баночками и пузырьками из белого стекла. В центре расположили серебряный фонтан в виде пастушки, стоящей среди охапок цветов. Струйка фиалковой воды, мелодично журча, стекала в металлическую чашу, от которой распространялось божественное благоухание. Каждая дама, оказавшаяся рядом с фонтаном, не отказывала себе в удовольствии смочить в нем носовой платок.

– Дело сделано! – объявила госпожа Марти, накупив множество лосьонов, зубной пасты и прочих товаров. – Я к вашим услугам, дамы, идемте к графине.

На площадке большой центральной лестницы находился отдел японских изделий. Когда-то Муре разместил здесь на пробу киоск с залежавшимися безделицами, не предполагая, что они будут иметь подобный успех. Мало какие отделы начинали так сдержанно, теперь же все изменилось, и вниманию покупателей предлагали старую бронзу, слоновую кость и лаковые вещицы, а годовой оборот составлял полтора миллиона. Закупщики специально ездили на Дальний Восток, чтобы обшарить все тамошние дворцы и храмы в поисках раритетов и отправить их в Париж. В декабре рядом открыли отдел книг и отдел детских игрушек, которые довершат уничтожение мелкой торговли. За четыре года Япония «Дамского Счастья» стала любимицей парижской богемы.

Госпожа Марти не устояла перед этой красотой, а госпожа Дефорж, к собственной досаде, влюбилась в изящнейшую фигурку из слоновой кости и решила купить ее, хотя еще утром поклялась себе, что не потратит в «Счастье» ни франка.

– Отправьте на ближайшую кассу, – велела она недовольным тоном. – Девяносто франков, я не ошибаюсь?

Госпожа Марти с дочерью увлеченно рассматривали простенький фарфоровый сервиз, и Анриетта, подхватив под руку госпожу Гибаль, увлекла ее за собой, бросив:

– Встретимся позже… Я должна присесть и хоть немного отдохнуть.

В салоне не нашлось ни одного свободного стула, и дамам пришлось стоять рядом с большим столом, заваленным газетами. Толстобрюхие мужчины были так увлечены чтением, что им и в голову не приходило уступить место вновь пришедшим. Несколько женщин писали, низко склоняясь над листами бумаги, как будто хотели заслонить фразы полями шляпок с цветами. Графиня де Бов блистательно отсутствовала, и Анриетта начала терять терпение, но тут увидела Валаньоска, искавшего жену и тещу. Он поприветствовал дам и предположил, что искать графиню следует в отделе кружев.

– Их трудно оттуда выманить… Придется что-нибудь придумать.

Прежде чем уйти, молодой человек любезно отыскал для них два свободных стула.

Народ все прибывал и прибывал в отдел кружев. Триумф белого цвета достиг здесь апогея, воображение поражали изысканнейшие и самые дорогие образцы. Искушение лишало способности рассуждать здраво, желания, возведенные в абсолют, сбивали с пути всех женщин. Декораторы превратили отдел в белую часовню. Струящиеся вниз тюль и гипюр сливались в белый небосклон, в облако, скрывающее от глаз людских утреннее светило. По колоннам текли волны кружев – мехельнских и валансьенских, похожих на длинные белые юбки балерин, с легким шорохом касающиеся в танце театральной сцены. Повсюду на прилавках сверкал белый снег легкого, как дыхание, испанского шелкового кружева, брюссельских аппликаций с крупными цветами на тонкой сетке основы, кружева ручной работы и венецианского кружева с более плотным рисунком, кружева из Алансона и Брюгге, достойного королей и церковных владык. Больше всего это напоминало скинию или шатер для Праздника ку́щей.

Мать и дочь де Бов давно прохаживались вдоль прилавков. Графине нестерпимо хотелось касаться кружева руками, мять его в ладонях, ласкать, и она наконец попросила Делоша показать ей алансонское. Для начала он выложил на прилавок имитацию, но она потребовала подлинное, но не куски по триста франков за метр, а большие воланы по тысяче, а также платочки и веера по семьсот-восемьсот. Равнодушный к давке инспектор Жув стоял среди покупательниц и не выпускал женщину из виду.

– У вас есть отложные воротнички ручной работы? – спросила графиня. – Покажите образцы, я хочу выбрать.

Продавец уже двадцать минут возился с капризной покупательницей, не перечил ей – уж очень была важная! – и тем не менее у него возникли опасения: продавцам не рекомендовалось оставлять без внимания дорогие кружева, а у него неделю назад украли десять метров мехельнского. И все-таки Делош уступил и на несколько секунд отвернулся, чтобы достать нужный товар.

– Взгляни-ка, мама, – позвала Бланш, перебиравшая в коробке дешевые мелкие валансьенки, – этим можно красиво отделать наволочки.

Госпожа де Бов не отвечала, дочь повернула голову и увидела, как та прячет в рукав манто алансонские воланы. Девушка не удивилась и сразу инстинктивно шагнула вперед, чтобы никто не заметил жеста матери, но Жув оказался проворнее. Он встал между ними, наклонился к графине и вежливым тоном шепнул:

– Прошу вас, следуйте за мной.

– В чем дело?

– Идемте, – повторил инспектор, ни на полтона не повысив голос.

Лицо графини исказилось от страха, она затравленно огляделась, решила подчиниться и пошла рядом с ним с видом королевы, снизошедшей до пажа. Никто из окружающих не заметил случившегося. Вернувшийся к прилавку Делош с изумленным видом наблюдал, как уводят госпожу де Бов, и думал: «И эта тоже?! Благородная дама! Да их всех нужно обыскивать!» Жув не стал задерживать Бланш, но она сама шла следом, отстав на несколько шагов, и не понимала, на что решиться. Преданность и чувство долга приказывали девушке не покидать мать, а страх леденил душу. Когда инспектор завел графиню в кабинет Бурдонкля и закрыл за собой дверь, Бланш осталась одна и принялась мерить шагами коридор. Обычно Бурдонкль сам разбирался с кражами, которые совершали уважаемые особы. Жув давно сообщил ему о своих подозрениях, и Бурдонкль не удивился, когда инспектор сообщил, что поймал злоумышленницу на месте преступления. Помощник Муре повидал много из ряда вон выходящих ситуаций и считал женщин способными на все, когда они впадали в покупательский раж. Нынешний случай был особым в силу личных отношений директора с воровкой, и Бурдонкль повел себя исключительно деликатно.

– Сударыня, мы прекрасно понимаем, что у всех бывают моменты… слабости. Прошу вас, задумайтесь, куда это может завести. Если бы кто-то случайно заметил, как вы прячете кружево в…

Графиня не дала ему договорить, изобразив праведный гнев. Она – воровка?! Да за кого он ее принимает, этот плебей?! Она – аристократка, ее муж – генеральный инспектор конных заводов, он бывает при дворе!

– Все это нам известно, мадам, – примирительным тоном произнес Бурдонкль. – Я считаю честью знакомство с вами… Для начала будьте так любезны вернуть кружево…

Госпожа де Бов снова начала кричать на инспектора, не позволяя ему сказать ни слова, разрыдалась с видом оскорбленной невинности. Любой другой на месте Бурдонкля дрогнул бы, подумав, что произошло досадное недоразумение, тем более что женщина грозилась подать в суд за оскорбление.

– Берегитесь! Мой муж дойдет до министра, если потребуется!

– Увы, мадам, вы ведете себя ничуть не благоразумнее тех, кто уже побывал в этой прискорбной ситуации! – огрызнулся Бурдонкль, теряя терпение. – Раз так, мы вас обыщем.

Она не испугалась и произнесла с великолепным апломбом:

– Обыскивайте… Но предупреждаю – вы ставите на карту репутацию торгового дома «Дамское Счастье»!

Жув привел двух продавщиц из отдела корсетов и сообщил Бурдонклю, что спутница дамы так и стоит под дверью.

– Мне ее задержать?

Бурдонкль мгновенно принял решение: девушка не виновата, она травмирована, а заставлять мать краснеть в присутствии дочери неблагородно. Мужчины удалились в соседнюю комнату, продавщицы обыскали графиню, предложив ей снять даже платье, чтобы проверить грудь и бедра. Помимо дюжины метров алансонских кружев общей стоимостью двенадцать тысяч франков, спрятанных в рукаве, девушки нашли на груди согретые теплом тела носовой платок, веер и галстук. Общая сумма нанесенного ущерба составила четырнадцать тысяч франков. Госпожа де Бов воровала уже год, раздираемая исступленной, необоримой страстью. Приступы болезни усиливались, длились все дольше и стали неизменной составляющей жизни. Графиня забывала об осторожности, кражи доставляли ей наслаждение тем более острое, что на глазах у толпы она рисковала именем, честью и высоким положением мужа. Госпожа де Бов теперь не нуждалась в деньгах и воровала ради наслаждения процессом, как любят ради процесса любви. У графини развился душевный недуг, спровоцированный неуемной жаждой роскоши, которую, в свою очередь, пробудили в ней искушения больших магазинов.

– Это западня! – выкрикнула она, когда Бурдонкль и Жув вернулись в кабинет. – Кружева мне подкинули, клянусь Богом!

Госпожа де Бов разрыдалась, но не от страха или обиды, а от ярости, и без сил упала на стул, забыв, что платье осталось незастегнутым. Бурдонкль отослал продавщиц и заговорил, обращаясь к графине спокойным, почти дружелюбным тоном:

– Мы питаем уважение к вашей семье, сударыня, и будем рады замять это досадное происшествие, но вы должны будете оставить нам письменное признание по соответствующей форме: «Я украла кружева в „Дамском Счастье“…» Перечислите все, что взяли, распишитесь и поставьте число. Я верну расписку, как только получу от вас две тысячи франков на благотворительные цели.

Графиня резко поднялась со стула, ее лицо исказилось от ярости, и она прошипела:

– Никогда! Слышите, никогда я не подпишу подобную бумагу! Лучше смерть, чем позор!

– О, не беспокойтесь, мадам, угрозы вашей жизни нет, но комиссара полиции я вызову.

Последовала ужасная сцена, госпожа де Бов выкрикивала оскорбления в адрес Жува, ударилась в рыдания, лепетала, что только трус способен так мучить женщину. Ее красота римской богини и величественная стать испарились, в ярости графиня напоминала рыночную торговку. Откуда что взялось… Потом она попыталась умаслить инспектора, заклинала святым именем его матери, обещала, что будет валяться у него в ногах. Бурдонкль и Жув, закаленные множеством подобных сцен, хранили невозмутимость, и госпожа де Бов начала писать. Рука у нее дрожала, перо скрипело, плевалось чернилами, слова Я украла только что не прожгли тонкую бумагу. Женщина писала и повторяла сдавленным голосом:

– Вот, извольте, я уступаю грубой силе…

Бурдонкль тщательно сложил листок, положил в ящик письменного стола и запер его на замок со словами:

– Видите, сударыня, вы не одиноки… Многие дамы грозились убить себя в этом кабинете, но редко кто забирал компрометирующий документ в обмен на деньги… Решайте сами, как поступить, что дороже – спокойствие или две тысячи франков.

Госпожа де Бов застегнула платье на все пуговицы и спросила привычно-высокомерным тоном:

– Я свободна?

Бурдонкль уже отвлекся на другое дело: он решил уволить Делоша, как только изучил доклад Жува. Инспектор считал, что этот продавец глуп, покупательницы его не уважают и то и дело обворовывают. Госпожа де Бов переспросила, мужчины кивнули, и она одарила их убийственным взглядом, с трудом удерживаясь от брани.

– Ничтожества! – выкрикнула она и вышла, хлопнув дверью.

Бланш так и стояла рядом с кабинетом, сходя с ума от неизвестности и воображая развязку – суд и тюремный срок. Из оцепенения ее вывел Валаньоск. Она была замужем всего месяц и все еще изумлялась, когда он обращался к ней на «ты».

– Где твоя мать?.. Вы разминулись?.. Отвечай же, почему ты молчишь?

Бланш не шло на ум ни одно пусть и лживое, но благопристойное объяснение, и она прошептала в совершеннейшем отчаянии:

– Мама… Мама… Она украла…

То есть как – украла?! До Валаньоска наконец дошел смысл сказанного, его перепугало лицо жены, превратившееся в маску ужаса.

– Она спрятала кружево в рукав… – пролепетала Бланш.

– Значит, ты все видела? – почти беззвучно произнес он, почувствовав себя соучастником преступления.

На них оборачивались, поэтому объяснения пришлось прервать. Душа Валаньоска затосковала от страха, он не понимал, как поступить, решил зайти к Бурдонклю и вдруг заметил на галерее Муре. Приказав жене ждать, он схватил старого товарища за руку и, путаясь в словах, все объяснил. Тот немедленно увел его в свой кабинет, где успокоил насчет возможных последствий. «Беспокоиться не стоит, вот как все будет…» Сам Муре нисколько не взволновался, словно давно предвидел такой исход. Валаньоск же, поняв, что теще не грозит немедленное задержание, не захотел отнестись к происшествию так же спокойно. Он без сил упал в кресло и, вновь обретя способность рассуждать здраво, начал жаловаться. Почему судьба так жестока к нему? Он породнился с воровками, заключил идиотский союз, чтобы угодить отцу! Валаньоск только что не плакал, так ему было жаль себя, а Муре вспоминал прежние доморощенные рассуждения этого пессимиста. Разве не он раз двадцать заявлял, что жизнь – ничто, а отвлекает от серых будней только зло? Октав решил развеселить приятеля и присоветовал ему «вернуться на позиции равнодушия», а тот вдруг встал в позу «истинного буржуа» и возмутился поведением тещи. Любое испытание, даже обычная неприятность ранили раскаявшегося хвастливого скептика, который когда-то холодно высмеивал «юдоль земную». Произошла катастрофа, мужская честь втоптана в грязь, устои мира рушатся!

Муре стало жаль приятеля.

– Успокойся, мой милый! Не стану повторять, что бывает все. Даже то, что кажется невероятным, поскольку сейчас это вряд ли тебя утешит. Думаю, скандал – не самый правильный выход, лучше поддержи госпожу де Бов… Встряхнись! Ты сам говорил, что всеобщая подлость заслуживает разве что спокойного презрения!

– Так и есть, когда это касается других! – возразил Валаньоск с наивной убежденностью ребенка.

Тем не менее он все-таки последовал совету друга, и они вдвоем вернулись в галерею, где увидели госпожу де Бов, выходившую из кабинета Бурдонкля. Она милостиво приняла руку зятя и сказала Муре в ответ на его почтительный поклон:

– Они принесли извинения. Подобные недоразумения чудовищны!

Бланш присоединилась к матери и мужу и последовала за ними через толпу.

Оставшись один, Муре отправился бродить по магазину. Случившееся усилило возбуждение ума, подталкивая к принятию окончательного решения. Поступок несчастной графини, массовое безумие, овладевающее покупательницами и повергающее их к ногам искусителя, связывались в воображении с гордым образом Денизы, в порыве возмездия наступающей ему на горло. Он остановился на верху центральной лестницы и долго созерцал гигантский неф, принявший под своды волнующееся море женских лиц.

Часы показывали без нескольких минут шесть, гаснущий день покидал пространство темных крытых галерей, бледнел в залах, медленно погружавшихся в полумрак. Один за другим разгорались белые матовые шары светильников, освещая, подобно ярким лунам, все укромные уголки. Слепящее неподвижное сияние казалось отраженным светом далекой, давно угасшей звезды, перебарывающим тьму. Когда зажегся весь свет, толпа восторженно ахнула: все белые вещи, выставленные, вывешенные, разложенные в этот день в магазине, приобрели феерический блеск. Грандиозная оргия белого словно зажглась и превратилась в свет. Белый цвет пел и взлетал ввысь, соединяясь с нарождающейся белизной рассвета, белый свет струился от тканей в галерее Монсиньи, похожий на ту яркую полосу неба над горизонтом, которая первой заявляет миру, что скоро начнется новый день. Расположенные в галерее Мишодьер отделы сверкали белизной перламутра, посеребренной бронзы и жемчуга. Голос центрального нефа звучал громче всех остальных: завитки белого муслина на колоннах, канифас и пике на лестницах, белые покрывала, вообразившие себя стягами, белое кружево и гипюр соединялись в небосвод мечты, приоткрывали ослепительные райские врата, где происходило венчание загадочной королевы. Шатер зала шелков превратился в гигантский альков. Белые занавески, белый газ, белый тюль защищали от нескромных взглядов белоснежную наготу новобрачной. Ослепительное сияние, в котором перемешались мельчайшие оттенки белого, стало звездной пылью, и она планировала вниз и украшала лица подданных Муре. Их черные тени вырисовывались на белом фоне, толпа бурлила, лихорадка большого базара спадала, как отлив. Покупательницы покидали магазин, на прилавках громоздились непроданные ткани, в кассах звенело золото… Разоренные, претерпевшие насилие женщины удалялись почти побежденными. Они утолили голод и теперь чувствовали глухой стыд, как после тайного свидания в меблированных комнатах. Он владел ими на особый манер, держал в своей власти, заполнял магазин все бо́льшим количеством товаров, снижая цены, позволяя делать возврат. Он был сама любезность, а его реклама сулила райское блаженство. Он завоевал даже сердца матерей, хотя царил и правил как жестокий деспот, чей каприз разрушает семьи. Он создал новую религию: вера слабела, церкви пустели – им на смену пришел базар Муре и занял пустовавшее в душах место. Женщина проводила у него свободное время, часы трепета и волнения, которые когда-то проживала в часовне, тратила там нервную энергию. Началась борьба бога с мужем, бесконечно возрождаемый культ тела, открывающий двери к потусторонней красоте. Если бы Октаву вздумалось закрыть «Дамское Счастье», улица взбунтовалась бы, а новые святоши, лишившиеся исповедальни и алтаря, возопили бы от горя. За последние десять лет роскошь стала непременной частью жизни, и женщины в любое время суток упрямо осваивали огромную железную внутреннюю конструкцию магазина с ее висячими лестницами и летающими мостиками. Госпожа Марти с дочерью забрались на самый верх и теперь бродили по отделу мебели. Госпожу Бурделе дети завлекли в отдел парижских сувениров. Графиня де Бов под руку с Валаньоском и Бланш останавливались в каждом отделе, и графиня, не утратившая ни капли спеси, рассматривала ткани. В толпе покупательниц, в море корсажей, скрывающих жажду жизни и ненасытность желаний и украшенных букетиками фиалок, как в день празднеств в честь бракосочетания правительницы, Муре различал только корсаж госпожи Дефорж, которая вместе с госпожой Гибаль задержалась в отделе перчаток. Да, она завидовала и до сих пор ревновала, но все равно покупала, и Муре в последний раз почувствовал себя повелителем женщин, которые в блеске электрических огней копошились у его ног, уподобясь покорному стаду, источнику богатства и благополучия Октава.

Муре двигался по галереям, так глубоко погрузившись в свои мысли, что даже не замечал окружавших его людей. Опомнился он, только оказавшись в новом отделе мод с зеркальными окнами на улицу Десятого Декабря, прижался лбом к стеклу и взглянул на выход. Заходящее солнце окрашивало в желтый цвет кровли белых домов, небо бледнело, утрачивая дивную синеву, подул освежающий ветерок. Электрические лампы «Счастья» сверкали, как звезды на горизонте после заката. На мостовой, в направлении к Опере и Бирже, в три ряда стояли окутанные тенью экипажи, посверкивала сбруя, свет фонаря то и дело вырывал из тьмы посеребренный мундштук, ливрейный лакей подзывал экипаж, и очередная покупательница уезжала в фиакре или собственной карете. Вереница укорачивалась, шесть экипажей могли подъехать в ряд, заняв улицу на всю ширину. Хлопали дверцы, щелкали кнуты, гомонили пробиравшиеся между колесами пешеходы. Покупательниц везли в разные концы Парижа, а магазин пустел, как шлюз на полноводной реке. Коляски «Дамского Счастья», огромные золотые буквы вывесок, стяги, пытающиеся сорваться и улететь в небеса, казались неправдоподобно огромными в косом свете заходящего солнца и навевали мысли о чудовище, гигантском фаланстере, который поглощает все новые кварталы, устремляясь к рощам отдаленных предместий. Щедрая, могучая, но нежная душа столицы медленно погружалась в сон под колыбельную тихого вечера, успевая приласкать последние коляски, катившие по опустевшим мостовым.

Муре смотрел в пустоту, ощущая, как меняется его душа. Он одержал великую победу, завоевал Париж, покорил Женщину – и вдруг совершенно лишился сил под воздействием высшей силы. У него появилось необъяснимое желание стать проигравшим, несмотря на пережитый триумф. Так бывает с солдатом, который, победив врага, наутро уступает капризу ребенка. Он сражался много месяцев, еще утром клялся себе справиться с пагубной страстью и внезапно сдался. Октав уподобился человеку, добравшемуся до вершины горы и почувствовавшему опасное головокружение. Муре готов был совершить то, что считал величайшей глупостью на свете. Мгновенно принятое решение вдохнуло в него энергию, какой он давно не чувствовал, он знал, что в этом и заключается спасение.

Вечером, после того как пообедала последняя смена, он ждал в кабинете, трепеща, как юнец, поставивший на кон свое счастье, не находил себе места, прислушивался к голосам магазина. Продавцы наводили порядок, зарываясь по плечи в вороха одежды и тканей, лежавшие на прилавках. Сердце Октава ускорило свой бег – ему померещились шаги, он кинулся к двери и услышал приближающийся гул голосов.

Это был Ломм с дневной выручкой. Он шел медленно, потому что меди и серебра оказалось так много, что кассиру понадобилась помощь. Он взял с собой Жозефа и еще одного человека, они тащили на плечах груз, тяжелый, как мешки с цементом, а Ломм нес банкноты и золото в пухлом портфеле и двух мешочках, висящих на шее. Под их тяжестью беднягу все время заносило вправо, в сторону искалеченной руки. Потея и пыхтя, он шествовал со своего рабочего места мимо отделов, почти физически ощущая энтузиазм персонала. В отделах перчаток и шелковых изделий кто-то в шутку предложил ему помощь. Суконщики и шерстянщики пожелали споткнуться, чтобы золотые монеты раскатились по углам. Ломму с помощниками пришлось подняться по лестнице, пройти по висячему мостику, подняться еще раз, миновать наверху отделы белья, шляп и галантереи, сотрудники которых задыхались от восторга, любуясь плывшим по воздуху богатством. На втором этаже, в отделах готового платья, парфюмерии, кружев и шалей, люди выстроились в ряд, как офицеры почетного караула. Шум усиливался, преображаясь в ликование язычников, славящих золотого тельца.

Муре открыл дверь, и кассир крикнул из последних сил:

– Миллион двести сорок семь тысяч девяносто пять сантимов!

Наконец-то! Исполнилась заветная мечта Октава: один торговый день принес ему заветный миллион! Он нервно дернул плечом и приказал нетерпеливым тоном человека, обманутого в ожиданиях:

– Миллион… Ну что же, кладите все сюда.

Ломм знал, что патрон часто любуется дневной выручкой, разложив деньги на своем столе, прежде чем сдать все в центральную кассу. Миллион занял всю столешницу, смял бумаги, едва не опрокинул чернильницу. Золото, серебро и медь сыпались из мешков, разрывая ткань, собирались в большую груду, храня память о покупательницах и тепле их рук.

В дверях Ломм, удрученный безразличием патрона, столкнулся с Бурдонклем.

– Дело сделано! На этот раз мы его получили! Миллион наш!

По тому, как нервно дернулась щека Муре, он все понял, мысленно возликовал и спросил, выдержав паузу:

– Вы решились? Ну и слава богу!

Реакция Муре изумила Бурдонкля. Октав закричал ему в лицо тем страшным голосом, который выпускал на волю в минуты опасности:

– С чего это вы вдруг повеселели, милейший? Решили, что со мной покончено, и оскалили хищную пасть? Берегитесь, я несъедобен!

Бурдонкль, ошеломленный дьявольской проницательностью и хваткой патрона, пробормотал:

– Я не понимаю… Вы ведь пошутили?.. Я бесконечно вами восхищаюсь…

– Не лгите! – рявкнул Муре. – Мы были глупцами, полагая, что женитьба погубит наше дело. Брак – это здоровье, сила и порядок, вместе взятые!.. Да, я женюсь на ней, а вас выгоню пинками на улицу, если только заподозрю, что вы затеваете заговор или собираетесь навредить ей. Не сомневайтесь, что мгновенно получите расчет, Бурдонкль. Да-да, немедленно, ибо вы ничем не лучше других!

Муре отослал его прочь взмахом руки, и Бурдонкль почувствовал себя приговоренным. Женщина одержала окончательную победу. Взяла над ним верх. В дверях он столкнулся с Денизой и низко поклонился ей, опустив голову.

– Вот и вы… Наконец-то! – тихим, срывающимся голосом произнес Октав.

Дениза была ужасно бледна. Ее огорчил Делош, сообщивший о своем увольнении. Она сказала, что заступится за него, похлопочет перед Муре, но молодой человек упорствовал в своем отчаянии. Он хочет исчезнуть. К чему оставаться? Зачем смущать своим присутствием счастливых людей? Девушка простилась с ним, пролив несколько горьких слез. Но разве она сама не жаждала забвения? Скоро все закончится, оставшиеся силы она потратит на расставание и через несколько минут, если сумеет смирить собственное сердце, удалится и будет оплакивать свою утрату.

– Вы хотели меня видеть, – спокойно сказала она. – Я бы и без того пришла поблагодарить вас за доброту.

Дениза, конечно, заметила заваленный деньгами стол, и зрелище выставленного напоказ богатства оскорбило ее. С портрета за происходящим с вечной улыбкой на губах наблюдала госпожа Эдуэн.

– Вы твердо намерены покинуть нас? – спросил Октав дрожащим голосом.

– Да, так надо.

Он взял девушку за руки и, забыв напускную холодность, спросил, умирая от нежности:

– А если я женюсь на вас, вы перемените решение?

Дениза отреагировала так, словно собеседник причинил ей физическую боль:

– Умоляю вас, господин Муре, ни слова больше! Не заставляйте меня страдать еще сильнее, я не вынесу!.. Нет, нет, не могу! Господь свидетель – я решила уйти, чтобы избежать подобного несчастья!

Она защищалась, возражала, произнося короткие фразы, задавала вопросы и не ждала ответов. Разве она мало страдала от сплетен? Неужто он хочет, чтобы в глазах окружающих – и в его собственных глазах! – она выглядела мерзавкой? Нет, нет и нет, у нее достанет сил помешать ему совершить глупость! Муре почти не слушал и твердил свое:

– Я хочу это сделать… Хочу…

– Невозможно… Я отвечаю за братьев и поклялась не выходить замуж, чтобы принадлежать только им. Я не могу навязать вам двух детей, разве не ясно?

– Они станут и моими братьями. Скажите «да», Дениза.

– Нет, оставьте, не мучьте меня!

Силы Муре были на исходе, последнее препятствие грозило свести его с ума. Ей мало назначенной цены? Она снова отказывает?! Он слышал голоса трех тысяч служащих, создателей его богатства, на столе лежали деньги, нелепый миллион, который притащил Ломм со товарищи. Злая ирония судьбы, хоть выбрасывай его из окна на мостовую!

– Ну так уезжайте! – захлебнувшись рыданием, крикнул он. – Отправляйтесь к любимому человеку… Потому что дело в нем, не так ли? Следовало давно сказать мне правду; будь я в курсе, не терзал бы вас понапрасну.

Дениза замерла, потрясенная глубиной чувства. Сердце пропустило один удар, и она кинулась Октаву на шею в порыве детской непосредственности и пролепетала сквозь слезы:

– Боже, но вы и есть мой любимый!

Толпа весело перекликалась, прощаясь до утра с «Дамским Счастьем». Госпожа Эдуэн улыбалась, Муре сидел на столе, прямо на миллионе, о котором и думать забыл. Он не отпускал от себя Денизу, прижимая ее к груди с восторгом приговоренного, только что помилованного на плахе. Октав шептал, что теперь все хорошо, она может отправляться в Валонь и провести там месяц, это заткнет рты злопыхателям, а потом он самолично за ней приедет, и она вернется в Париж – как его невеста и всемогущая повелительница.