Перегрин Джей услышал, как открылась и закрылась служебная дверь в театр «Дельфин». Послышались голоса. На открытую сцену вышли художник-декоратор, художник по костюмам и осветитель. Они выкатили три специальных стойки и прикрепили к ним рисунки декораций для постановки «Макбета».

Рисунки были великолепны. Перманентная центральная лестница из грубого камня, ведущая в покои Дункана. Две поворотных платформы: та, что справа, представляла собой внешний фасад замка Инвернесс и внутренний двор; та, что слева — высокую каменную платформу с виселицей и болтающимся на ней скелетом в лохмотьях, а с другой стороны — вторую стену внутреннего двора. По центру располагался тускло-красный гобелен позади лестницы и небосвод.

Осветитель показал дюжину больших рисунков различных сцен, в которые он внес своими умелыми руками поразительные изменения. Один из рисунков был просто прекрасен: роскошный вечер перед замком, где все купается в великолепных лучах заходящего солнца. Возникало ощущение, что воздух спокоен, приятен и полон звука порхающих крыльев. Рядом с этим рисунком был другой: огромные двери распахнуты, внутри темно, горят факелы, а слуга и леди Макбет в алом платье выходят навстречу обреченному гостю.

— Джереми, — сказал Перегрин, — мы тобой гордимся.

— Пойдет?

— Это очень хорошо! Просто чертовски хорошо! Так! Давайте-ка поднимем занавес. Джереми?

Декоратор пошел за кулисы и нажал кнопку. Занавес поднялся с длинным вздохом. Пустой зрительный зал ждал.

— Освети их, Джереми! Полное выключение, а потом освети их. Сможешь?

— Идеально не получится, но я попробую.

— Давай, как получится, Джереми.

Джереми рассмеялся, подвинул стойки и подошел к осветительному пульту.

Перегрин и все остальные прошли со сцены в зал. Вскоре весь свет погас, а затем, после паузы, среди тьмы внезапно высветились рисунки, выглядевшие великолепно живыми.

— Это только приблизительно, конечно, — сказал в темноте Джереми.

— Давайте оставим, чтобы актеры посмотрели. Они уже должны прийти.

— Ты же не хочешь, чтобы они сразу переломали себе ноги? — спросил в темноте чей-то голос.

Повисла неловкая пауза.

— Ну… нет. Включи свет в проходе, — сказал Перегрин слегка бесцеремонно. — Нет, — крикнул он, — опусти занавес обратно, Джереми. Сделаем все как следует.

Открылась дверь актерского подъезда, и послышались еще голоса — два женских и один мужской. Они шли в темноте, что-то восклицая.

— Так, так, — весело крикнул Перегрин. — Стойте на месте. Свет, пожалуйста, Джереми. Пока люди входят. Спасибо. Идите сюда все. Осторожнее. Прекрасно.

Они спустились со сцены. Первой была Маргарет Мэннеринг, которая жаловалась на ступеньки своим чудесным теплым голосом, посмеиваясь и говоря, что она всегда старомодно пунктуальна. Перегрин поспешил ей навстречу.

— Мэгги, дорогая! Все это задумано для того, чтобы мы успешно приступили к работе, но я все равно прошу прощения. Больше никаких ступенек. Садись в первый ряд. Нина! С вами все в порядке? Идите сюда и садитесь, дорогая. Брюс! Добро пожаловать! Я так рад, что вам удалось договориться с телевидением и уделить нам время.

Что-то я слишком уж стараюсь, подумал он. Нервы! Ну вот, все собираются. Теперь спокойно.

Актеры прибывали поодиночке и парами, встретившись у входа. Они многословно и весело приветствовали Перегрина и друг друга; все спрашивали, почему они сидят перед сценой, а не на ней, или не в репетиционном зале. Перегрин пересчитал их по головам. Когда их набралось семнадцать, а потом девятнадцать, он понял, что все ждут только одного человека: Макбета.

Он снова пересчитал их. Саймон Мортен — Макдуф. Великолепная фигура, рост метр восемьдесят пять. Смуглый. Блестящие черные глаза, густые черные волосы, торчащие непослушными короткими завитками. Ладно скроенное тело, еще не начавшее толстеть, и прекрасный голос. Почти невероятное сочетание. Брюс Баррабелл — Банко. Худощавый. Метр семьдесят пять. Светлые, почти песочного цвета волосы. Красивый голос. А король? Почти автоматически получает роли: он играл всех канонических королей Шекспира, кроме Лира и Клавдия, и играл хорошо, хотя и не идеально. Самым главным его качеством было королевское достоинство. Он был в большей степени королем, чем оставшиеся в Европе коронованные особы; и имя у него было соответствующее — Норман Кинг[78]. Малькольм и в реальной жизни был его сыном, молодым человеком девятнадцати лет, и сходство между ними было поразительное.

Вот сидит язвительный Леннокс. Вот Нина Гэйторн, играющая леди Макдуф, очень серьезно беседует с актером, исполняющим роль врача. И я готов поспорить, что беседуют они о суевериях, с тревогой подумал Перегрин. Он взглянул на часы: опаздывает на двадцать минут. Я уже не прочь начать без него, честное слово.

Раздался громкий и красивый голос, хлопнула дверь служебного входа. Перегрин поспешил через боковую дверь на сцену.

— Дугал, дорогой, добро пожаловать, — воскликнул он.

— Ох, простите, боюсь, я немного опоздал. А где остальные?

— В зале. Я решил пока не устраивать читку.

— Нет?

— Нет. Сначала поговорим о пьесе, потом посмотрим рабочие декорации и начнем.

— В самом деле?

— Пойдемте. Сюда. Вот так.

Перегрин пошел впереди.

— Сам Макбет пожаловал, — объявил он остальным.

Эти слова подготовили выход Дугала Макдугала. Он секунду-другую постоял на ступеньках, спускающихся со сцены в зрительный зал, на лице его появилась извиняющаяся улыбка. Он словно говорил: посмотрите, какой я хороший парень. Никакого высокомерия. Все любят друг друга. Да. Он увидел Маргарет Мэннеринг. Узнавание! Восторг! Протянутые руки и быстрый спуск в зал.

— Мэгги! Дорогая моя! Как приятно!

Целование рук, поцелуи в обе щеки. У всех возникло такое чувство, будто центральное отопление поднялось еще на пять градусов. Внезапно все заговорили.

Перегрин стоял спиной к занавесу, глядя на труппу, с которой он вот-вот начнет работать. Ощущения всегда были одинаковые. Они поднялись на борт этого корабля и готовятся примерить на себя другую личность. В процессе этого со всеми что-то произойдет: они будут пробовать новые приемы, какие-то примут, от каких-то откажутся. Рядом с ними — герои, чей характер им предстояло примерить на себя. Они сблизятся с ними, и, если подбор на роли оказался точным, станут очень близки. К тому времени, как они поднимутся на сцену, они будут одним целым. Так он считал. А когда путешествие окончится, все они станут немного другими.

Он заговорил.

— Я начинаю не с читки, — сказал он. — Читка хороша для главных ролей, но эпизодические роли — другое дело. Придворная дама и врач очень важны тогда, когда они появляются на сцене, но если им придется два часа сидеть и ждать своего выхода, это не лучшим образом скажется на их усердии.

Вместо этого я предлагаю вам хорошенько присмотреться к этой пьесе и затем приступить к работе. Пьеса короткая, и в ней есть недостатки. Я хочу сказать, что в ней полно ошибок, которые вкрались в ту рукопись, что была передана в печать. Шекспир не писал глупые куски с участием Гекаты, поэтому ее мы выбросим. Пьеса компактная и быстро подходит к концу. Она безжалостна. Я дважды ставил ее в других театрах, и могу сказать, что оба раза были успешны, без всяких признаков невезения, так что я не верю ни в какие связанные с ней истории о несчастьях и плохих приметах. Надеюсь, что и вы тоже в это не верите. А если и верите, то будете держать свои суеверия при себе.

Он сделал достаточно долгую паузу, чтобы почувствовать, как меняется восприятие его слушателей, и уловить быстрое движение рук Нины Гэйторн, которое она немедленно подавила.

— Пьеса очень прямолинейна, — сказал он. — Я не нахожу в Макбете никаких больших сложностей или противоречий. Это сверхчувствительный, болезненно мнительный человек, снедаемый непомерным честолюбием. С момента совершения убийства он начинает распадаться как личность. Любая великолепно выраженная поэтическая мысль сменяется разочарованием. Его жена знает его лучше, чем он сам, и с самого начала понимает, что она должна нести это бремя: успокаивать мужа, стараться приободрить его в критический момент, ублажать и умасливать его. Я считаю, — сказал Перегрин, глядя прямо на Маргарет Мэннеринг, — что она вовсе не жестокое чудовище, которое может выдержать любое количество трудностей. Напротив, она — чувствительное создание с железной волей, и она осознанно делает выбор в пользу зла. В конечном итоге она не сломлена, но она ходит и разговаривает во сне. И это губительно.

Магги подалась вперед, сжав руки и устремив блестящий взгляд на его лицо. Она мелко кивала, соглашаясь с его словами. Она ему верила — по крайней мере, в этот момент.

— И она чертовски сексуальна, — добавил он. — Она пользуется этим в полной мере.

Он продолжал. Ведьмы, говорил он, должны быть такими, словно их существование — это совершенно обычное дело. Пьеса была написана во времена Якова I и по его заказу. Яков I верил в ведьм, в их силу и зловредность.

— Давайте, я покажу вам, что именно я имею в виду, — сказал Перегрин. — Джереми, пожалуйста!

Весь свет погас, а затем острый луч прожектора выхватил из темноты рисунки на сцене.

— Видите первый рисунок? — сказал Перегрин. — Вот с чего мы начнем, мои дорогие. Виселица с болтающейся на ней жертвой, которую ведьмы обобрали до нитки. Они спрыгнут с нее и будут танцевать вокруг нее против часовой стрелки. Гром и молния. Громкие пронзительные крики. Всё разом. Всего несколько секунд, а потом они подпрыгнут вверх, и мы увидим их в воздухе. Свет гаснет. Они упадут позади плунжера на гору матрасов. Виселицу убирают. Звучат фанфары, загораются факелы, и мы начинаем.

Что ж, подумал он, я их заинтересовал. Их зацепило. И это все, на что можно надеяться. Он прошелся по остальным ролям, обращая их внимание на то, как экономно написана пьеса, и насколько хорошо она преодолевает обязательную сложность: как удержать интерес к такому слабому на первый взгляд герою, как Макбет.

— Слабому? — переспросил Дугал Макдугал. — Вы считаете его слабым?

— Он слаб в отношении того единственного чудовищного поступка, к совершению которого его так тянет. Он весьма успешный воин. Можно сказать, яркая личность. Он занимает собой сцену и привлекает к себе внимание. Король пообещал, что и дальше будет осыпать его милостями. Все выглядит очень радужно. И все же… все же…

— Его жена? — предположил Дугал. — И ведьмы!

— Да. Вот почему я говорю, что ведьмы крайне важны. Чтобы возникало ощущение, будто они созданы тайными мыслями Макбета. Ни один герой в пьесе не подвергает сомнению их власть. Знаете, в некоторых постановках их выводили на сцену в другое время; они угрожающе молчали, наблюдая за своей работой.

Они волокут Макбета по дороге к этому единственному решающему поступку. А потом, когда он убивает короля, его покидают; он становится убийцей. Навеки. Он не может измениться. Им завладевает его болезненная мнительность. Единственное, о чем он может думать — это о том, чтобы убить снова. И снова. Обратите внимание на совокупность художественных приемов. Пьеса смыкается вокруг него. И вокруг нас. Все сгущается. Его одежды слишком объемные и слишком тяжелые. Он — человек, находящийся посреди ночного кошмара.

Для актера, играющего главную роль, здесь есть перерыв, передышка, которые бывают во всех трагедиях. Мы снова видим Макбета с ведьмами, а потом наступает сцена в Англии, где юный Малькольм странным, исковерканным способом пытается выяснить, можно ли доверять Макдуфу, затем его выступление в Шотландию, затем сцена, где леди Макбет говорит о страхах странным, мертвым голосом лунатика.

А потом мы видим его вновь: сильно изменившимся, постаревшим, отчаявшимся, неряшливым; его громоздкое королевское облачение в полном беспорядке, ему по-прежнему прислуживает Сейтон, который стал больше. И так далее до конца пьесы.

Он немного подождал. Все молчали.

— Прежде чем мы займемся начальными сценами, — сказал он, — я хотел бы коротко пройтись по второстепенным ролям. Принято говорить, что они неинтересны. Я с этим не согласен. Особенно в том, что касается Леннокса. Он приятный человек, здравомыслящий, сообразительный, но он медлит перед окончательным разрывом. В этом неидеальном сценарии видны сомнения касательно того, кто что говорит. Мы сделаем Леннокса посланцем к леди Макдуф. Когда мы видим его в следующий раз, он идет с Малькольмом. Его сцена с безымянным лордом (мы отдадим эти реплики Россу), когда их подозрения относительно Макбета, их попытки выяснить позицию друг друга превращаются в молчаливое взаимопонимание, имеет очень современную трактовку, а по тону это почти что черная комедия.

— А Сейтон? — спросил голос с задних рядов. Очень глубокий голос.

— Да, Сейтон. Там он, очевидно, просто «эй, любезный» — безымянный слуга, который как тень следует за Макбетом, носит его большой меч, потом присоединяется к двум убийцам и позже возникает в пьесе уже с именем — Сейтон. У него почти нет реплик, но он — зловещая фигура. Крупный, молчаливый, вездесущий, аморальный человек, который покидает своего хозяина лишь в самом конце. Мы берем на эту роль Гастона Сирса. Мой Сирс, как всем вам известно, не только актер, но и большой специалист по средневековому оружию, и он уже трудится для нас по этой части.

За этими словами последовало неловкое молчание, которое нарушил всеобщий шепот согласия.

Сидящий в одиночестве язвительный человек откашлялся, сложил руки на груди и заговорил.

— Я буду носить клейдеамор[79], — объявил он глубоким басом.

— Совершенно верно, — сказал Перегрин. — Вы меченосец. Что же касается…

— …который вульгарно называют «клеймор». Я предпочитаю «клейдеамор», что означает «большой меч», и…

— Именно так, Гастон. А теперь…

На какое-то время смешались несколько голосов, через которые прорывался бас, произносивший обрывочные фразы: «Легбайтер — меч короля Магнуса… его крестовины образованы неправильными выпуклостями…»

— Продолжим, — крикнул Перегрин. Меченосец умолк.

— А ведьмы? — пришла ему на помощь одна из ведьм.

— Совершенно отвратительные, — с облегчением ответил Перегрин. — Одеты, словно фантастическая пародия на Мэг Меррилиз[80], но с ужасными лицами. Мы не видим их лиц до слов «Такие на земле и не живут. И все же здесь они»[81], когда они внезапно показываются. Пахнут они отвратительно.

— А говорят?

— На нижнешотландском.

— А я, Перри? Я тоже говорю на нижнешотландском? — спросил привратник.

— Да. Ты появляешься через центральный люк, поскольку собирал дрова в подвале. А дрова, — добавил Перегрин с плохо скрываемой гордостью, — это выбеленный плавник очень неприличной формы. Ты обращаешься к каждому куску дерева поочередно как к фермеру, к лжецу и к английскому портному, и предаешь их все огню.

— Я — остряк?

— Мы на это надеемся.

— Ладно. Что ж, это прекрасная идея. Я постараюсь. Да, отличная идея, — сказал привратник.

Он усмехнулся и причмокнул; Перегрину это не понравилось, но этот актер хорошо исполнял роли шотландцев.

Он немного подождал, размышляя о том, насколько ему удалось завоевать их доверие. Затем перешел к декорациям и объяснил, как они будут работать, и к костюмам.

— Я бы хотел сразу сказать, что эти рисунки и вон те, для декораций, на мой взгляд, очень точны. И те, и другие сделал Джереми. Обратите внимание на тартаны кланов: это нечто вроде примитивного предшественника тартана. Рисунок мантии — четкая клетка. Все слуги Макбета и слуги королевских персон носили эмблемы и ливреи цвета одежды своих повелителей. Леннокс, Ангус и Росс одеты в собственные отличающиеся по цвету накидки в клетку, соответствующую их клану. У Банко и Флинса они особенно хороши — кроваво-красные с черными и серыми краями. Остальные будут одеты в штаны с ремешками, куртки и гамаши из овечьей шерсти. Массивные украшения. Украшенные камнями щиты, тяжелые ожерелья и браслеты; у Макбета они будут до локтя и даже выше. Общее впечатление — тяжелое, примитивное, но при этом чрезвычайно сексуальное. Перчатки с бахромой и орнаментом. И короны! Особенно у Макбета. Она должна выглядеть огромной и тяжелой.

— Надеюсь, — сказал Макдугал, — «выглядеть» — ключевое слово.

— Да, конечно. Ее сделают из пластика. А Мэгги… Тебе нравится то, что ты видишь, дорогая?

То, что она видела, было очень облегающим платьем из тусклого материала металлического цвета, с разрезом на одном боку, чтобы она могла в нем передвигаться. Поверх него надевалось алое, богато украшенное мехом облачение, открытое спереди. У нее было лишь одно украшение — крупная застежка.

— Надеюсь, я подгоню его по себе, — сказала Мэгги.

— Обязательно, — сказал он. — А теперь, — и тут он почувствовал, как внутри у него все напряглось, — мы освободим сцену и примемся за дело. Ах да! Я кое-что упустил. В первую неделю некоторые репетиции будут проходить поздно вечером. Это сделано для удобства сэра Дугала, которому нужно завершить съемки в новом фильме. В театре темно, так как труппа с новой постановкой отправилась на гастроли. Я понимаю, что это не совсем обычно, и надеюсь, что никто из вас не считает это большим неудобством.

Все молчали, а сэр Дугал развел руками и пантомимой попросил у всех прощения.

— Не могу не сказать, что это весьма неудобно, — сказал Банко.

— Вы снимаетесь?

— Не совсем так. Но такая ситуация может возникнуть.

— Будем надеяться, что этого не произойдет, — сказал Перегрин. — Хорошо? Отлично. Пожалуйста, освободите сцену. Сцена 1. Ведьмы.

— Все идет очень гладко, — сказал Перегрин три дня спустя. — Почти слишком гладко. Дугал умен: он ведет себя покорно, а мне все говорили, что работать с ним — все равно что с монстром, созданным Франкентштейном.

— Смотри не сглазь, — сказала его жена Эмили. — Прошло слишком мало времени.

— Это правда. — Он с любопытством взглянул на нее. — Я никогда тебя не спрашивал, — сказал он. — Ты в это веришь? В эти суеверия?

— Нет, — быстро ответила она.

— Совсем нисколечко? Правда?

Эмили посмотрела на него долгим взглядом.

— Честно? — сказала она.

— Да.

— Моя мать была стопроцентной уроженкой Шотландского нагорья.

— И что?

— А то, что мне трудно дать тебе прямой ответ. Некоторые суеверия — большинство из них, мне кажется, — всего лишь глупые привычки, вроде тех, когда нужно бросить щепотку соли через левое плечо. Им можно следовать без особых раздумий, и в этом нет ничего страшного. Но есть и другие. Не глупые. Я не верю в них, но думаю, я их избегаю.

— Вроде тех, что связаны с «Макбетом»?

— Да. Но я не возражала против того, чтобы ты его поставил. Или возражала недостаточно сильно, чтобы тебя остановить. Потому что на самом деле я в них не верю, — твердо сказала Эмили.

— А я не верю вообще. Ни на каком уровне. Я дважды ставил эту пьесу, и обе постановки прошли без происшествий и были весьма успешными. А что касается примеров, которые обычно приводят — как сломался меч Макбета, и его кусок попал в одного из зрителей, и как падающий груз едва не ударил актера по голове — то, если бы это произошло в любой другой пьесе, никто не стал бы говорить, что она приносит несчастья. Как насчет того случая, когда парик Рекса Харрисона зацепился за люстру и взлетел прямо к колосникам? Никто не говорил, что «Моя прекрасная леди» — несчастливая пьеса.

— Я думаю, никто не посмел об этом упомянуть.

— Да, это верно, — согласился Перегрин.

— И все равно это не очень удачный пример.

— Почему?

— Ну, он несерьезный. То есть…

— Ты бы так не говорила, если бы присутствовала при этом, — сказал Перегрин.

Он подошел к окну и посмотрел на Темзу и пунктуально появившийся к вечеру транспорт. Машины скапливались на южном берегу и медленным потоком переезжали через мост на северный берег. Над рекой сверкало освещенное солнцем здание театра — небольшое, но заметное своей белизной, а из-за скопления небольших приземистых домов у реки оно казалось высоким и даже величественным.

— Можно догадаться, кого из них тревожат эти истории про плохие приметы, — сказал он. — Они говорят «Глава клана», «пьеса о шотландцах» и «леди». Это заразно. Леди Макдуф — глупенькая Нина Гэйторн — погрязла в этом по самую макушку. И она постоянно говорит об этом. Прекращает в моем присутствии, но я знаю, что она этим занимается, и они ее слушают.

— Пусть это тебя не тревожит, милый. Это ведь не влияет на их работу? — спросила Эмили.

— Нет.

— Ну что ж.

— Знаю. Знаю.

Эмили подошла к нему, и они оба посмотрели на другой берег Темзы, где ярко сверкало здание «Дельфина». Она взяла его под руку.

— Я знаю, говорить легко, — сказала она, — но ты все же постарайся. Не думай об этом все время. Это на тебя не похоже. Скажи, какой Макбет получается из великого шотландца?

— Прекрасный. Прекрасный.

— Это ведь самая значительная его роль? — спросила Эмили.

— Да. Из него получился хороший Бенедикт, но это единственная роль в пьесе Шекспира, которую он играл за пределами Шотландии. Он пробовал взяться за роль Отелло, когда играл в репертуарном театре. Потрясающе сыграл Анатома в пьесе Бриди[82], когда его пригласили участвовать в возобновленной постановке театра «Хеймаркерт». С этого началась его карьера в Вест-Энде. Сейчас он, конечно, поднялся очень высоко и стал одним из театральных рыцарей.

— А как его любовная жизнь?

— Честно говоря, не знаю. Он сейчас бурно заигрывает с леди Макбет, но Мэгги Мэннеринг относится к его ухаживаниям с большим скепсисом, будь уверена.

— Милая Мэгги!

— Это ты милая, — сказал он. — Благодаря тебе мне стало гораздо легче. Может, мне взяться за Нину и велеть ей прекратить? Или и дальше притворяться, что я ничего не замечаю?

— А что ты ей скажешь? «Да, кстати, Нина, дорогая, не могла бы ты перестать говорить о плохих приметах и до смерти пугать труппу? Так, к слову».

Перегрин рассмеялся и слегка шлепнул ее.

— Знаешь что, — сказал он, — ты так чертовски остроумна, что можешь и сама это сделать. Я приглашу ее к нам выпить, выберешь момент и задашь ей трепку.

— Ты серьезно?

— Нет. Да, наверное, серьезно. Может, это сработает.

— Не думаю. Она никогда не бывала здесь раньше. Она догадается.

— А это так важно? Ну, не знаю. Оставим все как есть еще на какое-то время? Думаю, да.

— И я так думаю, — сказала Эмили. — Если повезет, им все это надоест, и суеверия умрут естественной смертью.

— Может, так и будет, — согласился он, надеясь, что его голос звучит убедительно. — Эта мысль успокаивает. Что ж, мне надо возвращаться на эту чертову вересковую пустошь.

Его бы не слишком успокоил вид дамы, о которой они только что говорили, если бы он увидел ее сейчас. Нина Гэйторн вошла в свою крошечную квартирку в Вестминстере и приступила к чему-то вроде очищающего ритуала. Даже не сняв перчаток, она порылась в сумочке, из которой извлекла распятие и поцеловала его; на стол она положила зубок чеснока и молитвенник. Открыв книгу, она надела очки, перекрестилась и прочла вслух 91-й псалом.

— «Живущий под покровом Всевышнего под сенью всемогущего покоится», — читала Нина хорошо поставленным мелодичным голосом профессиональной актрисы. Дочитав псалом до конца, она поцеловала молитвенник, снова перекрестилась, положила на стол отксерокопированные листы со своей ролью, поверх них — молитвенник, а на него — распятие; поколебавшись, к распятию она добавила зубок чеснока.

— Это должно с ними справиться, — сказала она и сняла перчатки.

Ее вера в проклятия, везение и невезение основывалась не на каких-то серьезных исследованиях, а лишь на обрывках сплетен и на поведении четырех поколений актеров. Эта весьма рискованная профессия, где случается так много неудач, где в день премьеры столь многое держится в шатком равновесии, где после пятинедельной подготовки спектакль может ждать полный провал или многолетний успех, действительно представляет собой благодатную почву для укоренения и процветания суеверий.

Нине было сорок лет, она была хорошей надежной актрисой, которая с радостью участвовала в долгосрочных постановках и могла месяцами играть одну и ту же роль, стараясь не превратить это занятие в чисто механический процесс. Последняя подобная постановка закончилась полгода назад, так что этот лакомый кусочек — роль леди Макдуф, в кои-то веки несокращенная — оказалась весьма кстати. И ребенок, возможно, окажется хорошим мальчиком, а не развитым не по годам чудовищем, который может явиться из какой-нибудь посредственной школы. А театр! «Дельфин»! Огромный престиж, который дает полученная там роль! Его феноменально долгое везение, а главное — его правило работать с одними и теми же людьми, когда им удается туда проникнуть, если возникает подходящая для них роль. Это очень удачная работа. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Поэтому она не должна, в самом деле не должна говорить «пьеса о шотландцах», общаясь с другими актерами. Но эти слова то и дело слетают с ее языка. Перегрин Джей это заметил, и он недоволен. Я дам себе обещание, подумала она. Она закрыла большие выцветшие глаза и сказала вслух:

— Даю честное слово и клянусь на этом молитвеннике, что не буду говорить сами знаете о чем. Аминь.

— Мэгги, — крикнул Саймон Мортен. — Подожди. Погоди минутку.

Маргарет Мэннеринг остановилась в конце Уорфингерс Лейн, на пересечении с шоссе. Мимо прогрохотали четыре огромных грузовика. Мортен торопливо поднимался к ней по крутой улице.

— Я попался Гастону Сирсу, — тяжело дыша, проговорил он. — Никак не мог от него отделаться. Может, пойдем поедим вместе? На такси получится быстро.

— Саймон, дорогой, прости, но я же говорила, что обедаю с Дугалом.

— И где же Дугал?

— Пошел за машиной. Я сказала, что дойду до угла и подожду его. Это возможность поговорить о нашей первой встрече. Я имею в виду в пьесе.

— А, понятно. Ну, тогда ладно.

— Прости, дорогой.

— Ничего. Я все понимаю.

— Ну, — сказала она, — надеюсь, это и в самом деле так.

— Я ведь сказал, что понимаю. Вон едет твой Макбет на алой колеснице.

Он собрался было уходить, но остановился. Дугал Макдугал — это было его настоящее имя — подъехал к тротуару.

— Вот и я, дорогая, — объявил он. — Привет, Саймон. Самый подходящий человек, чтобы открыть дверцу прекрасной даме и спасти мою машину от столкновения с приближающимся сзади автомобилем.

Мортен снял берет, потянул себя за вихор на лбу и с преувеличенной покорностью распахнул дверь машины. Маргарет села в машину, не глядя на него, и сказала:

— Спасибо, дорогой.

Он с силой захлопнул дверцу.

— Тебя куда-нибудь подвезти? — словно спохватившись, спросил Дугал.

— Нет, спасибо. Я не знаю, куда вы едете, но мне в другую сторону.

Лицо у Дугала вытянулось, он кивнул и выехал на дорогу. Саймон Мортен, красавец с непокрытыми черными кудрями, стоял и глядел им вслед, выпрямившись во весь свой высокий рост.

— Ну и проваливай, черт бы тебя побрал, — сказал он, натянул берет, вернулся на Уорфингерс Лейн и зашел в маленький ресторанчик под названием «Малый Дельфин».

— Чем огорчен тан[83] Файфа? — небрежно спросил Дугал.

— Ничем. Так, глупости.

— Он случайно не ревнует, самую малость?

— Может быть. Это пройдет.

— Надеюсь, что так. Прежде, чем мы начнем биться на шотландских мечах Гастона.

— Да уж. Гастон как-то уж очень одержим ими, тебе не кажется? Все эти его разговоры об оружии… Он ведь ни на минуту не умолкает.

— Мне рассказывали, что он провел некоторое время в реабилитационном центре. Правда, это было давно, и он был вполне безобиден. Просто носил меч и разговаривал на среднеанглийском. Он на самом деле очень милый. Перри попросил его научить нас драться. Он хочет, чтобы мы практиковали поединок в замедленном темпе все пять недель, наращивая мускулы и очень медленно набирая скорость. Под хор цыган из «Трубадура»[84].

— Не может быть!

— Нет, конечно — не на представлении. Только во время репетиций, чтобы войти в ритм. Эти клейморы ужасно тяжелые.

— Не хотела бы я оказаться на твоем месте, — сказала Мэгги и рассмеялась.

Дугал очень медленно стал напевать:

— Бац! Не спеши. Бац! Подожди. Бум-бум-бац!

Жди. Бац!

— Двумя руками, конечно.

— Конечно. Я эту штуку даже с пола не могу поднять не пыхтя и не задыхаясь. Гастон принес нам один меч на пробу.

— Он ведь сам будет делать те мечи, которыми вы будете пользоваться? Разве он не может смухлевать и использовать какой-нибудь материал полегче, или сделать их из папье-маше?

— Дорогая, но это же неправильно. Это ведь нарушит баланс.

— Ну, тогда будь осторожен, — туманно сказала Мэгги.

— Конечно буду. Дело в том, что лезвия не будут острыми. Они будут совсем тупые. Но если кого-то в самом деле ударить таким мечом, то перелом гарантирован.

— Правда?

— Кость разнесет на мелкие осколки, — сказал Дугал. — Точно тебе говорю.

— Мне кажется, вы двое будете выглядеть очень глупо, сражаясь на мечах. Зрители будут смеяться. И мне приходит в голову множество вещей, которые могут пойти не так.

— Какие, например?

— Один из вас размахнется, не попадет по мечу противника, и клеймор застрянет в декорациях.

— Эпизод будет очень короткий по времени. Всего полминуты или около того. Он отступает в сторону правой кулисы, а я с ревом бросаюсь за ним. Кстати, Саймон очень силен. Он весьма непринужденно поднял клеймор, размахнулся, не смог остановиться и принялся крутиться, держась за меч. Вид у него был страшно напуганный. Это было так смешно, — сказал Дугал, — я ужасно хохотал над стариной Саем.

— Не делай этого, Дугал. Он очень ранимый.

— Ой, ну надо же! Послушай, милая, мы ведь понадобимся режиссеру в половине девятого? Предлагаю поехать в ресторан на набережной Виктории, заказать легкий обед, и тогда мы будем готовы к любым драмам. Как тебе такая идея? Вызывает приятное ожидание или не особо радует?

— Никакой обильной и тяжелой еды перед работой? И без спиртного?

— Дюжина устриц и тонкие ломтики ржаного хлеба с маслом.

— Чудесно.

— Хорошо, — сказал Дугал.

— Говоря об «урегулировании отношений», ты ведь имел в виду исключительно Макбетов?

— Да? Ну, пусть будет так. По крайней мере пока, — невозмутимо сказал он и дальше ехал молча; они пересекли реку, свернули в лабиринт узких улочек, выехали из него и остановились у отеля «Савой Майнор».

— Я снял квартиру на все время постановки. Она принадлежит Тедди Сомерсету, который уехал в Штаты на год, — сказал Дугал.

— Фасад потрясающий.

— Прямо в стиле Регентства, правда? Пойдем внутрь. Давай!

И они вошли в здание.

Интерьер квартиры был роскошный, над всем царила огромная картина с обнаженной фигурой, эффектно написанная в весьма реалистичной манере. Мэгги мельком взглянула на картину, села под ней и сказала:

— Я бы хотела уточнить кое-что. Макбеты ведь обсуждали убийство Дункана до начала пьесы. Это вполне ясно. Но это всегда были разговоры из серии «если» и «предположим», до сих пор никто не говорил: «Он едет сюда. Сейчас или никогда». Согласен?

— Да.

— Это была просто тема для разговора. Никаких призывов к принятию решения или вообще к чему-то реальному.

— Нет. А теперь решать необходимо, он оказался лицом к лицу с этим фактом, и он в ужасе.

— И она знает об этом. Она знает, что, если бы она его на это не подбила, он никогда бы не стал этого делать. Так что же у нее есть такого, что он на это пошел? Планы. Чудесные планы, да. Но он не желает идти дальше обсуждения планов. Секс. Так Перри сказал в первый день. Шекспиру приходилось быть осторожным в плане секса из-за того, что эту роль играл мальчик. Но у нас нет такой необходимости.

— Разумеется, нет, — сказал он. Он подошел к ней сзади и положил руку ей на плечо.

— Ты осознаешь, насколько коротки те эпизоды, где они появляются вместе? — спросила Мэгги. И как она измучена после сцены пиршества? Я думаю, как только она отделалась от этих чертовых лордов и осталась наедине со своим мямлящим, смятенным мужем-львом, и они тащатся наверх, в постель, в которой не могут спать, она понимает, что все, что ей остается, — это замолчать. В следующий — и в последний — раз, когда мы ее видим, она жутко говорит во сне. Знаешь, это ведь на самом деле очень небольшая роль.

— Как думаешь, насколько сильно на меня влияет ее падение? — спросил он. — Я его замечаю? Или к тому времени я уже полон решимости совершить это глупейшее убийство?

— Думаю, второе. — Она повернула голову, чтобы взглянуть на него, и что-то в ее манере заставило его убрать с ее плеча руку собственника. Она встала и отошла в сторону.

— Позвоню-ка я в «Парик и Поросенок» и закажу столик, — отрывисто сказал он.

— Да, позвони.

Когда он сделал это, она сказала:

— Я смотрела на эскизы. Там много внимания уделено тому, чтобы одежда была слишком велика и тяжела. Я вижу, что Джереми подчеркивает это, и я рада. Огромные развевающиеся накидки, которые нельзя скрепить ремнем. Тяжелые короны. Мы должны носить их осознанно. Конечно, ты в гораздо большей степени, чем я. Я постепенно исчезаю. Но в целом картина получается жуткая.

— А каким ты видишь меня, Мэгги?

— Боже. Ты — падающая звезда. Великолепное, неистово амбициозное существо, которое погублено собственным воображением. Это грандиозное крушение. Ему сопутствуют чудовищные события. Сами небеса восстают. Кони пожирают друг друга.

Дугал сделал глубокий вдох. Его подбородок задрался кверху. Ярко-голубые глаза сверкнули под рыжеватыми бровями. Рост у него был метр восемьдесят три, но он казался выше.

— То, что надо! — сказала Мэгги. — Я думаю, ты захочешь сыграть эту роль очень, очень по-шотландски, в духе горцев. Тебя будут называть Красным Макбетом, — немного торопливо прибавила она. — А твое имя — Дугал Макдугал — оно и вправду твое настоящее?

— О да. Получено при рождении.

— Это именно то, что нужно.

Они погрузились в обсуждение того, стоит ли ему говорить на диалекте, и решили, что все-таки не стоит, иначе и другим лордам придется делать то же самое.

— Значит, диалект только для привратников и убийц, — сказала Мэгги. — Если, конечно, Перри так скажет. Я-то точно не стану этим заниматься.

— Давай выпьем за это. Совсем капельку. Ну, соглашайся, Мэгги.

— Хорошо. Согласна. Но только совсем чуть-чуть.

— Ладно. Виски? Погоди минутку.

Он прошел в угол комнаты и нажал кнопку. Две створки двери разъехались в разные стороны, открыв маленький бар.

— Господи боже мой! — воскликнула Мэгги.

— Знаю. Это уже чересчур, правда? Но такой уж у Тедди вкус.

Она подошла к бару и уселась на высокий табурет. Он нашел виски и содовую и заговорил о своей роли.

— Я мыслил недостаточно широко, — сказал он. — Великий, несовершенный гигант. Да. Да, ты права насчет этого, конечно. Конечно.

— Хватит. Если это ты мне наливаешь.

— Ой! Ладно, держи, дорогая. За что выпьем?

— Ну это же очевидно: за Макбета.

Он поднял бокал. Мэгги подумала: он великолепен. Он хорошо справится с этой ролью, я уверена. Но он сказал севшим голосом:

— Нет, нет, не говори так. Это может оказаться плохой приметой. Никаких тостов.

И он выпил так быстро, словно она могла ему помешать.

— Ты суеверен? — спросила она.

— Вообще-то нет. Просто какое-то предчувствие. Ну, наверное, все-таки да, немного. А ты?

— Как и ты. Не особо. Немножко.

— Думаю, среди нас нет таких, кто не был бы хоть самую малость суеверен.

— Перегрин, — тут же сказала Мэгги.

— Да, он точно не производит такого впечатления. Все эти разговоры о том, чтобы мы держали это в тайне, даже если мы и воображаем себе что-то эдакое.

— Тем не менее у него за плечами две успешные постановки, и обе прошли безо всяких происшествий, — сказала Мэгги.

— Да, именно так.

Он помолчал немного и сказал слишком уж небрежным тоном:

— Знаешь, пьесу ведь собирались поставить в «Дельфине». Лет двадцать назад, когда он только открылся.

— И почему не поставили?

— Умер актер, игравший главную роль, или что-то вроде того. Еще до того, как труппа собралась. Говорят, они не успели провести ни одной репетиции. Так что постановку отменили.

— Надо же, — сказала Мэгги. — А что в остальных комнатах? Тоже картины с обнаженными телами?

— Показать тебе?

— Нет, спасибо. — Она взглянула на часы. — Разве нам не пора в твой «Парик и Поросенок»?

— Перри сначала будет репетировать с ведьмами. У нас полно времени.

— Я ужасно пунктуальна и не смогу насладиться устрицами, если времени будет в обрез.

— Если настаиваешь.

— Да, настаиваю. Извини. Я приведу себя в порядок. Где тут ванная?

Он открыл дверь.

— В конце коридора, — сказал он.

Она прошла мимо него, роясь по пути в сумочке, и подумала: если он начнет приставать, то меня ждет скучная сцена.

Он не стал к ней приставать, он вообще не двигался. Ей неизбежно пришлось слегка задеть его, проходя мимо, и она подумала: для шотландца — хоть горца, хоть равнинного жителя — у него есть все что нужно и даже больше, чем считается благопристойным.

Она поправила прическу, припудрилась, подкрасила губы и надела перчатки в ванной комнате, где стояли разнообразные механические приспособления для похудения, комнатные растения в горшках и заключенное в рамку стихотворение весьма неприличного содержания.

— Едем? — энергично спросила она, вернувшись в гостиную.

— Едем.

Он надел пальто, и они вышли из квартиры. Он взял ее под руку.

— Ступеньки скользкие, — сказал он. — Ты ведь не хочешь начать с растяжения лодыжки?

— Нет. Этого я точно не хочу.

Он оказался прав: на ступеньках блестел иней из-за раннего мороза, и она была рада, что Дугал поддерживал ее под руку. Его дорогое твидовое пальто пахло торфяным дымом.

Сев в машину, Мэгги заметила высокого мужчину в коротком пальто цвета верблюжьей шерсти и в красном шарфе. Он стоял метрах в двадцати от них.

— Эй, — воскликнула она. — Это Саймон. Привет! — Она подняла руку, но он уже отвернулся и быстро пошел в сторону одной из боковых улиц.

— Я думала, это Саймон Мортен, — сказала она.

— Где?

— Я ошиблась. Уже ушел.

Они поехали по набережной Виктории к «Парику и Поросенку». Улицы светились яркими огнями, которые искрились и переливались в холодном воздухе и дробились на мелкие блестки в водах Темзы. Мэгги была в приподнятом и радостно возбужденном настроении. Когда они вошли в маленький ресторанчик с его огромным камином, белыми скатертями и сверкающей посудой, ее щеки пылали, а глаза ярко блестели. Она внезапно полюбила всех вокруг.

— Ты великолепна, — сказал Дугал.

Некоторые посетители узнали их и заулыбались. Метрдотель сдержанно суетился вокруг них. Она репетировала превосходную пьесу, и напротив сидел исполнитель главной роли.

Она заговорила — легко и хорошо. Когда принесли шампанское, она подумала: я должна помешать ему его открыть. Я никогда не пью перед репетицией. Но это было бы таким занудством, совершенно не в духе столь прекрасного вечера.

— Темпераментная невнимательность, — довольно громко сказала она. — Британская конституция.

— Прости, что ты сказала, Мэгги?

— Я просто проверяла себя — не пьяна ли я.

— Ты не пьяна.

— Я редко пью виски, а ты налил мне большую порцию.

— Неправда. Ты не пьяна. Ты просто ощущаешь внезапный подъем. Вот твои устрицы.

— Ну, раз ты так говоришь, значит, со мной все в порядке.

— Конечно, ты в порядке. Приступай.

Она приступила к устрицам, и она не была пьяна. В последующие дни она будет вспоминать этот вечер — с того момента, как вышла из квартиры, и до окончания репетиций — как нечто отдельное. Как нечто, случившееся между ней и Лондоном, с Дугалом Макдугалом в качестве необходимого ингредиента. Но не более того.

Гастон Сирс жил в старом большом двухэтажном доме в тупичке, выходящем на Аллейн Роуд в районе Далич. Тупичок назывался Аллейн Сюрпрайз, и дома с участками полностью занимали одну его сторону. На противоположной стороне росли неухоженные деревья и стояла неиспользуемая насосная станция.

Арендная плата за такой большой дом наверняка была высокой, и среди учеников колледжа Далич ходила легенда, что мистер Сирс — эксцентричный иностранец-миллионер, который живет в окружении изумительных образчиков оружия, изготавливает мечи и занимается черной магией. Как и большинство легенд, эта основывалась на крайне искаженных фактах. Он и в самом деле жил в окружении оружия, и действительно изредка делал мечи. Его оружейная коллекция считалась самой престижной вне-музейной коллекцией в Европе. И конечно же, он и правда был эксцентричным.

Кроме того, он был довольно обеспеченным человеком. Он начинал как хороший актер, отлично исполнявший странные и эксцентричные роли, но в силу своего противоречивого характера он настолько любил спорить, что никто не хотел брать его на работу. Получив наследство, он смог развить свой вкус к историческому оружию и снаряжению. Его компетентность признавали все европейские коллекционеры, а несколько университетов присвоили ему почетные степени. Он ездил по Америке с лекциями, за которые брал астрономические гонорары, и получал пугающе огромные суммы от жадных, невежественных и беспринципных покупателей, что вполне компенсировало бесплатные консультации, которые он давал тем, к кому решал относиться с уважением. Одним из таких людей был Перегрин Джей.

Сирс с некоторым самодовольством принял неожиданное предложение выступить в качестве меченосца Макбета.

— Я смогу наблюдать за поединками, — заметил он, — и исправлять любые вкравшиеся ошибки. Я не очень-то доверяю Макбету. Дугал Макдугал, ну надо же!

Он был занят изготовлением форм для оружия. В одной из этих форм будет отлит из расплавленной стали клеймор Макбета. Сам Гастон в роли Сейтона на протяжении всего спектакля будет носить настоящий клеймор. Он будет носить меч Макбета. Второй клеймор, не такой искусно сделанный, послужит образцом для оружия Макдуфа.

Мастерская представляла собой пугающее зрелище. По всей комнате были расставлены грозные латы и доспехи, по стенам висели мечи разных эпох и стран, украшенные детальными орнаментами. Была здесь и полноразмерная фигура японского воина, застывшего в исступленной ярости — в полном вооружении, согнувшегося в боевой позиции; его лицо было искажено гневом, а меч занесен для удара.

Гастон напевал себе под нос и время от времени бормотал что-то, пока делал длинную деревянную основу, куда будет заливаться глина, из которой потом получится основа для меча. Из него получился бы отличный Вулкан: огромного роста, с густыми черными волосами и большими мускулистыми руками.

— «Жарься, зелье! Вар, варись!»[85] — напевал он в такт ударам молотка.

А потом запел другое:

— «А муженек уплыл в Алеппо, шкипером на «Тигре».

И на последнем слове попал молотком по пальцу.

Брюс Баррабелл, исполнявший роль Банко, не присутствовал на сегодняшней репетиции. Он остался дома, учил свою роль и думал о своих бедах. Его новый агент находил ему довольно много предложений, но среди них не было ни одного стоящего в долгосрочной перспективе. Довольно непримечательная роль второго плана на телеканале «Гранада». А теперь роль Банко. Он просил о пробах на роль Макбета, но ему сказали, что на нее уже есть актер. Он уже уходил из театра, когда его догнал какой-то молокосос и спросил, не останется ли он, чтобы почитать за другого актера роль Банко — у них произошло какое-то недоразумение. Он согласился и получил роль. Роль, конечно, маленькая. Ему придется много стоять на этих чертовых ступеньках. Но в роли был один небольшой фрагмент. Он пролистал текст, нашел его и начал читать:

— «На небе бережливо все свечи погасили».[87]

Он читал вслух. Спокойно. С легким намеком на задумчивость. Почувствовал глубокую ночь и пустоту огромного двора у замка. Надо признать, этот кусок хорош. «…бережливо все свечи погасили». Уютная деталь, от которой почему-то хотелось заплакать. Поймет ли современный зритель, что имелось в виду? Никто не умел писать о глухих часах ночи так, как этот человек. Молодой актер, которого нашли на роль Флинса, его сына, был хорош, с чистым голосом, который еще не начал ломаться. А потом появление Макбета и реакция Банко. Хороший кусок. Это его сцена, но Макбет, конечно, пытался перетянуть внимание на себя, и Перри позволял ему это делать. Посмотреть хоть на ту сцену, что идет раньше. Хотя Перри, надо отдать ему должное, быстро положил этому конец. Но намерение успели заметить все.

Он принялся заучивать роль, но это было непросто. То и дело всплывали случаи из прошлого.

— Вообще-то мы немного знакомы. Когда-то Макбета ставили в Данди, сэр. Не буду говорить, сколько лет назад.

— Да?

— Мы играли ведьм. — Сказано шепотом, с робким видом.

— В самом деле? Простите. Извините. Я хочу… Перри, Перри, дорогой, на пару слов…

Свинья! Конечно же, он вспомнил.

У Ангуса был день рождения. Он, Росс, остальные лорды и три ведьмы не участвовали в вечерней репетиции. Они договорились с другими свободными участниками постановки встретиться в «Лебеде» в Саутуарке и выпить за здоровье Ангуса.

Они прибывали по двое и по трое, так что к тому времени, как пришли репетировавшие днем ведьмы, было уже довольно поздно. Две девушки и один мужчина. Мужчина (первая ведьма) был наполовину маори по имени Рэнги Уэстерн, не очень смуглый, но с характерной короткой верхней губой и сверкающими глазами. У него был прекрасный голос, и он был лучшим студентом Лондонской академии музыки и драмы. Вторую ведьму играла ничем не примечательная девушка по имени Венди, но она говорила поразительным голосом — резким, со странными неожиданными паузами. Третьей ведьмой было прекрасное дитя, очень светловолосая хрупкая девушка с огромными глазами и детским высоким голоском. Ее звали Блонди.

Репетиция привела их в приятное волнение, и они вошли, громко переговариваясь.

— Рэнги, ты чудесно играл. У меня просто мурашки бежали по спине. Правда. А это движение! Я думала, Перри тебя остановит, но нет. Это топанье ногами. Это было супер. Венди, нам тоже нужно сделать это вместе с Рэнги. Его язык, его глаза, всё!

— Я думаю, это прекрасно, что нам дали роли. Это совсем другое дело! Обычно они все выглядят одинаково и слишком скучны для слов — сплошные маски и бормотание. Но мы по-настоящему злобные.

— Ангус! — закричали они. — С днем рождения, милый! Будь здоров!

Теперь все собрались, и ведьмы оказались в центре внимания. Рэнги был не особенно разговорчив, но обе девушки взволнованно описывали его игру на репетиции.

— Он стоял рядом с нами и слушал, как Перри описывает роли, да, Рэнги? Перри говорил, что мы должны быть воплощением зла. В нас не должно быть ни капли добра. Как он выразился, Венди?

— «Трясущиеся от злости», — сказала Венди.

— Да. А я стояла рядом с Рэнги, и я почувствовала, как он трясется, клянусь вам.

— А ты прямо трясся, Рэнги? Правда?

— Типа того, — неохотно ответил Рэнги. — Не надо придавать этому такое большое значение.

— Нет, но ведь ты был великолепен. Ты как будто заворчал и согнул колени. А твое лицо! Твой язык!

И глаза!

— В общем, Перри был совершенно очарован и попросил его повторить, и нас попросил сделать то же самое, но не слишком заметно. Просто легкая дрожь ненависти. Знаете, это точно сработает.

— Наложить на него проклятие. Так, Рэнги?

— Выпей, Рэнги, и покажи нам.

Рэнги бесцеремонно отмахнулся и отвернулся от них, чтобы поздороваться с Ангусом.

Его окружили мужчины. Ни один из них не был пьян, но вели они себя шумно. Участников постановки уже было гораздо больше, чем прочих клиентов, которые отнесли свои напитки на столик в углу и теперь наблюдали за ними с плохо скрываемым интересом.

— Моя очередь заказывать, — крикнул Ангус. — Я за все плачу, парни. Не спорьте. Да, я настаиваю. «Им — слабость опьяненья, смелость — мне»[88], — прокричал он.

Он умолк, и следом затихли все остальные голоса. Дольше всех было слышно хихиканье Блонди, но и оно смолкло. В тишине один-единственный голос — голос Ангуса — спросил:

— Что такое? Ох. Вот черт. Я процитировал пьесу. Ну, ничего страшного. Простите меня все. Давайте выпьем.

Все молча выпили. Рэнги залпом осушил пинту слабого горького пива. Ангус кивнул бармену, и тот налил вторую порцию. Ангус изобразил, что наливает туда что-то еще и неуверенно поднес палец к губам. Бармен подмигнул и плеснул в пиво немного джина. Он подтолкнул кружку к Рэнги. Рэнги стоял спиной к стойке, но, почувствовав толчок, обернулся и увидел кружку.

— Это мне? — озадаченно спросил он.

Все ухватились за эту ситуацию. Все смущенно стали говорить: конечно же, это его пиво. Нашлось что-то, вокруг чего можно было поднять суету и заставить их всех забыть о допущенном Ангусом промахе. Они стали спорить, что Рэнги не сможет выпить все сразу. Рэнги выпил. Все зааплодировали.

— Покажи, Рэнги. Покажи нам, что ты сделал. Не говори ничего, просто покажи.

— И-и-и-у! — вдруг крикнул он. Он хлопнул по коленям и затопал ногами. Он гримасничал, его глаза сверкали, а язык быстро высовывался изо рта. Свой зонт он держал перед собой, словно копье, и это было совсем не смешно.

Сцена длилась всего несколько секунд.

Они поаплодировали и спросили, что все это означает, и «насылал ли он чары». Он сказал: нет, ничего подобного. Глаза у него затуманились.

— Я немного перебрал с выпивкой, — сказал он. — Я пойду. Всем спокойной ночи.

Они стали возражать. Некоторые пытались его удержать, но не особо настойчиво. Он стряхнул их с себя.

— Простите, — сказал он. — Не надо было мне пить эту кружку. Я не умею пить.

Он вынул из кармана несколько банкнот и сунул их бармену через стойку.

— Моя очередь угощать, — сказал он. — Спокойной всем ночи.

Он быстро пошел к распашным дверям, потерял и вновь обрел равновесие.

— Ты в порядке? — спросил Ангус.

— Нет, — ответил он. — Совсем не в порядке.

Он прошел между вращающимися створками дверей. Они распахнулись наружу, и он вышел на улицу. Они увидели, как он остановился, натянуто посмотрел налево и направо, величественным жестом поднял зонт, сел в подъехавшее такси и исчез.

— С ним все будет в порядке, — сказал актер, играющий одного из вельмож. — Он живет неподалеку.

— Хороший парень.

— Очень хороший.

— Я слышал, — сказал Ангус, — но имейте в виду, я не помню от кого, что спиртное оказывает на маори странное действие. Оно сразу бьет им в голову, и они возвращаются в первобытное состояние.

— С Рэнги этого не случилось, — сказал Росс. — Он вел себя отлично.

— Случилось, когда он изобразил этот танец, или что там это было, — сказал актер, игравший Ментита.

— Знаешь, что я думаю? — сказал Росс. — Я думаю, его расстроила твоя цитата.

— Все равно все это полная чушь, — сказал глубокий голос на заднем плане.

Эта реплика вызвала всеобщие путаные попытки доказать обратное, которые достигли кульминации, когда Ментит заорал:

— Все это прекрасно, но я готов поспорить, что вы не станете произносить настоящее название пьесы. Или станете?

Молчание.

— То-то же!

— Только потому, что это расстроит всех остальных.

— Да! — сказали все остальные.

Росс, который был постарше прочих и был трезв, сказал:

— Мне кажется, глупо об этом говорить. Мы по-разному к этому относимся. Почему бы просто не принять это и не перестать придираться?

— Надо написать об этом книгу, — сказала Венди.

— Уже есть книга под названием «Проклятие Макбета» Ричарда Хаггетта.

Все допили из своих бокалов. Вечеринка выдохлась.

— Ну что, расходимся? — предложил Росс.

— Да, пожалуй, — согласился Ментит.

Безымянные лорды с ролями без текста шумно согласились и постепенно покинули паб.

Росс сказал Ангусу:

— Пойдем, старина, я провожу тебя домой.

— Боюсь, я хватил лишнего. Прости. «…бражничали до вторых петухов».[89] О боже, я опять! — Он попытался перекреститься дрожащей рукой. — Со мной все в порядке, — сказал он.

— Конечно, в порядке.

— Ты прав. Спокойной ночи, Портер, — сказал он бармену.

— Спокойной ночи, сэр.

Они вышли.

— Актеры, — сказал один из посетителей.

— Верно, сэр, — согласился бармен, убирая стаканы.

— А что это они говорили насчет суеверий? Я толком ничего не понял.

— Они считают, что цитировать пьесу — к несчастью. И название ее не произносят.

— Глупый народ, — заметил другой посетитель.

— Они слепо в это верят.

— Может, это какой-то рекламный трюк автора пьесы.

Бармен что-то проворчал.

— Так как называется пьеса?

— «Макбет».

Начались репетиции поединка, и режиссер безжалостно настаивал на их повторении. Каждый день в 9.30 утра Дугал Макдугал и Саймон Мортен, вооруженные утяжеленными деревянными мечами, бились друг с другом в медленном танце под присмотром беспощадного Гастона.

Вся сцена, шаг за шагом и удар за ударом, была расписана до последнего дюйма. Оба актера мучительно страдали от ужасного напряжения в мышцах, не привыкших к подобным упражнениям. Они обильно потели. Хор цыган, нестройно звучащий с медленно крутящейся пластинки, создавал мрачный, напряженный, словно вышедший из ночного кошмара фон, который делался еще отвратительнее из-за того, что хору — тоже не в лад — подпевал Гастон.

С самого начала взаимоотношения между тремя мужчинами были натянутыми. Дугал пытался острить.

— Эй, ты, негодяй! Вот тебе, злодей! — кричал он.

Макдуф — Мортен — не отвечал на эти остроты. Он был угрожающе вежлив и несколько угрюм. Когда Дугал замахивался на него, терял равновесие и улетал за собственным мечом, с безумными глазами и выражением крайней озабоченности на лице, Мортен позволял себе слегка усмехнуться. Когда Дугал споткнулся и с тошнотворным глухим стуком шлепнулся задом на пол, усмешка Мортена стала шире.

— Равновесие! — закричал Гастон. — Сколько раз я должен требовать? Если вы теряете баланс оружия, вы теряете собственное равновесие и в конечном итоге выглядите глупо. Как сейчас.

Дугал встал — с некоторым трудом, используя меч в качестве опоры.

— Нет! — выругал его Гастон. — Меч требует к себе уважительного отношения, его нельзя втыкать в пол и карабкаться по нему вверх.

— Это же муляж. С чего я должен относиться к нему с уважением?

— Он весит столько же, сколько и настоящий клейдеамор.

— При чем тут вес?

— Заново! Начинаем сначала. Заново! Вставайте! Слабак!

— Я не привык к такому обращению, — величественно сказал Дугал.

— Нет? Простите меня, сэр Дугал. И позвольте сказать вам, что я, Гастон Сирс, не привык вести себя словно жеманный учитель танцев, сэр Дугал. Я дал согласие обучать вас только потому, что этот поединок увидит разборчивая публика, и в нем будут использоваться точные копии настоящего клейдеамора.

— Как по мне, так у нас получалось бы гораздо лучше, если бы мы просто притворялись. Ну ладно, ладно, — поправил себя Дугал в ответ на исказившую лицо Гастона тревогу. — Сдаюсь. Давайте продолжать. Пошли.

— Пошли, — откликнулся Мортен. — «Язык — мой меч. «Кровавый негодяй!» — он лучше скажет».[90]

Удар. Р-р-раз! Его меч опустился на щит Макбета.

— Та-там. Та-там. Та… Разошлись! — закричал Гастон. — Макбет замахивается наискось. Макдуф перепрыгивает через лезвие. Та-та-там. Так-то лучше. Есть улучшения. Вы поймали ритм. Теперь делаем чуть быстрее.

— Быстрее?! Боже, вы нас просто убиваете!

— Вы держите свое оружие как крестьянин. Смотрите. Я покажу. Дайте сюда меч.

Дугал обеими руками бросил ему клеймор. Гастон весьма ловко поймал его за рукоять, крутанул и вытянул перед собой, направив на Дугала.

— Ха! — крикнул он. — Ха и еще раз ха. — Он сделал выпад, перехватил меч другой рукой и взмахнул им вверх и вниз.

Дугал отпрыгнул в сторону.

— Боже всемогущий! — воскликнул он. — Что вы делаете?

Отвратительно гримасничая, Гастон поднял меч вверх в традиционном приветствии.

— Управляюсь со своим оружием, сэр Дугал. И то же самое будете делать вы, пока я с вами не покончу.

— Что, простите? — прошептал Дугал.

— Вы дьявольски сильны, Гастон.

— Нет. Дело больше в ритме и в балансе, чем в силе. Давайте, пройдем первый обмен ударами a tempo. Да, a tempo. Вперед.

Он церемонно протянул клеймор Дугалу, который взял меч и с трудом поднял его в приветственном жесте.

— Хорошо! Мы продвигаемся вперед. Один момент.

Он подошел к проигрывателю и изменил скорость.

— Слушайте, — сказал он и включил пластинку. Зазвучал хор цыган, беспощадно точный, словно радуясь восстановленному ритму. Гастон выключил проигрыватель. — Вот наш ритм. — Он повернулся к Саймону Мортену. — Готовы, мистер Мортен?

— Вполне готов.

— Реплику, пожалуйста.

— «Язык — мой меч. «Кровавый негодяй!» — он лучше скажет».

И поединок стал поединком. В нем появился ритм и слаженность. Полторы минуты все шло хорошо, и по окончании этого времени мужчины, обливаясь потом, оперлись на мечи и, задыхаясь, ждали его комментариев.

— Хорошо. Ошибки были, но сравнительно мелкие. Теперь, когда мы разогрелись и размялись, мы пройдем этот кусок еще раз, но без музыки. Да. Отдохнули? Хорошо.

— Не отдохнули, — тяжело дыша, сказал Дугал.

— Это последнее усилие на сегодня. Давайте. Я буду считать удары. Без музыки. Реплика!

— «Язык — мой меч. «Кровавый негодяй!» — он лучше скажет».

Удар. Пауза. Удар. Пауза. Удар, удар, удар. Пауза. Они едва смогли завершить поединок и почувствовали себя совершенно выжатыми.

— Хорошо, — сказал Гастон. — Завтра в то же время. Благодарю вас, джентльмены.

Он поклонился и ушел.

Мортен, с влажными черными кудрями и блестящими густыми волосами на груди, энергично вытерся полотенцем. Сэр Дугал, рыжеватый, со светлой кожей, мокрый от пота, тяжело дыша, протянул руку за своим полотенцем и едва промокнул грудь.

— Мы это сделали, — сказал он. — Я совершенно раздавлен, но мы это сделали.

Мортен проворчал что-то и натянул рубашку и свитер.

— Ты бы оделся потеплее, — сказал он. — Запросто можно простудиться.

— Вечер за вечером. Ты подумал об этом?

— Да.

— Почему я это делаю? Почему я подчиняюсь? Я спрашиваю себя: почему?

Мортен снова что-то проворчал.

— Я поговорю с Перри об этом. Я потребую страховку.

— Какой части тела?

— Всего моего тела. Это же нелепо. Притворились бы как следует, и у всех бы дух захватило.

— Вместо этого мы сами едва дышим, — сказал Мортен и удалился.

Это был единственный случай, когда между ними произошло нечто вроде беседы.

Так закончилась первая неделя репетиций.

Перегрин распланировал мизансцены вплоть до последствий убийства короля Дункана. В этом месте должен был быть единственный антракт.

Репетиции шли хорошо. Короткая сцена в начале, с роющимися на виселице ведьмами, удалась. Рэнги, опершись на перекладину виселицы, старательно возился с головой трупа. Блонди, вскарабкавшись на спину Венди, ковырялась в ногах. Вспышка молнии. Пауза. Раскат грома. Они спрыгнули вниз, словно хищные птицы. Диалог. Затем их прыжок вверх. Вспышка освещает их висящими в воздухе. Свет гаснет.

— Что ж, — сказал Перегрин, — действуете вы абсолютно точно. Благодарю вас. Теперь все зависит от света: все должно быть идеально. Поймай их вспышкой света, прежде чем они упадут. А вы, ведьмы, должны не забыть распластаться на полу и быстро скрыться в темноте. Хорошо?

— Можно нам держаться на расстоянии друг от друга? — спросил Рэнги. — До того, как мы взлетаем? Иначе мы можем попадать друг на друга.

— Да. Займите свои места, когда вы отвечаете на кошачьи вопли. Блонди, ты становишься дальше всех, когда слышишь их. Венди, ты остаешься на месте. А Рэнги ответит им из-под виселицы. Вы должны быть похожи на птиц… на ворон. Да, вот так. Великолепно. Следующая сцена.

Это была их первая почти непрерывная репетиция. Будет очень тяжело, но Перри предпочитал, чтобы труппа как можно раньше прочувствовала всю пьесу. На сцене появился король. Великолепная выправка. Прекрасный выход. Пауза на ступенях. Ниже двигались лорды. Раненый солдат на уровне земли, спиной к залу. Король великолепен.

Снова он со своими фокусами, подумал Перегрин и остановил сцену.

— Извини, старина, — сказал он. — Тут у тебя лишнее движение. Помнишь? Спускаешься. Лорды у тебя за спиной. Раненый солдат тянется вверх, и все сосредоточиваются на нем и его речи. Хорошо?

Король поднял руку и слегка тряхнул головой.

— Извини. Конечно. — Он любезно подчинился указаниям. Раненый солдат, глядя на первые ряды с решимостью выжать все до последнего из своей роли, в которой только и было, что эта речь, заговорил, часто делая паузы и переводя дыхание.

Когда он закончил, Перегрин сказал:

— Дорогой мой, ты полон решимости не потерять сознание и не задыхаться. Ты не можешь с этим справиться, но ты стараешься изо всех сил. Ты продолжаешь говорить. Твой голос слабеет, но ты овладеваешь им. Тебе даже удается немного пошутить: «боятся так орлы воробушков и зайцев львы»[91], и мы доходим до слов «Но раны просят помощи… Слабею»[92]. Ты делаешь последнее усилие. Ты отдаешь честь. Твоя рука падает, и мы видим на ней кровь. Тебя уводят. Не делай так много, дорогой мой. Существуй! Я пройдусь с тобой по этой сцене позже. Продолжаем!

Король величественно вернулся на свое выигрышное место. Росс эффектно появился с вестью о поражении вероломного Кавдора. Король постановил казнить его и даровал новый титул Макбету. Перегрин сократил сцену до минимума. Он сделал несколько замечаний и снова перешел к ведьмам.

Теперь настал момент для первой ведьмы и длинной речи об уехавшем в Алеппо моряке. Потом танец. Согнутые ноги. Искаженные лица. Глаза. Языки. Работает, думал Перегрин. Барабаны и фанфары. Отступающие солдаты за кулисами. Очень зловеще. Входят Макбет и Банко. Ведьмы сбились в кучу на уровне пола и замерли.

Макбет был великолепен. Блистательный ликующий солдат: румяный, самоуверенный, сияющий от своих побед. Теперь он оказывается лицом к лицу с самим злом, и к нему обращаются по новому званию. Тайная мечта внезапно начинает существовать, нездоровое притворство становится осязаемой реальностью. Он написал своей жене и отправил письмо, чтобы оно пришло до его приезда.

Входит леди Макбет. Мэгги еще нащупывала способы играть свою роль, но сомнений по поводу ее намерений не было. Леди Макбет намеренно посмотрела в лицо фактам и сделала выбор, отвергла правильное и яростно приняла зло. Теперь она приготовилась к исполнению чудовищной задачи: довести мужа до крайней точки, прекрасно зная, что в их предыдущих разговорах не было ничего существенного, хотя его болезненно живое воображение придало им реальность ночного кошмара.

Пьеса полетела дальше: дух праздника, фанфары, слуги, суетящиеся с блюдами и бутылками, и все это время личность Макбета разрушалась. Великий вождь клана варваров, которому следовало всех затмить, совершал зловещие ошибки. Он не явился поприветствовать короля, его не было на месте и сейчас. Его жене пришлось покинуть пир, найти его, сказать ему, что король его зовет, и все это для того, чтобы услышать, что он не пойдет дальше и какие у него есть на то банальные причины.

Нельзя терять времени. В качестве последней атаки она изложила мужу (и публике) план — быстро, четко и настойчиво. Он загорелся, сказал, что «решился» и осудил себя на проклятие.

Из-за кулис появился Сейтон с клеймором. Он проводил их со сцены.

Слуга погасил огни, оставив лишь факел на стене у двери в покои короля. Пауза, во время которой воцарились тайные звуки ночи. Сверчок и сова. Внезапный треск бревна. Призрачная фигура, едва видная в правильно настроенном свете, появилась на верхнем уровне, вошла в покои короля, подождала там пару мгновений, и снова ускользнула в тень. Леди Макбет.

Внутренняя дверь на нижнем уровне открылась, и вошли Банко и Флинс; последовала изящная ночная сцена.

У Брюса Баррабелла был чудесный голос, которым он умел пользоваться и делал это естественно. Это был природный дар, сочетание голосовых связок и резонаторов, которые будоражили кровь слушателей. Он поднял глаза вверх, и стало понятно, что над головой у него — ночное небо, где бережливо все свечи погасили. Он ощущал нервное истощение глухих ночных часов и вздрогнул, когда появился Макбет, за которым следовала высокая тень Сейтона.

Он говорит, что ему приснился сон о трех сестрах. Макбет отвечает, что не думает о них, и затем, вопреки каждому нерву в теле слушателя, он предлагает Банко продолжить разговор о сестрах в любое время, когда тот пожелает. Разговор? О чем? Он с отвратительной неумелостью продолжает свою речь и говорит, что Банко «честь получит», а тот сразу же отвечает, что если эту честь не придется добывать потерей чести, то он «будет с ним», и они прощаются.

Перегрин подумал: Хорошо. Это было хорошо. А когда Банко и Флинс удалились, он тихонько похлопал в ладоши — но не настолько тихо, чтобы Банко его не услышал.

Теперь Макбет был один. Восхождение к убийству началось. Все выше и выше по ступеням, вслед за клинком, который, как он знал, был галлюцинацией. Звонит колокол. «Дункан, не слушай погребальный звон»[93].

Дугал не совсем уверенно произносил свои реплики. Он начал говорить без текста, но чем дальше — тем больше суфлеру приходилось ему подсказывать, и в конце концов он, не уловив его слов, крикнул «Что?!», вспылил и начал сначала, держа текст в руках.

— Я не готов, — крикнул он Перегрину.

— Ничего. Успокойся и читай.

— Я не готов.

— Ладно, Дугал. Прочти конец своего монолога и не выходи из себя. Произнеси финальную реплику, и закончим.

— «В рай или ад тебя проводит он»[94], — отрывисто проговорил Дугал и протопал через выход в декорациях наверху лестницы.

На сцене появилась леди Макбет.

Мэгги идеально знала текст. Она разрумянилась от вина, была напряжена, готовая начать по малейшему сигналу, но с железной волей по отношению к себе и к Макбету. Когда прозвучала реплика, сигнализировавшая его появление, он снова вошел в роль. Его возвращение на сцену прошло так, как надеялся Перегрин.

В течение третьей недели пьеса начала превращаться в единое целое. Разумеется, из нее убрали совсем уж случайные роли, и ее структура полностью проявилась. Она была написана экономно: жестокая судьба четы Макбетов, появляющаяся с самого начала уверенность в том, что они безвозвратно прокляты, их развитие — вначале цепляющихся друг за друга, потом разделенных и унесенных потоком судьбы к своему проклятию; все эти элементы проявлялись на каждом этапе этой разрушительной пьесы.

Так почему она не была скучной? Почему она скорее волновала, чем подавляла?

— Не знаю, — сказал Перегрин жене. — Нет, вообще-то знаю. Это потому, что она так чудесно написана. Все очень просто. Дело в атмосфере, которую она создает.

— А когда ты ставил ее в прошлом, ты относился к ней точно так же?

— Думаю, да. Но это было не так выражено. Сейчас, конечно, у меня гораздо более удачно подобраны актеры. Слышала бы ты Саймона в английской сцене, Эмили. Как он говорит: «Жену мою?..»[106] А когда Малькольм предлагает свой банальный и глупый совет, Саймон смотрит на Росса и говорит: «Бездетен он!»

— Знаю.

— Приходи как-нибудь на днях на репетицию, увидишь.

— Правда?

— Да, приходи. В конце следующей недели.

— Ладно. А что с суевериями? Нина Гэйторн хорошо себя ведет?

— По крайней мере, пытается. Готов поспорить, что она тайком принимает всяческие меры предосторожности, но пока она не говорит об этом… Баррабелл — он играет Банко — кормит ее всякими историями, я совершенно в этом уверен. Я поймал его за этим занятием на прошлой неделе. В старый навес у реки на прошлой неделе попала молния.

— Да что ты! Ты ничего мне об этом не говорил.

— Разве? Наверное, я наложил мысленный запрет на все, что выглядит как дурная примета, и не снимаю его даже ради тебя. Я мило поговорил с Баррабеллом и ужасно напугал старушку Нину.

— А о чем они говорили?

— Он рассказывал о том, как одна из ведьм, Блонди, устроила сцену из-за того, что нервничала во время грозы. Знаешь, на некоторых людей и правда действует это… электричество. Они всегда извиняются и говорят, что ничего не могут с этим поделать.

— С Блонди все в порядке?

— Она совершенно успокоилась, как только молнии прекратились.

— Какая неудача.

— Что?

— Что случилась гроза.

— Ты ведь не…

— Нет, я-то не верю во всю эту чушь. Конечно, не верю. Я просто подумала, как неудачно вышло в отношении тех, кто верит.

— Эти олухи вполне нормально все перенесли. Молния ведь ударила не в театр. Но даже если бы это случилось, никто бы ничего не почувствовал, потому что в здании есть громоотвод.

— Да.

Помолчав, Эмили спросила:

— А как мальчик?

— Уильям Смит? Прекрасно. Он хорошо играет. Интересно, что будет с ним, когда он подрастет. Возможно, он бросит театр, но я надеюсь, что он продолжит играть. Он играет две роли.

— Окровавленного ребенка?

— И ребенка в короне. Они ведь суть одно. Слышала бы ты, как он стенает: «Не раньше может быть Макбет сражен, чем двинется на Дунсинанский склон Бирнамский лес»[107].

— Ну и ну!

— Да, моя девочка. Именно так.

— А как ты работаешь над этой сценой с призраками?

— Как обычно. Сухой лед. Люк в сцене. Подъемник. Фон из многочисленных шепчущих голосов. Сильный ритм. Появление королей — потомков Банко. Сцена заканчивается словами «Смеется надо мной кровавый Банко, детей своих показывает. — Так ли?» Следующий кусок — это чья-то невероятно глупая вставка; наверное, это сделал помощник режиссера в затрапезном театре в каком-нибудь захолустье. Удивительно, как он еще не выдал ведьмам красные носы и хлопушки.

— И что же идет дальше?

— Свет полностью гаснет, начинается общая суматоха. Крещендо. Шум. Голос Макбета. Возможно, бой барабанов — я пока не уверен. Снова голос Макбета, громко зовущий Леннокса. Звук шагов. Загорается тусклый свет, и Леннокс стучит в дверь. Макбет выходит, а дальше сцена идет так, как написано.

— Потрясающе.

— Ну, надеюсь, что так. С этим придется поработать.

— Да, конечно.

— С постановочной точки зрения это последний сложный эпизод.

— А Гастон может помочь со всем этим колдовством?

— Я не рискну его об этом просить. Он, конечно, помог бы, но он так увлекается… Знаешь, он по-своему немного сумасшедший. У него божий дар во всем, что касается клейдеаморов. Интересно, что ты скажешь о поединке. Меня он по-настоящему пугает.

— А это действительно опасно, Перри?

Он минуту помолчал.

— Нет, если верить Гастону, который всегда проверяет сцену. Он будет каждый вечер следить за ней. Эти двое достигли абсолютного совершенства в движениях. И по-человечески они тоже ладят друг с другом лучше, чем раньше. Мэгги, спасибо ей, поговорила с Саймоном, и он уже не такой ворчун, когда они не сражаются. И слава богу.

— Что ж, — сказала Эмили, — никто не может обвинить тебя в суеверности, это уж точно.

— Правда? И ты придешь на следующей неделе, когда мы будем играть от начала до конца и с реквизитом?

— Еще как приду, — сказала Эмили.

— Не знаю, что ты подумаешь о Гастоне. Вернее, о том, что я с ним делаю. Он носит большой церемониальный меч клейдеамор, и мы изготовим для него перевязь, чтобы он мог его удержать. Это настоящий меч, и он ужасно тяжелый. Гастон крепкий как бык. Он всюду следует за Макбетом, являясь кем-то вроде судьи. И в конце он понесет на острие меча его голову. Он как ястреб следит за тем, какие наброски Джереми делает для его костюма.

— А что за костюм?

— Как у всех его домочадцев. Прототип тартана, черное шерстяное трико, куртка и штаны из овечьих шкур. Массивный пояс, чтобы носить меч. Шлем с забралом для битв. Для своего последнего появления — с головой на мече — он предложил… э-э… алый плащ.

— Ой, бога ради, Перри!

— Знаю. Где бы он в него переоделся, и зачем? Вокруг него будет толпа сражающихся танов. Я указал ему на это, и в кои-то веки он не нашелся с ответом. Он напустил на себя обиженную величавость, сказал, что это была просто идея, и пустился в долгие рассуждения о символизме цвета.

— Кажется, я должна с ним познакомиться.

— Пригласить его на чай?

— Он тебе нравится? — недоверчиво спросила она.

— Ну, это было бы невозможно. Не думаю, что он может нравиться. Скорее, его можно назвать редким экземпляром. Нет, он может оказаться занудой и не уйдет домой.

— В таком случае не станем приглашать его к нам.

— Или принесет с собой голову Макбета, чтобы показать тебе. Мне он ее уже показывал, когда мы закончили дневную репетицию. Он сделал это в сумраке гардеробной. Я чуть сознание не потерял.

— Страшная?

— Кошмарная. Белая как простыня и так похожа на Дугала! С окровавленной раной на шее. Он хотел узнать, не будет ли у меня каких-нибудь предложений.

— А они у тебя были?

— Только одно: чтобы он ее поскорее прикрыл. К счастью, зрители увидят ее лишь на короткое мгновение. Он поворачивает ее лицом к Малькольму, который стоит на ступенях в глубине сцены. Она будет повернута к зрителям затылком.

— Они будут смеяться.

— Если это их насмешит, значит, они готовы смеяться над чем угодно.

— А ты что думаешь?

— Ну, конечно же, в прошлом над головой всегда смеялись, и администратор всегда говорит, что это нервная реакция. Может быть, и так, но я так не думаю. Я думаю, дело в том, что они знают: это не может быть голова Макбета, да и никого другого, и потому смеются. Они словно говорят: «Ну, это уж чересчур, ладно вам». И все же я собираюсь рискнуть.

— Рискни, желаю тебе удачи!

— Финальные реплики я убрал. В конце все таны кричат: «Да здравствует Шотландии король!» и указывают мечами на Малькольма. На него направлены все прожекторы. Надеюсь, зрители уйдут из зала с чувством облегчения и воодушевления, словно Шотландия освободилась от кошмара.

— Я тоже надеюсь. Думаю, так и будет.

— Пусть эта мысль посетит тебя, когда ты посмотришь пьесу.

— Уверена, так и будет.

— Я пошел. Пока, Эм; пожелай мне удачи.

— Желаю всем сердцем, — сказала она, поцеловала его и сунула ему в руки пакет и термос. — Твой обед, — сказала она.

— Спасибо, любимая. Не знаю, когда я вернусь домой.

— Ладно. Всегда пожалуйста.

Она проводила его взглядом, пока он шел до машины. Он погудел ей на прощание и уехал.

Он репетировал сцену с ведьмами. На сцене позади платформы с виселицей постелили матрасы. Бутафорский труп на виселице тихонько поворачивался в петле, приведенный в движение таинственным сквозняком, который часто возникает за кулисами. Когда Перегрин вошел, Рэнги стоял рядом с виселицей и всматривался в пустоту под ней.

— Видишь что-нибудь? — спросил он.

Приглушенный голос из пустоты ответил что-то неразборчивое.

— Если ты не видишь задние ряды галерки, значит, они не видят тебя.

— Слишком темно.

— Тебе включат свет. Есть там кто-нибудь? — позвал Рэнги и получил утвердительный ответ.

— Посвети на себя.

— Погоди. — Пауза. Огонек зажигалки осветил покрытое щетиной лицо. — Видно? — спросил Рэнги.

— Я ничего не вижу.

— Ясное дело. Ладно, — прокричал Рэнги, — можешь спускаться.

— Доброе утро, Рэнги, — сказал Перегрин. — Присоединился к профсоюзу рабочих сцены?

Рэнги ухмыльнулся.

— Мы хотели убедиться, что нас оттуда не видно.

— Нужно быть осмотрительнее. Правильнее было бы попросить меня, а я бы выяснил это у оформителя сцены. — Он положил руку на плечи Рэнги. — Вы ведь не в стране «Сделай сам», — сказа он.

— Извините. Я ничего не делал. Просто покричал.

— Ладно. Нужно быть осторожнее, а то как бы все рабочие сцены не устроили забастовку. Брюс Баррабелл здесь?

— По-моему, нет.

— Хорошо. Твоя роль отлично развивается. Тебе она нравится?

— О, да, конечно.

— Мы выдадим тебе юбку для репетиций.

— Буду кем-то вроде тохунга женского пола? Только тохунга всегда мужчины.

— Вы будете похожи на трех подозрительного вида старух, пока Макбет не увидит ваши лица — ужасные и всезнающие. В первой сцене мы видим ведьм такими, какими они кажутся — похожими на птиц, почти воронов. Они заняты тем, что собирают с трупа на виселице «убийцы пот». Во второй сцене, когда Макбет впервые встречает их, они выглядят словно карикатура на респектабельность: шляпы, замызганные передники, грязные чепцы, подвязанные под подбородком, словно у покойников. Блонди — сексуальная ведьма. У нее свисает одна грудь — темная и морщинистая. Они совершенно не похожи на тохунга женского пола.

— Да, в самом деле, — весело сказал Рэнги.

Прибыл Дугал Макдугал. Он никогда не входил, как обычный человек — в его появлении всегда был намек на то, что это целое событие. Было слышно, как он громко приветствует актеров, занятых в более важных ролях, и не забывает пожелать доброго утра тем, кто занят во второстепенных. Он появился на сцене, поприветствовал Перегрина так, словно они не виделись по меньшей мере месяц, увидел девушек-ведьм («Доброе утро, дорогая. Доброе утро дорогая») и оказался лицом к лицу с Рэнги.

— О! Доброе утро… э-м-м… Рэйни, — высокомерно сказал он.

— Внимание, все. Мы займемся сценами с ведьмами. Я попросил прийти осветителя и мастера сценических эффектов. Мне нужно, чтобы они сидели рядом со мной, делали записи и после репетиции составили для себя планы. Послание, которое я планирую до нести до зрителя, во многом зависит от сценических эффектов, и я надеюсь, что вместе мы состряпаем что-нибудь такое, от чего зрители покроются мурашками.

Он подождал, пока ведьмы займут свои места на сцене, а остальные рассядутся в зале.

— Никакой увертюры в привычном смысле слова, — сказал он. — Свет в зале гаснет, слышен приглушенный барабанный бой. Бум, бум, бум — как биение сердца. Занавес поднимается, вспышка молнии. Мы мельком видим ведьм. Сухой лед.

Рэнги на перекладине виселицы тянется к голове трупа. Венди согнулась пополам, а Блонди, стоя у нее на спине, хватается за ноги висельника. Они копошатся так пять секунд. Свет гаснет. Раскат грома. Свет снова постепенно загорается, он тусклый и направлен на ведьм, которые теперь стоят на земле. Диалог.

— «Когда сойдемся мы втроем…»[108]

Блонди говорила высоким дискантом, голос Венди был резким и прерывистым, а голос Рэнги — полнозвучным и дрожащим.

— «Там встретим мы…» — Пауза. Тишина. Потом все вместе они шепчут:

— «…Макбета».

— Вспышка молнии, — сказал Перегрин. — И два кошачьих вопля. Сухой лед, много.

— «Полетим в нечистой мгле».

— Свет полностью гаснет! Поймай их в воздухе, в прыжке. Эффект длится одно мгновение. Свет остается выключенным, пока не сменят декорации. Ведьмы! Кто-нибудь, попросите их подойти поближе.

— Мы слышали, — сказал голос Рэнги. — Идем.

Он и две девушки вышли из-за платформы.

— Нужно будет придумать, как быстро выйти из-за платформы, пока свет на сцене выключен. Чарли там?

— Да, — сказал помощник оформителя, выходя на сцену.

— Понятно, что нужно сделать?

— Понятно.

— Хорошо. Есть вопросы? Рэнги, как матрасы? Все хорошо?

— У меня да. А вы как?

— На этот раз удачно, — сказала Венди. — Но лодыжку растянуть можно.

— Падайте мягко, распластайтесь и уползайте, — сказал Перегрин.

— Да.

— Погодите минутку.

Он воспользовался временной лесенкой, поднялся на сцену и взбежал на платформу.

— Вот так, — сказал он и высоко подпрыгнул. Он исчез из виду, раздался мягкий стук.

— Надо будет чем-то это замаскировать, — сказал мастер сценических эффектов. — Может, снова приглушенный бой барабана?

Полная тишина. Венди перегнулась через край платформы. Перри лежал на спине и смотрел на нее.

— Все в порядке? — спросила она.

— Идеально, — сказал он странным голосом. — Я сейчас вернусь. Следующий эпизод. Освободите сцену.

Они ушли со сцены. Перегрин осторожно ощупал правый бок под ребрами и над бедром. Перелома не было, но бок чертовски болел. Он встал на четвереньки на покрытом брезентом матрасе и теперь увидел, что произошло. Под брезентом отчетливо вырисовывалась крестообразная выпуклая фигура: рукоять, переходящая в лезвие. Он ощупал ее: никаких сомнений, это был клеймор — деревянный меч, от которого они отказались, начав пользоваться стальными копиями оригинала.

Он поднялся на ноги и, держась за болезненный ушиб на боку, проковылял на пустую сцену.

— Чарли?

— Здесь, сэр.

— Чарли, иди сюда. Под брезентом лежит муляж меча. Никому ничего не говори об этом. Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что он там. Отметь мелом место, где он лежит, достань его оттуда и поправь брезент. Понял?

— Понял.

— Если они узнают, что он там, они начнут болтать всякие глупости.

— С вами все в порядке, сэр?

— В полном, — сказал Перегрин. — Просто ударился.

Он выпрямился и с трудом сделал вдох.

— Ладно, — сказал он, вышел на сцену и спустился в зал к своему столу.

— Сцена третья, — скомандовал он и рухнул в кресло.

— Сцена третья, — повторил ассистент помрежа. — Ведьмы. Макбет. Банко.

Третью сцену они отрепетировали довольно тщательно. Ведьмы выходили с разных сторон и встречались на сцене. Рэнги произносил свои слова об уплывшем в Алеппо моряке и умудрялся при этом изобразить злобу и голосом, и лицом, поощряемый стонами удовольствия, который издавали его сестры. Появились Макбет и Банко. Проблема. Положение Банко. Он считал, что должен стоять повыше. Он не видел лица Макбета. Он говорил и говорил об этом своим прекрасным голосом. Перегрин, испытывая боль и довольно сильную тошноту, едва сдержался, чтобы не вспылить.

— Дамы исчезнут, как делали это раньше. Они становятся по местам на словах «Банко и Макбет, привет!»[109].

— Можно, я перебью? — нежным голосом спросил Банко.

— Нет, — сказал Перегрин, преодолевая приступ сильнейшей боли. — Нельзя. Позже, старина. Продолжаем.

Сцена продолжилась с Банко, который был в замешательстве, говорил серебряным голосом и зловеще хорошо себя вел.

Макбет произнес половину своего монолога.

— «Страх явный — ничто пред ужасом воображенья», — сказал он, — и если джентльмен с таким очаровательным смехом наконец заткнется, «мысль, где убийство лишь одно мечтанье», возможно, лишь мыслью и останется.

От Банко его отделяла ширина и глубина сцены; Банко был тактично занят беседой с другими вельможами как можно дальше от произносящего монолог Макбета и только что весело рассмеялся и хлопнул ошеломленного Росса по плечу.

— Перестань смеяться, Брюс. Это отвлекает. Тише! Продолжаем.

Сцена окончилась задуманными автором словами и плохо скрываемым весельем Росса и Ангуса.

Дугал прошел в зал, чтобы извиниться перед Перегрином. Банко напустил на себя невинный вид.

— Сцена с котлом, — скомандовал Перегрин.

Позже он не мог понять, как сумел дотянуть до конца репетиции. К счастью, актеры хорошо знали, что делать, так что ему лишь нужно было объяснить осветителю и мастеру эффектов, чего именно он от них ждет.

Котел должен был стоять в проходе под лестницей к тому, что было комнатой Дункана. Дверь, незаметная в закрытом состоянии, должна была закрыться во время исчезновения котла и ведьм посреди шума, погасшего света, стука копыт и большого количества тумана из сухого льда. Потом загорался полный свет, и Леннокс стучал мечом в дверь.

— Вы посмотрели на это с нашей стороны, — сказал Перегрин мастеру эффектов. — Можете интерпретировать все на свой лад. Идите домой, подумайте. А потом придете и скажете, что придумали, хорошо?

— Хорошо, — сказал осветитель. — Слушайте, а этот парень хорош, а?

— Да, правда, — сказал Перегрин. — Извините, мне нужно переговорить с Чарли. Спасибо вам большое. Прощаемся до тех пор, пока снова не сойдемся мы втроем. Чем скорее, тем лучше.

— Да, именно так.

Раздался хор прощающихся голосов.

Мужчины ушли. Перегрин вытер пот со лба. Надо мне выбираться отсюда, подумал он. Интересно, смогу ли я вести машину.

Еще не было и половины пятого. Банко не было видно, машин на улице не стало больше. Его машина стояла во дворе. К черту все, подумал Перегрин. Он сказал ассистенту режиссера:

— Я хочу уйти, Чарли. Ты убрал меч?

— Да. Вы в порядке?

— Просто синяк. Переломов нет. Запрешь двери?

— Конечно!

Он вышел с Перегрином из театра, открыл дверь его машины и смотрел, как тот садится за руль.

— Все нормально? Вести сможете?

— Да.

— Завтра суббота, отлежитесь.

— Вот такая история, Чарли. Спасибо тебе. Не говори об этом, пожалуйста. Это все их дурацкие суеверия.

— Не буду, — сказал Чарли. — Вы точно в порядке?

Он был в порядке — ну, или почти, когда устроился за рулем. Чарли смотрел, как он выезжает из двора. Вдоль по набережной Виктории, через мост, направо и еще раз направо. Добравшись до дома, он был готов посигналить у дверей.

К его удивлению, из дома вышла Эмили и сбежала по ступенькам к машине.

— Я думала, ты никогда не приедешь! — воскликнула она. — Милый, что случилось?

— Помоги-ка мне. Я ушибся. Ничего серьезного.

— Хорошо. Давай, вот так. С какой стороны?

— С другой. Ну вот.

Уцепившись за нее, он выбрался из-за руля и теперь стоял, держась за машину. Она закрыла и заперла дверцу.

— Принести трость, или ты обопрешься на меня?

— Обопрусь на тебя, родная, если ты не против.

— Тогда пошли.

Они с трудом поднялись по ступенькам. Эмми захихикала.

— Если миссис Слей из соседнего дома нас увидит, она решит, что мы набрались.

— Тебе вовсе не обязательно мне помогать. Теперь, когда я распрямился, я чувствую себя нормально. Ноги у меня в полном порядке, так что отпусти.

— Ты уверен?

— Конечно, — сказал он. Он выпрямился и коротко взвыл. — Я в абсолютном порядке, — сказал он, довольно быстро поднялся по ступенькам, вошел в дом и рухнул в кресло. Эмили подошла к телефону.

— Что ты делаешь, Эм?

— Звоню врачу.

— Не думаю, что…

— А я думаю, — сказала Эмили. Она коротко сообщила врачу о произошедшем. — Как это случилось? — оторвавшись от телефона, спросила она.

— Я упал на меч. На деревянную рукоять.

Она повторила это в телефон и повесила трубку.

— Он заглянет к нам по пути домой, — сказала она.

— Я бы выпил.

— Тебе это не повредит?

— Конечно, нет.

Она принесла ему стакан.

— Не уверена, что тебе стоит пить, — сказала она.

— А я уверен, — сказал Перегрин и проглотил содержимое бокала. — Так-то лучше, — сказал он. — А почему ты выбежала из дома?

— Хотела кое-что тебе показать, но не уверена, что ты в подходящем состоянии, чтобы это увидеть.

— Плохие новости?

— Не совсем.

— Тогда показывай.

— Вот, взгляни на это.

Она взяла со стола конверт и вынула оттуда вырезку из воскресного таблоида, специализирующегося на особенно горячих сенсациях. Это была фотография женщины с маленьким мальчиком. Они шли по улице, и их явно застали врасплох. Она выглядела очень бледной и потрясенной, мальчик был напуган. «Миссис Джеффри Харкорт-Смит и Уильям, — гласила подпись. — После вынесения приговора».

— Вырезка трехлетней давности, — сказала Эмили. — Пришла по почте сегодня утром. Это было убийство. Обезглавливание. Последнее из шести, кажется. Мужа признали виновным, но невменяемым, и он получил пожизненное заключение.

Перегрин с минуту смотрел на вырезку, а потом протянул ее обратно жене.

— Сожжем? — спросил он.

— С радостью.

Она зажгла спичку, а он держал вырезку над пепельницей. Она почернела и рассыпалась.

— Это тоже? — спросила Эмили, подняв конверт, адрес на котором был написан заглавными буквами.

— Да. Нет. Нет, его не надо. Пока нет, — сказал Перегрин. — Положи его ко мне на стол.

Эмили так и сделала.

— Ты уверен, что это Уильям?

— На три года младше. Абсолютно уверен. И его мать. Черт.

— Перри, ты никогда этого не видел. Выбрось это из головы.

— Не могу. Но это не имеет значения. Отец был чудовищем с шизофренией. Пожизненное заключение в Бродморе[110]. Его называли Хэмпстедским Головорезом.

— Ты не думаешь, что… кто-то из театра послал тебе это?

— Нет!

Эмили молчала.

— У них нет на это причин. Никаких.

После паузы он сказал:

— Наверное, это что-то вроде предупреждения.

— Ты не рассказал мне, как вышло, что ты упал на клеймор.

— Я показывал девочкам и Рэнги, как мягко падать. Они не знают, что случилось. У каждого из них свое определенное место для прыжка. Меч лежал посередине между ними.

— Он был там, когда они упали? Под брезентом?

— Наверняка.

— А разве они бы его не увидели? Его очертания под брезентом?

— Нет. Я не увидел. Там внизу очень темно.

Они немного помолчали. В это молчание просочились звуки Лондона. С реки донесся одинокий гудок какого-то судна.

— Никто не знал, что ты собираешься прыгать? — рискнула спросить Эмили.

— Конечно нет. Я ведь и сам не знал.

— Значит, то, что именно ты ударился при падении, оказалось чистым невезением.

— Должно быть, так.

— Ну, спасибо и на том.

— Да.

— Где он был? Прежде, чем его спрятали?

— Не знаю. Погоди-ка, знаю. Два деревянных меча висели на гвоздях на задней стене. Они выглядели гораздо хуже от износа, хоть на лезвиях и были защитные чехлы из ткани. Один был расколот вдоль. Поскольку делал их Гастон, изготовлены они были очень тщательно, с правильным весом, балансом и рукоятями, но на самом деле это ведь всего лишь временный реквизит. Он годится только на то, чтобы играть в солдатики.

Он замолчал, а потом торопливо добавил:

— Я не буду вдаваться в подробности про меч в разговоре с врачом. Просто скажу, что его бросили там валяться, и никто его не убрал.

— Да, хорошо. В общем и целом это правда.

— А что касается Уильяма, то, не считая осторожности в разговорах, мы забудем обо всей этой истории.

— С учетом того, какую пьесу ты ставишь… — начала Эмили и замолчала.

— Все нормально. Мальчик крикнул «Он понес заслуженное наказание», как сделал бы любой маленький мальчик на его месте. Я имею в виду, на репетиции.

— Сколько лет ему было, когда это случилось?

— Шесть.

— Сейчас ему десять?

— Да, но выглядит он гораздо младше. Он хороший мальчишка.

— Да. Бок сильно болит?

— Шевелиться неприятно. Может быть, сказать актерам, что у меня какой-нибудь хронический недуг, приступы которого случаются внезапно? Результат чего-нибудь, что случилось задолго до «Макбета».

— Дивертикулит?

— Почему именно дивертикулит?

— Не знаю, — сказала Эмили, — но мне кажется, именно им болеют американские мужья. Их жены говорят таинственным голосом: «Боже! У него дивертикулит», и люди кивают с серьезным видом.

— Думаю, безопаснее будет сказать, что у меня раздраженный желчный пузырь. Где он вообще находится?

— Можем спросить у врача.

— Да, верно.

— Осмотреть тебя?

— Нет, лучше оставим бок в покое.

— Странные слова, — сказала Эмили. — Ведь бок болит, значит, в покое он никак быть не может. Тогда пойду приготовлю ужин. Будет луковый суп и омлет. Как тебе?

Эмили разожгла камин, дала Перегрину книгу и отправилась в кухню. Луковый суп был готов, его оставалось только разогреть. Она нарезала на мелкие кусочки хлеб и подогрела в сковороде сливочное масло, открыла бутылку бургундского и оставила ее подышать.

— Эмили! — позвал Перегрин.

Она поспешила к нему в кабинет.

— Что случилось?

— Со мной — ничего. Я тут подумал. Нина. Ее не удовлетворит объяснение про хронические камни в желчном пузыре или что-то подобное. Она подумает, что обострение моей хронической болезни — это еще один дурной знак.

Они ужинали, поставив еду на подносы. Потом Эмили убрала их, и они сели у камина, каждый со скромным бокалом бургундского.

Перегрин сказал:

— Меч и фотография. Они связаны между собой?

— Почему они должны быть связаны.

— Не знаю.

Пришел врач. Он тщательно осмотрел бок и сказал, что переломов нет, но ушиб очень сильный. Он заставил Перегрина выполнить несколько болезненных движений.

— Жить будете, — шутливо сказал он. — Оставлю вам кое-что для улучшения сна.

— Хорошо.

— Не скачите больше по сцене, показывая актерам, что делать.

— Я даже на месте подпрыгнуть не могу.

— Вот и прекрасно. Я загляну снова завтра вечером.

Эмили проводила врача до двери.

— Он явится в театр в понедельник, чего бы это ему ни стоило, — сказала она. — Он не хочет, чтобы актеры знали, что он упал на меч. Какую болезнь можно придумать? Что-нибудь хроническое.

— Даже не знаю. Желудочные колики? Вряд ли. — Он задумался. — Дивертикулит? — предложил он. — Почему же вы смеетесь?

— Потому что это слово из анекдота.

Эмили напустила на себя мрачный вид, подняла брови и замогильным голосом со значением сказала: «Дивертикулит».

— Не понимаю, о чем вы таком говорите, — сказал врач. — Это как-то связано с суевериями?

— Вы очень догадливы. Да, связано. В некотором роде.

— Спокойной ночи, дорогая, — сказал врач и ушел.

В первые четыре дня следующей недели репетиции шли хорошо. Они разобрали всю пьесу, и теперь Перегрин принялся шлифовать отдельные куски, углубляться в некоторые эпизоды и делать открытия. Его ушиб болел уже не так сильно. Он решительно сообщил о «замучившем его животе», сделав это коротко, туманно и надменно; насколько он мог судить, актеры не обратили на это особого внимания — возможно, были слишком заняты подготовкой к спектаклю.

Макбет делал большие успехи. Он очень вырос. Его кошмарное падение в ужас и слепое, глупое убийство было именно тем, что Перегрин от него хотел. Мэгги после работы над их сценами как-то сказала ему:

— Дугал, ты играешь словно одержимый дьяволом. Я не знала, что в тебе это есть.

Он ненадолго задумался, а потом сказал:

— Честно говоря, я и сам не знал. — И рассмеялся. — Не везет в любви — повезет на войне, — сказал он. — Как-то так, да, Мэгги?

— Как-то так, — легко согласилась она.

— Скажите, — сказал он, повернувшись к Перегрину, — а Призрак Марли[111] непременно должен меня преследовать? Что он должен собой символизировать?

— Призрак Марли?

— Ну, или кто он там. Сейтон. Гастон Сирс. Кем он должен быть, этот старый дурак?

— Судьбой.

— Да брось. Это уж слишком.

— Честно говоря, я так не думаю. Я считаю, что его присутствие обоснованно. Он ведь не вторгается в твое пространство, Дугал. Он просто… присутствует.

Сэр Дугал сказал:

— Именно об этом я и говорю. — Он выпрямился, держа перед собой поднятый меч. — У него так урчит в животе, что оглохнуть можно. Рр-ррр. Бульк-бульк. Гр-ррр. Человек-оркестр. Своих собственных слов не слышишь.

— Чушь, — сказала Перегрин и рассмеялся.

Мэгги засмеялась вместе с ним.

— Какой ты злой, — сказала она Дугалу.

— Ты ведь слышала его, Мэгги. В сцене пира. Он стоял у твоего трона, и в животе у него бурчало. Ты ведь знаешь, что он немного фальшивит в верхнем регистре, Перри? — Дугал постучал себя по голове.

— Ты просто повторяешь театральные сплетни. Прекрати.

— Мне Баррабелл сказал.

— А ему кто сказал? И как же ваш поединок? — Перегрин взмахнул рукой, и его заметки разлетелись по полу. — Черт, — сказал он. — Ведь в поединке нет ничего странного, так?

— Он был бы ничуть не хуже, если бы мы притворялись, — пробурчал Дугал.

— Нет, он был бы хуже, и тебе это известно.

— Ну ладно. Но в животе у него бурчит. Признай это.

— Никогда не слышал.

— Пойдем, Мэгги, я напрасно теряю время с этим парнем, — весело сказал Дугал.

Перегрин услышал, как за ними закрылась служебная дверь. Он принялся мучительно собирать страницы с пола, и тут услышал, как кто-то вышел на сцену и прошел по ней. Он попытался встать, но ушибленный бок помешал ему сделать это быстро. К тому времени, как он с трудом поднялся, дверь открылась и закрылась, и он так и не увидел, кто только что пересек сцену и вышел из театра.

Чарли снова повесил деревянный клеймор на заднюю стену рядом со вторым мечом. Перегрин привел в порядок свои записи, с трудом поднялся на сцену и пробрался между декорациями и ширмами, которые временно заменяли собой задник. На сцене горел лишь рабочий свет, так что на этой ничейной территории было достаточно темно, чтобы идти осторожно. Он испугался, увидев перед собой фигуру маленького мальчика, стоявшую к нему спиной. Мальчик смотрел на клеймор.

— Уильям! — окликнул его Перегрин.

Уильям обернулся. Лицо у него было очень бледное, но он громко ответил:

— Здравствуйте, сэр.

— Что ты здесь делаешь? Тебя ведь не приглашали на репетицию.

— Я хотел встретиться с вами, сэр.

— Правда? Что ж, вот он я.

— Вы ушиблись о деревянный клеймор, — произнес высокий дискант.

— С чего ты так решил?

— Я там был. За сценой. Когда вы прыгнули, я вас видел.

— Нечего тебе там было делать, Уильям. Ты должен приходить только тогда, когда тебя вызывают, и сидеть в зале, когда не работаешь. Что ты делал за сценой?

— Смотрел на свой клеймор. Мистер Сирс сказал, что я могу взять один из них, когда постановка откроется. Я хотел выбрать тот, что меньше помят.

— Понятно. Иди сюда, чтобы я мог как следует тебя видеть.

Уильям сразу подошел к нему. Он выпрямился по стойке смирно и сжал руки.

— Продолжай, — сказал Перегрин.

— Я снял его со стены. Было очень темно, и я понес его туда, где было светлее. Там тоже было не очень светло, но я его рассмотрел. Не успел я его отнести обратно и повесить на место, как пришли ведьмы и начали репетировать. Внизу, на главной сцене. Я спрятал его под брезентом. Я очень старался положить его там, где на него никто не упадет — так я думал. И сам тоже спрятался. Я видел, как вы упали. И слышал, как вы сказали, что с вами все в порядке.

— Правда?

— Да.

После довольно долгой паузы Уильям продолжил:

— Я знал, что на самом деле вы не в порядке, потому что услышал, как вы выругались. Но вы встали. Поэтому я тихонько ушел и подождал, пока тут не остался только Чарли. Он начал свистеть, и я сбежал.

— И зачем же ты хотел увидеть меня сегодня?

— Чтобы вам рассказать.

— Что-нибудь еще случилось?

— В каком-то смысле.

— Выкладывай.

— Мисс Гэйторн. Она все время говорит о проклятии.

— О проклятии?

— Которое лежит на пьесе. Теперь она все время твердит о всяких происшествиях. Она считает, что меч под брезентом — одна из тех плохих вещей, которые происходят с «Макбетом», то есть, — поправился он, — с пьесой про шотландцев. Она говорит, что тут нужно побрызгать святой водой и что-то сказать. Не знаю. Как по мне, все это чепуха, но она все время про это говорит. А клеймор — это же все я сделал, так ведь? Все остальное тут ни при чем.

— Совершенно ни при чем.

— В общем, мне очень жаль, что вам досталось, сэр. Правда.

— И правильно жаль. Но мне уже гораздо лучше. Послушай, Уильям, а ты с кем-нибудь еще говорил об этом?

— Нет, сэр.

— Слово джентльмена? — спросил Перегрин и подумал, не слишком ли комично и снобистски это звучит.

— Нет, не говорил, ни единого словечка.

— Вот и не говори. Кроме как со мной, если захочешь. Если они узнают, что бок у меня болит из-за клеймора, они начнут выдумывать всякую суеверную чушь про пьесу, эти слухи расползутся по театру, и это повредит постановке. Ни слова никому! Ладно? Но я, возможно, кое-что им скажу. Пока не уверен.

— Ладно.

— Ты получишь свой клеймор, но чтобы никаких глупостей с ним.

Уильям озадаченно посмотрел на него.

— Не размахивай им где попало. Только для церемониального использования. Понятно?

— Еще как понятно, сэр.

— Договорились?

— Наверное, — пробормотал Уильям.

Перегрин напомнил себе, что Уильям уж точно не сможет поднять оружие выше пояса, и решил не настаивать. Они пожали друг другу руки и без четверти шесть заглянули в «Малый Дельфин», где Уильям съел невероятное количество сдобных лепешек и выпил лимонада. Кажется, он снова обрел самообладание.

Перегрин отвез его домой — в крошечный домик на опрятной улочке в Ламбете. Шторы на окне еще не были опущены, но свет в комнате уже горел, и его взору предстала приятная картина: набитый книгами шкаф и удобное кресло. Миссис Смит подошла к окну и выглянула на улицу, прежде чем задернуть шторы.

Уильям пригласи его зайти.

— Я отведу тебя, но сам заходить не буду, спасибо. Меня ждут дома. Вообще-то, я уже опаздываю.

После короткого стука в дверь появилась мать Уильяма — очень худая женщина в хорошем, но не новом пиджаке и юбке и с резкой манерой речи.

— У меня встреча в этом районе города, так что я решил довезти Уильяма до дома, — сказал Перегрин. — Ему ведь девять лет?

— Да, недавно исполнилось.

— В таком случае, боюсь, нам придется найти еще одного мальчика, чтобы они могли сменять друг друга через день. Это будет нелегко, но таковы правила. Я постараюсь это устроить. У вас нет кого-нибудь на примете?

— Боюсь, что нет. Наверное, в его школе вам кого-нибудь порекомендуют.

— Да, наверное. У меня есть адрес. Придется прибегнуть к обычным источникам, — сказал Перегрин. Он приподнял шляпу. — До свидания, миссис Смит. У мальчика отлично все получается.

— Я рада. До свидания.

— Пока, Уильям.

— До свидания, сэр.

Перегрин ехал домой в некотором замешательстве. Он, конечно, был рад, что тайна спрятанного меча разъяснилась, но не был уверен, стоило ли рассказывать об этом актерам. В конце концов он решил прилюдно сказать что-нибудь Гастону про то, что он пообещал отдать Уильяму деревянный меч, и про то, что Уильям его спрятал. Но по словам Уильяма Нина Гэйторн знала о мече. Как, черт побери, эта старая калоша узнала? Чарли? Может быть, это он проболтался? Или скорее Банко. Он был там. Он мог все видеть. И почти удовлетворившись тем, что так оно и есть, он приехал домой.

Эмили выслушала историю про Уильяма.

— Думаешь, он сдержит слово? — спросила она.

— Да. Я вполне убежден, что сдержит.

— А какой у них дом? А его мать?

— Все нормально. Я не входил. Дом крошечный. Мебель у них своя. Она худа как щепка и определенно культурная женщина. Не помню, всплывала ли на суде информация о ее материальном положении, но я думаю, после выплаты судебных издержек у нее осталось достаточно средств, чтобы купить или снять дом, и обставить его тем, что осталось у них после распродажи имущества. Он был обеспеченным биржевым маклером. И совершенно спятившим.

— А Уильям ходит в школу актерского мастерства?

— В Королевскую театральную школу в Саутуарке. Хорошая школа. Им там преподают все школьные предметы. Она зарегистрирована как частная. Должно быть, денег на оплату учебы им хватает. А она, наверное, работает где-нибудь секретаршей.

— Пытаюсь вспомнить себя шестилетней. Что ему рассказали и как много он помнит?

— Могу предположить, что ему рассказали, что его отец — душевнобольной и должен находиться в психиатрической клинике. Возможно, его отправляли за границу, пока шло дело.

— Бедный малыш, — сказала Эмили.

— Он будет хорошим актером. Увидишь.

— Да. Как твой ушибленный бок?

— Лучше с каждым днем.

— Хорошо.

— Вообще-то всё… — Он резко замолчал, и Эмили увидела, как он скрестил указательный и средний пальцы. — Нет, не буду нарываться на неприятности.

Время тайн закончилось. Странным образом Перегрин испытал даже какое-то облегчение. Не нужно больше изобретать маловероятные объяснения, упрашивать людей не болтать, чувствуя при этом уверенность, что болтать они все равно будут. Не нужно изворачиваться и притворяться.

— Стоп! — сказал он и встал. — Накройте эту штуку.

Слуга, у которого в руке все еще была овальная крышка от блюда, быстро накрыл ею голову. Перегрин зашагал по проходу между креслами.

— Можете сесть, если хотите, но всем оставаться на своих местах. Все, кто присутствует здесь из служебного персонала — на сцену, пожалуйста.

Ассистент помощника режиссера, Чарли, два рабочих сцены и реквизитор поднялись на сцену и собрались группой на левой стороне сцены.

— Среди вас есть странный человек, — сказал Перегрин. — Он время от времени действует во время репетиций, и если считать, что у него есть цель, то она заключается в том, чтобы поддержать суеверные теории, которыми обросла эта пьеса. Эта пьеса. «Макбет». Вы слышите меня? «Макбет». Этот человек повесил маску Банко на стену комнаты Дункана. Он положил вторую голову на блюдо. При любых других обстоятельствах я бы не обратил никакого внимания на подобные глупые проделки, но в данном случае они заслуживают порицания. Они помешали представлению, которое шло на очень высоком уровне, и это весьма прискорбно. Я прошу исполнителя этих трюков любым удобным ему способом сообщить мне о том, что именно он является этим… шутником. Напомню вам о том, как построена эта сцена. Она открывается на авансцене с закрытым занавесом. Занавес придерживают слуги, пока Макбет приветствует гостей, и они снова закрывают его, когда все гости прошли внутрь. Слуги уходят. Макбет играет сцену с третьим убийцей — Гастоном. В конце Гастон уходит. Макбет хлопает в ладоши, и слуги с двух сторон полностью открывают занавес. Ради блага постановки я гарантирую вам, что не раскрою имя этого шутника. Я также не стану его увольнять или упоминать об этом происшествии в дальнейшем. Как будто ничего не было. Это понятно?

Он умолк.

Он подумал: они смотрят на меня, словно дети, которых собрали для нагоняя, и они не знают, что будет дальше.

А дальше серебряным голосом заговорил Банко — Брюс Баррабелл.

— Меня, без сомнения, оборвут на полуслове, — сказал он, — но я считаю своим долгом заявить о своем несогласии. Если этот человек находится среди нас, то я думаю, мы все должны знать, кто это такой. Его нужно публично обличить и уволить. Мы должны это сделать. Как представитель профсоюза актеров я должен занять такую позицию.

Перегрин понятия не имел, какую позицию следует занимать представителю актерского профсоюза, и стоит ли ему вообще это делать. Он веско сказал:

— Собственностью театра воспользовались не по назначению. Репетиция была прервана. Это мое дело, и я предлагаю продолжить репетировать. Время для вмешательства профсоюза может настать в свой черед, если оно вообще потребуется. Если это будет нужно, я вам об этом сообщу. А пока что я должен попросить вас сесть, мистер Баррабелл.

И что, черт побери, я буду делать, если он не сядет, подумал он.

— Правильно! — пришел ему на помощь сэр Дугал.

Остальные что-то пробормотали в знак согласия. Было слышно, как Нина жалуется на слабость.

Перегрин спросил:

— Реквизитор, когда вы в последний раз заглядывали под крышку этого блюда?

— Я под нее вообще не заглядывал, — сказал тот. — Блюдо стояло на своем месте на столе, который вынесли на сцену, как только опустился занавес. На нем должна была лежать пластиковая голова кабана, но только на генеральной репетиции.

— Кто был за кулисами? Кто-то из рабочих сцены, актеров?

— Двое рабочих сцены, которые внесли стол. Они ушли на другую сторону сцены. И он, — кивнул он в сторону Баррабелла, — и еще один призрак. Дублер. Они залезли под стол как раз перед тем, как занавес снова открылся.

— Привычное дело для Банко, — сказал со смехом сэр Дугал.

— Могу я спросить: что ты хочешь этим сказать? — сказал Баррабелл.

— О, ничего. Ничего.

— Я настаиваю на объяснении.

— Ты его не получишь.

— Замолчите, пожалуйста! — крикнул Перегрин. Он подождал пару секунд и спросил:

— Кто-нибудь еще?

— Конечно, — сказал замогильный голос. — Я был здесь. Но совсем недолго. Я просто сообщил Макбету об убийстве. Я сошел с авансцены, быстро. Кто-то был там с моим клейдеамором. Я схватил его. Я побежал к задней части сцены, прикрепил его к ремню на поясе и вновь появился у трона, когда занавес снова открылся. Предыдущей сценой, — предался воспоминаниям Гастон, — была сцена убийства Банко. Клейдеамор никогда бы не стали использовать для такого дела. Он слишком большой и слишком священный. Возникает интересная мысль…

Он пустился в свойственные ему рассуждения.

— Спасибо, Гастон, — сказал Перегрин. — Это очень интересно. — Так, Банко был здесь во время этой сцены, — торопливо продолжил он. — Когда именно вы залезли под стол, вы помните?

— Когда услышал, как Макбет говорит: «Из резунов ты — лучший». Занавес был закрыт, и сцена между Макбетом и Гастоном — убийцей — происходила перед ним. В маске и накидке было душно и неудобно, я всегда до последнего тяну с тем, чтобы надеть их и спрятаться. Они соединены вместе, и на то, чтобы их надеть, нужно лишь несколько секунд. Ангус и Кетнес помогли мне. Я обернул накидку вокруг коленей и заполз под стол.

— А призрак-дублер? Тоби?

Молодой парень поднял руку.

— Я надел голову и накидку в гримерной, — сказал он, — и залез под стол сразу, как пришел сюда. У стола ведь нет одной стороны, и там на самом деле много места. Я ждал в задней части, пока не появился Брюс, а потом переполз вперед.

— Когда это блюдо поставили на стол?

Реквизитор сказал:

— Оно приклеено. Весь реквизит на столе, который не используется, прикреплен к нему. Я накрыл блюдо крышкой после того, как все подготовил.

— До начала репетиции?

— Да. И если кто-то думает, что это моя проделка с головой, то я бы в жизни этого не сделал. А если кто-то в этом сомневается, то я обращусь в профсоюз.

— Никто в этом не сомневается, — торопливо сказал Перегрин. Где вообще была эта голова? Где все головы? Они лежат вместе?

— В гримерной для статистов. Все вместе. Ждут генеральной репетиции на следующей неделе.

— Комната не заперта?

— Нет. И если вы спросите, у кого ключ, то он у меня. Молодые люди попросили меня открыть ее, и я это сделал, так?

— Да. Спасибо.

— У меня такие же права, как у всех прочих.

— Разумеется.

Перегрин какое-то время молчал. Он смотрел на знакомые лица актеров и думал: это нелепо. Он откашлялся.

— А теперь я спрашиваю, — сказал он, — кто из вас ответственен за эту проделку.

Никто не ответил.

— Прекрасно, — сказал Перегрин. — Я бы попросил вас не обсуждать это дело между собой, но, — добавил он едко, — я с тем же успехом мог бы попросить вас вообще не разговаривать. Но я хотел бы обратить ваше внимание вот на что: если вы намерены связать эти глупые розыгрыши с суевериями, окружающими «Макбета», то вы сделаете именно то, чего хочет виновный в этих проделках. На мой взгляд, этот человек горячо верит во все эти суеверия. Пока что не произошло ничего зловещего, поэтому он или она решил устроить какое-нибудь недоброе предзнаменование своими руками. Все очень просто и очень глупо. Будут какие-нибудь комментарии?

— Задаешься вопросом, — объявил Гастон, — когда поползли эти слухи и действительно ли в их основе лежит какой-то дохристианский ритуал, посвященный зимнему солнцестоянию. Поскольку пьеса имеет крайне кровавую природу…

— Да, Гастон. Позже, мой дорогой.

Гастон продолжал бормотать.

Сэр Дугал сказал:

— Господи, ну скажите же уже кто-нибудь, чтобы этот старый осел забыл про свои клады-моры и заткнулся!

— Как вы смеете! — внезапно взревел Гастон. — Я, который обучил вас поединку, совершенно достоверному во всех деталях, кроме настоящего кровопролития! Как вы смеете, сэр, называть меня старым ослом?

— А вот смею. Смею! — раздраженно заявил сэр Дугал. — У меня до сих пор все болит из-за физического перенапряжения, которое мне пришлось вытерпеть — и все ради того, чего можно было добиться хорошим притворством! Так что, если вы не замолчите, клянусь богом, я применю все ваши драгоценные приемы и заставлю вас это сделать! Прошу прощения, Перри, старина, но в самом-то деле!

Гастон вынул меч из перевязи и, выкрикивая оскорбления на ранне-шотландском языке, произвел мечом несколько агрессивных и опасных движений. Величественный Дункан, стоявший с ним рядом, вскрикнул и попятился.

— Слушайте, вы! — запротестовал он. — Хватит! Нет! Это уже чересчур!

Гастон топнул ногой и стал вращать своим грозным оружием.

— Уберите эту дурацкую пилу! — сказал сэр Дугал. — Вы поранитесь!

— Тихо! — закричал Перри. — Гастон! Прекратите! Немедленно!

Гастон прекратил. Он отсалютовал Перегрину и одним движением вернул меч в ножны — кожаный карман, свисавший на ремешках с его тяжелого пояса на том месте, где у шотландских горцев обычно висит кожаная сумка. Чудовищных размеров лезвие мелькнуло перед самым его носом, отчего он на секунду зажмурился. После этого он отошел в сторону и встал по стойке смирно у трона Мэгги, гримасничая и продолжая что-то недовольно говорить. Она разок испуганно взглянула на него, а потом расхохоталась.

Обменявшись неуверенными взглядами, ее примеру последовали и остальные актеры и те, кто сидел в партере, включая Эмили.

Гастон так и продолжал стоять по стойке смирно.

Перегрин вытер слезы, подошел к нему, обнял его за плечи и рискнул сказать:

— Гастон, дорогой мой, вы научили нас, как реагировать на эти нелепые розыгрыши.

Гастон что-то пророкотал в ответ.

— Что вы сказали?

— Honi soit qui mal y pense[113].

— Именно, — согласился Перегрин, подумав при этом, действительно ли это подходящее замечание. — Итак, — обратился он к остальным, — мы не знаем, кто сыграл эту шутку, и пока что оставим все как есть. Пожалуйста, повернитесь ко мне спиной на минуту.

Они повиновались. Он снял с блюда крышку, завернул голову в накидку, отнес за кулисы на стол с реквизитом и вернулся.

— А теперь продолжим с того места, на котором мы остановились.

— «Благодарим и пьем за вас!» — подсказал суфлер.

— Да. Все по местам. Вы готовы, сэр Дугал, или хотите сделать перерыв?

— Я буду продолжать.

— Хорошо. Благодарю вас.

И они продолжали, пока не сыграли всю пьесу.

Когда репетиция закончилась, и он высказал все свои замечания и прошелся по эпизодам, в которые требовалось внести некоторые изменения, Перегрин произнес небольшую речь перед труппой.

— Вы не представляете, как я вам благодарен, — сказал он. — Вы повели себя достойно и цивилизованно, как и подобает профессионалам. Если, как я полагаю, организатор этих шуток (были и другие, которые ни к чему не привели) находится среди вас, то я надеюсь, что он поймет, насколько эти шутки глупы, и больше их не будет. Наша пьеса в хорошей форме, и мы движемся вперед с уверенностью, мои дорогие. Завтра утром жду всех к десяти в репетиционном зале.

Перегрин поработал с осветителями и мастерами спецэффектов в течение часа, после чего они отправились записывать все необходимые детали.

— Пойдем, Эм, — сказал он. — Развлечений на твою долю сегодня выпало больше, чем мы рассчитывали.

— Это точно. Ты прекрасно со всем справился.

— Правда? Хорошо. Эй, смотри, вон Уильям. Что вы тут делаете, молодой человек? Эмили, это Уильям Смит.

— Уильям, мне очень понравилась ваша игра, — сказала Эмили, пожимая ему руку.

— Правда? Я подумал, что меня могут позвать на дневную репетицию, мистер Джей, и я принес обед с собой. Мама придет за мной попозже.

— Сегодня не будет дневной репетиции. Мы оставим сцену техническому персоналу. Видишь, они уже собираются.

На сцене появились пятна света. Из мастерской вносили листы раскрашенной фанеры. Рабочие перекрикивались и насвистывали.

— Я подожду маму, — сказал Уильям.

— Ну, вообще-то ты не можешь этого сделать. Это одно из правил, понимаешь?

В тишине, последовавшей за этими словами, лицо Уильяма заметно покраснело.

— Да. Понимаю, — сказал он. — Я хотел поговорить с вами об этом, но… — Он посмотрел на Эмили.

— О чем? — спросил Перегрин.

— Про голову. Про человека, который это сделал. Про то, как все говорили, что такие вещи обычно делают дети. Это не я. Правда, не я. Я думаю, это глупо. И страшно. Ужасно страшно, — прошептал Уильям. Румянец с его щек сошел, и теперь на них смотрел очень бледный мальчик. Его глаза наполнись слезами.

— Я не могу на нее смотреть, — сказал он. — А тем более трогать. Она ужасная.

— А что насчет второй головы? — спросил Перегрин.

— Какой второй головы, сэр?

— В комнате короля.

— А там она тоже есть? О господи!

— Уильям, — воскликнула Эмили, — не волнуйся. Это же всего-навсего пластиковые муляжи. Тебе нечего бояться. Это ненастоящие призраки. Уильям, в них нет ничего страшного. Их сделал Гастон.

Она протянула ему обе руки. Он помедлил, а потом с пристыженным лицом прижался к ней и позволил себя обнять. Она почувствовала, как колотится его сердце, и как он дрожит.

— Спасибо вам большое, миссис Джей, — пробормотал он и шмыгнул носом.

Эмили протянула руку Перегрину.

— Платок, — беззвучно произнесла она. Он дал ей свой носовой платок.

— Вот, держи. Высморкайся.

Уильям высморкался и перевел дух. Она качнула головой, и Перегрин, повинуясь ее знаку, сказал:

— Все хорошо, Уильям. Ты этого не делал.

И ушел.

— Ну вот, теперь ты вне подозрений.

— Если он и вправду так думает.

— Он никогда, никогда не говорит того, чего не думает.

— Правда? Супер, — сказал Уильям и всхлипнул, но уже без слез.

— Это ведь всё? Или нет?

Он не ответил.

— Уильям, — сказала Эмили, — ты боишься головы? Не считая того, что все думают, будто ты это сделал. Только между нами.

Он кивнул.

— А ты боялся бы ее, если бы сам ее сделал? Знаешь, какое это долгое дело? Сначала нужно сделать слепок с головы мистера Баррабелла, а он начинает суетиться и говорить, что ты его душишь, и что он не хочет держать рот открытым. А потом, когда все получилось, и слепок высох, ты наливаешь в него тонкий слой пластика и ждешь, пока он застынет. А потом наступает самое трудное, — говорила Эмили, надеясь, что рассказывает хотя бы приблизительно верно. — Нужно отделить этот слой от слепка, и все дела. Ну, или как-то так. Если говорить упрощенно.

— Да.

— Ты видишь голову на всех этапах, и наконец ее нужно раскрасить, добавить волосы и красную краску вместо крови; это очень интересно, и ты сам ее сделал — она страшная, но ты-то знаешь: все дело в том, что ты просто очень ловко управляешься с гипсом, пластиком и краской.

— Звучит как припев песни, — сказал Уильям. — «С гипсом, пластиком и краской».

— «Я создам вам феномен», — продолжила Эмили. — Так и есть. Теперь ты придумай следующую строчку.

— «Будет он похож на сказку», — сказал Уильям. — Ваша очередь. Спорим, вы не придумаете рифму к слову «феномен»? — и он снова сухо всхлипнул.

— Ты выиграл. Когда мама за тобой придет?

— Наверное, часа в четыре. Она покупает нам продукты для ужина. Сегодня у нее полдня выходной.

— Можешь подождать ее здесь со мной. Перри что-то застрял там наверху. Ты слышал, как у него получилось восстановить этот театр?

— Нет, — сказал Уильям. — Я совсем ничего не знаю про этот театр, кроме того, что здесь не так просто получить работу.

— Ну, — сказала Эмили, — тогда садись, я тебе расскажу.

И она рассказала ему, как Перегрин, молодой, переживающий не лучшие времена писатель и режиссер, пришел в разрушенный «Дельфин» и провалился в оставшуюся после бомбежки дыру в сцене; его вытащили оттуда, он получил работу по восстановлению театра, а потом его сделали членом правления.

— Даже сейчас это немного похоже на сказку, — сказала она.

— Хорошая сказка.

— Очень хорошая.

Они сидели и по-дружески молчали, наблюдая за рабочими на сцене.

— Ты ведь учишься в театральной школе? — спросила Эмили через некоторое время.

— В Королевской театральной школе в Саутуарке. Это хорошая школа. Мы изучаем все обычные предметы и театр тоже.

— И долго ты в нее ходишь?

— Три года. Я там был самый маленький.

— И тебе нравится?

— О да, — сказал он. — Я собираюсь стать актером.

— Правда?

— Конечно.

Дверь рядом с авансценой открылась, и в зал заглянула его мать. Он повернулся и увидел ее.

— Вон моя мама, — сказал он. — Я бы хотел, чтобы вы с ней познакомились, если вы не против. Можно?

— Я с удовольствием с ней познакомлюсь, Уильям.

— Супер, — сказал он. — Извините. — Он протиснулся мимо нее и побежал по проходу между рядами. Эмили встала и повернулась. По-видимому, миссис Смит с ним спорила.

— Все в порядке, мама, — сказал он. — Миссис Джей говорит, что все в порядке. Пойдем.

Эмили сказала:

— Здравствуйте, миссис Смит. Входите же. Я так рада с вами познакомиться, — и она протянула руку. — Я Эмили Джей.

— Боюсь, мой сын слишком поторопился, — сказала миссис Смит. — Я зашла его забрать. Я знаю, что посторонним нельзя входить в театр, словно в автобус.

— У вас есть оправдание — Уильям. Он наша восходящая звезда. Мой муж думает, что он подает большие надежды.

— Хорошо. Бери пальто, Уильям, и пошли. А что у тебя с лицом?

— Не знаю. А что с ним? — неубедительно сказал Уильям.

— То же самое, что и с лицами у всех нас, — объяснила Эмили. — Одна из бутафорских голов, которую Гастон изготовил для парада наследников Банко, как-то попала на пиршественный стол и страшно нас всех напугала. Беги за пальто, Уильям. Оно на спинке твоего кресла.

Он побрел по проходу за пальто. Эмили сказала:

— Боюсь, он сильно испугался, но сейчас с ним все в полном порядке. Голова действительно выглядела очень страшной.

— Уверена, что так, — сказала миссис Смит. Она прошла по проходу навстречу Уильяму. Она помогла ему надеть пальто, повернувшись к Эмили спиной.

— У тебя холодные руки, — сказал он.

— Прости. На улице очень холодно.

Она застегнула на его пальто пуговицы и сказала:

— Попрощайся с миссис Джей.

— До свидания, миссис Джей.

— До свидания, дружок.

— До свидания, — сказала миссис Смит. — Спасибо вам за вашу доброту.

Они пожали друг другу руки.

Эмили смотрела, как они уходят. Одинокая маленькая семья, подумала она.

— Пойдем, любимая, — сказал Перегрин. Он подошел к ней сзади и обнял ее за плечи. — Все, мы можем ехать домой.

— Хорошо.

Ему нужно было поговорить с кем-то в кассе, так что они вышли из зала через вестибюль. Там как раз вставляли в рамки фотографии актеров в полный рост. Сэр Дугал Макдугал. Маргарет Мэннеринг. Саймон Мортен. Три ведьмы. До премьеры оставалось всего десять дней.

Эмили и Перегрин стояли и смотрели на фотографии.

— Ох, дорогой, — сказала она. — Это твое большое детище. Такое большое!

— Знаю.

— Не позволяй этой ерунде тебя беспокоить. Все это глупости.

— Да, я знаю. Ты говоришь со мной как с Уильямом.

— Тогда пошли. Едем домой.

И они уехали.

Последние дни перед премьерой оказались менее суматошными, чем обычно. Сценой занималась производственная бригада, а актеры работали в репетиционном зале, пол которого был расчерчен мелом на участки. Гастон настоял на том, чтобы репетиция поединка происходила на сцене, так как, по его мнению, актерам было необходимо репетировать на разных уровнях сцены и продолжать ежедневные тренировки.

— Как и на протяжении всего сезона, — сказал он.

Макбет и Макдуф привычно запротестовали, но к этому моменту они уже начали гордиться своим умением и постепенно увеличили темп ударов до невероятной скорости. Огромные тяжелые мечи пролетали в нескольких сантиметрах от их тел, от лезвий в буквальном смысле летели искры, актеры издавали невнятные возгласы. Рабочие сцены бросали работу и по полчаса наблюдали за ними в благоговейном страхе.

Конец поединка представлял собой небольшую проблему. Макдуф загонял Макбета к выходу в левой части сцены, который был открыт, но замаскирован со стороны зала отдельно стоящим высоким камнем, прочно привинченным к полу. Макбет пятился к нему и припадал к земле, заслоняясь щитом. Макдуф поднимал клеймор и резко опускал его вниз. Макбет отбивал удар щитом. Пауза. Затем с невнятным звериным криком он прыгал вбок и назад, и исчезал из вида. Макдуф поднимал клеймор высоко над головой и прыгал за кулисы. Раздавался крик, который прерывался совершенно ясным звуком тяжелого падения. В течение трех секунд сцена была пуста, и на ней царила тишина.

— Ра-тата-та-тата-та, ра-тата-та-тата-та, и фанфары. Крещендо! Крещендо! И появляется Малькольм и прочие, — рокотал Гастон.

— А как насчет вот этого? — спросил Макбет. — Это опасное положение, Гастон. Он не попал по декорациям, но лишь самую малость. Эти мечи такие чертовски длинные!

— Он не попал. Если вы оба будете повторять все свои движения и действия с точностью до десятой доли дюйма, то он всегда будет промахиваться. Если нет — он не промахнется. Пройдем эту часть еще раз, пожалуйста. Последние шесть движений. По местам. И раз. И два. И три.

— Мы тут находимся чертовски близко друг к другу, — сказал Саймон, когда они закончили. — И здесь ужасно темно. Или будет темно.

— Я буду там с головой на моем клейдеаморе. Просто займите свое место, а я пристроюсь следом за вами. Макбета к тому времени уже не будет.

— Я закричу и уползу, не беспокойтесь, — сказал сэр Макдугал.

— Хорошо.

— До завтра. В то же время. Благодарю вас, джентльмены, — сказал Гастон рабочим сцены. Он попрощался и удалился.

— Настоящий чудак, верно? — сказал один из рабочих.

— Что ж, джентльмены, — сказал старший рабочий, довольно достоверно скопировав манеру Гастона, — не возобновить ли нам работу?

Они принялись прибивать отшлифованные и покрашенные обшивочные листы к декорациям. Лестница, изгибаясь, вела к площадке, на которой располагалась комната Дункана. Над лестницей повесили красный гобелен. Под лестничной площадкой в стене был тоннель, по которому можно было пройти к южному входу в замок.

Перегрин по пути в репетиционный зал увидел эту картину и счел, что она хороша. Поворотные платформы справа и слева представляли собой внешние стены. Появился камин. Внесли и закрепили виселицу.

Все идет гладко, подумал он и пошел в репетиционный зал. Он намеревался репетировать сцену, в которой ведьмы приветствуют Макбета. Он пришел немного раньше времени, но большинство актеров уже были в зале, включая Банко.

Если бы они были командой на корабле, подумал Перегрин, то Банко был бы придирой и критиканом. Он представил, каким Банко был в детстве: вечно уединялся с мальчиками младше себя, которые тайком его слушали, вечно стоял за какими-нибудь сомнительными затеями, но никогда за них не отвечал. Всегда был смутьяном, но никогда не выступал в открытую. Мальчик, которого нужно опасаться.

— Доброе утро всем, — сказал Перегрин.

— Доброе утро, Перри.

Да, вон он, рядом с двумя ведьмами. Две дурочки слушают какую-то чушь, что он им рассказывает. Первой ведьмы — Рэнги — еще не было. Он не станет слушать Банко, подумал Перегрин. Он действует по-своему. Он тоже актер, и притом хороший, и за это я его уважаю.

Банко отошел от ведьм и двинулся в его сторону.

— Доволен, Перри? — спросил он, подойдя ближе. — Прости! Мне ведь не следует об этом спрашивать. Дело еще не сделано. Как неудачно.

— Очень доволен, Брюс.

— Сегодня с нами не будет юного красавчика?

— Ты имеешь в виду Уильяма Смита? Он придет.

— Он, конечно, отказался от первой части фамилии. Бедный малыш.

Перегрин внутренне сделал то, что актеры называют реакцией по размышлении. Его сердце на миг замерло. Он посмотрел на улыбающегося Баррабелла. Черт, подумал Перегрин. Он знает. Черт, черт, черт.

Вошел Рэнги и взглянул на часы. Как раз вовремя.

— Вторая сцена с ведьмами, — сказал Перегрин. — Ведьмы подходят с трех сторон света. Будет слегка рокотать гром. Вы подходите одновременно и точно к центру сцены. Рэнги через коридор, Блонди с левой стороны, Венди с правой. У каждой ведьмы при себе потрепанная кошелка. В прошлый раз вы действовали не одновременно. Вам нужен какой-то знак. Рэнги идти дальше всех, остальным двоим нужно пройти одинаковое расстояние. Может быть, вам всем взять посохи? Я не хочу никакого промедления. Дождитесь грома и начинайте, когда он стихнет. Попробуем. Приготовьтесь. Раскат грома. Пошли.

Появились три фигуры, проковыляли по сцене и встретились в центре.

— Гораздо лучше, — сказал Перегрин. — Еще раз. Теперь поприветствуйте друг друга. Рэнги по центру. Вы двое одновременно смачно поцелуете его в щеку, каждая со своей стороны. Подойдите ближе друг к другу. На авансцену. Вместе. Так. Диалог.

Они говорили своими природными голосами, которые хорошо контрастировали друг с другом. Рифмы подчеркивались интонацией. Длинная речь о несчастном отправившемся в Алеппо моряке была проклятием.

И Рэнги принялся рыться в своей кошелке.

— Что там? Что там? — залебезила жадная Венди.

Но рука Рэнги замерла. Он и сам застыл. А потом внезапно открыл кошелку и пристально посмотрел внутрь. Он вынул из кошелки стиснутую в кулак руку.

Он совсем чуть-чуть разжал кулак.

— В чем дело? — спросил Перегрин. — Тебе не положили туда что-нибудь, изображающее палец?

Рэнги разжал кулак. Ладонь была пуста.

— Я поговорю с бутафором. Продолжайте.

— Барабан, барабан! — сказала Венди. — Вот Макбет, наш тан!

И они принялись танцевать, кружась и поворачиваясь, кланяясь и поднимая сомкнутые руки, всё очень быстро.

— Трижды три — закручен круг!

— Да, — сказал Перегрин, — речь о моряке, уплывшем в Алеппо, стала гораздо лучше. Теперь она и в самом деле заставляет встревожиться. Чувствуешь, как несчастный моряк мечется в обреченном корабле, крутящемся на волнах, не живя и не умирая. Хорошо. Продолжим. Банко и Макбет. Хотя погодите минутку. Банко, подход к монологам изменился за четыре столетия, и вся сцена тщательно спланирована так, что Макбет стоит на таком расстоянии от своих собратьев по оружию, чтобы ему не было их слышно. Вы с Россом и Ангусом разговариваете далеко в глубине сцены, очень тихо и почти не двигаясь. Сам Шекспир, похоже, чувствовал, что традиционная расстановка здесь не очень хороша. Его «Благодарю вас» — это разрешение уйти. Так мы это и сыграем. Они кланяются и уходят как можно дальше. Мне незачем напоминать вам, как важен этот монолог. Так что никакого громкого смеха, пожалуйста. Хорошо?

— Я понял еще в первый раз, когда вы об этом сказали, — проговорил Банко.

— Хорошо. Тогда мне не придется напрягаться, упоминая об этом в третий раз. Все готовы? «Как на воде, бывают пузыри и на земле».

Сцена продвигалась. Доставлены сообщения о грядущих милостях. Золотое будущее было открыто. Все было прекрасно, и все же… все же…

Перешли к сцене с котлом. Перегрин попробовал изобразить фоновый шепот. «Жарься, зелье! Вар, варись!» Будет ли слышно? Он попробовал тихо произнести те же слова: «Жарься, зелье! Вар, варись!»

— Мы попробуем сделать это шепотом, когда соберется вся труппа, — сказал он. — Шесть групп, каждая начинает после «варись». Думаю, получится.

Ведьмы были великолепны: настоящие злобные ведьмы с недвусмысленными движениями. Однако Перегрин чувствовал, что Рэнги что-то беспокоит. Он не путался в репликах, четко двигался, ему не нужны были подсказки, но он был подавлен. Заболел? Устал? О господи, только не это, думал Перегрин. Почему он смотрит на меня? Я что-то упускаю?

— Детей своих показывает. — Так ли?

Гром и туман. Затем свет полностью погаснет, дверь закроется, и Леннокс постучит в нее в конце этой сцены.

— Хорошо, — сказал Перегрин. — У меня нет к вам особых замечаний. Несомненно, когда добавится фоновый шум, потребуются некоторые изменения. Большое всем спасибо.

Все ушли, кроме Рэнги.

— Что-то стряслось? В чем дело?

Рэнги протянул ему свою кошелку.

— Загляните внутрь, сэр.

Перегрин взял кошелку и открыл ее. Из нее на него смотрела злобная морда с открытыми глазами и оскаленным ртом. Вверх тянулись розоватые лапки.

— О боже, — сказал Перегрин. — Опять. Где была кошелка?

— На столе для реквизита вместе с остальными двумя. Со вчерашнего дня.

— Кто-нибудь в нее заглядывал?

— Вряд ли. Только чтобы положить туда крысу. Невозможно сказать, где чья кошелка. Она могла оказаться у Блонди, и та упала бы в обморок или устроила бы страшную истерику.

— Она не стала бы в нее заглядывать. И Венди тоже. Их кошелки набиты газетной бумагой и крепко завязаны ремнями. А твоя — нет, потому что ты должен открыть ее и достать палец моряка.

— Значит, это сделано специально для того, чтобы я ее обнаружил.

— С двумя другими это бы не сработало.

— Очевидно же, кто именно устраивает все эти дурацкие розыгрыши.

— Бутафор? — спросил Перегрин.

— Сами подумайте.

— Думаю, и не верю в это. Ты слышал, как он кричал и грозился обратиться в профсоюз из-за головы Банко? Разве это была чепуха? Нам бы пришлось признать, что у нас тут завелся самый настоящий звездный актер. Нет. Он уже много лет работает бутафором. Я просто не могу представить, чтобы он это сделал.

— А нельзя сузить круг? Где все находились в разное время? Кто, например, мог подняться в комнату Дункана с головой?

Последовало долгое молчание.

— В комнату Дункана? — наконец сказал Перегрин. — С головой?

— Да. А что такое?

— Откуда ты знаешь, что в комнате была голова?

— Реквизитор сказал мне. Я столкнулся с ним, когда он спускался с ней из комнаты Дункана. Теперь, когда я об этом думаю, — сказал Рэнги, — мне кажется, он вел себя странно. Я спросил: «Зачем вам эта штука?» — И он ответил, что несет ее туда, где ей положено лежать. Простите, Перри. Я правда думаю, что он — тот, кто вам нужен. Должно быть, это он положил ее на блюдо под крышку.

— Он нес ее к другим головам, лежавшим в гримерной для статистов. Я велел ему это сделать.

— А вы видели, как он положил ее там?

— Нет.

— Спросите его, отнес ли он ее на место.

— Спрошу, конечно. Но я уверен, что он не клал ее на блюдо. Я признаю, что он не производит хорошего впечатления, но я уверен, что он этого не делал.

— Чертова крыса. Откуда она взялась?

— О боже.

— У нас что, ставят крысоловки?

— А кто их заряжает? Ладно. Бутафор. Он поставил одну в узком проходе, куда не мог пролезть Генри. — Генри был живущим в театре котом. — Бутафор сам мне об этом сказал. Он гордился своей изобретательностью.

Рэнги сказал:

— Придется на нее взглянуть.

Он открыл кошелку и вывернул ее наизнанку. Передняя часть крысиной тушки с мягким стуком упала на пол.

— У нее на шее след перекладины. Он глубокий и влажный. Шея сломана. Из нее текла кровь. Она не пахнет, значит, была убита недавно, — сказал Рэнги.

— Придется ее сохранить.

— Зачем?

Перегрин был обескуражен.

— Зачем? Клянусь, не знаю. Я обращаюсь с ней как с уликой, но ведь преступления-то нет. И все равно… Погоди-ка.

Перегрин подошел к мусорному ведру за кулисами, нашел в нем бумажный пакет и вывернул его наизнанку. Он принес пакет и протянул Рэнги. Тот поднял крысу за ухо и бросил ее в пакет. Перегрин завязал его узлом.

— Ужасная тварь, — сказал он.

— Нам лучше… Тсс!

В коридоре послышались мягкие шаги и шуршание половой щетки.

— Эрни! — позвал Перегрин. — Реквизитор!

Дверь открылась, и вошел Эрни. Сколько лет, спросил себя Перегрин, он работает бутафором в «Дельфине»? Десять? Двадцать? На него всегда можно было положиться. Он был кокни, со странным и причудливым чувством смешного, который часто бывал чрезмерно чувствителен к воображаемым обидам. Худое лицо с острыми чертами. Манера быстро и криво улыбаться.

— Привет, шеф, — сказал он. — Я думал, что вы уже ушли.

— Как раз собирался. Поймал крысу?

— Еще не смотрел. Погодите.

Он прошел в глубину зала и скрылся за ящиками. После паузы послышался его голос.

— Эй, это еще что такое?

Повозившись там, он вышел, неся крысоловку на длинной веревке.

— Гляньте-ка, — сказал он. — Я что-то не пойму. Наживки нет. И головы крысы тоже нет. А крыса была. Тут шерсть, кровь и задняя часть. Крысу убило, но кто-то тут был и взял ее голову. Выходит, так.

— Генри? — предположил Перегрин.

— Не-е! Кошки не едят крыс. Они их только убивают. И Генри не пролез бы в этот узкий проход. Нет, это был человек. Он вытянул крысоловку, поднял зажим и вынул переднюю часть крысы.

— Уборщик?

— Нет, не он. Он их боится, крыс. Вообще-то это он должен ставить крысоловки, а не я, но он отказывается.

— А когда ты ее поставил, Эрни?

— Вчера утром. Все ведь были здесь и ждали репетиции, так?

— Да. Мы репетировали массовые сцены, — сказал Перегрин. Он посмотрел на Рэнги. — Тебя здесь не было, — сказал он.

— Нет. Я впервые об этом слышу.

Перегрин уловил быстрое сомнение, промелькнувшее на лице бутафора.

— Мы раздумываем, кому было известно о крысоловке. Получается, что практически всей труппе, — сказал он.

— Получается, что так, — сказал бутафор. Он пристально смотрел на бумажный пакет. — Это что? — спросил он.

— Где?

— Что это за пакет? Смотрите, он весь замызган.

Он был прав: сквозь бумагу просочилась жуткая влага.

— Это половина твоей крысы, Эрни, — сказал Перегрин. — Она в пакете.

— Так. Что это еще за игры? Вы вынули ее из ловушки и сунули в пакет. Зачем? Почему вы просто не сказали об этом, вместо того чтобы позволять мне выставлять себя тут полным дураком? Зачем это все? — потребовал объяснений бутафор.

— Мы не доставали ее из ловушки. Она была в сумке мистера Уэстерна.

Бутафор повернулся к Рэнги и пристально посмотрел на него.

— Это так? — спросил он.

— Именно так. Я сунул туда руку, чтобы достать палец моряка, — он скорчил гримасу, — и дотронулся до нее.

Он взял кошелку и протянул ее бутафору.

— Посмотрите сами. Там остались следы.

Бутафор взял кошелку и раскрыл ее. Он вгляделся внутрь и сказал:

— Так и есть. Следы остались. — Он уставился на Перегрина и Рэнги. — Это тот же самый чертов негодяй, что устраивал и остальные штуки.

— Похоже на то, — согласился Перегрин. — Лично я уверен в том, что это был не ты. Ты не способен так убедительно изображать недоумение. Или считать, что это смешно.

— Большое спасибо. — Он дернул головой в сторону Рэнги. — А он? Он не считает, что я это сделал?

— Уверен, что это не вы, — сказал Рэнги.

После долгой паузы бутафор произнес:

— Ладно.

Перегрин сказал:

— Я думаю, нам не стоит об этом говорить. Эрни, отчисти, пожалуйста, мокрое пятно в кошелке и положи ее обратно на стол с остальными двумя. Крысу выбрось в мусорное ведро. Мы слишком сильно на это отреагировали — вероятно, именно этого он от нас и добивался. С этого момента внимательно следи за всем реквизитом до того, как им начинают пользоваться. И никому ни слова об этом. Хорошо?

— Хорошо, — ответили оба.

— Так. Тогда расходимся. Рэнги, тебя подвезти?

— Нет, спасибо, я доберусь на автобусе.

Они вышли через служебную дверь. Перегрин сел в машину. Биг-Бен прозвонил четыре часа дня. Он сидел в машине и внезапно почувствовал, как сильно он устал и измотался. В этот час в субботу настанет решающий момент: это будет премьера пьесы, и на него ляжет тяжелое бремя. Он должен будет воодушевить актеров, должен будет надеяться на то, что случится чудо; он должен будет ощущать внутреннюю уверенность и каким-то образом должен будет передать эту уверенность актерам.

Зачем, зачем, зачем я занимаюсь постановкой пьес, думал Перегрин. Зачем я подвергаю себя этим мукам? И главное, зачем мне «Макбет»? А потом он подумал: слишком рано для таких мыслей. Еще шесть дней. О господи, помоги нам всем.

Он поехал домой, к Эмили.

— Тебе еще нужно будет выходить куда-то сегодня? — спросила Эмили.

— Не уверен. Не думаю.

— Как насчет принять ванну и вздремнуть?

— Мне нужно чем-то заняться. Я не могу собраться с мыслями.

— Я буду отвечать на телефонные звонки и, если будет что-то важное, клянусь, я тебя разбужу.

— Правда? — беспомощно сказал он.

— Давай, глупыш, ты ведь две ночи не спал.

Она поднялась наверх. Он услышал, как в ванну потекла вода, и почувствовал аромат того, что Эмили в нее добавила. Если я сейчас сяду, я больше не поднимусь, подумал он.

Он подошел к окну. За рекой стоял «Дельфин», сиявший на предвечернем солнце. Завтра повесят большую афишу. «Макбет». Премьера 23 апреля. Ее будет видно даже отсюда.

Эмили спустилась к нему.

— Пойдем, — сказала она.

Она помогла ему раздеться. Ванна была просто раем. Эмили потерла ему спину. Голова его склонилась, и в рот попала мыльная пена.

— Дунь!

Он дунул, и вокруг разлетелись хлопья радужных пузырьков.

— Не засыпай еще три минуты, — сказал ее голос. Она вынула затычку из ванны. — Давай, вылезай.

Она вытерла его полотенцем. Ощущение было забавное. Он достаточно проснулся, чтобы кое-как натянуть пижаму и добраться до кровати.

— «Сон, сматывающий клубок забот»[115], — пробормотал он.

— Правильно, — произнес голос Эмили за тысячу миль от него.

И он заснул.

За рекой, совсем недалеко, если напрямик, трепетал театр, в котором возрождалась пьеса. Актеры ушли, но Уинтер Моррис и его рабочие трудились в вестибюле. Звонили телефоны. Люди бронировали места. На премьере должны были появиться члены королевской семьи, и вскоре придет представитель Букингемского дворца, чтобы отдать распоряжения на этот счет. Полиция и представители службы безопасности будут принимать решения. Должен явиться старший суперинтендант Аллейн. Специалисты по безопасности решили, что хорошо будет посадить его в соседнюю с королевской ложу. Старший суперинтендант Аллейн отнесся к этому приказу без восторга, но философски, и попросил предоставить ему еще один билет на спектакль в течение сезона, чтобы иметь возможность посмотреть пьесу, а не следить за публикой.

— Конечно, конечно, старина, — засуетился Уинти. — В любое время. Администрация предоставит тебе любое место.

Цветочный магазин. Уборщики. Пресса. Программки. Биографии актеров. Статьи о пьесе. Никаких суеверий.

Уинтер Моррис читал корректуры и не находил в них ничего, что могло бы задеть крайне чувствительных актеров. Пока не наткнулся на слова о Банко: «Мистер Брюс Баррабелл слишком долго отсутствовал в Вест-Энде». Ему это не понравится, подумал Уинти, и изменил предложение: «Мы рады его возвращению в Вест-Энд».

Он еще раз прочел всё от начала до конца, а затем позвонил в типографию и спросил, готова ли программка для королевского семейства и когда он может ее увидеть.

Черные кудри Уинтера Морриса теперь были стального цвета. Он был коммерческим директором «Дельфина» с момента его реставрации, и он помнил пьесу о Шекспире, которую написал Перегрин Джей и во время которой случилось убийство.

Сейчас кажется, что это было очень давно, подумал Уинти. С тех пор все шло вполне гладко. Он дотронулся до дерева пухлым белым пальцем. Конечно, у нас хорошее финансовое положение, полностью обеспеченное покойным мистером Кондасисом. Некоторые даже думают, что оно слишком уж хорошее. Но не я, добавил он мысленно с сытой усмешкой. Он закурил сигару и вернулся к работе.

Он разобрал входящую почту. Осталась только реклама, присланная виноторговцем. Он взял ее и бросил в корзину для бумаг, обнаружив лежавший в самом низу лотка сложенный лист бумаги.

Уинти был очень аккуратным человеком и любил говорить, что он точно знает, где что лежит на его письменном столе и к чему что относится. Он не узнал сложенный листок, но заметил, что это его собственная писчая бумага. Он нахмурился и развернул листок.

На нем было отпечатано сообщение: «сын убийцы в вашей труппе».

Уинтер Моррис сидел неподвижно, держа в левой руке сигару, а в правой — это возмутительное заявление. Через некоторое время он повернулся и посмотрел на печатную машинку, стоявшую на маленьком столике — ею иногда пользовалась его секретарша для записи надиктованных писем. Он вставил в машинку лист бумаги и напечатал тот же текст. В точности совпадает с тем, что на сложенном листке, решил он. О себе заявила чудовищная правда: это было сделано в его кабинете. Кто-то вошел, сел за машинку и наглым образом напечатал это сообщение. Без знаков препинания и заглавных букв. Автор торопился? Или был не слишком грамотен? И какой у него мотив?

Уинти положил оба листка в конверт и написал на них дату. Он отпер свой личный ящик, положил туда конверт и снова запер замок.

Сын убийцы?

Уинти порылся в своей великолепной памяти, где все было аккуратно разложено по полкам. Он прошелся по полному списку актеров, мысленно ставя галочку напротив каждой фамилии, пока не добрался до Уильяма Смита. Он вспомнил его мать, ее нервозность, ее колебания, ее явное облегчение. А нырнув поглубже, он наконец вспомнил дело Харкорта-Смита и его итог. Это ведь было три года назад? Шесть жертв, и все девушки. Искалеченные и обезглавленные. Психиатрическая клиника пожизненно.

Если это и есть ответ, подумал Уинти, то я забыл об этом деле. Но клянусь богом, я найду того, кто написал это послание, и я не успокоюсь, пока не предъявлю ему этот листок. Ну-ка, ну-ка!

Некоторое время он тщательно обдумывал ситуацию, а затем позвонил в секретарскую.

— Мистер Моррис? — прозвучал голос секретарши.

— Вы еще здесь, миссис Абрамс? Зайдите, пожалуйста.

— Конечно.

Через несколько секунд отворилась внутренняя дверь, и вошла дама средних лет с блокнотом.

— Я как раз собиралась уходить, — сказала она.

— Прошу прощения.

— Ничего. Я не тороплюсь.

— Садитесь. Я хочу проверить вашу память, миссис Абрамс.

Она села.

— Когда вы в последний раз видели дно лотка с входящей почтой?

— Вчера утром, мистер Моррис. В десять пятнадцать. Во время перерыва на чай. Я проверила его содержимое и добавила утреннюю почту.

— Вы видели дно лотка?

— Конечно. Я вынула из него все письма. Там был буклет от виноторговца. Я решила, что вы захотите его посмотреть.

— Ясно. И больше ничего?

— Ничего.

Она помолчала, а потом недоверчиво спросила:

— Ничего не пропало?

— Нет. Кое-что нашлось. Отпечатанное на машинке сообщение. Оно отпечатано на нашей бумаге для писем и вон на той машинке. Без конверта.

— Вот как, — сказала она.

— Да. Где я был, пока вы находились здесь?

— Вы говорили по телефону со службой безопасности по поводу мер на вечер премьеры.

— Ах да. Миссис Абрамс, между вчерашним утром и настоящим моментом был ли этот кабинет пуст и не заперт в какое-то время? Я обедал в клубе.

— Он был заперт. Вы сами его заперли.

— А до того?

— М-м… Думаю, вы выходили на несколько минут в одиннадцать.

— Правда?

— В туалет, — скромно сказала она. — Я слышала, как открылась и закрылась дверь.

— А, да. А позже?

— Дайте подумать. Нет, кроме этого, не было другого времени, когда кабинет был пуст и не заперт. Стойте!

— Да, миссис Абрамс?

— Я вставила лист писчей бумаги в эту маленькую машинку, на случай если вы захотите что-нибудь продиктовать.

— И?

— Вам это не понадобилось. И листка в ней сейчас нет. Как странно.

— Да, очень.

Некоторое время он обдумывал услышанное, а затем сказал:

— Миссис Абрамс, память у вас исключительная. Я правильно понимаю, что единственное время, когда это могли сделать — это когда я вышел из кабинета по крайней мере на пять минут? А разве вы не услышали бы звук печатающей машинки?

— Я сама печатала на машинке в своем кабинете, мистер Моррис. Нет.

— А время?

— Я слышала Биг-Бен.

— Спасибо. Большое спасибо, — сказал он.

Он медлил, с сомнением глядя на миссис Абрамс.

— Премного вам обязан. Благодарю вас, миссис Абрамс.

— Вам спасибо, мистер Моррис.

Она вышла и закрыла за собой дверь. Интересно, подумала она, почему он не сказал мне, что это было за послание.

По другую сторону двери он подумал: я хотел было сказать ей, но… Нет. Чем меньше людей в курсе, тем лучше.

Он сидел за столом, старательно и спокойно обдумывая это неприятное событие. Он был не в курсе предыдущих случаев — несчастного случая с Перегрином, головы в комнате короля, головы на блюде, крысы в кошелке Рэнги. Они были не по его части. Ему не с чем было связать это послание. Сын убийцы в труппе! Абсурд, подумал он. Какого убийцы? Какой сын?

Он снова подумал о деле Харкорта-Смита. Он вспомнил, какую сенсацию газеты раздули из того, что его жена понятия не имела о второй стороне личности мужа, и что у него есть маленький сын шести лет.

Это наш Уильям, подумал он. Разрази меня гром, это ведь к нашему Уильяму подбираются. После некоторого смятения он решил: не стану ничего делать. Ситуация, конечно, неудобная, но пьеса должна идти в театре какое-то время, а до тех пор лучше не вмешиваться. И даже тогда. Я не знаю, кто это напечатал, и не хочу знать. Пока что.

Он посмотрел в календарь. 23 апреля было обведено аккуратным красным кружком. День рождения Шекспира и день премьеры. Осталась всего неделя, подумал он.

Он не был набожным, но в какой-то момент поймал себя на мысли о том, как успокаивающе действуют религиозные амулеты и пожалел, что ему не дано испытать это чувство.

Генеральные репетиции и премьера

Пьеса шла уже месяц, собирая полные залы. Перегрин больше не приходил на каждый спектакль, но в эту субботу он собирался привести на представление двух старших сыновей. Глупые розыгрыши прекратились, актеры успокоились, и представления шли с большим успехом. Мальчики приехали домой на каникулы. Перегрин встретился с администрацией театра, чтобы решить, как долго продлится сезон, нужно ли ради блага актеров сменить постановку через полгода, и если нужно, то на какую именно пьесу.

— Нам незачем об этом беспокоиться, если мы решим устроить сезон Шекспира: скажем, «Двенадцатая ночь» или «Мера за меру» вместе с «Макбетом», — сказал Перегрин. — Просто будем иметь это в виду. Никогда ведь не знаешь, что может случиться.

С ним согласились, и на этом обсуждение закончилось.

День без всякой на то причины выдался очень утомительным, с сырой и теплой погодой. Небо было покрыто облаками, в неподвижном воздухе раздавались дальние раскаты грома.

— Слева, — сказал Гастон, готовясь руководить утренним поединком. — Во времена древних римлян гром слева означал беду. Ссора между богами.

— Слышали бы вас римские боги, — грубо сказал Дугал. — Они бы из колесниц попадали.

— Давайте поторопимся, — сказал Саймон. — Не забудьте, что у нас сегодня дневное представление.

Они приготовились и принялись сражаться.

— Вы затягиваете! Затягиваете! — закричал Гастон. — Стоп. Это хуже, чем вообще ничего не делать. Начнем сначала.

— Сжальтесь, Гастон. Сегодня убийственный день для таких прыжков, — сказал Саймон.

— Я безжалостен. Давайте. Начали. В темпе. И раз, и два…

Они закончили поединок и пошли в душ, потные и недовольные.

Перегрин собирался привести на вечерний спектакль своих старших сыновей — девяти и пятнадцати лет. Ричард должен был пойти с Эмили на фарс: они посчитали, что для «Макбета» он еще слишком мал.

— Пьеса кровавая? — удрученно спросил Ричард.

— Очень, — твердо ответил Перегрин.

— Исключительно кровавая?

— Да.

— Я бы такое посмотрел. А она долго будет идти?

— Да.

— Может быть, я успею до нее дорасти.

— Может быть, успеешь.

Эмили вызвала такси, и они с Ричардом уехали, радостные и взволнованные. Перегрин и два старших сына поехали в театр на машине. Класс Криспина как раз проходил «Макбета» в школе, и он задавал Перегрину множество вопросов, которые тот считал необходимыми и на которые отвечал со всем старанием.

— Старый Перки говорит, что человек должен испытывать в конце чувство огромного облегчения. Когда Макдуф поднимает на пику голову Макбета, а молодой Малькольм становится королем.

— Надеюсь, и ты это почувствуешь.

— А осветитель должен выдерживать точную паузу между репликой и действием? — спросил Робин, который в этот период мечтал стать инженером-электриком.

— Да.

— А сколько она длится?

— Не помню. Думаю, примерно секунду.

— Ничего себе!

В фойе было полно народа и была вывешена табличка о том, что все билеты проданы.

— У нас ложа, — сказал Перегрин. — Пойдемте. Вверх по лестнице.

— Супер, — сказали мальчики.

Билетер, стоявший у входа в ложи, поздоровался с ним и улыбнулся мальчикам. Он качнул головой, и Перегрин с мальчиками покинули очередь, проскользнули вслед за ним и прошли в центральную ложу. Перегрин купил каждому программку. Продававшая их девушка тоже им улыбнулась. Зал был почти полон. Высокий мужчина прошел по центральному проходу и направился к креслу в партере. Он посмотрел вверх, увидел Перегрина и помахал ему программкой. Перегрин помахал в ответ.

— Кому ты машешь, пап?

— Видишь того высокого мужчину, который садится в третьем ряду?

— Да. Выглядит супер, — сказал Криспин. — Кто это?

— Старший суперинтендант Аллейн. Из отдела уголовного розыска. Он был у нас на премьере.

— А зачем он пришел опять? — спросил Робин.

— Наверное, потому что ему нравится пьеса.

— А!

— Вообще-то в день премьеры ему не удалось посмотреть пьесу как следует. Здесь были члены королевской семьи, и он помогал полиции присматривать за ними.

— Значит, ему нужно было наблюдать за зрителями, а не смотреть на сцену?

— Да.

В фойе настойчиво прозвенел звонок. Перегрин взглянул на часы.

— Мы задерживаемся на десять минут, — сказал он. — Дадим им еще пять минут, а потом опоздавшим придется ждать второй сцены. Нет, все в порядке. Начинаем.

Свет в зале очень медленно погас, и зрители замолчали. Вспыхнула молния, прогремел дальний раскат грома, слабо зашелестел ветер. Занавес поднялся, и их взорам предстали три ведьмы за своей дьявольской работой.

Пьеса текла своим чередом. Перегрин смотрел на затылки сыновей и думал о том, что происходит в их головах. Он старался не навязывать им пьесы Шекспира и предоставил им самим решать, хотят ли они их читать. Насколько он понял, мистер Перкинс не особенно донимал Криспина примечаниями к пьесе и ее спорными пассажами, а в первую очередь старался заинтересовать его самой пьесой и магической силой ее языка.

Робин в шестилетнем возрасте посмотрел «Сон в летнюю ночь» и получил от пьесы большое удовольствие, но совершенно по иным причинам, чем можно было ожидать. По его мнению, главным комическим персонажем в ней была Ипполита, и он очень весело смеялся при каждом ее появлении. Когда Эмили спросила его, почему он смеется, он ответил: «Из-за ее ног». Он счел Боттома прекрасным актером, а зрителей — крайне невежливыми, потому что они над ним смеялись.

В возрасте девяти лет он будет меньше удивлять родителей своими суждениями.

Сейчас оба сына сидели неподвижно и смотрели на сцену очень внимательно. Перегрин сидел позади Робина. Когда Банко и Флинс появились и разыграли свою небольшую ночную сцену, Робин обернулся и посмотрел на него.

— Хорошо! — прошептал Робин, и они кивнули друг другу.

Но позже, когда Макбет начал подниматься по лестнице, Робин протянул назад руку и нащупал руку отца. Перегрин крепко держал его руку до самого конца сцены, когда появляется привратник. Оба мальчика громко смеялись над непристойного вида дровами и над тем, как привратник описывал досадные последствия чрезмерных возлияний.

В антракте Робин пошел в туалет. Криспин сказал, что он, пожалуй, сходит с ним, а отец тем временем может выпить с администратором. Они договорились встретиться в фойе под фотографией Макбета.

Уинти вышел, поздоровался с Перегрином, и они пошли в его кабинет.

— Все еще идет, — сказал Уинти. — Билеты забронированы на полгода вперед.

— Странно, — сказал Перегрин, — если подумать обо всех этих суевериях. Удача в бизнесе и катастрофа идут рука об руку в буквальном смысле на протяжении веков.

— Но не для нас, старина.

— Постучи по дереву.

— И ты туда же? — спросил Уинти, протягивая ему бокал.

— Нет. Ни за что. Но в труппе полно этих предрассудков.

— В самом деле?

— Старушка Нина особенно этому подвержена. Ее туалетный столик похож на прилавок магазина для любителей магии.

— Однако никаких признаков катастрофы нет, — сказал Уинти.

Перегрин не ответил, и он резко спросил:

— Или есть?

— Есть признаки того, что какой-то идиот пытается их посеять. Кто бы это ни был, он не добился тех результатов, на которые надеялся. Но все-таки это сильно раздражает. Или раздражало: похоже, все эти дела прекратились.

Уинти медленно произнес:

— Думаю, у нас был пример этих дел.

— У вас? Пример? Какого рода?

— Я не говорил об этом ни с кем, кроме миссис Абрамс. И она не знает, что именно было напечатано, да и в любом случае она умеет молчать. Но раз уж ты поднял эту тему…

Прозвенел звонок к началу второй части.

— Прости, — сказал Перегрин. — Мне придется уйти — я обещал младшему сыну. Он, наверное, уже места себе не находит. Спасибо, Уинти. Я зайду завтра утром.

— Что ж… Думаю, нам нужно поговорить.

— Я тоже. Завтра. Спасибо тебе.

В фойе он нашел Робина под фотографией Макбета.

— Привет, — непринужденно сказал он, когда Перегрин подошел к нему. — Уже прозвенел звонок.

— Где Криспин?

Криспин стоял в толпе у книжного киоска. Он рылся в карманах. Перегрин в сопровождении Робина пробрался к нему.

— Мне не хватает 20 пенсов, — сказал Криспин.

Он сжимал в руках книгу «Макбет на протяжении четырех столетий».

Перегрин достал банкноту в пять фунтов.

— За книгу, — сказал он, и они вернулись в ложу. Антракт закончился, свет в зале погас, и занавес вновь поднялся.

Банко — одинокий и полный подозрений. Макбет расспрашивает его. Он уезжает? Верхом? Он должен вернуться на праздник. Флинс едет с ним? Да. Ответ «да» на все вопросы. На лице Макбета ужасная улыбка, губы растянуты. «Прощай».

Сейтона сразу же посылают за убийцами. Он приводит их, стоит в дверях и слышит, как Макбет обхаживает убийц. Макбет ведет себя непринужденно, словно получая удовольствие от происходящего. Они похожи на него. Он ласков с ними. Сделка заключена, они уходят.

Теперь его находит леди Макбет: он полон странных намеков и страха. Звучит страстная мольба к ночи, и он уводит ее. Сцена меняется. Сейтон присоединяется к убийцам, Банко убивают.

Пир. Сейтон говорит Макбету, что Флинс сбежал. Среди гостей появляется окровавленный призрак Банко. И теперь напряжение в пьесе начинает нарастать, все идет к назначенному концу. После ведьм, призраков, двусмысленных обещаний, убийства жены и ребенка Макдуфа, появляется леди Макбет, говорящая во сне странным, кошмарным металлическим голосом. После долгого перерыва снова Макбет. Он деградировал и съежился. Он мечется в лихорадочном безумии и безнадежно вглядывается в будущее. Это предсмертная агония чудовища. Пожалуйста, пусть Макдуф найдет его и положит агонии конец.

Макдуф его нашел.

— Стой, адский пес!

Теперь поединок. Прыжки, взмахи и удары мечей; Макбет загнан в угол, Макдуф поднимает меч, и оба исчезают из вида. Крик. Тишина. Затем издалека слышится приближающийся барабанный бой и звук фанфар. На верхней площадке появляются Малькольм и его лорды. Остальные солдаты маршем входят на нижний уровень сцены и поднимаются по лестнице со старым Сивардом, которому сообщают о смерти сына.

Макдуф спускается вниз в сопровождении Сейтона. Сейтон несет свой клейдеамор, а на нем — сочащуюся кровью голову Макбета. Он поворачивает ее к заднику, лицом к Малькольму и солдатам. Макдуф еще не взглянул на нее. Он восклицает:

— Проклятого тирана голова вот здесь, смотри. Да здравствует Шотландии король!

Кровь капает на смотрящее вверх лицо Сейтона.

Будучи профессиональными актерами, все с потрясенными лицами трясущимися губами отвечают:

— Да здравствует Шотландии король!

Занавес падает.

— Криспин, — сказал Перегрин, — вам придется поехать домой на такси. Вот деньги. Позаботься о Робине, ладно? Ты знаешь, что случилось?

— Кажется… какой-то несчастный случай?

— Да. С Макбетом. Мне придется остаться здесь. Смотри, вон свободное такси, лови его.

Криспин сорвался с места и побежал к такси с поднятой рукой. Такси подъехало ближе.

— Садись, Роб, — сказал Перегрин.

— Я думал, мы пойдем за кулисы, — сказал Робин.

— Произошел несчастный случай. В следующий раз.

Он дал адрес водителю, деньги Криспину, и дети уехали. Кто-то тронул его за руку. Он обернулся и увидел Аллейна.

— Мне, наверное, лучше зайти? — спросил тот.

— Вы! Да. Вы все видели?

— Видел.

На аллее у театра собралась целая толпа.

— Боже, — сказал Перегрин. — Чертова публика.

— Я постараюсь справиться, — сказал Аллейн.

Он был очень высокого роста. У служебного входа стоял деревянный ящик. Он пробрался к нему и встал на него лицом к толпе.

— Внимание, пожалуйста, — сказал он, и все тут же послушались.

— То, что вы проявляете любопытство, — это естественно. Но вы ничего не узнаете и будете сильно мешать, если останетесь здесь. Никто из важных лиц не покинет театр через эту дверь. Пожалуйста, ведите себя разумно и расходитесь.

Он ждал.

— Да кто он вообще такой? — спросил стоящий рядом с Перегрином мужчина.

— Старший суперинтендант Аллейн, — сказал Перегрин. Лучше делайте то, что он говорит.

Послышался всеобщий ропот. Чей-то голос сказал:

— Ладно, пошли. Что толку.

Люди стали расходиться.

Вахтер открыл дверь на длину цепочки, выглянул на улицу и увидел Перегрина.

— Слава богу, — сказал он. — Погодите, сэр.

Он снял цепочку и открыл дверь пошире. Перегрин сказал:

— Все в порядке. Это старший суперинтендант Аллейн.

И они оба вошли в театр.

Стояла тишина. Сцена была освещена, на ней возвышались маскирующие конструкции, между которыми виднелся проход под лестницей перед дверью в комнату Дункана. В дальнем конце этого прохода в ярком свете лежал накрытый тканью предмет. Под ним растекалась темно-красная лужа.

Они обошли декорации, из-за кулис появился режиссер-постановщик.

— Перри! Слава богу, — сказал он.

— Я был в зале. Как и суперинтендант Аллейн. Боб Мастерс, наш режиссер-постановщик. Мистер Аллейн.

— Вы позвонили в полицию? — спросил Аллейн.

— Чарли сейчас этим занимается, — сказал Мастерс. — Это ассистент помощника режиссера. У него трудности с телефонной линией.

— Я поговорю с ним, — сказал Аллейн и прошел к столу помощника режиссера.

— Я из полиции, — сказал он Чарли. — Давайте я этим займусь.

— А? Да! Алло! Здесь есть полицейский.

Он протянул ему трубку. Аллейн сказал:

— Суперинтендант Аллейн. Театр «Дельфин». Убийство. Обезглавливание. Да, именно так. Полагаю, поскольку я был здесь, мне поручат этим заняться. Да, я подожду. — Последовала короткая пауза. — Бэйли и Томпсон. Да. Попросите инспектора Фокса приехать. Мой чемодан у меня в кабинете. Он привезет его. И пришлите врача. Все понятно? Хорошо.

Он повесил трубку.

— Я взгляну, — сказал он и вышел на сцену. Там стояли на страже четверо рабочих сцены и бутафор.

— Никто не ушел, — сказал Боб Мастерс. — Все актеры у себя в гримерках, а Перегрин вернулся в кабинет администратора. У них там вроде совещание.

— Хорошо, — сказал Аллейн и подошел к накрытому свертку. — Что произошло после того как опустили занавес?

— Вряд ли кто-то на самом деле понял, что это не… муляж. Голова. Муляж очень хорошо сделан — кровь и все такое. Я лично не понял. Я сказал «Фото», сделали финальный снимок, а потом занавес поднялся и опустился. А потом Гастон, который нес голову на острие клейдеамора — ну, этого большого меча, который он носил всю пьесу… эта штука…

Он указал на сверток.

— Да?

— Он заметил кровь на своих перчатках и посмотрел на них. А потом он поднял голову, и кровь капнула ему на лицо, и он закричал. Занавес был опущен.

— Да.

— Мы, конечно, все увидели. Он уронил меч с головой. Зрители все еще аплодировали. Поэтому я… я не очень-то соображал, что делаю. Я прошел между половинами занавеса, вышел к зрителям и сказал, что произошел несчастный случай и я надеюсь, они простят нас за то, что артисты не выйдут, как обычно, на поклон, и что им лучше разойтись по домам. И я ушел. К тому времени среди актеров началась паника. Я велел им всем разойтись по гримерным и накрыл голову какой-то тканью со стола с реквизитом. А бутафор подоткнул края. Это все.

— Вы все очень четко изложили. Благодарю вас, мистер Мастерс. Думаю, теперь я взгляну на голову. Я сам.

— Буду рад в этом не участвовать.

— Да, конечно.

Аллейн присел на корточки подальше от лужи. Он взялся за край ткани и отвернул ее.

На него сквозь прорези маски смотрели остекленевшие, налитые кровью глаза сэра Дугала. Стальное забрало опустилось, рот был растянут в клоунской ухмылке. Аллейн увидел, что его ударили сзади: рана была чистая, ее края были повернуты наружу. Он накрыл лицо.

— Оружие?

— Мы думаем, что это, должно быть, вот это, — сказал Мастерс. — По крайней мере, так думаю я.

— Это оружие, которое носил Сейтон?

— Да.

— На нем, разумеется, есть следы крови.

— Да. Они были бы в любом случае. Следы фальшивой крови тоже. У нас для всего есть фальшивая кровь. Но, — тут Мастерс содрогнулся, — они перемешались…

— Где бутафорская голова?

— Бутафорская? Я не знаю. Мы ее не искали.

Аллейн прошел в угол сцены. Там стояли маскировочные части декораций и было очень темно. Он подождал, пока глаза привыкнут к темноте. В самом дальнем углу сцены медленно проявилась мужская фигура, лежащая лицом вниз. Лицом?

Аллейн подошел к ней, наклонился и коснулся головы. Она задвигалась под его пальцами. Это был муляж. Он потрогал тело. Тело было из плоти и крови. Мертвое. И без головы.

Он вернулся на сцену. В служебную дверь громко постучали.

— Я открою, — сказал Мастерс.

Приехали полицейские из Скотленд-Ярда — инспектор Фокс и сержанты Бэйли и Томпсон. Седеющий, дружелюбный и непреклонный Фокс был похож на обычного старомодного мужчину в простой одежде. Он сказал:

— Навещаете родные места, а, сэр?

— Почти двадцать лет прошло, да, Братец Лис? И снова вы со мной. Я хочу, чтобы вы устроили полный осмотр — с фотографиями, отпечатками и всем прочим — вон той накрытой головы на сцене и обезглавленного тела вон там, в темном углу. Они расстались друг с другом как раз перед финальным занавесом. Хорошо? И осмотрите бутафорскую голову в углу. Предположительное орудие убийства — меч, на острие которого была закреплена настоящая голова, так что осмотрите и его тоже. Кто-нибудь еще прибудет?

— Пара полицейских в форме. Должны вот-вот подойти.

— Хорошо. Тогда на них ляжет охрана дверей в вестибюле и с обратной стороны здания.

Он повернулся к Мастерсу.

— Нам нужно будет знать, кому сообщить о смерти. Вы сможете помочь?

— У него была жена, они в разводе. Детей нет. Наверное, Уинти знает. Мистер Уинтер Моррис.

— Он все еще здесь? — спросил Аллейн.

— Он в кабинете. С Перегрином Джеем. Обсуждают, что нам делать.

— А, да. Завтра воскресенье, так что у вас будет время решить.

Он посмотрел на рабочих сцены.

— Нелегко вам пришлось. Кто из вас отвечает за реквизит?

Бутафор сделал неловкое движение.

— Вы? Боюсь, я вынужден попросить вас задержаться подольше. Старший рабочий? Простите, но вам и троим рабочим тоже придется подождать. Вам не обязательно оставаться на сцене. Благодарю вас.

Мужчины отошли за кулисы.

Бэйли и Томпсон приготовили оборудование.

— Вам, наверное, понадобится осветитель, — сказал Аллейн. — Он здесь?

— Здесь, — сказал осветитель, стоявший рядом с ассистентом помощника режиссера Чарли.

— Хорошо, предоставлю это вам. Ничего не трогайте.

Он обратился к Мастерсу:

— Где гримерная мистера Гастона Сирса?

— Я вас провожу, — сказал Мастерс.

Он пошел впереди. Они прошли по коридору с дверями по обе стороны, с именами актеров на табличках. Было очень-очень тихо, пока они не дошли до гримерной Нины Гэйторн. Ее высокий истеричный голос, кричащий что-то неразборчивое, раздавался из-за закрытой двери.

Гримерная Гастона была крошечной комнаткой в конце коридора. Мастерс постучал, и глубокий голос прогудел: «Войдите». Мастерс открыл дверь.

— Эти два джентльмена хотят с вами поговорить, Гастон, — сказал он и быстро отошел назад.

Места в комнате едва хватило для Аллейна и Фокса. Они протиснулись внутрь и с трудом закрыли дверь.

Гастон переоделся в черный халат и снял грим. Он был бледен как смерть, но совершенно спокоен. Он назвал им свое имя и адрес еще до того, как они попросили его об этом. Аллейн воскликнул:

— Да, я был прав! Вы меня не помните, но я заходил к вам несколько лет назад, мистер Сирс, и просил вас назвать нам время изготовления и стоимость клейдеамора, который был частью краденого.

— Я очень хорошо это помню. Он был не особенно древний, но не подделка.

— Точно. Как это ни трагично, но сейчас я тоже хотел бы задать вам несколько вопросов о клейдеаморе.

— Я буду рад высказать свое мнение, особенно потому, что вы используете правильный термин и верно его произносите. Это моя собственность, и это настоящее оружие для поединков тринадцатого века, принадлежавшее шотландскому дворянину. В нашей постановке я ношу его во время всех церемоний. Он весит…

Гастон пустился в описание деталей и символических значений, а потом в перечисление предыдущих владельцев. Чем глубже он погружался в историю, тем мрачнее становился его рассказ. Аллейн и Фокс стояли, стиснутые стенами комнаты. Фокс с трудом вынул из нагрудного кармана блокнот и, когда Аллейн пихнул его локтем, с готовностью открыл его, чтобы записать все, что может представлять интерес.

— …как и со многими другими подобными видами оружия — например, с Экскалибуром — на протяжении веков росло убеждение, что оружие, чье имя (я перевожу его как «Потрошитель») выгравировано кельтскими рунами на рукояти, обладает магической силой. Но это возможно…

Он умолк, чтобы перевести дух и подумать.

— Вряд ли бы вы захотели выпустить его из рук, — сказал Аллейн и снова толкнул Фокса в бок. — Это естественно.

— Естественно. Но я был вынужден это сделать. Дважды. Когда я присоединился к убийцам Банко и когда ушел за кулисы в последней сцене. После того как Макбет сказал: «Тогда для слов таких нашлось бы время», бутафор взял его у меня, чтобы прикрепить к нему голову. Я сделал эту голову. Можно решить, что у меня достаточно способностей, чтобы надеть ее на клейдеамор, но, к сожалению, когда я делал это впервые, я сделал глупую ошибку, и оружие, будучи весьма острым, проткнуло голову до самой макушки, и она нелепо раскачивалась на нем. Так что мы решили, что будет лучше починить ее и позволить бутафору надевать ее на меч. Он должен был полить меч кровью.

— И он вернул меч вам?

— Он надевал голову в левой части сцены. Никому другому не было позволено заходить в тот угол за кулисами, потому что туда сразу после поединка уходили Макбет и Макдуф. Мне, наверное, следовало сказать, что там не всегда совершенно темно. Свет полностью выключали перед концом поединка, чтобы никто из сидящих на крайних местах в правых рядах или в ложах с той стороны не видел, как там шевелится живой Макбет. Кулису в глубине сцены закрывал рабочий — сразу, как только начинался их поединок.

— Да, я понял.

— Бутафор ставил меч в угол за некоторое время до окончания поединка. Я брал его в последний момент перед тем, как я и Макдуф снова выходили на сцену.

— Значит, Макбет ушел за кулисы, закричал и был обезглавлен клейдеамором, с которого перед тем убрали бутафорскую голову. Теперь ее заменила настоящая голова.

— Я… Да, признаюсь, я соображаю не так быстро, но… да, наверное, так. Я думаю, времени для этого хватило бы.

— А места? Чтобы замахнуться мечом?

— Место есть всегда. Макдуф под моим руководством размахивал мечом, еще находясь на виду у зрителей, и опускал его лишь тогда, когда оказывался вне поля зрения в дальнем левом углу. Места было достаточно. Я был за кулисами в глубине сцены, разговаривал с королем, бутафором и прочими. Я видел, как Макдуф ушел за кулисы. Я все больше убеждаюсь, — сказал Гастон, — что здесь действует какое-то пагубное влияние, что клейдеамор живет своей собственной тайной жизнью. Теперь он удовлетворен. Будем надеяться.

Он пристально посмотрел на Аллейна.

— Я ужасно устал, — сказал он. — Это был тревожный момент. Даже страшный. Должно быть, я что-то сделал не так. Я сначала не смотрел вверх. Было темно. Я взял его и сунул рукоять за пояс, а потом вышел на сцену вслед за Макдуфом. А когда я посмотрел вверх, мне на лицо капнула кровь. Что я сделал? Каким образом я, купивший этот меч и дороживший им, оскорбил его? Может быть, это из-за того, что я позволил выставить его на всеобщее обозрение? Это правда, я это сделал. Я носил его. — Его проницательные глаза сверкнули. Он снова принял позу командующего. — Может быть, это была похвала? — спросил он. — Может быть, меня допустили в какое-то эзотерическое братство, и я прошел обряд крещения кровью? — Он беспомощно взмахнул рукой. — Я в замешательстве.

— Мы пока не станем вас больше тревожить, мистер Сирс. Вы нам очень помогли.

Они вернулись обратно на сцену, где Бэйли и Томпсон сидели на корточках, поглощенные своим ужасным занятием.

— Нет особых сомнений насчет оружия, мистер Аллейн, — сказал Бэйли. — Это та штука, на которой торчит голова. Острый как бритва! И есть отметины — видите? Удар нанесен сзади, когда жертва наклонилась. Ясно как день.

— Да, вижу. Отпечатки?

— Он был в перчатках. В латных рукавицах. Они все в них были.

— Томпсон, вы сделали все нужные снимки?

— Да, спасибо. Крупным планом, всё, что есть вокруг, и общую картину.

Послышался звук открываемой служебной двери и энергичный резкий голос.

— Ладно. Темновато тут. Где тело?

— Сэр Джеймс! — позвал Аллейн. — Сюда!

Появился сэр Джеймс Кертис, в безупречном смокинге и черном пальто с чемоданчиком в руках.

— Я был на праздничном ужине. Что у вас тут? Боже правый, это что такое?

— Всё в вашем распоряжении, — сказал Аллейн.

Бэйли и Томпсон отошли в сторону. Голова Макдугала на острие клейдеамора смотрела с пола на патологоанатома.

— Где тело? — спросил он.

— Вон там, в темном углу. Мы его не трогали.

— А что тут за история?

Аллейн рассказал.

— Я сидел в передних рядах, — сказал он.

— Невероятно. Я взгляну на тело.

Тело лежало спиной вверх. Накидка с прототипом тартана клана Макбетов была перекинута через руку и под крепление щита, а другим концом приколота брошью к плечу. Сэр Джеймс осмотрел рану. Край раны был завернут внутрь, и кусочек разрезанного воротника попал в рану.

— Одним ударом, — сказал он и склонился над телом. — Лучше отвезти останки в морг, если ваши люди закончили.

Они вернулись на сцену.

— Можно снять голову, — сказал Аллейн.

Бэйли достал большой пластиковый мешок и взялся за голову. Томпсон обеими руками ухватился за перекладины рукояти меча. Они стояли лицом друг к другу, расставив ноги и держа лезвие меча параллельно полу, словно пародия на двух мастеровых, потеющих в кузнице.

— Готов?

— Готов.

— Тяни.

Самой худшей частью процедуры оказался звук: словно кто-то вынимал из бутылки огромную пробку. Бэйли положил голову в пакет, подписал ярлычок и завязал пакет шнурком. Он положил пакет в парусиновый контейнер.

— Я унесу это, — сказал он и отправился с пакетом к полицейской машине.

— А что делать с оружием? — спросил Томпсон.

— Для него есть что-то вроде картонного чехла, — сказал Аллейн. — На столе для реквизита. Его можно положить вдоль задних сидений или на пол. Потом тело и бутафорскую голову. Вы ведь сразу поедете в морг?

— Да. А вы пробудете тут еще какое-то время? — спросил сэр Джеймс.

— Да.

— Я позвоню вам, если что-то выяснится.

— Спасибо.

Вошли сотрудники скорой помощи и упаковали тело в пластиковый мешок, положили его на носилки, накрыли, вынесли из здания и увезли. Сэр Джеймс последовал за ними на своей машине.

Аллейн сказал:

— Пойдемте, Фокс, найдем реквизитора.

Мастерс ждал их за кулисами.

— Я решил, что артистическое фойе можно использовать в качестве офиса, — сказал он. — Я покажу вам, где оно находится.

— Спасибо за заботу. Я поговорю с реквизитором там.

Актерское фойе было очень удобным — с креслами, книгами, большим столом и с фотографиями и картинами в рамах на стенах. Они устроились за столом.

— Привет, Эрни, — сказал Аллейн, когда вошел реквизитор. — Боюсь, мы не знаем вашей фамилии. Назовите ее.

— Джеймс, сэр.

— Эрнест Джеймс. Надеюсь, мы не задержим вас надолго. Дело довольно мрачное, а?

— Просто ужас.

— Вы ведь давно здесь работаете?

— Пятнадцать лет.

— Так долго? Присядьте, пожалуйста.

— Спасибо, — сказал Эрни и сел.

— Мы сейчас пытаемся понять, когда именно было совершено преступление, и когда подменили головы. Последние слова Макбета — «Будь проклят тот, кто закричит: «Пощада!». После этого он и Макдуф сражаются; это был великолепный поединок. Он уходит со сцены, и мы предполагаем, что его сразу убили. Дальше пауза. Потом фанфары и барабаны звучат все громче и громче. Потом долгий выход на сцену всех актеров, оставшихся по пьесе в живых. Потом диалог между Малькольмом и старым Сивардом. Появляется Макдуф, за ним следует Гастон Сирс, держа голову на своем гигантском мече.

— Так вы, шеф, сидели в передних рядах?

— Да, как раз когда это случилось.

— Господи, это было ужасно. Ужасно.

— Да, так и есть. Скажите мне, Эрни, когда вы надели бутафорскую голову на меч и положили его в углу с реквизитом?

— Я? Я взял этот чертов меч, острый как не знаю что, у его светлости, когда он ушел за кулисы после слов «Тогда для слов таких нашлось бы время», чтобы это ни значило. Я отнес его к столу с реквизитом и надел на него бутафорскую голову. На это нужно время и умение. Он ведь длинный и острый, это очень неудобно. Муляж головы весь набит гипсом, кроме одной узкой бороздки; я должен был попасть мечом в эту бороздку и приладить голову. Она как бы надевалась на него. А потом я побрызгал ее «кровью» вокруг шеи и положил в угол.

— Когда?

— Я постепенно натренировался делать это быстрее. Заняло минуты три, я думаю. Саймон Мортен кричал «Дыханье в трубы медные вдохните». Примерно тогда я и закончил.

— И меч оставался там, пока в конце Гастон не поднял его и не понес на сцену — совсем с другой головой.

— Правильно.

— Так. Мы позже попросим вас подписать соответствующие показания. Можете вспомнить что-нибудь, что могло бы нам помочь? Что-нибудь необычное. Суеверия, например.

— Ничего, — быстро ответил Эрни.

— Уверены?

— Да.

— Спасибо, Эрни.

— Вам спасибо, шеф. Можно мне уйти домой?

— Где вы живете?

— Номер шесть по Джоббинс Лейн. Пять минут пешком.

— Да. Хорошо. — Аллейн написал на карточке: «Эрнест Джеймс. Разрешено уйти. Р. Аллейн». — Вот, возьмите и покажите человеку у двери.

— Вы очень любезны, шеф. Спасибо, — повторил Эрни, взяв карточку.

Но он не ушел. Шаркая ногами, он дошел до двери и остановился там, переводя взгляд с Аллейна на Фокса, который надел очки в стальной оправе и теперь глядел на него поверх них.

— Что-нибудь еще? — спросил Аллейн.

— Не думаю. Нет.

— Уверены?

— Да, — сказал Эрни и ушел.

— А ведь было что-то еще, — спокойно заметил Фокс.

— Было. Пусть дойдет до кондиции.

В дверь резко постучали.

— Войдите, — сказал Аллейн, и на пороге появился Саймон Мортен.

Он, конечно, переоделся в обычную одежду. Интересно, он всегда такой бледный, подумал Аллейн, или шок и ужас от произошедшего заставили его настолько неестественно побелеть.

— Мистер Мортен? — Сказал Аллейн. — Я как раз собирался пригласить вас зайти. Садитесь. Это инспектор Фокс.

— Добрый вечер, сэр. Могу я узнать ваш адрес? — спросил Фокс, поправив очки и беря ручку.

Саймон не ожидал такого невозмутимо вежливого приема. Он помедлил, сел и назвал свой безупречный адрес таким тоном, словно это был адрес борделя с дурной репутацией.

— Мы пытаемся понять последовательность событий сегодняшнего вечера, — сказал Аллейн. — Я сегодня был в зале, и, возможно, это окажется полезным, но, боюсь, не особенно. Ваше выступление было просто великолепным. А поединок! Меня просто прошиб холодный пот. Вы, должно быть, в отличной физической форме, если позволите мне высказать свое мнение. Сколько времени понадобилось, чтобы привести себя в такую форму?

— Пять недель напряженных репетиций, и все равно мы… — Он запнулся. — О боже, — сказал он, — я в самом деле забыл, что произошло… то есть… — Он закрыл лицо руками. — В это невозможно поверить. Я имею в виду… — Он опустил руки. — Я ведь ваш главный подозреваемый?

— Чтобы им быть, — сказал Аллейн, — вам пришлось бы снять с меча бутафорскую голову и с его помощью обезглавить жертву. А жертве пришлось бы ждать там, и даже пальцем не пошевелить, чтобы предотвратить свою казнь. А еще ему пришлось бы любезно наклониться вперед, чтобы вы могли как следует размахнуться. Затем вам нужно было бы оттащить тело в дальний угол и приставить к нему бутафорскую голову. Затем вы надели бы на клейдеамор настоящую голову и приготовили бы их для Гастона. И все это вы должны были бы успеть примерно за три минуты.

Саймон пристально смотрел на него. Щеки его совсем чуть-чуть порозовели.

— Я не думал об этом в таком ракурсе, — сказал он.

— Нет? Что ж, я, возможно, что-нибудь упустил, но в целом для меня это выглядит именно так. А теперь, когда вы немного оправились от потрясения, расскажите мне, пожалуйста, что именно произошло после того, как вы прогнали его со сцены?

— Да, конечно. Ничего.

— Ничего?

— Ну, он закричал и упал, как обычно, и я убежал. После этого я был за кулисами вместе с теми, кто готовился выйти на сцену, и когда я услышал нужную реплику, я снова вышел. Я произнес свою финальную речь, которая заканчивается словами «Да здравствует Шотландии король!». Я не поворачивался, чтобы взглянуть на Сейтона, который нес… это. Я просто указал на нее мечом, продолжая смотреть в глубину сцены. Мне показалось, что некоторые из них посмотрели туда, и голоса у них стали… ну… странные, но они все кричали хором, а потом опустился занавес.

— Вы все очень четко изложили. А что за человек был Макдугал?

— Макдугал? Сэр Дугал? Привлекательный, если вам нравится такой тип внешности.

— А как человек?

— Типичный актер на главных ролях, наверное. Он очень хорошо играл эту роль.

— Вам он не особенно нравился?

Саймон пожал плечами.

— Он был нормальный парень.

— Иногда он бывал слишком уж хорош?

— Вроде того. Но он в самом деле был нормальный парень.

— De mortis nil nisi bonum?[126]

— Да. Ну я и не знал о нем ничего, что не было бы хорошим. Он был отличным партнером в поединке. Я никогда не чувствовал себя в опасности. Даже Гастон его хвалил. В нем не к чему было придраться. Господи, я ведь его дублер! Если постановку не закроют.

— А как вы думаете, спектакли будут продолжаться?

— Не знаю. Я боюсь об этом думать.

— «Шоу должно продолжаться»?

— Да, наверное, — после паузы сказал Саймон. — Наверное, это будет зависеть от прессы.

— От прессы?

— Да. Если они узнали о том, что произошло, то могут поднять такую шумиху, что вряд ли нам удастся продолжать так, словно Макбет болен, умирает или умер. Но если они всего лишь получат из вторых рук информацию о том, что на спектакле произошел несчастный случай, как сказал Боб Мастерс после того, как опустился занавес, то они могут решить, что об этом не стоит писать, и ничего не станут делать. Завтра. Одно можно сказать точно: нам сейчас не нужна никакая публичность.

— Нет. А вам не приходило в голову, — спросил Аллейн, — что кому-то момент может показаться удачным для того, чтобы оживить все эти суеверные истории о «Макбете»?

Саймон воззрился на него.

— Боже правый! Нет, не приходило. Но вы совершенно правы. Вообще-то… нет, ничего. Но Перри, наш режиссер, ругал нас за эти идиотские суеверия и убеждал не верить им, и все такое.

— В самом деле? Почему?

— Он сам в них совершенно не верит, — сказал Саймон, которому явно было сильно не по себе.

— А кто-нибудь из актеров соблюдает эти суеверия?

— Ну… Нину Гэйторн на этом прямо заклинило.

— Да?

— Перри считает, что это плохо.

— А были какие-то события, которые усиливали эти суеверия?

— Ну… что-то вроде того.

— Что, например?

— Если вы не против, я бы предпочел не вдаваться в детали.

— Почему?

— Мы решили не говорить об этом. Мы пообещали Перри.

— Я попрошу мистера Джея пролить на это свет.

— Да. Только не говорите ему, что это я проболтался, ладно?

— Не скажу.

— Если я вам больше не нужен…

— Думаю, вы можете идти. Позже мы попросим вас подписать показания.

— Понятно. Что ж, спасибо вам, — сказал Саймон и встал. — Вы правда так думаете? Что это невозможно, чтобы я… сделал это?

— Да. Если только не обнаружится какой-нибудь изъян в моей теории, я действительно так думаю.

— Слава богу хотя бы за это, — сказал Саймон. — Доброй ночи.

— Доброй ночи, мистер Мортен.

Он пошел к двери, остановился и заговорил снова.

— Если бы я хотел его убить, — сказал он, — я мог бы ошибиться во время поединка. И потом «очень сожалеть». Понимаете?

— Да, — сказал Аллейн. — Есть и такая вероятность. Спокойной ночи.

Когда Саймон ушел, Фокс сказал:

— Напротив этого можно поставить галочку, а?

— Пока да, Фокс.

— Похоже, он не очень-то любил покойного.

— Да, не особо. Но он в целом был довольно честен на этот счет. Он чуть было не рассказал о суевериях, но оборвал сам себя и сказал, что Джей взял с них обещание не сплетничать на эту тему.

— Верно. Кого пригласим следующим?

— Перегрина Джея, конечно.

— Он ведь работал здесь двадцать лет назад, когда случилось предыдущее дело? Хороший был молодой парень.

— Да. Он на совещании в администрации театра.

— Выдернуть его оттуда?

— Да, пожалуйста.

Фокс снял очки, сунул их в нагрудный карман и вышел. Аллейн расхаживал по комнате, бормоча себе под нос:

— Это должно было случиться в этот момент. После поединка. Скажем, минута на паузу, приближающиеся фанфары и барабаны; максимум две. Общий выход — скажем, пятнадцать секунд. Диалог Сиварда о смерти сына — еще две минуты. Скажем, за три-четыре минуты все речи закончились. Макбет выходит и кричит. Макдуф говорит что-нибудь, что заставило его наклониться, или… Нет, он ведь действительно упал вперед, раздался звук падения. Убийца, сняв бутафорскую голову, обезглавливает его, берет настоящую голову и водружает ее на меч. На это нужно время. Он упер рукоять в декорации и надел на острие голову? Он оттаскивает тело в самый темный угол и ставит клейдеамор на место, чтобы Гастон мог его взять. Бутафорскую голову он кладет рядом с телом. И всё. Куда он теперь идет? Как он выглядит?

Он умолк, закрыл глаза и восстановил в памяти поединок. Две фигуры. Диалог, финальное хриплое проклятие Макбета: «Будь проклят тот, кто закричит: «Пощада!»

— Это должно было случиться после поединка. Нет других вариантов. Или есть? Нет, ерунда.

Дверь открылась, и вошли Фокс, Уинтер Моррис и Перегрин.

— Простите, что вытащил вас, — сказал Аллейн.

— Ничего. Мы все равно зашли в тупик. Не можем решить, продолжать ли спектакли.

— Это трудное решение.

— Да. Вообще-то я хотел спросить вас, сколько еще… — сказал Моррис.

— Мы закончим здесь завтра. Может быть даже сегодня. Тело увезли в морг, левую часть сцены сейчас осматривают. Мы все уберем.

— Ясно. Спасибо.

— А что скажут на это актеры?

— О том, чтобы продолжить выступления? Они будут не слишком рады, но они это сделают.

— А новый состав?

— В этом-то и проблема, — сказал Перегрин. — Саймон Мортен — дублер Макбета, а Росс — дублер Саймона. Нам придется быстро отрепетировать новый, совсем простой поединок, так как нынешний новому Макдуфу будет не по силам. Саймон хороший актер, и он готов. Он будет выступать вполне сносно, но все это довольно рискованно.

— Да. А насколько хороший актер Гастон Сирс?

Перегрин уставился на него.

— Гастон? Гастон?

— Он знает — вернее, он придумал этот поединок. Его фигура приковывает взгляд. Это очень притянутое за уши замечание, но я просто подумал…

— Это… Это пугающая мысль. Я не видел его игры, но мне говорили, что он хорош своей непредсказуемостью. Он очень непредсказуемый человек. Некоторые считают его немного сумасшедшим. Это… это, конечно же, решило бы множество проблем. Тогда нам нужно было бы найти лишь кого-то на роль Сейтона, а в ней ведь совсем мало реплик. Актеру нужно лишь иметь представительную внешность. Высокий темноволосый человек… Боже, неужели?.. Нет. Нет, — повторил он. — Возможно, мы решим начать репетировать новую пьесу, чтобы уменьшить потери. Наверное, это лучшее решение.

— Да. Думаю, мне следует напомнить вам — хотя это будет констатацией очевидного — что убийца (а я понятия не имею, кто он) находится среди ваших актеров либо рабочих сцены. Если второе — думаю, вы можете продолжать, но если первое… Это просто не укладывается в голове.

— В моей уж точно.

— А пока что я хотел бы знать, что это за история о связанных с «Макбетом» суевериях, и почему реквизитор и Саймон Мортен повели себя так странно, когда я их об этом спросил.

— Теперь это уже не имеет значения. Я попросил их не говорить друг с другом и с кем-либо еще об этих… происшествиях. Нужно принимать во внимание общую атмосферу.

И он скупо рассказал Аллейну о бутафорских головах и о разрубленной крысе в кошелке Рэнги.

— У вас есть какое-то представление о том, кто этот шутник?

— Ни малейшего. И я не знаю, есть ли какая-то связь с последовавшим за этим ужасом.

— Похоже на проделки гадкого школьника.

— Это точно не проделки нашего Уильяма, — быстро сказал Перегрин. — Он до смерти испугался головы на пиршественном столе. Он очень хороший мальчик.

— Ему пришлось бы стать младенцем-Голиафом, чтобы поднять клейдеамор хотя бы на пару дюймов.

— Да, так и есть.

— Где он?

— Боб Мастерс сразу отправил его домой. Он не хотел, чтобы мальчик это видел. Гастон уронил меч с головой на сцену. Мальчик ждал за кулисами, чтобы выйти на поклон. Боб сказал ему, что случилась неполадка, что поклона не будет, и велел быстро переодеваться и отправляться домой.

— Да. Уильям Смит, Фокс, на случай если он нам понадобится. У него есть телефон?

— Да, — сказал Перегрин. — Он у нас записан.

Найти?

— Не думаю, что он понадобится нам сегодня. Мы попросим короля и реквизитора подтвердить, что Гастон стоял с мальчиком за кулисами. И что Макдуф сразу ушел со сцены. Если это так, то это полностью очищает от подозрений Макдуфа. И Гастона, конечно.

— Да.

— Во время поединка Малькольм и старый Сивард с Россом и Кетнесом собрались на верхней платформе и, невидимые зрителю, ждали своего последнего выхода. Остальные были на противоположной стороне сцены. «Мертвые» герои — король, Банко, леди Макдуф и ее сын — тоже ждали там второго вызова на поклон. Ведьмы были одни в глубине сцены.

— Да.

— Следовательно, его должны были обезглавить в промежутке между появлением его и Макдуфа на сцене и их поединком и появлением Гастона с головой на мече.

— Да, — устало сказал Перегрин. — И этот промежуток длился самое большее три с половиной минуты.

— Теперь мы будем вызывать остальных актеров; посмотрим, смогут ли они предоставить друг другу алиби на это время.

— Позвать их?

— Сюда, пожалуйста. Я пока не хочу, чтобы они выходили на сцену. Думаю, им самим этого тоже не хочется. Спасибо, Джей. Получится толкучка, ну да ладно.

Уинтер Моррис, все это время молча стоявший у двери, подошел к Аллейну и положил на стол сложенный листок бумаги.

— Я думаю, вам надо это увидеть, — сказал он. — Перри тоже так считает.

Аллейн взял листок и развернул его.

Громкоговоритель звучно произнес: «Все в актерское фойе, пожалуйста. Актеры и технический персонал. Все в актерское фойе».

Аллейн прочел напечатанное на листке сообщение: «сын убийцы в вашей труппе».

— Когда вы это получили? И как?

Уинти рассказал.

— Это правда?

— Да, — несчастным голосом сказал Уинти.

— Кто-нибудь еще об этом знает?

— Перри считает, что это известно Баррабеллу. Банко.

— Злобный характер?

— Да.

— Это о маленьком сыне Макдуфа, Уильяме Смите. Я представлял полицию в этом деле. Ему тогда было всего шесть лет, но я его узнал. У него очень запоминающееся лицо. Фамилия одной из жертв была Баррабелл. Банковская служащая. Она была обезглавлена, — сказал Аллейн. — А вот и актеры.

Благодаря продуманному порядку опроса они сумели получить нужную информацию за разумный промежуток времени.

Гастон Сирс, реквизитор и Макдуф получили надежное алиби. Аллейн вслух зачитывал имена актеров по своей программке, и все поочередно вспоминали, что названный человек находился за кулисами вместе с другими актерами. Король и Нина Гэйторн шептались с Гастоном.

— Я хочу, чтобы вы ответили на следующий вопрос с полной уверенностью. Помнит ли кто-нибудь какое-то движение среди вас, которое означало бы, что кто-то проскользнул в левый угол сцены после ухода Макдуфа?

— Мы были слишком близко к заднику, чтобы это сделать, — сказал Саймон. — Мы все.

— А кто-нибудь помнит, что Макбет не ушел за кулисы?

Последовала пауза, а потом Нина Гэйторн сказала:

— Уильям сказал: «Где сэр Дугал? Он все еще там». Или что-то в этом роде. Никто не обратил на это особого внимания. Приближалось время выхода на второй поклон, и мы готовились выйти.

— Да, — сказал Аллейн. — А теперь не могли бы вы разойтись по своим гримерным и выходить из них, когда вас позовут, в точности в той очередности, которую вы соблюдали сегодня вечером. От начала поединка и до его окончания я хочу, чтобы вы делали в точности то, что делали во время спектакля. Я понятно объяснил?

— Это не очень-то приятно, — сказал Баррабелл.

— Боюсь, что убийство и его последствия никогда не бывают приятными. Мистер Сирс, прочтите, пожалуйста, слова Макбета.

— Конечно. Мне кажется, я знаю их наизусть.

— Хорошо. Но на всякий случай взгляните на текст. Хронометраж должен быть точным.

— Хорошо.

— Текст есть на столе с реквизитом.

— Спасибо.

— Вы знаете порядок движений?

— Конечно. Кроме того, — надменно сказал он, — я знаю ход поединка.

— Хорошо. Все готовы? Те, кто был в гримерных, вернитесь в них, пожалуйста.

Актеры вышли. Аллейн сказал Перегрину:

— Дальше командуйте вы.

— Хорошо. — Он возвысил голос. — Со строк «Сюда, погибель! Ветер, вой! В доспехах умирать пойду я в бой!».

— Мы пойдем на сцену. Надеюсь, там уже чисто, — сказал Аллейн.

— Надеюсь, что да, — с чувством сказал Перегрин.

— Тогда пойдемте. Фокс, вы следите за сценой. Особенно за левой стороной, хорошо?

— Ладно.

— Мастер спецэффектов здесь? Здесь. А его ассистенты? Я думаю, живые голоса перекрывали механические эффекты. Хорошо. Мы хотим, чтобы хронометраж полностью совпадал с представлением. Вы сможете это устроить?

Они прошли в коридор, где располагались гримерные, и внезапно театр ожил из-за присутствия актеров, ждущих за дверями начала пьесы. Томпсон и Бэйли оставили после себя порядок. Они накрыли куском плащевой ткани тот участок сцены, где лежала голова, и придавили ткань грузом по краям. В левом углу сцены они обвели тело мелом, прежде чем унести его. Рядом стояло ведерко «крови».

— Начинайте, — сказал Аллейн из первого ряда зрительного зала.

Перегрин вызвал актеров:

— Макбет. Макдуф. Молодой Сивард. Приготовьтесь, пожалуйста. Малькольм, старый Сивард, солдаты — приготовьтесь и ждите своей очереди.

Послышалась возня за кулисами. Малькольм и Сивард сказали свой текст и ушли за кулисы. Вышел Гастон. Остальные произносили свои реплики механически, не играя в полную силу, но он расстарался. Его усталость куда-то исчезла, и выступил он хорошо.

— В доспехах умирать пойду я в бой, — закончил он, ушел в левую часть сцены и остался ждать за кулисами.

Они сыграли сцены сражений до того момента, как Макбет появляется на платформе в левой части сцены, а Макдуф выходит справа.

— Стой, адский пес!

Поединок. Гастон был великолепен. Макдуф, выглядевший измотанным, попытался изобразить поединок символически, но был вынужден отвечать на удары в полную силу.

Они уходят. Оборвавшийся крик Макбета. Макдуф пробежал за кулисы и выбежал с другой стороны. Аллейн засек время.

Последовал долгий триумфальный выход и финальная сцена со старым Сивардом. Макдуф снова встал в левом углу. Гастон превратился в Сейтона и вышел вслед за ним, на этот раз без меча. Он объявил обычным голосом:

— Я полагаю, мой клейдеамор не найти. Полагаю, его забрала полиция. Я воспользуюсь этой возможностью, — продолжил он, направляя свой звучный голос в зал, — предупредить их, что они делают это на свой страх и риск. Это оружие обладает силой.

— Клейдеамор будет в полной безопасности под их присмотром, — сказал Аллейн.

— Он, без сомнения, в безопасности. Это полиции стоит трепетать.

Прежде чем обратиться к актерам, Аллейн позволил себе на мгновение представить эту картину.

— Благодарю вас, джентльмены, — сказал Аллейн. — Мы многого потребовали от вас, попросив вас снова сыграть последнюю сцену, но я могу сказать, что вы очень нам помогли. Теперь если вы сделаете это еще раз, сыграв еще и предшествующую сцену, от слов «Блестящий острый меч мне лишь смешон в руке того, кто женщиной рожден» и до «Войдемте в замок, сэр», то я думаю, вы можете расходиться по домам. Монолог Макдуфа. Встаньте по местам. С действиями и звуками за кулисами, пожалуйста. Джей, прошу вас.

Перегрин сказал:

— Это тот момент, когда группа солдат Макдуфа перебегает через сцену и поднимается наверх. Саймон?

— О господи. Да. Хорошо, — сказал измотанный Саймон.

— Всем приготовиться. «Блестящий острый меч мне лишь смешон в руке того, кто женщиной рожден».

Речь прервалась хождением и перемещениями за кулисами и сигналами тревоги. Аллен засек время. Три минуты. Макбет появился на платформе в левой части сцены.

— Хорошо. Спасибо большое, мистер Мортен и мистер Сирс. Мы не установили ваши перемещения, мистер Сирс, так как вы любезно согласились играть за Макбета. Вы не могли бы теперь сказать нам, где вы были в этот промежуток времени.

— Конечно. На левой стороне, но не в затемненном углу. Я все время оставался там, чтобы не путаться под ногами у солдат, которые выходили и уходили со сцены в некотором беспорядке. Я могу сказать, что их попытки изобразить воинскую технику во время этих перемещений выглядели жалко. Однако со мной не консультировались на этот счет, и я держал свое мнение при себе. Я, кажется, разговаривал с несколькими актерами в это время. С теми, кто ждал выхода на поклон; мисс Гэйторн, я помню, сказала какую-то поразительную ерунду насчет того, что чеснок защищает от неудачи. Одним из них был Дункан. Другим — Банко. Я помню, что он пожаловался на то, что его вызвали слишком рано.

Дункан и Банко согласились. Несколько других актеров вспомнили, что видели Гастона на этом месте раньше по ходу пьесы.

— Большое спасибо, — сказал Аллейн. — Это все, леди и джентльмены. Вы можете идти домой. Оставьте нам ключи от своих гримерных. Мы будем вам благодарны, если вы будете отвечать на телефонные звонки. Спокойной ночи.

Они попрощались и вышли из театра парами и поодиночке. Гастон накинул свой черный плащ, картинно придерживая его рукой у шеи. Он поклонился Аллейну и сказал:

— Спокойной ночи, сэр.

— Спокойной ночи, мистер Сирс. Боюсь, поединок оказался суровым испытанием: вы все еще тяжело дышите. Вам не следовало так выкладываться.

— Нет, нет! Это лишь небольшой приступ астмы. Ничего. — Он взмахнул рукой и вышел.

Рабочие сцены ушли сразу все вместе. Наконец стались только Нина Гэйторн и один мужчина — бледный, рыжеватый, плохо одетый мужчина с прекрасным голосом.

— Спокойной ночи, суперинтендант, — сказал он.

— Спокойной ночи, мистер Баррабелл, — ответил Аллейн и уткнулся в свой блокнот.

— Очень интересный подход к делу.

— Благодарю вас.

— Если позволите, я бы сказал, что на самом деле не было нужды повторять эпизоды до ухода Макбета, а потом до появления его головы. Около четырех минут, в течение которых его обезглавили.

— Именно так.

— Поэтому мне стало интересно.

— В самом деле?

— Бедный чокнутый старина Гастон, — сказал прекрасный голос, — ему пришлось попотеть во время поединка. Зачем?

Аллейн обратился к Фоксу:

— Убедитесь, пожалуйста, что все комнаты заперты, мистер Фокс.

— Конечно, сэр, — сказал Фокс. Он прошел мимо Баррабелла, словно того не было, и исчез.

— Он из старой гвардии, — сказал Баррабелл. — Сейчас таких редко встретишь, верно?

Аллейн поднял глаза от блокнота.

— Я очень занят, — сказал он.

— Конечно. Я вижу, юного Макдуфа среди нас нет.

— Нет, мистер Баррабелл. Его отправили домой. Доброй ночи.

— Вы, конечно, знаете, кто он такой?

— Конечно.

— Да? Что ж, доброй ночи, — сказал Баррабелл. Он ушел, высоко подняв голову и с мучительной улыбкой на лице. Нина ушла с ним.

— Братец Лис, — сказал Аллейн, когда Фокс вернулся, — давайте подумаем. Возможно ли, что убийство произошло после поединка?

— Всего лишь возможно. Всего лишь. Но именно тогда оно и произошло.

— Попробуем? Я буду убийцей, а вы Макбетом. Бегите в угол. Закричите и падайте. Подождите. — Он прошел в темный левый угол. — Представим Макдуфа. Он бежит за вами, проходит за кулисы и уходит. Готовы? Я поставлю секундомер. Три, два, один, ноль, пошел!

Мистер Фокс оказался на удивление ловким. Он сымитировал работу мечом, попятился за кулисы, завопил и упал к ногам Аллейна. Аллейн снял воображаемую голову с воображаемого меча. Он замахнулся мечом. Меч опустился вниз. Аллейн выпустил его из рук, наклонился и взял воображаемую голову. Он надел ее на острие меча и с силой насадил на лезвие. Поставил меч в угол, оттащил тело (вес мистера Фокса составлял почти девяносто килограммов) в самый темный угол и быстро пристроил к нему бутафорскую голову. И посмотрел на часы.

— Четыре минуты двадцать секунд, — тяжело дыша, сказал он. — А актеры умудрились проделать это все за три. Это невозможно.

— Кажется, вы не так уж разочарованы, — сказал Фокс.

— Правда? Я… Я не уверен. Может быть, я схожу с ума. Я точно схожу с ума. Давайте проверим все возможности, Фокс. Кто у нас номер один?

— Макдуф? Он убил Макбета, как мы и должны были подумать. Дуэль. Он согнал его со сцены. Убил, надел голову на меч и вышел в сопровождении Сейтона, который нес меч. Звучит просто.

— Но все непросто. Что делал Макбет? Макдуф погнал его за кулисы, а потом ему нужно было успеть снять бутафорскую голову с меча, поднять его и совершить жестокое убийство.

— Да-а.

— Макбет лежал там, позволив ему все это проделать? И как насчет времени? Если я не смог сделать это за три минуты, никто другой не смог бы.

— Ну да, не смог бы.

— Следующий?

— Банко? — предположил Фокс.

— Он мог это сделать. Он ошивался в этой части сцены после того как его вызвали. Он мог проскользнуть сюда и снять голову с меча. Дождаться конца поединка. Убить Макбета. Надеть на меч голову. И уйти за достаточное время до второго выхода на поклон. На нем была его окровавленная накидка, так что на ней не было бы заметно никаких неудобных пятен. Дальше?

— Дункан и/или один из его сыновей. Ну, — извиняющимся тоном сказал Фокс, — я знаю, что это глупо, но они могли это сделать. Если никто за ними не наблюдал. И они могли бы прийти за кулисы как раз тогда, когда там никого не было. Если бы все не было так ужасно, то было бы забавно. Старик закатывает рукава, поправляет корону и бросается на него. И кстати, если их было двое, то вопрос времени отпадает. Король его обезглавливает и тащит тело в угол, кладет рядом бутафорскую голову, а его сын в это время надевает настоящую голову на меч и ставит меч в угол. Однако, — сказал мистер Фокс, — это и в самом деле глупо. Как насчет одной из ведьм? Той, которую играет мужчина?

— Рэнги? Он наполовину маори. Играл великолепно. Все эти гримасы и танец. Он был одержим. На протяжении всего ключевого времени он был со своими девушками, и вы это записали.

— Ладно. Тогда другой очевидный кандидат. Гастон, — сказал Фокс уныло.

— Но почему очевидный? Потому что он немного того? Но этого недостаточно. Или достаточно? И снова: время! Мы должны это признать, Фокс. Для всех, кроме королевской семьи, Банко и ведьм — время! Рэнги мог бы поручить одной из девушек надеть голову на меч и сэкономить таким образом примерно минуту. Невозможно представить, как кто-то помогает буйному Гастону.

— Как бы то ни было, — сказал Фокс, — нужно смотреть в лицо фактам. Все они были слишком заняты битвами и прочими действиями.

— Все это приблизительно. Адвокат защиты, кем бы он ни был, разгромит эту версию.

— Они говорили во время поединка. Вот, — он раскрыл книгу с пьесой издательства Penguin. — Я взял ее в одной из гримерных, — сказал он. — Смотрите. Диалог довольно сильно урезан, но осталось достаточно. Последнее слово остается за Макбетом: «Будь проклят тот, кто закричит: “Пощада!”» — процитировал мистер Фокс, старательно глядя в книгу через очки. И после этого они снова бьются. В следующие три минуты, кто бы это ни сделал, голова Макбета слетела с плеч и оказалась на мече.

— Краткое изложение нашего дела, братец Лис.

— Да.

— А теперь позвольте мне задать некоторые второстепенные вопросы. Где Перегрин Джей? Он ушел вместе с остальными?

— Нет, — сказал Перегрин. — Я был здесь все это время. — Он вышел на свет по центральному проходу. — Я здесь. Боюсь, я не особо смышлен, но я здесь.

— Садитесь. Вы слышали, что я говорил?

— Да. Я рад, что вы это сказали. Я собираюсь нарушить собственное правило и более полно рассказать вам о том, что может оказаться, как вы выразились, второстепенными вопросами.

— С радостью вас выслушаю.

Перегрин описал тревожный эффект, которые оказывали россказни о несчастьях, сопровождавших пьесу «Макбет», и о его строгом запрете на эти разговоры в труппе.

— Конечно, самые убежденные приверженцы этих теорий, такие как Нина Гэйторн, меня не послушались, но я думаю, хотя и не с полной уверенностью, что в целом они более или менее повиновались. По крайней мере, на какое-то время. А потом началось. С маской Банко в комнате короля.

Он описал тот случай.

— Выглядело все весьма эффектно. Маска таращилась из тени. Как у всего, что делал Гастон, вид у нее жуткий. Вы ведь помните процессию потомков Банко в сцене с ведьмами?

— Да, помню.

— Ну вот, представьте, каково внезапно наткнуться на такую! Меня предупредили, но все равно это было страшно.

— Да.

— Я осмотрел ее и нашел шнур, привязанный к серой накидке. Сама голова была закреплена на вешалке для пальто, и с нее же свисала накидка. Длинный конец шнура доставал до сцены. Над головой в стене есть гвоздь. Шнур был перекинут через него и вниз, до самой сцены. Мне тогда показалось, и сейчас тоже кажется, что если я рассуждаю правильно, то это означает, что накидку подтягивали вверх, чтобы она накрывала голову, а шнур был закреплен внизу. Я посмотрел: в декорациях сзади есть крестовина как раз в нужном месте.

— Накидку можно было опускать, находясь на сцене?

— Да. Маску скрывали до тех пор, пока туда не входил Макдуф. Макдуф увидел ее первым. Он попытался предупредить Макбета.

— Что вы предприняли?

— Позвал реквизитора, завернул голову в накидку и велел ему положить ее с другими головами на стол с реквизитом.

— А потом?

— После этого в сцене пира слуга снял с блюда крышку, и на нем снова лежала эта голова, ухмылявшаяся Макбету. Это было… ужасно. Понимаете?

— Как вы поступили?

— Я обратился к актерам. Ко всем. Я, наверное, сказал ожидаемые вещи. Что это отвратительная шутка, но поскольку никто из них не собирался признаваться в авторстве, я решил, что самое лучшее, что можно сделать, — игнорировать подобные вещи.

— Да. Должно быть, это сильно помешало вам в работе.

— Конечно. Но мы постарались быть выше этого. Актеры — неунывающие люди, знаете ли. Они бурно реагируют на что-нибудь, много говорят об этом, но продолжают работать. Никто не отказался играть, хотя атмосфера была гнетущая. Но я думаю, худшим был случай с головой крысы у Рэнги.

— С головой крысы у Рэнги? — переспросил Аллейн.

— Ну, голова была в его кошелке. Мы так в шутку называем мешки, с которыми они появляются. Это мешки для разных предметов, которые они используют в своих чарах; некоторые из них они добыли с трупа на виселице. Вы знаете, что предметы, которые они перечисляют, действительно использовались?

— Я этого не знал.

— Это так. «Для могущественных чар». Однако там не упоминается голова крысы.

— У вас есть собственные соображения насчет автора этих проделок?

— Да, есть. Но они не подкреплены никакими доказательствами. Просто смутные идеи, туманнее некуда. Они возникают из личной неприязни.

— Мы можем их услышать? Мы не станем придавать им слишком большого значения.

Перегрин заколебался. Фокс перестал писать и благожелательно посмотрел на него, положив большую ладонь на блокнот.

— Вы говорили с Баррабеллом? С Банко?

— Вообще-то нет, — ответил Аллейн. — Мы лишь записали его имя и адрес, и то немногое, что он сообщил о местоположении других людей.

— Он странный. У него прекрасный голос, которым он отлично владеет. Смутьян. Он состоит в каком-то странном обществе — кажется, оно называется «Красное Братство». Ему нравится отпускать гадкие шуточки за спиной других актеров. Я ловлю себя на том, что про себя называю его критиканом. Он вечно возражает против каких-то действий в пьесе, что, конечно, не внушает мне симпатии к нему.

— Разумеется.

— Думаю, ему известно о том, кто такой юный Уильям.

Аллейн вынул из кармана сложенный лист бумаги, развернул его и показал Перегрину.

— Это оставили на столе в кабинете Уинтера Морриса, отпечатав на стоящей там машинке.

Перегрин взглянул на листок.

— Да, — сказал он, — Уинти мне рассказал.

— Вы догадались, кто это сделал?

— Да. Думаю, да. Баррабелл. Это всего лишь догадка, но он был в театре в тот момент. Я решил, что это вполне в его духе.

— Вы так и сказали Уинтеру?

— Да. Уинти говорит, что он отлучался в туалет. Это был единственный момент, когда в кабинете было пусто — примерно пять минут. Из кабинета в фойе выходит окно. Любой мог заглянуть в него, увидеть, что кабинет пуст и сделать это.

— Фамилия одной из жертв Харкорта-Смита была Баррабелл. Мюриел Баррабелл. Банковская служащая. Она была обезглавлена.

— Вы думаете…

— Придется выяснить, — сказал Аллейн. — Но даже если и так, это не дает ему мотива для убийства Макбета.

— И нам совершенно ничего не известно о его связях с бедным сэром Дугалом.

— Нет.

— В то время как Саймон Мортен… — Перри умолк.

— Да?

— Ничего. Звучит так, будто я что-то скрываю. Я лишь собирался сказать, что Саймон вспыльчив и что он подозревал Дугала в ухаживаниях за леди Макбет. Она поговорила с ним и опровергла эти домыслы.

— У него не было возможности сделать это. Он гнался за Макбетом со своим тупым мечом. Ему пришлось бы заменить его на настоящий клейдеамор, с которого надо было предварительно снять бутафорскую голову, при этом его жертва должна была наблюдать за его действиями, ничего не предпринимать, а потом послушно наклониться, чтобы получить удар по шее.

— А Гастон?

— Прежде всего, время. Я сам проделал эту пантомиму и сильно выбился из хронометража. А что еще более убедительно, Гастона видели король и Нина Гэйторн, а также другие актеры, готовившиеся выйти на поклон. Он с ними разговаривал в то время, когда происходило убийство. Он прошел в левый угол сцены и взял клейдеамор в последний момент, когда появился Макдуф, и он последовал за ним.

Перегрин развел руками.

— Гастон Сирс отпадает, — сказал он. — Мне кажется, я на самом деле и не думал, что он это сделал, но я рад, что это подтвердилось. Кто остается?

— Без алиби? Баррабелл. Рабочие сцены. Лорды. Леди Макбет. И прочие, и прочие.

— Я лучше вернусь к парням. Они там пытаются принять какое-нибудь решение.

Аллейн взглянул на часы.

— Десять минут третьего, — сказал он. — Если они ничего не решили, то я бы предложил им поспать. Актеры должны прийти на репетицию?

— В четыре часа дня, бедняги.

— Это, конечно, не мое дело, но я не думаю, что вам стоит продолжать играть «Макбета».

— Нет?

— Правда рано или поздно станет известна. Возможно, это произойдет довольно быстро. Вы получите реакцию ужаса, множество нездоровых спекуляций и тот сорт огласки, который станет оскорблением для прекрасной постановки.

— Ох.

— Будет суд — мы надеемся, что будет. Ваших актеров будут донимать журналисты. Вполне возможно, что всплывет дело Харкорта-Смита, и тогда юный Уильям окажется загнанным в угол, а таблоиды будут самым ужасным образом интерпретировать его поведение. Его и его мать будут безжалостно преследовать.

— Это может случиться, как бы мы ни поступили, — печально сказал Перегрин.

— Разумеется. Но в гораздо меньшей степени, если вы решите не продолжать играть эту пьесу.

— Да, конечно.

Перегрин встал и пошел к двери.

— Я поговорю с ними об этом, — сказал он. — Спокойной ночи, Аллейн.

— Спокойной ночи, дорогой мой.

Перегрин вернулся домой в четвертом часу утра. Он налил себе большую порцию виски с содовой, сделал бутерброд, а потом тихонько поднялся в спальню.

— Привет, — сказала Эмили. — Можешь не красться на цыпочках. Я проснулась, когда ты открыл переднюю дверь.

Он включил лампу у кровати.

— Что случилось? — спросила она, увидев его лицо.

— Разве Криспин тебе не рассказал?

— Он только сказал, что произошел несчастный случай. Потом, наедине, он сказал, что Робин ничего не понял. Криспин не уверен, понял ли что-то он сам.

— Робин расстроен?

— Ну ты ведь знаешь, какой он.

— Замолчал?

— Да.

— Лучше мне все тебе рассказать, — сказал Перегрин.

Так он и поступил.

— Ох, Перри, — прошептала она, — какой ужас.

— Да.

— Что вы будете делать? Продолжать?

— Думаю, нет. Пока не решили. Аллейн указал нам на то, что может случиться.

— Неужели тот самый мистер Аллейн? — воскликнула она.

— Да, тот самый. Он был в зрительном зале прошлым вечером. Теперь он старший суперинтендант. Очень важный.

— И все такой же милый?

— Да. Никого не арестовали. Я пойду взгляну на мальчиков?

— Час назад они оба спали. Пойди.

Перегрин тихонько прошел через коридор и открыл двери в комнаты сыновей. В обеих раздавалось ровное дыхание.

Он вернулся в спальню.

— Крепко спят, — сказал он жене.

— Хорошо.

— Господи, как я устал, — сказал он, поцеловал ее и заснул.

— Полагаю, я должен сиять от радости и благодарности, — сказал Перегрин, — но боюсь, у меня не получится. Они все отличные люди, но мастера перекладывать ответственность на чужие плечи так, словно оказывают тебе любезность.

— Вам предоставили полную свободу действий, и, если ваше решение обернется полной неудачей, вы окажетесь в уязвимом положении, а они все будут деликатно повторять, что они всегда знали об ошибочности такого решения, — заметил Аллейн.

— Именно так.

— Если это вас утешит (хотя я знаю, что нет), я знаком с подобной тактикой.

— Так почему не предоставить им решать? Почему бы мне не сказать: в нынешних обстоятельствах мне кажется, что следующую пьесу должен ставить кто-то другой, менее близко связанный с «Дельфином»? Видит бог, это правда.

— Да?

— Но тогда я бы счел, что отрекаюсь от них. — Он с силой сунул руки в карманы. — Я привязан к ним. Мы вместе отправились в путешествие и вышли к золотым пескам. Мы нашли «Макбета». Это прекрасное чувство. Было прекрасным. А вы продвинулись в расследовании?

— Думаю, немного. Недостаточно, даже близко недостаточно для того, чтобы кого-то арестовать.

Перегрин что-то теребил в кармане. Его пальцы сомкнулись и извлекли на свет потертую черную фигурку, размахивающую погнутым мечом.

— Где вы это нашли? — спросил Аллейн.

— Это один из солдатиков моих сыновей — крестоносец. Его нашел Уильям.

— Уильям?

— Смит. Он провел сегодняшний день у нас дома. Они с Робином ровесники, и отлично поладили, играя с электропоездом. Этот солдатик был пассажиром, которого забрали с поезда в Кру. Он сказал, что ранен, но должен быть в театре к семи. Я прямо-таки вздрогнул: он весь черный и с похожим на клеймор мечом — совсем как сэр Дугал. Только они называли его Сирсом. Поразительно, как иногда ведут себя дети, понимаете? Уильям не знал, что произошло в театре, но он догадался, что сэр Дугал мертв. Робин не знал или не был уверен насчет обезглавливания, хотя и очень расстроился, когда все это случилось. Я это понял, но он не задавал никаких вопросов, а тут устроил из этого игру.

— Поразительно, — сказал Аллейн. — Могу я взглянуть на крестоносца?

Перегрин протянул ему фигурку.

— Это мог бы быть сэр Дугал, или Баррабелл, или Сирс, или кто угодно, — сказал он. — Для Саймона Мортена он недостаточно высок. И в шлеме с забралом, конечно.

— На нем не было забрала. И в любом случае…

— Нет. В любом случае все это лишь случайное совпадение. Уильям выудил его из целой коробки потрепанных крестоносцев.

— И назвал его как? Сирсом?

— Не совсем. То есть он стал Сирсом. Они забрали его в Кру. До этого Уильям сам был Сирсом, когда позвонил на станцию и попросил, чтобы поезд сделал экстренную остановку. Он сказал… Черт, что же он тогда сказал? Что он ранен и должен быть в «Дельфине» к семи часам. Именно тогда Уильям достал эту штуку из коробки и посадил в поезд. Это была настоящая неразбериха. Они гудели, свистели, кричали и меняли сюжет. Уильям все время задыхался и ловил ртом воздух.

— Задыхался? Как будто он бежал? — спросил Аллейн.

— Да, вроде того. Кажется, он сказал что-то насчет попыток не дышать так. Не уверен. Он сказал, что это астма, но Сирс не выдает себя, потому что он актер. Однако в одном я уверен.

— И в чем же?

— Они избавились от всех чувств, которые испытывали по поводу этого события, превратив всё в игру.

— Мне кажется, это добротная психология, — сказал Аллейн. — Но я ведь не психолог. Однако я понимаю, почему Робин назвал эту штуку Сирсом.

— Почему?

— Он ведь был в театре. Он видел, как настоящий Сирс выносит голову. Ассоциация образов.

— Кажется, я понимаю, о чем вы, — неуверенно сказал Перегрин. — Ну что ж, надо мне идти в кабинет и попросить, чтобы напечатали объявление о прослушивании. А вы чем займетесь?

— Будем доводить дело до конца.

— Удачи вам, — сказал Перегрин.

Он спрыгнул в оркестровую яму и пошел через зал по центральному проходу. Двери открылись и закрылись за ним.

Аллейн просмотрел свои записи. Есть ли связь, спросил он себя. Имеет ли автор этих гадких шуток какое-то отношение к обезглавливанию явно безобидного звездного актера, или он действовал, потакая своим собственным ужасным склонностям? Кто он? Брюс Баррабелл? Почему его коллеги-актеры и Перегрин Джей так уверены, что он и есть шутник? Просто потому, что он им не нравится, и потому что он кажется единственным человеком, способным на такие мрачные шутки? Но зачем ему было это делать? Надо бы мне выстрелить наудачу и попытаться это выяснить. Он заглянул в свои записи. «Красное Братство». Хм. Дурацкое маленькое общество, но они есть в списках, а значит и он, так что вперед.

Он пошел в коридор, где располагались гримерные, и дошел до той, которую делили Баррабелл и Мортен. Он остановился и прислушался. Ни звука. Он постучал, и прекрасный голос ответил: «Войдите».

Брюс Баррабелл сидел перед зеркалом. Включенный свет придавал неоправданную яркость тусклой и пустой комнате. Весь грим был сложен в старую коробку из-под сигар, перетянутую двумя резинками и уложенную в чемодан. Использованные полотенца для грима аккуратно скатаны и уложены в бумажный пакет, халат тускло-красного цвета уложен на дно того же чемодана с наклейками на русском языке. Поверх вещей лежала программка, несколько страниц с обзорами пьесы и небольшая коллекция открыток и телеграмм. На столике валялись смятые салфетки.

Вещи Саймона Мортена были упакованы в залепленный многочисленными ярлыками чемодан, запертый и стоящий на полу у двери. Неописуемый запах грима все еще висел в воздухе безжизненной комнаты.

— А, мистер Аллейн, — с чувством сказал Баррабелл. — Добрый вечер. Я могу вам чем-то помочь? Я тут навожу порядок, как видите. — Он обвел рукой печальную комнату. — Садитесь же, — пригласил он.

— Спасибо, — сказал Аллейн. Он сел на второй стул и открыл свое досье. — Я проверяю все показания, — сказал он.

— Ах да. Надеюсь, с моими все в порядке.

— Я тоже на это надеюсь, — сказал Аллейн. Он медленно перелистывал бумаги, пока не дошел до показаний мистера Баррабелла. Он смотрел на этого человека и видел двоих: Банко, который так красиво произносил серебряным голосом «На небе бережливо все свечи погасили», и неестественно бледного актера со светлыми глазами, у которого слегка дрожали руки, когда он закурил.

— Простите. Вы курите? — обворожительно спросил он, протянув свои сигареты.

— Нет, благодарю вас. Не курю. Эти розыгрыши, которые происходили во время репетиций. Я вижу, что вы назвали их «школьными мистификациями», когда мы спросили вас об этом.

— Правда? Я не помню. Но думаю, именно этим они и являлись, не так ли?

— Две крайне реалистичные отрубленные головы? Это должен был быть весьма закаленный школьник. Вы кого-то подобного имели в виду?

— О нет. Нет.

— Например, того, кто состоит в труппе мистера Уильяма Морриса?

Последовала пауза. Губы Баррабелла шевелились, повторяя эти слова, но совершенно беззвучно. Он слегка покачал головой.

— В деле Харкорта-Смита была жертва, — продолжил Аллейн. — Банковская служащая по имени Мюриел Баррабелл.

Он ждал. Где-то дальше по коридору хлопнула дверь, и мужской голос сказал: «В актерском фойе, дорогая».

— Она была вашей сестрой?

Молчание.

— Вашей женой?

— Никаких комментариев.

— Вы хотели, чтобы мальчика уволили?

— Никаких комментариев.

— Эти розыгрыши должны были приписать ему. И все они связаны с отрубленными головами. Как преступления его отца. Даже голова крысы. Мы должны были подумать, что мальчик безумен, как его отец. Избавьтесь от него, он безумен, как его отец, это передается по наследству.

Снова долгое молчание.

— Она была моей женой, — сказал Баррабелл. — Я в тот момент даже не знал, что случилось. Я не получил их письмо. Его обвинили в убийстве другой женщины. Поймали на месте преступления. Я был на длительных гастролях в России с труппой «Левые Актеры». Когда я вернулся, все уже закончилось. Она была такая красавица, вы не представляете. И он сотворил с ней такое. Я заставил их мне рассказать. Они не хотели, но я настаивал, и в конце концов они рассказали.

— И вы решили отомстить совершенно здоровому ребенку?

— Откуда вы знаете, что он совершенно здоров? Как можно ждать от меня, что я буду играть с ним в одной труппе? Я хотел получить эту роль. Я хотел работать в «Дельфине». Вы воображаете, что я могу делать это, когда среди актеров находится отродье убийцы? Это чертовски маловероятно, — сказал Баррабелл и издал что-то вроде смешка.

— Итак, вы дошли до точки. Все изощренные попытки подставить Уильяма ни к чему не привели. А потом внезапно и необъяснимо случилось настоящее, ужасное преступление: обезглавили сэра Дугала. Как вы это объясните?

— Никак, — сразу ответил он. — Я ничего об этом не знаю. Ничего. Если не считать его тщеславия и того, что он принял этот глупый титул, он был довольно безвредным человеком. Типичный герой-буржуа; может быть, именно поэтому у него так хорошо получалась роль Макбета.

— Вы рассматриваете пьесу как антигероическую демонстрацию буржуазного образа жизни? Ее можно так интерпретировать?

— Разумеется. Если вам хочется выразиться именно так. Дело в мотиве Макбета. В финальном жесте отчаяния. И они оба сломались от этого напряжения.

— И вы в самом деле в это верите?

— Разумеется, — повторил он. — Конечно, наше прочтение, как обычно, было идиотским. Возьмите концовку: «Да здравствует Шотландии король». Другими словами, «да здравствуют прежние приемлемые стандарты. Прежние награды и прежняя раздача денег и титулов». Мы, конечно, все это вырезали. А окровавленная голова Макбета смотрела в лицо молодому Малькольму. Занавес, — сказал Баррабелл.

— А вы обсуждали пьесу с вашими политическими соратниками на собраниях «Красного Братства»?

— Да. Но не в подробностях. Больше в шутку.

— В шутку? — воскликнул Аллейн. — Вы сказали «в шутку»?

— Ну, мрачноватая шутка, конечно. Мы собираемся каждое воскресенье по утрам. Вам стоило бы прийти. Я проведу вас по своему пропуску.

— А вы говорили об убийстве?

— О да. Обсуждали, кто бы мог это сделать.

— И кто же это сделал?

— Меня не спрашивайте. Я же этого не знаю.

Аллейн подумал: а он не так сильно напуган сейчас. Он дерзит.

— Вы уже подумали о будущем, мистер Баррабелл? Что намереваетесь делать дальше?

— Еще не решил. Говорят, «Левые Актеры» снова отправляются на гастроли, но я ведь думал, что проведу долгий сезон здесь.

— Разумеется. Пожалуйста, прочтите показания, и, если все верно, подпишите. Обратите особое внимание вот на это место, хорошо?

Его указательный палец уперся в отпечатанный текст.

— Вас спросили, где вы были между последней речью Макбета и эпитафией Старого Сиварда сыну. Здесь сказано: «В гримерной и в центральной кулисе левой части сцены в ожидании выхода на поклон». Вы не могли бы сказать точнее? — спросил Аллейн.

— Я даже не знаю, каким образом я могу это сделать.

— Когда вы вышли из гримерной?

— Нас вызвали по внутренней связи. Они могут сказать вам, в какое время это было. Я натянул голову призрака и плащ и вышел.

— Вы кого-нибудь встретили по дороге?

— Встретил? Не совсем. Я помню, что шел следом за королем и Макдуфами — матерью и сыном. Не знаю, шел ли кто-нибудь за мной. И где были остальные «трупы».

— И вы были один в гримерной?

— Да, мой дорогой суперинтендант Аллейн. Совершенно один.

— Благодарю вас. — Аллейн сделал дополнение к показаниям и предложил Баррабеллу свою ручку. — Прочтите и подпишите, пожалуйста. Вот здесь.

Баррабелл прочел. Аллейн написал: «Подкрепляющие доказательства: отсутствуют». Он подписал бумагу.

— Спасибо. — Аллейн встал и вышел.

В коридоре он столкнулся с Рэнги.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я собираю подписи под показаниями. Вам удобно подписать ваши сейчас?

— Конечно.

— Где ваша комната?

— Вон там.

Он повел Аллейна туда, где коридор сворачивал налево и гримерные были побольше.

— Со мной там Росс, Леннокс и Ангус, — сказал Рэнги. Он подошел к угловой двери и открыл ее. — Никого, — сказал он. — Боюсь, у нас тут некоторый беспорядок.

— Неважно. Я вижу, вы собрали вещи.

Рэнги освободил для Аллейна стул, а сам сел на другой.

— Вы прекрасно играли, — сказал Аллейн. — Это была блестящая идея — использовать позы, которые принимают маори; все тело просто излучает зло.

— Я все время думаю, стоило ли мне это делать. Не знаю, что сказали бы на это строгие старейшины. Это казалось подходящим для пьесы. Мистер Сирс одобрил. Я думал, он сочтет все это чушью, но он сказал, что эзотерические верования по всему миру тесно связаны между собой. Он сказал, что все, или по крайней мере, большинство ингредиентов в зелье перечислены правильно.

— Уверен, что вы правы, — сказал Аллейн. Он заметил, что на шее Рэнги носит на льняном шнурке тики — нефритовый амулет в виде человеческого эмбриона. — Это для защиты? — спросил он.

— Он передается в моей семье уже много поколений.

Смуглые пальцы погладили амулет.

— Правда? Вы ведь христианин? Простите, я немного запутался…

— Да, понимаю. Да. Наверное, христианин. Мормонская церковь. Она очень популярна у моего народа. Но они не навязывают мормонство в полной мере — никакого многоженства, и они не слишком требовательны по части наших старых верований. Наверное, в повседневной жизни я больше белый человек, чем маори. Но когда доходит до… до того, что случилось здесь… Это накатывает, как волны Тихого океана, и я полностью становлюсь маори.

— Это я понимаю. Что ж, все что мне нужно — ваша подпись под показаниями. Вам задавали мало вопросов, но я хотел бы попросить вас о помощи вот в чем. Само убийство произошло между финальным поединком Макбета и выходом на сцену Малькольма. Те из вас, кого не было на сцене, вышли из гримерных. Там были вы — три ведьмы, мертвые Макдуфы, король и Банко в маске и плаще. Правильно?

Рэнги прикрыл свои большие глаза.

— Да, — сказал он, — правильно. И мистер Сирс. Он был с нами, но, когда момент его выхода приблизился, он перешел на левую сторону сцены с Макдуфом, чтобы подготовиться к финальному выходу.

— Кто-нибудь шел за вами?

— Две другие ведьмы. Мы шли рядом.

— Кто-нибудь еще?

— Не думаю.

— Уверены?

— Да, — твердо сказал Рэнги. — Вполне уверен. Мы были последними.

Он внимательно прочел показания и подписал их. Возвращая бумагу Аллейну, он сказал:

— Не годится связываться с подобными вещами. Это осиное гнездо, которое лучше не ворошить.

— Мы не можем оставить убийство безнаказанным, Рэнги.

— Наверное, нет. И все равно. Он насмехался над табу — над запрещенными вещами. Мой прадед знал, что с этим делать.

— Да?

— Он отрубал такому человеку голову, — энергично сказал Рэнги. — И съедал его.

В наступившем молчании зазвучал громкоговоритель внутренней связи.

— Актеров просят собраться в актерском фойе. Администрация сделает объявление. Спасибо.

Аллейн обнаружил Фокса в актерском фойе.

— Закончили? — спросил он.

— У меня собраны все показания, кроме тех, что у вас, конечно. Они особенно помогли. Есть кое-что, что заметил король. Он говорит… сейчас… а, вот. Он говорил, что заметил, что Сирс тяжело дышал, пока ждал с ними финального выхода. Он что-то сказал по этому поводу, и Сирс постучал себя по груди и нахмурился. Он торжественно сдвинул брови и сказал: «Астма, дорогой, астма. Ничего страшного!» Вы разве не рассматриваете его как возможного убийцу?

— Да. В духе Винсента Крамльса[132]. Должно быть, этот массивный клейдеамор был для него тяжелой ношей.

— Я тоже так думаю. Бедняга. А вот и администрация. Предоставим им слово.

Они сложили показания в портфели и незаметно устроились на стульях у стены.

Члены правления прошли через зрительный зал и сцену через суфлерскую будку, а оттуда вошли в актерское фойе. Вид у них был необычайно торжественный. Старший попечитель сел за стол посередине, а Уинтер Моррис с краю.

— Боюсь, — сказал старший попечитель, — что стульев на всех не хватит, так что воспользуйтесь теми, что есть. А, вот несут еще.

Рабочие сцены внесли стулья из гримерных. Последовали взаимные проявления любезности. Три дамы заняли диван. Саймон Мортен встал позади Мэгги. Она обернулась, чтобы что-то ему сказать, и он положил руку ей на плечо и склонился к ней с видом собственника. Бледный Гастон Сирс в темном костюме стоял в стороне, сложив на груди руки, словно носовая фигура корабля, принесенная сюда по такому случаю. Уильям и его мать стояли в глубине комнаты. Брюс Баррабелл занял одно из кресел. Рэнги и девушки стояли вместе у дверей.

А у самой стены тихонько сидели рядом Аллейн и Фокс, которые, надо полагать, рано или поздно должны были предъявить кому-то из труппы обвинение в убийстве главного актера путем обезглавливания.

Старший попечитель произнес свою часть обращения. Он не задержит их надолго. Все они глубоко потрясены. Они имеют право как можно раньше узнать о решении, принятом правлением. Обычная процедура передачи главной роли дублеру не состоится, так как решено, что продолжение постановки окажет слишком большое давление на труппу и на зрителей. Было трудно принять это решение, поскольку постановка имела огромный успех. Однако после долгих мучительных размышлений было решено возобновить постановку «Перчатки». Актеры на главные роли уже назначены. Если они посмотрят на доску объявлений, то найдут там их фамилии. На четыре хорошие роли все еще никто не назначен, и мистер Джей будет рад всем, кто пожелает попробоваться на них. Репетиции начнутся на следующей неделе, то есть через неделю, считая от завтрашнего дня. Пусть актеры зайдут вечером в администрацию, и мистер Моррис выплатит им жалованье за «Макбета». Он благодарит их всех за проявленное терпение и просит на минуту встать, чтобы почтить память сэра Дугала Макдугала.

Они встали. Уинтер Моррис взглянул на часы. Эта минута казалась бесконечной; раздавались странные тихие звуки — вздохи, приглушенный удар, телефонный звонок, чей-то мгновенно замолчавший голос; и никто на самом деле не думал о сэре Дугале, кроме Мэгги, боровшейся со слезами. Уинтер Моррис сделал решительный жест, и молчание закончилось.

— Прошу прощения, господин председатель. Прежде чем мы разойдемся…

Это был Брюс Баррабелл.

— Как представитель актерского профсоюза я бы хотел передать принятые выражения соболезнования и сказать, что сделаю необходимые запросы от вашего имени касательно того, какие действия должны быть предприняты в столь необычных обстоятельствах.

— Благодарю вас, мистер Баррабелл, — нервно сказал старший попечитель.

Он и его коллеги сдержанной процессией проследовали на выход через служебную дверь. Актеры поднялись на пустую сцену и собрались вокруг доски объявлений.

— Канцелярия сейчас откроется, дамы и господа, — сказал Уинтер Моррис и поспешил туда.

На зеленой доске висело объявление, отпечатанное на фирменном бланке театра.

К утру понедельника в театре почти не осталось следов «Макбета». Блоки декораций, казавшиеся из зала монолитными, но на самом деле беззвучно вращавшиеся, чтобы показывать разную обстановку, разобрали и прислонили к стенам. Скелет сняли с виселицы и унесли в комнату для хранения реквизита, оставив на нем его неприглядные лохмотья. Каждый дюйм сцены тщательно вымыли, и теперь она пахла дезинфицирующим средством. В вестибюле старые афиши «Макбета» заменили на рекламу новой пьесы; из огромных рам в фойе вынули фотографии актеров. Фотографию Макбета в полный рост свернули и убрали в картонный футляр, который спустили в подвал. В книжном киоске убрали в коробки большую часть того, что стояло на витрине; программки рассовали по мусорным мешкам.

Раз, два, продано, подумал маленький Уинтер Моррис. Это была прекрасная постановка.

Гримерные стояли пустые и чисто вымытые — все, кроме гримерной главной звезды, которая оставалась запертой и нетронутой (если не считать визита полиции) с тех пор, как сэр Дугал Макдугал вышел из нее в последний раз. Его адвокаты уведомили театр о том, что пришлют людей, чтобы забрать его вещи. Табличку с его именем с двери сняли.

Первая репетиция новой пьесы была назначена на утро вторника. Актеры взяли выходной, чтобы справиться с отсроченным шоком. Нина в своей крохотной квартирке говорила себе, что пагубная сила «Макбета» теперь удовлетворена, и дала себе торжественное обещание не говорить о пьесе в театре. Она, разумеется, была очень расстроена, и ей страшно хотелось узнать, кто совершил убийство, но она по-прежнему придерживалась своих суеверий и была даже немного взволнована тем, что оказалась настолько права в своих заявлениях. У них не осталось никаких аргументов, торжествующе думала она.