В стихотворении «Поэт и гражданин», явившемся предисловием к первому сборнику Николая Некрасова «Стихотворения» (1856), поэт эксплицитно выразил программу собственного творчества:

Сейчас мы знаем Некрасова как одного из первых российских поэтов, которые открыто и ярко заговорили о социальных проблемах своего времени.

Однако для современников Некрасов был скорее успешным предпринимателем и одной из центральных фигур литературного процесса. Живя в Петербурге в начале 1840-х, начиная с юмористических стихов и заметок в «Литературной газете», Некрасов уже к середине сороковых выпустил два альманаха, которые стали ярчайшим примером натуральной школы в русской литературе – «Физиология Петербурга» (1845) и «Петербургский сборник» (1846).

Следующие десятилетия Некрасов был одним из выдающихся издателей толстых журналов – новой формы производства и распространения литературы. Выкупив у Петра Плетнева созданный еще Александром Пушкиным журнал «Современник», Некрасов сделал его самым успешным на литературной арене своего времени. Совладельцами журнала на ранних этапах были Александр Никитенко и Иван Панаев, чьи деньги послужили основным капиталом при покупке журнала. Позже в «Современнике» работали Николай Чернышевский и Михаил Салтыков-Щедрин, а издавались в нем такие произведения, как «Детство», «Отрочество», «Юность», «Севастопольские рассказы» Л. Н. Толстого, «Обыкновенная история» И. А. Гончарова, «Рудин» и «Дворянское гнездо» И. С. Тургенева. «Современник» в числе прочего печатал статьи на самые актуальные темы, поэтому вовлеченность Некрасова в социально-политический контекст присутствовала и в его редакторской работе. Среди современников Некрасов прослыл эксплуататором писателей и человеком, наживавшемся на чужом таланте. Однако благодаря исследованиям Михаила Макеева известно, что издание «Современника» требовало большого количества вложений, и Некрасов выпускал журнал себе в убыток.

Некрасов сочувствовал «нигилистам» и поддержал разночинцев Чернышевского и Добролюбова в конфликте с умеренно-либеральными дворянами Тургеневым и Дружининым. Политические симпатии Некрасова также были на стороне более молодого поколения, несмотря на дворянские привычки и попытки найти некоторый компромисс со властью, что иногда позволяло Некрасову добиваться своих целей.

Благодаря издательской деятельности, Некрасов был активно включен как в литературный, так и в социально-политический процессы своего времени. Неудивительно, что Некрасов явился певцом тоски и скорбей русского народа. В настоящий сборник, носящий название одноименной поэмы «Русские женщины», вошли четыре поэмы Некрасова, с разных сторон затрагивающие социально значимые вопросы и события российской истории в эпоху Великих реформ. Поэмы написаны в период с 1857 («Тишина») по 1872 («Русские женщины») год – эпоху правления императора Александра II, означенную глобальным реформированием социально-политического устройства Российской империи. Поэзия Некрасова, основанная на описании несчастий другого, внимании к социальной несправедливости и проблемам страны, оказалась востребована в обстановке пристального внимания образованного класса к социальным проблемам.

К 1850-м гг. Российская империя находилась в сложном социально-экономическом положении. Политика императора Николая I, стремящаяся укрепить феодальную модель экономических отношений, привела к сильнейшему отставанию страны в области промышленности, а производительность крестьянского труда оказалась слишком низкой, чтобы обеспечить продовольствием Крымскую военную кампанию (1853–1855 гг.). Поражение в Крымской войне стало в таких условиях последней каплей, переполнившей чашу терпения общественности, что привело к кризису дворянского государства и активному пересмотру в кругах образованных людей путей развития страны, а смерть Николая I в год поражения была воспринята обществом как символическое начало открытой дискуссии на социально значимые темы.

Опыт Крымской войны нашел отражение в третьей главе поэмы Некрасова «Тишина», вошедшей в настоящий сборник. Поэма впервые опубликована в 1857 г. в журнале «Современник», руководителями которого вместе с Некрасовым были Н. Г. Чернышевский и Н. А. Добролюбов. Читатели отмечали новое звучание поэмы, отличное от предшествующих текстов Некрасова: призывы к смирению казались тогда несвойственными ироничному и в некотором роде желчному Некрасову, выставляющему напоказ все язвы общества. Главным героем поэмы выступает собирательный образ народа, основной чертой которого оказывается христианское смирение и непротивление злу. Православная образность, как кажется, регулярно сопровождает стихотворения Некрасова, посвященные крестьянству и народу (см., например, стихотворение «Влас» 1855 г.), однако для современников обилие христианской символики в «Тишине» оказалось неожиданным. Так А. И. Герцен в письме И. С. Тургеневу писал: «Видел ли ты, что Некрасов обратился в православие? Магдалинится молодой человек».

В христианском смирении находит Некрасов путь не только для русского народа, опозоренного сдачей Севастополя, но и для себя лично. В письме к И. С. Тургеневу от 30 июня 1857 года Некрасов писал: «…есть предел всякой силе. Право, и у меня ее было довольно. Никогда я не думал, что так сломлюсь душевно, а сломился. <…> Горе, стыд, тьма и безумие – этими словами я еще не совсем полно обозначу мое душевное состояние»[1]. В письме речь идет об осложнениях во взаимоотношениях Некрасова с Авдотьей Панаевой, с которой у поэта долгое время была романтическая связь. Так в поэме «Тишина» христианские образы помогают Некрасову справиться с тревогой как национального, так и личного масштаба.

Поражение в Крымской войне и смерть Николая I в 1855 г. изменили политическую ситуацию в Российской империи. На престол взошел император Александр II, была пересмотрена система политических возможностей как отдельных граждан, так и социальных движений, которые начали формироваться именно в этот период. Открытая критика рабства, экономической отсталости страны, патриархального и феодального уклада выдвинули на повестку дня вопрос о крепостном праве. Тяжесть положения российского крестьянства к этому периоду нельзя переоценить – в первой половине XIX в. количество крестьянских наделов резко сокращалось, а объем податей и повинностей лишь рос. Крепостное население страны в 1858–1859 гг. составляло 22,6 млн человек обоих полов. В результате длительной общественной дискуссии в 1861 г. крепостное право в Российской империи было упразднено. Однако получив личные свободы, крестьяне не могли иметь в собственности землю, так как были объединены в общины (иначе сельские общности), в которых происходило перераспределение земли, взятой в аренду у помещиков (за нее крестьяне платили барщину). Дворовые крепостные были освобождены без получения какого бы то ни было имущества (при этом в течение двух лет они оставались в полной зависимости от помещика). К концу века подобные полумеры привели к аграрному перенаселению (ситуация в которой количество крестьян увеличилось, а количество обрабатываемой ими земли нет, из-за чего крестьяне не могли прокормить себя и свои семьи) и к колоссальному напряжению в деревне, которое снизилось лишь во время столыпинских реформ, благодаря которым крестьяне получили право выхода из общины и возможность приобретения земли в частную собственность.

Некрасов, выступавший, как и его коллеги по «Современнику» (Добролюбов и Чернышевский), за «землю и волю» для крестьян (то есть за предоставление крепостным земли в частную собственность), был крайне разочарован содержанием императорского манифеста от 19 февраля 1961 г. Чернышевский в своих «Заметках» о Некрасове так описывал реакцию поэта на опубликованный в газете манифест:

Для «Современника» 1861 год стал временем «бури и натиска». Активная печать нелегальных материалов, арест М. Л. Михайлова – руководителя иностранного отдела журнала – и В. А. Обручева – гвардейского офицера, сотрудничавшего с изданием – за распространение революционных прокламаций, создание «Земли и воли» – тайной организации, идейным вдохновителем которой был Чернышевский и о создании которой Некрасов вряд ли мог не знать. Позже – болезнь и скорая смерть Н. А. Добролюбова, И. И. Панаева (соредактора Некрасова по журналу), арест Чернышевского и заключение его в Петропавловской крепости. Как итог, в середине июня по «высочайшему повелению» выпуск «Современника» был запрещен на восемь месяцев за «вредное направление», а позже, в 1866 г. после покушения на императора, журнал был закрыт навсегда.

1860-е годы станут для самого Некрасова временем поэм о крестьянской жизни, первыми из которых будут «Коробейники» – наиболее острая реакция поэта на «решение» крестьянского вопроса, сначала столь радостно принятого в либерально-демократических кругах – а венцом этого условного цикла станет поэма «Кому на Руси жить хорошо». В это же время Некрасов начинает серию «Красных книжек» – произведений Некрасова, которые распространялись среди народа по цене в 3 копейки, из которых сам Некрасов не получал ничего. Первой книгой в этой серии как раз стали «Коробейники».

Другим текстом в череде поэм о крестьянской жизни стала поэма «Мороз, Красный нос», первые наброски которой датируются осенью 1862 г., первая публикация в журнале «Время» – 1863 г., а итоговый текст в «Современнике» – 1864 г. По словам писателя П. Д. Боборыкина, на вечере Литературного фонда Некрасов заявил, что «его новое произведение не имеет никакой тенденции, почему он и просит слушателей не подозревать в нем никакой задней мысли, другими словами, никакого служения направлению. Мне хотелось, – сказал г. Некрасов, – написать несколько картинок русской сельской жизни; я попытался изобразить судьбу нашей крестьянской женщины; я прошу внимания слушателей, ибо «если они не найдут в моей поэме того, что я задумал, они ничего в ней не найдут»»[3]. Тенденцией Некрасов называет здесь изображение крестьянской жизни исключительно в мрачных тонах.

Нельзя сказать, что поэма «Мороз, Красный нос» лишена оптимистичных картин крестьянского быта (например, сны и воспоминания Дарьи, связанные с семьей и крестьянским трудом, проникнуты огромным восхищением и теплотой), но тем не менее общая тематическая и образная канва поэмы – горе, потери, скорби, тяжелый труд и тотальность смерти. Поэма делится на две части: в первой описываются похороны Прокла Севастьяныча, а во второй его жена Дарья едет за дровами после похорон и замерзает насмерть в лесу. Обе части объединены не только размышлениями поэта о «скорбной доле» крестьянки, но и схожими художественными приемами (например, антитеза реального или воображаемого прошлого, связанного с периодом летней жатвы и настоящего зимнего пейзажа, проникнутого образами смерти). Важной является для Некрасова связь Дарьи с православной культурой, которая выражается в ее походе за иконой, имеющей целебную силу, и с природой, что выражено не только ее смертью, замерзанием в лесной глуши, но и в эпизоде начала поэмы, когда Дарья сравнивается с колосом («Слеза за слезой упадает // На быстрые руки твои. // Так колос беззвучно роняет // Созревшие зерна свои…»).

Композиционно разделены в поэме пространства публичного и приватного: если в первой части поэмы присутствует обобщенный образ народа, который наблюдает за горем Дарьи и ее домочадцев, оценивает, выносит суждения о будущем, то вторая часть поэмы – в лесу – образует пространство скорби, где Дарья находит уединение и может позволить себе излить душу, поговорить с покойником и обрести покой (в прямом и переносном смысле). Подобное противопоставление обнаруживает себя также в описании коллективного обряда скорби – похорон – и индивидуального процесса проживания горя, что позволяет Некрасову обратить внимание читателя на противоречие в восприятии крестьянства как единого целого, общинной сущности, подчеркивая возможность искреннего переживания утраты лишь в уединении и одиночестве:

При этом начало поэмы делает судьбу Дарьи более типичной, чем исключительной, что позволяет Некрасову через описание индивидуального поднимать вопросы о жизни крестьян в целом. Эта черта поэтики Некрасова была сформирована еще на этапе работы над альманахами «Физиология Петербурга» и «Петербургский сборник». В центре поэмы находится не просто героиня, но характер, олицетворяющий, по Чернышевскому (см. «Эстетические отношения искусства к действительности»), народное представление о прекрасном – о красоте труда, трудолюбия, смирения. Вместе с фольклорной эстетикой, заданной не только приметами, плачами, народными способами лечения больного, но и образом Мороза, это позволяет поэме обрести позитивное звучание и эпическую перспективу, в противовес тяготеющей к трагизму фабуле.

Современная Некрасову критика отнеслась к поэме двояко. Признавая ее художественные заслуги, одни прочитывали ее как «беспощадную иронию», «злейшее отрицание» и «положительнейший nihil» (Н. М. Павлов, обозреватель славянофильской газеты «День»), другие говорили о созданном Некрасовым «высоком идеале» (речь шла о втором сне Дарьи), который сподвигает лирического героя на столь сильный протест против угнетения крестьян (В. А. Зайцев, газета «Русское слово»), третьи обвиняли Некрасова в романтизации крестьянского быта и нереалистичности изображаемых им картин (Н. Н. Страхов, журнал «Эпоха»). Спор современников быстро перешел от содержания самой поэмы к более широкому кругу вопросов, касающихся послереформенной жизни крестьян, что в очередной раз подчеркивает, насколько плотно вплетены тексты Некрасова в актуальный социополитический контекст своего времени.

Для разговора о поэмах, написанных Некрасовым в 1870-е гг., вернемся немного назад. 26 августа (7 сентября) 1856 г. состоялась коронация Александра II, а уже в 1856 г. новоиспеченный правитель подписал амнистию декабристов (а также участников польского восстания 1830–1831 гг. и петрашевцев). На пороге Великих реформ сочувствие декабристам в среде либерально- и революционно-демократически настроенной интеллигенции лишь росло (хотя еще с событий на Сенатской площади декабристы в сознании многих являлись борцами за свободу, романтическими узниками и страдальцами). Временное смягчение цензурных ограничений в этот же период позволило выйти различным мемуарам декабристов и их жен (материалы декабристов публиковались, например, в журналах «Русский архив» (с 1863 г.) и «Русская старина» (с 1870 г.), а произведения слишком радикального характера печатались за границей при активной поддержке Александра Герцена.

Для формирующейся политической жизни и в особенности для радикально настроенных сообществ, в которые входил и Некрасов, амнистия стала знаменательным событием по нескольким причинам. Во-первых, она лишь усилила ощущение надвигающихся перемен, расположила общественность по отношению к новому императору. А во‑вторых, декабристы стали основой мифологии общественных движений, а символическая ценность подобного капитала очень высока (свою генеалогию к декабристам возводили практически все движения: от эсеров и народовольцев до умеренных либералов и реформаторов). Последующее разочарование, связанное с полумерами, выданными за «освобождение» крестьян, усилением цензуры и нарастающими репрессиями, не прошло бесследно для популярности императора, и еще сильнее подогрело общественный интерес к фигурам, открыто протестовавшим против самодержавия. Общественное мнение по вопросу декабристского восстания было однозначным – декабристы стали героями для новых поколений революционеров и реформаторов (негативное отношение к ним было лишь в радикально правом крыле).

Не осталась в стороне и художественная литература, сыгравшая, как кажется, более значительную роль в формировании мифа о декабристах, чем их собственные мемуары, окружив действия восставших 14 декабря и их семей героическим и романтическим ореолом.

В настоящий сборник вошли две поэмы, посвященные декабристам. Более ранняя из них – «Дедушка» (1870) – была написана Некрасовым под впечатлением от знакомства с сыном Сергея и Марии Волконских – Михаилом Волконским (в этот период Некрасов уже арендовал у Андрея Краевского «Отечественные записки», где впервые публикуется поэма). Воспоминания сына декабриста, рожденного в ссылке, и «Записки декабриста» Андрея Розена послужили источниками для поэмы. Из «Записок…» Некрасов, в частности, почерпнул историю села Тарбагатай, основанного сосланными раскольниками в XVIII в. – сюжет об этом нашел свое место в поэме:

Поэма стала одним из первых больших художественных текстов о декабристах в русской литературе, хотя и не первым текстом о них в творчестве Некрасова (о сосланных в Сибирь поэт упоминал еще в поэме «Несчастные», 1856). В тексте особенно остро звучит тема преемственности революционного движения в России, что задает рамку мифа о декабристах, которую, в частности, присвоит и большевистское движение начала XX века. В поэме также находят отражение актуальные вопросы 1870-х гг. – цели и способы революции, итоги отмены крепостного права, роль народа в исторических преобразованиях и т. д. Последняя тема, как можно заметить, перекликается с поэмой «Тишина»: есть в поэме и сам мотив тишины, однако звучащий более зловеще и тревожно, когда все члены семьи скрывают от Саши участие деда в восстании на Сенатской площади.

Тем не менее одним из самых значительных произведений, посвященных декабристам, стала поэма Некрасова «Русские женщины», сюжет которой строится вокруг судеб двух жен декабристов – Екатерины Трубецкой и Марии Волконской, – которые отправились вслед за мужьями в Сибирь. Поэма разделена на две части. Изначально части поэмы выходили в печать как самостоятельные тексты, однако задумка Некрасова включала в себя также написание третьего раздела «Русских женщин», посвященного жизни декабристов и их жен в ссылке. Главной героиней будущей поэмы Некрасов планировал сделать Александру Григорьевну Муравьеву, которая скончалась в Сибири, так и не дождавшись амнистии. Некрасов также много размышлял над формой для третьей части: в письме к А. Н. Островскому он говорил, что третья часть «укладывается… в драму!», но что он стремится обойти стороной подобное формальное решение. Однако третья часть поэмы так и не была написана.

Увидевшие же свет в 1871 и 1872 годах первая и вторая части не менее интересны с формальной точки зрения. В «Княгине Трубецкой» мы можем найти элементы драматического текста (разговор княгини и губернатора в финале), но центральным формальным решением является мотив пути, который соединяется с темой зимы, связанной в русской литературе с духовными (и реальными) испытаниями, судьбой, бесовским началом («Капитанская дочка», «Бесы» А. С. Пушкина, «Анна Каренина» Л. Н. Толстого и др.), а в творчестве самого Некрасова, как видно из поэмы «Мороз, Красный нос», с трагическим в народной жизни. При этом сохраняется также контраст, который мы уже видели в поэме «Мороз, Красный нос» – зима и лето маркируют счастливое и трагическое в судьбе героини, а также делают ярче различие между дворянской жизнью Трубецкой и «царством нищих и рабов», с которым сталкивается княгиня в дороге. В «Княгине Волконской» основной формальной стратегией выступает подражание эго-документу (воспоминаниям), что связано и с главным источником поэмы – воспоминаниями Марии Трубецкой, которые Некрасов имел возможность слушать и конспектировать у Михаила Волконского.

Современники Некрасова много высказывались о возвращении поэме названия «Декабристки», однако поэт, то ли страшась цензурных ограничений, то ли универсализируя тяжелую женскую долю, настоял на названии «Русские женщины». Однако в отличие от женщин-крестьянок, жены декабристов выступают в поэме в некотором акте преображения: из просто спутниц жизни – в политических субъектов, что выражено, например, в одном из диалогов княгини Трубецкой и губернатора (диалог княгини и иркутского губернатора Некрасов, вероятно, почерпнул из «Записок декабриста» Розена, хотя при работе над поэмой он обращался к широкому ряду источников):

Интересна в этом фрагменте строчка о «рабстве» женщин, которая противопоставлена решению Трубецкой разделить ссылку с мужем, преподнесенному как политическая позиция не только ее мужа, но и ее самой. В этом смысле, выстраивая повествование вокруг образов княгинь, Некрасов обращается к остро поставленному в 1860–1870-е женскому вопросу.

Кризис дворянского государства в 1859–1861 годы позволил выйти на политическую арену другой части общества – разночинцам. Однако, если к изменению социально приемлемого поведения мужчин общество относилось хоть с каким-то пониманием, то в отношении женщин все оказывалось куда сложнее: их положение было исключительно зависимо от мужчин семьи. В этот же период огромное количество разорившихся дворянок оказываются перед вопросами элементарного выживания, так как традиционная модель решения экономических проблем – замужество – перестает срабатывать: молодые люди из дворянского сословия предпочитали повременить с женитьбой и занимались вопросами собственного социального положения, а брак с представителями других сословий все еще считался мезальянсом и порицался в обществе.

Женщина-врач в Российской империи, выпускница Женских медицинских курсов в Санкт-Петербурге Е. С. Некрасова (1847–1905) называла экономические причины главными в стремлении русских женщин взять собственную судьбу в свои руки:

Именно такие женщины, как у Некрасова (дворянки в тяжелом экономическом положении, разделявшие либеральные настроения общества), начали формировать социальную базу будущего женского движения в России, а также бороться за возможность трудиться вне «домашнего очага». Об одной из таких женщин – Н. П. Сусловой – пишет в «Воспоминаниях» Авдотья Панаева:

Примеры политически активных женщин, вопросы о женском образовании, о преобразованиях в семейной жизни повлияли и на литературную репрезентацию женщин-дворянок, отражение чего мы можем видеть в характерах Волконской и Трубецкой, которые, хотя и через фигуру мужа, включаются в контекст политической борьбы и стремятся осознать и отрефлексировать ситуацию в стране, сделать собственный выбор, идущий вразрез с авторитетами (например, с царским поведением (Трубецкая) или с волеизъявлением отца (Волконская)). Не случайно в поэме так важен мотив размышления, рефлексии – и губернатор говорит Тургеневой «подумать», и отец призывает Волконскую подумать о том, зачем она едет за мужем, что ее ждет, каковы будут результаты ее действий. В этом осмыслении собственной судьбы проявляется зачаток субъектности и ответственности женщины за саму себя, за принятое ей решение:

Как было продемонстрировано, поэмы Некрасова существовали не в вакууме, а оказывались вплетены в сложный социально-политический контекст конца 1850-х – начала 1870-х гг. Тем не менее, говоря лишь о политической значимости текстов Некрасова мы упускаем из виду тот факт, что его творчество оказало значительное влияние на дальнейшее развитие русскоязычной поэзии. Современники Некрасова считали его стихи слабыми именно с точки зрения их формы: они, вероятно, не могли представить, какой интерес будет проявлен к его лирике на рубеже веков – Некрасова любили Валерий Брюсов и Александр Блок, его изучением занимался Корней Чуковский. Но что же зацепило модернистов в текстах Некрасова, которые, например, Тургенев называл «жеванным папье-маше с подливкой из острой водки»?

Поэтический метод Некрасова выражается главным образом в создании «понятной» поэзии, в явном понижении поэтического как такового, в поиске простоты поэтического и поэтизации простоты. Во многом это было связано с основным предметом некрасовской поэзии, который оказался совсем не романтическим, а скорее дворовым, бытовым. Другой причиной подобного «снижения» («снижение» здесь лишено негативного подтекста) было стремление Некрасова расширить аудиторию собственных текстов, сделать их не только актуальными времени, но и доступными широкому кругу читателей.

Тем не менее подобная «простота» не означает изолированности Некрасова от предшественников. Наоборот, его первый сборник наполнен «возвышенными» и «высокопарными» метафорами, которые представлялись на момент выхода (речь идет о сборнике «Мечты и звуки» 1840 года) застывшими клише. Позднее Некрасов вполне осознанно отходит от подобного видения поэтического и ищет, как пишет Эйхенбаум, «новые приемы, новые методы и в области стиха и в области жанра»[5]. Не случайно в период сороковых Некрасов обращается к жанру пародии, фельетона и водевиля – это оказывается логичным способом пересмотреть уходящую, преимущественно романтическую поэтику. Как отмечал Тынянов, «сущность его пародий не в осмеивании пародируемого, а в самом ощущении сдвига старой формы вводом прозаической темы и лексики»[6].

Следующим этапом сдвига, совершенного Некрасовым, было сближение стиха с прозой. С. А. Андреевский в статье в «Литературных очерках» говорит о том, что Некрасову нужно было «”опрозаить” стих». Однако это не значило лишить поэзию пафоса, который привлекал Некрасова в стихотворениях Тютчева (см. статью Некрасова «Второстепенные поэты»). Речь шла о создании нового ораторского пафоса, совмещенного со сниженным, прозаизированным языком. Как пишет Эйхенбаум, Некрасов встраивается в традицию, которая противостояла гармоническому пушкинскому стиху, он продолжает то, что начали Державин, Тютчев, Шевырев, Хомяков и др.

При этом Некрасов активно обновляет и жанровую специфику текстов: так, например, поэма «Русские женщины» является примером совмещения классической формы ямбической поэмы и сюжета исторического романа. Именно разрыв со старыми поэтическими шаблонами, ироническое их переосмысление, прозаизация языка и тем, размытие устоявшихся жанровых границ сделали звучание стихов Некрасова столь актуальным как для лирики своего времени, так и для будущих поколений поэтов. Некрасов понимал, «что учиться у классиков не значит следовать им»[7].

Реформирование стиха Некрасовым на этом не заканчивается. На уровне лексики он активно вводит диалектизмы, придавая своим текстам «народное» звучание. Другая особенность поэтики Некрасова – ее монотонность, напевность, медитативность – связана с переоткрытием трехсложных размеров, которые до него использовались в элегиях (Жуковским и Лермонтовым). Для Некрасова же трехсложные размеры оказываются способом перехода от фельетонности к медитативности и напевности.

Обман ожиданий привыкшего к гармоническим пушкинским стихотворениям читателя, введение диссонанса на уровне предмета и лексики, пародирование традиции – все это в поэтике Некрасова окажется невероятным образом созвучно дальнейшим модернистским поискам. Так, например, тексты символистов на рубеже веков казались еще более оскорбительными, эпатажными, вульгарными. В этом и заключается основной принцип развития литературы – значение в ней имеет не только сиюминутная политическая актуальность, которой у Некрасова не отнять, но и переосмысление традиционных форм, взаимодействие с предшественниками и формирование нового индивидуального стиля, который при этом оказывается лишь ступенью в общем историческом развитии поэзии.

Ан. Титов

1862–1863

1862

1863

15 мая 1845

1848

1858

1867

Вот он весь, как намалеван,

Верный твой Иван:

Неумыт, угрюм, оплеван,

Вечно полупьян;

На желудке мало пищи,

Чуть живой на взгляд.

Не прикрыты, голенищи

Рыжие торчат;

Вечно теплая шапчонка

Вся в пуху на нем,

Туго стянут сертучонко

Узким ремешком;

Из кармана кончик трубки

Виден да кисет.

Разве новенькие зубки

Выйдут – старых нет…

Род его тысячелетний

Не имел угла —

На запятках и в передней

Жизнь веками шла.

Ремесла Иван не знает,

Делай, что дают:

Шьет, кует, варит, строгает,

Не потрафил – бьют!

«Заживет!» Грубит, ворует,

Божится и врет,

И за рюмочку целует

Ручки у господ.

Выпить может сто стаканов —

Только подноси…

Мало ли таких Иванов

На святой Руси?..

«Эй, Иван! иди-ка стряпать!

Эй, Иван! чеши собак!»

Удалось Ивану сцапать

Где-то четвертак,

Поминай теперь как звали!

Шапку набекрень —

И пропал! Напрасно ждали

Ваньку целый день:

Гитарист и соблазнитель

Деревенских дур

(Он же тайный похититель

Индюков и кур),

У корчемника Игнатки

Приютился плут,

Две пригожие солдатки

Так к нему и льнут.

«Эй вы, павы, павы, павы!

Шевелись живей!»

В Ваньке пляшут все суставы

С ног и до ушей,

Пляшут ноздри, пляшет в ухе

Белая серьга.

Ванька весел, Ванька в духе —

Жизнь недорога!

Утром с барином расправа:

«Где ты пропадал?»

– Я… нигде-с… ей-богу… право…

У ворот стоял! —

«Весь-то день?..» Ответы грубы,

Ложь глупа, нагла;

Были зубы – били в зубы,

Нет – трещит скула.

– Виноват! – порядком струся,

Говорит Иван.

«Жарь к обеду с кашей гуся,

Щи вари, болван!»

Ванька снова лямку тянет,

А потом опять

Что-нибудь у дворни стянет…

– Неужли плошать?

Коли плохо положили,

Стало, не запрет! —

Господа давно решили,

Что души в нем нет.

Неизвестно – есть ли, нет ли,

Но с ним случай был:

Чуть живого сняли с петли,

Перед тем грустил.

Господам конфузно было:

«Что с тобой, Иван?»

– Так, под сердце подступило, —

И глядят: не пьян!

Говорит: – Вы потеряли

Верного слугу,

Всё равно – помру с печали,

Жить я не могу!

А всего бы лучше с глотки

Петли не снимать… —

Сам помещик выслал водки

Скуку разогнать.

Пил детина ерофеич,

Плакал да кричал:

– Хоть бы раз Иван Мосеич

Кто меня назвал!..—

Как мертвецки накатили,

В город тем же днем:

«Лишь бы лоб ему забрили —

Вешайся потом!»

Понадеялись на дружбу,

Да не та пора:

Сдать беззубого на службу

Не пришлось. «Ура!»

Ванька снова водворился

У своих господ

И совсем от рук отбился,

Без просыпу пьет.

Хоть бы в каторгу урода —

Лишь бы с рук долой!

К счастью, тут пришла свобода:

«С богом, милый мой!»

И, затерянный в народе,

Вдруг исчез Иван…

Как живешь ты на свободе?

Где ты?.. Эй, Иван!

1868

1872

1870–1871

1872–1873

1860