«La Grande Armée»[1] покидала разграбленную и дымящуюся Москву. То, что уцелело после первого пожара, по приказу императора было взорвано. Под церковь Усекновения главы Иоанна Предтечи, храм Ивана Великого, многие другие здания был свезен порох из московских арсеналов, но в суматохе внезапного выступления сделать все как следует не вышло. Взрывами была уничтожена до основания Водовзводная башня, частично – Никольская, Безымянная и Петровская. Рухнула и часть кремлевской стены, а вот колокольня Ивана Великого устояла. Тогда Наполеон повелел предать огню все, что не разрушилось при взрывах.

Старая столица вновь пылала, а из нее колоннами шагали старая и молодая гвардия, топала следом обычная пехота, не удостоившаяся чести именоваться гвардейской, рысью шла кавалерия: кирасиры, драгуны, уланы и гусары; катили в колясках генералы и маршалы. Наполеон и его армия покидали негостеприимную русскую столицу. Вместе с ними уезжали и штатские: французские купцы и рестораторы, владельцы модных магазинов, актеры и парикмахеры, гувернеры и модистки, коих в Москве до войны обреталось бесчисленное множество. Для них в свое время далекая Россия представлялась сказочным Эльдорадо, и они стремились в эту страну в надежде разбогатеть. Кому-то удалось сколотить капитал, кто-то разорился и опустился на самое дно, но большинство так или иначе пристроились и были довольны жизнью. Сейчас те из них, которые остались в Москве после бегства ее жителей и приветствовали приход французов, загорелись желанием вернуться на историческую Родину. Публика побогаче двигалась в экипажах – разномастных каретах, ландо, колясках, кативших по три-четыре в ряд. Те, кто победнее, тащились на реквизированных у местных крестьян телегах, а то и вовсе топали на своих двоих, навьюченные нажитым непосильным трудом, но чаще награбленным у москвичей скарбом.

Среди богатых экипажей выделялась роскошная карета знаменитой Мари-Роз Обер-Шальме. Французская эмигрантка, некогда сбежавшая из Франции от революции, сумела за двадцать лет сколотить в России огромный, полумиллионный капитал. Мари-Роз принадлежал самый модный (и самый дорогой) магазин престижных французских товаров в Глинищевском переулке[2]. Последние парижские наряды, ткани, севрский фарфор и другие предметы роскоши. Цены там были такие, что москвичи прозвали хозяйку «Обер-шельмой». С приходом в Москву «La Grande Armée» «Обер-шельма» окружила заботой Наполеона: следила за его питанием и бытом, давала советы, как вести себя с русскими. И вот теперь убегала, понимая, что в России за такое по головке не погладят.

Если колонны отступавшей гвардии Великой армии еще походили на войска, то остальные полки, бригады и дивизии напоминали орду, возвращающуюся из набега. Грабители тащили добычу. Тюки с награбленным заполняли телеги, вьюки лошадей, зарядные ящики артиллерии, из которых безжалостно выбросили ядра и картечь. Походные кузни лишились наковален, инструментов, гвоздей и подков. Их место заняли меха, которых в старой русской столице оказалось особенно много[3], одежда из дорогих тканей, серебряная и фарфоровая посуда. Мешки с награбленным висели даже на стволах пушек. Рядовые солдаты и унтер-офицеры несли добычу на плечах. Самые предусмотрительные использовали для этого ручные тележки, которые толкали русские, понужденные к тому угрозой расправы. Часть солдат, которым не досталось тележек, не мудрствуя лукаво, погрузили на плечи захваченных рабов поклажу и теперь просто шагали рядом, подгоняя носильщиков.

Добыча была столь богатой, что солдаты, тащившие ее сами, сгибались от тяжести. Многие понимали, что не донесут, но бросить награбленное было выше их сил. Поэтому кряхтели, стонали, но упорно шагали вперед.

Шли весело. Солдаты горланили песни, штатские улыбались. Некоторые семьи богатых купцов вырядились как на пикник: женщины надели шелковые капоры, роскошные платья и белые башмачки. Октябрь 1812 года выдался необычно теплым, и ландо ехали с открытым верхом, позволяя окружающим все это богатство разглядеть. Несмотря на отступление, никто не горевал. Сгоревшая на три четверти, оставленная населением, мрачная и негостеприимная Москва надоела всем. В ней было море выпивки – уехавшие дворяне оставили погреба, полные вина. Хватало сладостей – в частности, сахара. Но в погребах и кладовых было мало муки, а следовательно – и хлеба. Рядовые пехотинцы и кавалеристы видели его нечасто. Впрочем, не горевали: в Смоленске ждут магазины[4] с провиантом, где честно сражавшиеся солдаты получат хлеба сполна. Зато ранцы и мешки полны добычей, а с ней храброму французу сам черт не страшен. Тем более что черта нет, как и бога – их отменила революция, и это подтвердили ученые Института Франции[5].

Никто из этих людей – певших, улыбавшихся, отпускавших задорные шутки – не представлял, что столь яростно отрицаемый ими Бог уже пометил большинство из них своей печатью. Что подавляющему большинству из этой орды жить осталось от силы месяц, многим – и того менее. Часть солдат и офицеров погибнут в боях, и этим, можно сказать, повезет. Другие попадут в плен. Счастливчики – к русской армии, и у этих будет шанс выжить. Небольшой, но все же. А вот у тех, кого захватят партизаны… Крестьяне разобьют им головы дубинами и топорами, и это действо будет происходить на глазах ждущих своей очереди пленников под веселые крики и пляски победителей[6]. Однако большинство французов умрут от ран и болезней, голода и холода. Солдаты и офицеры, штатские – мужчины, женщины и дети – все они сгинут еще до зимы, в том числе и знаменитая «Обер-шельма». Богатство не спасет ее от тифа. Смерть пришельцев станет долгой и мучительной – на обочине дороги, на бивуаке у костров в открытом поле или в ледяных, ими же разоренных избах. Так веселившая их сердца добыча будет безжалостно брошена, а самым желанным сокровищем станет заплесневелый сухарь или похлебка из мерзлой конины.

Однако никто из отступавших французов и их союзников этого пока не знал. Орда весело шла навстречу своей гибели…

Голоса Сары Брайтман[8] и Андреа Бочелли[9], слившись, зазвучали мощно и томительно сладко. Я отчетливо видел огромную сцену на открытом воздухе, оркестр и дирижера. Певцы умолкли, вступили струнные, а потом – и другие инструменты, Сара и Андреа вновь поднесли к губам микрофоны, и их чистые, сильные голоса завершили прекрасную, так любимую мной балладу. Все это было так чудесно, что я заплакал от умиления и… проснулся. Открыв глаза, некоторое время лежал, не понимая, где я, и почему вместо белого потолка моей комнаты в общежитии над головой колышется какая-то парусина, да еще натянутая под углом. И только спустя несколько мгновений пришло осознание: я не дома, лежу в палатке на матрасе, набитом соломой, укрывшись подаренной мне казаками косматой буркой. И на дворе октябрь 1812-го, а не 2019 год. Нахожусь я не в Могилеве, Республика Беларусь, а в военном лагере Русской армии близ села Тарутино, Российская империя.

Однако только что завершившийся сон был настолько ярким и реалистичным, а музыка и голоса певцов столь живыми, что я поначалу прогнал эту мысль. Этого не могло быть! И все, что случилось ранее: смертельное ДТП с каретой скорой помощи на въезде в Могилев, мое перемещение в прошлое, отступление с русской армией, сражения под Смоленском и Бородино, поездка в Петербург, встречи и беседы с Александром I, последующее возвращение в Тарутинский лагерь – не больше чем видение. Бывают сны, в которых проживаешь иную жизнь, причем настолько яркую и насыщенную событиями, что по пробуждении долго не можешь понять, кто ты и где находишься на самом деле.

Я поднял руку и потрогал косой потолок. Пальцы ощутили грубую, толстую ткань. Словно подтверждая реальность осязания, снаружи пропела труба, и послышались зычные голоса дежурных унтеров, проводивших побудку: «Всем вставать! Умываться, бриться, костры жечь, кашу готовить!» Пространство за палаткой наполнилось голосами, топотом ног и звяканьем амуниции. Разочарование было столь велико, что я едва не заплакал снова, но загнав этот порыв далеко внутрь, заставил себя собраться. Не время распускать сопли – слюнтяи на этой войне не выживают.

Отбросив бурку, я сел и натянул сапоги, затем, встав, накинул мундир. Октябрь 1812 года выдался необыкновенно теплым, но ночи стояли прохладные, так что спал я в рейтузах и шерстяных носках. Последние притащил денщик – купил у маркитанта сразу несколько пар. Кстати, о денщике…

– Пахом! – позвал я, выбравшись наружу.

– Здеся я, ваше благородие! – отозвался денщик, показываясь из-за палатки с котелком в руках. Одет в серый суконный мундир, на голове фуражная шапка. Нестроевым егерская форма не положена. – За водой ходил. Прикажете умываться?

– И бриться тоже, – кивнул я, наклоняясь и подставляя сложенные ковшиком ладони.

Ледяная ключевая вода прогнала остатки сна, как и сожаление о не воплотившейся надежде оказаться в своем мире. К черту! Я здесь и должен быть тем, кем меня знают окружающие. Капитаном Руцким, командиром батальона егерей, лекарем, певцом и музыкантом. Кавалером ордена Святого Георгия четвертого класса и знака Военного ордена. Это вам не хухры-мухры.

После умывания Пахом сбегал к кострам за горячей водой и ловко побрил меня. Рука у него легкая, остро заточенное лезвие так и порхает, нежно соскребая щетину с моего лица. Денщик стер полотенцем остатки пены и освежил гладкую кожу одеколоном, плеснув его в ладонь из немаленькой бутылки. Откуда в Русской армии 1812 года одеколон? Оттуда, в смысле – из Франции. Eau de Cologne называется. Трофей, купленный у казаков. В Тарутинском лагере чего только нет: от оружия до нижнего белья, причем даже дамского. Многим торгуют маркитанты, но и казаки активно сбывают трофеи, надо только знать места. Пахом знает. После того, как французы, захватившие меня в плен под Москвой, приватизировали наш багаж, денщик активно восстанавливает хозяйство его благородия. Благо, деньги есть – Пахом успел их спрятать от «мусью».

Одеколон приятно пах цитрусовыми. Хорошо. Русский офицер этого времени должен быть слегка пьян, выбрит до синевы и эрудирован от Баха до Оффенбаха. Последний, впрочем, еще не родился, а водочный перегар лучше заменить запахом одеколона. Я же аристократ – ну, типа. Назвался незаконным сыном князя Друцкого-Озерецкого, и все приняли. А поди проверь! Этих князей в белорусских землях – как блох на Барбоске, а мой мифический папахен к тому же жил за границей, где благополучно и скончался, оставив безутешного сына сиротой. Несчастная сиротка против своей воли успел послужить у французов, где к европейским ценностям и приобщился. Это по легенде. Офицеры морщатся, когда я, благоухая одеколоном, захожу в штабную избу полка, но терпят. Дескать, что с него взять, аристократа хренова: набрался у «мусью» дурных привычек, нет бы по-нашему, по-русски, засадить с утра чарку водки и «закусить» рукавом. Шутка. Не пьют в армии с утра. Разве что отдельные личности, вроде атамана Платова, который даже перед Бородинской битвой ухитрился наклюкаться до изумления – да так, что не могли растолкать поутру. После сражения под Бородино Кутузов представил к наградам всех офицеров армии, за исключением Платова и Уварова. Их фланговый кавалерийский рейд в тыл армии Наполеона не принес ожидаемого успеха, хотя и напугал французского императора, заставив того отказаться от намерения бросить в бой гвардию. Сделай это Наполеон, и Кутузов остался бы без армии, вернее, с ее жалкими остатками.

Я застегнул мундир и, поежившись от утреннего холода, присел на кавалерийское седло. Пахом принес кашу в котелке и ломоть хлеба. Обычный солдатский завтрак. Я зачерпнул ложкой горячую, пахнущую дымком гречку, приправленную салом, и бросил в рот. Прожевав, откусил от ломтя. Вкусно! «Как же так! – возмутятся мои современники. – Есть кашу с хлебом! Углеводы с углеводами!» А вот так! Углеводы дают организму много энергии – нужно ли объяснять, что для военного человека она лишней не бывает? Я в армии уже несколько месяцев, и еще не видел ни одного пузатого в мундире. Тут даже генералы стройные. Все постоянно в движении. Единственное исключение – Кутузов, ну, так ему 67 лет, и старик в силу возраста много спит, оттого тучен. Зато, когда бодрствует, мыслит энергично.

Главнокомандующему не позавидуешь. За оставление Москвы на него окрысилась вся Россия, сам царь выразил недовольство. А кому было ее защищать? Остаткам армии? Так это лучший способ их угробить. А нет армии – подымай лапки перед захватчиком. Оставив Москву, Кутузов совершил фланговый марш к Тарутино, причем сделал это так, что французы долго не могли отыскать исчезнувших русских. Сам Наполеон позже назвал этот маневр гениальным. Воспользовавшись передышкой, светлейший дал войскам возможность отдохнуть, пополнил их рекрутами и припасами. Теперь все рвутся в бой: дескать, мы сейчас – ого! Порвем Бонапарта, как Тузик грелку. Счас! Численность армии восстановлена, а вот боеспособность – нет. Опытных солдат и офицеров, павших под Бородино, заменили новобранцы, а от них толку мало.

И с высшим командованием проблема. В Главном штабе – интриги и грызня. Бенигсен[10] пишет царю доносы на Кутузова, мечтая стать главнокомандующим, хотя как стратег – полная бездарь. В моем времени под Бородино он поставил войска русской армии слишком плотно, сделав, по сути, подарок французской артиллерии. Результат – огромные потери. Прямое вмешательство Бенигсена в управление войсками в Бородинской битве кончилось утратой позиций на левом фланге. Идиотизм не лечится, и это показало сражение под Тарутино, случившееся на днях. Им опять командовал Бенигсен. И что? Из четырех колонн русских войск только одна успела к полю боя в назначенный срок. В результате удар по французскому лагерю вышел слабым и нескоординированным, из-за чего большая часть неприятеля успела отступить. В этот раз французами командовал Ней, а не павший под Бородино Мюрат, и он сумел быстро прекратить панику среди не ожидавших нападения солдат и офицеров, прикрылся огнем пушек и отвел войска к Москве. Французы потеряли около трех тысяч человек убитыми, ранеными и пленными и два десятка орудий. Результат получился скромнее, чем в моем мире, хотя и наши потери оказались вдвое меньше. Но даже такая победа воодушевила армию. Умный царедворец Кутузов использовал ее на все сто. Написал победную реляцию царю, представив к наградам всех участвовавших в сражении офицеров, приказал притащить в русский лагерь для всеобщего обозрения трофеи, в том числе пленных. Дескать, смотрите: бьем французов! Боевой дух русской армии воспарил на небывалую высоту. Только светлейший прекрасно понимает, что с неподготовленной армией и с таким начальником Главного штаба он французов не побьет. Если колонны в знакомых местах ухитрились заблудиться, чего ждать на других театрах действия? Оттого он и в моем времени не рвался давать сражение отступавшей армии Наполеона, справедливо полагая, что от голода и холода «La Grande Armée» вымрет скорее, чем от пуль и ядер. Хотя из Петербурга светлейшего торопят и шлют планы предстоящей кампании. Александр I предлагает навалиться на Бонапартия силами трех армий: Западной Кутузова, Южной Чичагова и Северной Витгенштейна. Скоординированным ударом двух последних перерезать супостату пути отступления из России, а затем навалиться всем троим и сделать узурпатору Сталинградский котел. На бумаге выглядит красиво, только как осуществить на практике? Средства связи в этом времени – курьеры на лошадях. Если с Витгенштейном Кутузов может снестись относительно быстро, то до Чичагова посыльным скакать и скакать. Пока привезут приказ, обстановка может кардинально измениться, и Кутузов это прекрасно понимает, хотя царю не возражает, туманно отвечая, что сделает все возможное. Так, по крайней мере, было в моем времени.

Ладно, то забота высокого начальства – не моего, капитанского, ума дело. Весть о том, что французы пойдут на Малоярославец, я до Кутузова довел, и он, вроде, поверил, а вот как поступит, не знаю. Надеюсь, не придется, как в моем времени, биться за жалкий городишко с населением в полторы тысячи человек, заваливая улицы горами трупов. Мне бы со своими проблемами разобраться. По возвращении из Москвы мой полковой командир и друг Спешнев дал капитану Руцкому под начало батальон. Неплохой карьерный рост, если вспомнить, что в своем времени я был сержантом запаса, а здесь начал войну вольным стрелком в егерской роте. Но высокая должность предполагает такую же ответственность. Под моим началом полтысячи человек. Большинство из них – новобранцы из московского ополчения. Строй знают плохо, стреляют – того хуже. Русское егерское учение в этом времени довольно передовое, но требует долгой подготовки. Егерь должен уметь не только метко стрелять и быстро заряжать ружье, но и слаженно действовать в рассыпном строю, парами и в одиночку. И вот как обучить этому в короткий срок? Хотя новобранцы, нужно отдать им должное, стараются. Боевой дух на высоте. Они знают о сгоревшей Москве и том, что там вытворяли французы. Рвутся мстить. Только это нужно умеючи…

– Ваше благородие! Дозвольте обратиться!

Поднимаю глаза от котелка. Передо мной замер солдат в сером мундире и фуражной шапке – новобранцев не успели переодеть в зеленую егерскую форму. Мои тоже в сером ходят, и на пегий строй, когда ветераны и новобранцы стоят вместе, смотреть больно.

– Обращайся.

– Их высокоблагородие подполковник Спешнев приказывают прибыть к нему.

Ага, посыльный.

– Передай господину подполковнику, что непременно буду. Вот только кашу доем.

В глазах солдатика изумление и испуг. В его представлении полковой командир – некто вроде живого бога, чьи повеления следует исполнять немедля, желательно бегом. А тут офицер младше чином позволяет себе… Отсылаю посыльного жестом руки. Это для него Спешнев бог, для меня же – друг и товарищ, хотя и командир, конечно. Ничего срочного у Семена быть не может. Откуда знаю? Так у его избы, которая хорошо видна от моей палатки, царила бы суета. Но таковой не наблюдается, следовательно, и беспокоиться незачем.

Отставляю в сторону котелок. Каши осталось еще много, но я сыт. Остатки Пахом доест – это его порция. Пахом подносит второй котелок с заваренным прямо в нем чаем. Он успел отстояться, листочки осели на дно. Несколько глотков. Чай без сахара, но все равно вкусный. Это не пыль в пакетиках, которую я потреблял в своем времени. За чай маркитанты дерут безбожно, но я не экономлю. Ставлю теплый котелок рядом с тем, в котором каша, – денщик допьет. Пахом подает кивер и перевязь с палашом. Мне, как пехотному офицеру, положена шпага, но я, вспомнив прочитанную в своем времени книгу о приключениях стрелка Шарпа, поручил денщику раздобыть палаш. Герой Корнуэлла[11] выбился в офицеры из рядовых (что, к слову, в Британии великая редкость, в отличие от России) и не умел фехтовать, поэтому и выбрал такое оружие – простое и смертоносное. Из меня тоже фехтовальщик как из песка пуля, вот и озаботился. Пахом поручение выполнил, купив у казаков французский кирасирский палаш модели «XI», то есть с двумя долами на клинке. Сделали их для облегчения оружия, но все равно палаш в железных ножнах весит около трех килограммов. Наплевать – силой меня бог не обидел, да и передвигаюсь я большей часть верхом. Зато клинок перерубает деревце толщиной с мое запястье, если, конечно, ударить наискось – проверял. В бою, если дойдет до рукопашной, придется к месту. Это не шпажонкой тыкать.

В полковой избе, кроме Спешнева, обнаружились несколько незнакомых офицеров в новеньких мундирах, которые при моем появлении вытянулись в шеренгу. Скользнув взглядом по юным лицам – салажня, я бросил ладонь к киверу.

– Здравия желаю, господин подполковник! Командир батальона капитан Руцкий прибыл по вашему приказанию.

– Здравствуйте, господин капитан! – кивнул Семен. – Проходите, знакомьтесь. Командир дивизии прислал нам офицеров на вакантные места в полку, общим числом шесть. Вам, как Георгиевскому кавалеру, предоставляю право выбрать первому. Разрешаю взять троих.

Ага, Паскевич внял нашим просьбам и похлопотал. Ротами в моем батальоне командуют офицеры из унтеров, двое из которых произведены в чин после Бородинской битвы. Службу знают хорошо, но не хватает знаний. Один и вовсе неграмотный. Наличие толкового субалтерна[12], хотя бы одного в роте, лишним не будет.

– Благодарю, господин подполковник, – отвечаю Спешневу и поворачиваюсь к офицерам. – Представьтесь, господа. Начнем с вас, – указываю на правофлангового.

– Прапорщик Козлов!

– Имя, отчество?

– Иван Викторович.

– Полных лет?

– Семнадцать.

М-да…

– Вы? – указываю на следующего.

– Прапорщик Плетнев Георгий Матвеевич, – и тише: – Шестнадцать лет.

Они б еще из детского сада прислали… В солдаты берут рекрутов возрастом от 18 до 35 лет, а вот офицером можно стать и в 12 – это если ваш папа вельможа и ухитрился записать сына в полк ребенком. Я, однако, не предполагал, что детей станут отправлять на войну. Дальнейший опрос подтверждает подозрения: самому старшему из офицеров 18 лет. Подбородки и щеки прапорщиков явно не видели бритвы, зато румянца полно. И вот как с такими воевать?

– Кто из вас, господа, бывал в бою?

Молчат. Ясно.

– Как давно произведены в чин?

– Месяц назад, – отвечает ломким баском Козлов.

– Все?

– Так точно. Мы из одного полка, были унтерами.

Понятно. Обычный путь дворянских сыновей из небогатых семей, Спешев тоже так начинал. Три месяца в унтер-офицерах, после чего первый офицерский чин. Строю и ружейным приемам их обучили – и на том спасибо.

– Кто умеет ездить верхом, поднимите руки!

Ага, все. Для помещичьих детей это норма.

– Кто знает французский?

Глаза в пол. Никто. Ясно: бедному дворянину, особенно в провинции, не на что нанять учителя детям.

– Кто стрелял из штуцера?

Двое. Козлов и Плетнев. После колебания руку тянет коренастый прапорщик с пушком на верхней губе. Тутолмин его фамилия, если не ошибаюсь. Имя и отчество как у Брежнева – Леонид Ильич.

– Что так робко, господин прапорщик? Стреляли или нет?

– Пару раз, господин капитан. Батюшка штуцер сильно берег и не позволял мне брать. Обычно из ружья палил.

– И как?

– На пятьдесят шагов кабана валил одной пулей.

– Так вы у нас охотник?

– Так точно, господин капитан! Сызмальства.

– Кто еще?

Руки тянут Козлов и Плетнев. Ясно.

– Что ж, беру этих троих.

Это я Спешневу.

– Забирайте! – кивает он. – Сами определите, в какой роте кому служить. Подадите мне список.

– Слушаюсь! Разрешите идти?

– Идите.

Наедине мы с Семеном обходимся без официоза. Но сейчас нельзя – молодежь смотрит.

– За мной… – командую, чуть не сказав: «Малышня». – Господа.

В сенях прапорщики подхватывают с пола ранцы, привычно размещая их за спинами.

– Это все ваши вещи? – спрашиваю.

– Так точно, господин капитан! – отвечают нестройно.

Понятно. Беднота.

– Лошадей, как понимаю, нет?

В ответ смущенные улыбки. Глупый вопрос. Верховая лошадь стоит от ста рублей, и это самая неказистая. Вьючная подешевле, но у пацанов и столько нет. У прапорщика жалованье 125 рублей в год, да и эти деньги они увидят не скоро. Жалованье выдают трижды в год, я свое первое получил на днях.

– Дадим. Я не зря спрашивал об умении ездить верхом. У нас конный батальон.

– Как же так? – удивляется Козлов. Он, похоже, самый бойкий из троих. – Нам говорили, что служить будем в обычном егерском полку.

– Полк пехотный, но мой батальон конный. И артиллерия своя имеется. Пять пушек. Слыхали о таком?

Крутят головами. Да, учить их еще и учить.

– Голодны?

– Спасибо, нас накормили, – поспешил Козлов.

– Тогда идемте.

Отвожу пополнение к своей палатке, усаживаю на попону. Сам устраиваюсь на седле.

– Итак, господа. Вакансий у меня в батальоне много. Должности субалтерн-офицеров свободны все. Свободно место младшего офицера при командире батальона. Есть желающие его занять?

Молчат. Ясно: воевать рвутся.

– Что ж, пойдете субалтернами. Уведомляю, что ваши ротные командиры из унтеров. Один из солдатских детей, двое – из крепостных. Из последних один неграмотен. Вы, как понимаю, потомственные дворяне?

Кивают.

– Предупреждаю, что не потерплю пренебрежительного отношения и, тем более, насмешек в отношении ротных командиров. Они стали дворянами, получив чин, но, в отличие от вас, выслужили его кровью. Прошли не одно сражение, бились под Салтановкой, Смоленском и Бородино. Все отмечены знаком Военного ордена. Вам у них еще учиться и учиться. Понятно?

– Так точно, господин капитан! – подскакивает Козлов. – Не сомневайтесь. Мне батюшка, отправляя на службу, говорил: «Унтера слушаться, как отца родного!»

– Мудрый у вас батюшка. Офицер?

– Штабс-капитан. Вышел в отставку, получив ранение под Фридландом. Ногу там потерял.

– Геройский у вас отец. Садитесь, прапорщик.

Козлов, довольно улыбаясь, опускается на попону. Приятно, что отца похвалили.

– Вопросы есть?

– Почему вы спрашивали про штуцера? – интересуется Тутолмин.

– Вы будете из них стрелять.

Парни переглядываются.

– Офицеру не положено, – басит Плетнев и добавляет смущенно: – Вроде.

– В линейной пехоте не положено, но вы прибыли в егерский полк, причем особый батальон, – поднимаю к небу палец. – У нас все стреляют, и я в том числе. От ваших шпаг в бою толку мало. Пахом, подай штуцер! – командую денщику, который примостился в сторонке и греет уши. Любопытный.

Денщик ныряет в палатку и возвращается со штуцером в руках. Жестом показываю отдать его прапорам. Штуцер идет по рукам. Пацаны во все глаза разглядывают оружие: взводят курок, открывают полку, заглядывают в дуло. Оружие, впрочем, держат правильно, не направляя ствол на людей. Обучили.

– Красивый, – заключает Тутолмин, возвращая мне штуцер. – И легкий. На заказ делали?

– Трофей. Принадлежал польскому шеволежеру. Кавалерийская модель, у французов карабином называется. Обратили внимание, что крепления для штыка нет? Получите такие же. Офицеру штык ни чему.

– Жаль, что заряжать долго, – вздыхает Козлов. – Пока забьешь молотком пулю…

– Мы не забиваем, – улыбаюсь. – Пули у нас особенные, продолговатые. При выстреле ее распирает пороховыми газами и вдавливает в нарезы. Одно плохо: те быстро забиваются свинцом. Но есть ершики из медной проволоки для очистки. Наловчитесь. Зато бросил пулю в ствол, прижал шомполом – и пали. А теперь идемте к батальону, господа. Видите, уже построили? Представлю вас офицерам и нижним чинам. Осталось только распределить по ротам.

– Можно мне к командиру, который неграмотен? – вскакивает Тутолмин.

– Почему к нему? – удивляюсь.

– Научу его читать и писать, – выпаливает прапорщик. – У меня это хорошо получается, господин капитан, младших братьев учил. Отец хвалил.

Он краснеет. Ну, да, похвастался. Однако молодец.

– Похвально, Леонид Ильич. Постарайтесь научить. Неграмотные офицеры в батальоне не нужны. Пойдете в третью роту. Козлов – в первую, Плетнев – во вторую.

– Слушаемся, господин капитан! – отвечает пара, вскакивая.

Встаю и сам.

– А вы расскажете нам, господин капитан, за что орден получили? – влезает Тутолмин.

– Расскажу, – киваю. – Как-нибудь потом.

Поздним вечером юные офицеры лежали на матрасах в выделенной для них палатке и тихо разговаривали, обсуждая события прошедшего дня.

– Ну что, господа прапорщики, – поинтересовался Козлов, – как вам показался полк и командиры?

– Ты о Спешневе или Руцком? – уточнил Тутолмин.

– Обоих. О ротных тоже.

– По-моему, нам повезло, – сказал Тутолмин.

– Объясни, – потребовал Козлов.

– Когда в штабе дивизии сказали, что пойдем в номерной[13] егерский полк, я, признаться, расстроился, – продолжил Тутолмин. – Чего хорошего там ждать, думал. А здесь поговорил с ротным, унтерами и понял, что ошибался. Геройский полк, и офицеры такие же. Полковой командир эту кампанию ротным начинал в чине штабс-капитана. Под Салтановкой храбро бился, две трети людей потерял и отбился от полка, оказавшись в тылу неприятеля. Выводил роту к Смоленску. По пути егеря подобрали Руцкого, найдя того при дороге с разрубленной головой и совсем голым.

– Да ну! – приподнялся на локтях Козлов. – Это кто ж его так?

– Французские гусары. Рубанули саблей по голове и обобрали до нитки.

– Вот нехристи! Офицера!

– Он тогда статским был. Наш батальонный командир – лекарь по образованию, в Могилеве практиковал. С приходом французов убежал из города и направился к своим. Гусары догнали.

– Невероятно! – потрясенно сказал Козлов. – Как же он из лекарей в офицеры пробился, да еще в такие чины?

– Государь пожаловал за подвиги. Руцкий еще на пути к Смоленску показал себя знающим в военном деле. Не доходя до города, егеря Спешнева побили роту польских шеволежеров – да так, что почти никто не ушел. Штуцера, что нам выдали, с поляков взяты. А придумал, как их побить, Руцкий. Предложил заманить в засаду и покрошить. Так и вышло. Пушки видели? Трофейные, тоже Руцкий захватил. Егеря Спешнева славно бились под Смоленском и в самом городе, затем – на Семеновских флешах под Бородино. Орден нашему батальонному командиру за это дело пожаловали.

– А что ж остальных обошли? – удивился Козлов.

– Чинами взяли. Спешнев – ныне подполковник, хотя три месяца тому в штабс-капитанах ходил. Твой ротный – подпоручик, а перед Бородино был прапорщиком, до того – и вовсе фельдфебелем.

– Мне не говорил, – пожаловался Козлов.

– Он не больно речист, – улыбнулся Тутолмин. – Но мой ротный твоего Синицына очень хвалит. Говорит: такого толкового офицера поискать. И фельдфебелем был справным. Солдаты за ним горя не знали: всегда сыты, обуты и одеты. В бою смел, но на рожон не лезет и другим не позволяет.

– Где лекарь так научился воевать? – задумчиво спросил Козлов.

– У французов, – подключился Плетнев. – В армии Бонапарта служил.

– А каких чинах?

– Военным лекарем при маршале Викторе в Испании. Там и насмотрелся. Но не схотел нехристям служить и сбежал в Россию. Он ведь русский князь.

– Что-то не знаю я князей Руцких! – хмыкнул Козлов.

– Так он бастард, князя Друцкого-Озерского сын. Оттого фамилия сокращенная, и титул не наследовал. Однако солдаты в батальоне его княжичем зовут и очень любят. Говорят, кабы не Руцкий, до Смоленска не дошли бы. А так и там славно повоевали, и под Бородино уцелели. Не все, конечно, – Плетнев вздохнул. – Но на Семеновских флешах полки в одночасье сгорали, трупы горами высились. Мне это унтер рассказал, он до Бородино в Астраханском гренадерском числился. Так их полк во флешах, считай, весь лег во главе с командиром, а батальон Спешнева менее половины людей потерял, хотя сдерживал французов несколько часов, пока резервы не подоспели.

– Как им удалось? – удивился Козлов.

– Стреляли метко. Руцкий запрещает офицерам о штыках даже думать. Говорит: поражать врага следует только огневым боем.

– А коли подойдет близко?

– Отойти на дистанцию действенного огня и продолжить поражать неприятеля, – процитировал кого-то Тутолмин. – Штыки применять в крайнем случае, когда деваться некуда.

– Нас такому не учили.

– Не только этому, – вздохнул Тутолмин. – Посмотрел я на сегодняшнее учение батальона и понял, что придется, почитай, науку воинскую наново постигать.

Юные прапорщики замолчали, признавая справедливость этих слов.

– А вот я бы от ордена не отказался, – мечтательно сказал Плетнев. – Чин – ладно, его выслужить можно, но орден лучше. Хотя бы Анну третьего класса. Приехать бы в отпуск в имение с алым крестом на шпажной чашке…

– И все барышни твои! – засмеялся Козлов.

– Это точно! – поддержал Тутолмин. – Только я так думаю, ребята, орденов нам еще долго не видать. Чтобы так, как Руцкий, воевать, много пота пролить надобно.

Товарищи его в ответ только вздохнули. Никто из них не подозревал, насколько они ошибаются.

История – вещь неповоротливая. Москва здесь сгорела, как и в моем времени, а теперь и выдвижение Наполеона к Малоярославцу прохлопали. Вернее, заметили, но слишком поздно. А ведь предупреждал! Целую сцену перед Кутузовым разыграл. Нет, зевнули…

Вечером меня со Спешневым срочно вызвали к командиру дивизии. Прибыв в штаб Паскевича, мы увидели там командиров полков и бригад. Из батальонных я был один, чему удивился. Но посыльный передал, что ждут Спешнева и Руцкого. Это к чему? Загадка разъяснилась скоро.

– Тревожная весть, господа, – объявил Паскевич, когда все собрались. – Наша разведка обнаружила неприятеля на Новой Калужской дороге. Удалось установить, что это не какой-то отвлекающий маневр, а основные силы Бонапарта. Нет сомнений, что он движется на Калугу, где сосредоточены магазины с провиантом нашей армии. Объяснять, что случится, если французы их захватят, излишне. Да и пускать неприятеля в глубь русских земель… Хватит с нас сожженной Москвы.

При этих словах лица офицеров посмурнели. О сгоревшей Москве в Тарутино знали хорошо.

– Где в последний раз видели французов? – спросил командир первой бригады полковник Липгард.

– В Боровске, – вздохнул Паскевич.

Кто-то за моей спиной удивленно присвистнул.

– Утром они будут в Малом Ярославце, – кивнул Паскевич. – А наших войск там нет, совсем. Оборонять некому. Сейчас туда спешно идет шестой корпус Дохтурова. Но он перед тем проделал длительный марш к Фоминскому, где намеревался дать бой, как тогда полагали, фуражирам французов. Однако на месте выяснилось, что силы неравны. Против корпуса Дохтурова – вся армия Бонапарта. К Малому Ярославцу выдвигаются колонны Бороздина и Лаврова в составе четырех пехотных корпусов и двух кирасирских дивизий. Но идти им долго. Прошедшие ливни размыли дороги, переправы плохие. Есть сомнения, что успеем. В Ярославец уже ушли казаки Платова, но, сами понимаете, господа, город им не удержать. Казаки хороши в набеге, против пехоты не устоят. Если враг захватит Малый Ярославец, выбить его оттуда будет трудно.

– А куда пойдем мы? – спросил командир второй бригады Ладыженский.

– Седьмой корпус получил приказ выступать первым, наша дивизия пойдет во главе колонн. Поднимайте людей, господа, выступаем через час. Все, что замедляет движение, оставить в лагере. Я лично поведу дивизию. Не задерживаю вас более. Подполковник Спешнев и капитан Руцкий, останьтесь.

– Вот что, господа, – сказал генерал, когда остальные офицеры ушли. – Главнокомандующий просил нас поспешать изо всех сил и, по возможности, не дать неприятелю захватить Малый Ярославец. Если таковое случится, Бонапарт может не дать возможности преградить ему путь на Калугу. Нужная для сражения позиция расположена в двух верстах за городом. Там возвышенность, которую удобно оборонять, ее заранее разведал генерал-квартирмейстер светлейшего. Если позицию займут французы, придется атаковать их снизу. Потери встанут огромные, да и исход дела неясен. Дивизия будет идти так скоро, насколько возможно, но пеший солдат не сравнится с всадником. А у нас есть конный батальон, – Паскевич посмотрел на меня. – Приказываю вам, капитан Руцкий, выступить первым и к рассвету занять Малый Ярославец. Делайте что хотите, но неприятель не должен вступить в город. Для подкрепления возьмите все пушки, что есть в полку.

– Они не смогут двигаться наравне со всадниками, да еще по раскисшей дороге, – возразил я.

Не вру: пушки в этом времени не способны ехать быстро – не выдержат оси и колеса.

– Они у вас легкие, – не согласился Паскевич. – Можете взять запасных лошадей для упряжек, таковые имеются. Давеча целый табун пригнали. Я уже распорядился оказать в этом полное содействие. Будете выпрягать уставших коней и заменять их свежими.

– Все равно отстанут, – вздохнул я.

– Значит, остановите неприятеля без орудий, – жестко сказал генерал. – Понадобится – костьми ляжете, но враг войдет в город только по вашим трупам. Это ясно, капитан?!

– Так точно! – вытянулся я.

– Не задерживаю. Подполковник, – Паскевич посмотрел на Спешнева. – Проследите.

– Слушаюсь! – отрапортовал Семен.

– С чего тебе вздумалось спорить с генералом? – спросил Спешнев, когда мы вышли наружу.

– Потому что этот Малый Ярославец на хрен никому не встал, – раздраженно отозвался я. – За ним хватает холмов для хороших позиций. Дело не в нем. Я ведь говорил светлейшему по возвращении из плена, что Наполеон пойдет по Новой Калужской дороге на Малый Ярославец – своими ушами в штабе Даву слышал. И что теперь? Класть людей из-за чьей-то глупости?

– С приказом не спорят, – вздохнул Семен. – Ты уж постарайся, Платон! Удача тебя любит. Вон как из плена ловко вывернулся! В конце концов, ты должен быть благодарен: Паскевич дает возможность отличиться. Орден получишь.

«Посмертно», – едва не сказал я, но вовремя удержался. Не поймут. Здесь возможность погеройствовать ценится чрезвычайно высоко. Офицеры рвутся в бой, нередко гибнут зря, но других это не останавливает. Время такое. Для меня, человека двадцать первого века, это кажется дикостью. В моем времени воюют иначе. С помощью беспилотников выявили расположение войск противника, выдвинули системы залпового огня и накрыли ракетами. Остатки добили фронтовой авиацией и вертолетами, а пехота на БТР зачистила территорию. Только где ж хоть один «Смерч»[14] взять? Да что «Смерч»! Я бы от простейшего ПКМ[15] с десятком банок по 250 патронов не отказался. Врезать бы по плотным колоннам французов… Мечты, мечты.

В батальоне я собрал офицеров и быстро объяснил задачу. По тому, как загорелись глаза субалтернов, понял, что мальчишки в восторге. Им предстоит сражение! Ну, ну. Посмотрим, что запоете после ночного марша! А вот лица ротных были серьезны – понимают, что предстоит.

– Обязательно прикажите солдатам надеть на замки нагалища[16], – предупредил я. – Ружья держать разряженными. Ночью возможен дождь, а нам, скорее всего, придется сходу вступить в бой. Если у кого в ружье отсыреет порох, и оно не будет стрелять, виновный получит шпицрутенов[17].

– Будет сделано, господин капитан! – ответил за всех командир первой роты Синицын.

Ну, Антип Потапович не подведет, хотя предупредить стоило. Егеря из ветеранов сами догадаются с нагалищами, а вот новобранцы – вряд ли.

Отправив офицеров командовать сбором, я направился к артиллеристам. Наш егерский полк, вопреки обычным штатам, имеет в своем составе две артиллерийские роты из пяти и четырех пушек соответственно – по одной на батальон. Орудия – трофейные шестифунтовки. Одни взяли еще под Смоленском, другие – не доходя Бородино. Там, кстати, попал к нам в плен командир одной из батарей капитан фон Бок – пруссак на службе Вестфальского короля. Еще в первый день плена он выразил желание перейти на русскую службу, и эту просьбу удовлетворили, позволив пруссаку сформировать артиллерийскую роту из таких же пленных немцев. Несколько дней назад это необычное подразделение определили к нам в полк. Я, признаться, думал, что немец не найдет общего языка с моим командиром батареи Ефимом Кухаревым, с которым познакомился по пути в Смоленск в имении графини Хрениной, где отставной фейерверкер с искалеченной ногой доживал свой век на попечении вдовы генерала. После боя с польскими шеволежерами, в котором Ефим точно положил картечь в толпу поляков, он захотел вернуться на службу и увязался с нами. Проявил себя так, что дослужился до подпоручика. «Фон Бок старше Кухарева чином, почти не говорит по-русски, а Ефим не знает немецкого – как они поладят?» – думал я и ошибся. Когда через день после прибытия немецкой роты я спросил Ефима, как ему фон Бок, услышал в ответ:

– Хороший человек! Душевный.

Меня это изумило. Я попросил денщика разузнать, как наш хромец общается с немцем, и вот что услышал. Оба артиллериста сошлись на почве любви к русской водке. Она здесь, к слову, не такая, как в моем времени. Во-первых, некрепкая – где-то градусов двадцать. Точнее не скажешь – спиртометров-то нет. Во-вторых, у нее сладковатый вкус и сильный аромат хлеба. Пить можно, не закусывая, чем фон Бок с Кухаревым и занимались. Сидели за столом друг напротив друга, опрокидывали в рот жидкость из кружек, закусывая это дело дымом из трубок. После чего расходились, не сказав друг другу за весь вечер ни единого слова. Душевно сидели[18].

Артиллеристы выслушали меня, не перебивая.

– Ваша задача – доставить артиллерию к городу как можно скорее, – сказал я сначала по-русски, а затем повторил по-немецки. – Если пушка застрянет в грязи, или у лафета отвалится колесо, бросайте без жалости. Потом подберем. Скорость, скорость и еще раз скорость. Приведите к Ярославцу хотя бы половину орудий, без них батальону конец. Ясно?

Оба офицера кивнули.

– Вопросы?

– Ядра брать? – спросил фон Бок.

– А у вас есть? – удивился я.

– Были в зарядных ящиках, когда ваш подполковник Давыдов захватил в плен вестфальскую артиллерийскую роту. Там и лежат. Здесь такого калибра не найти. А вот картечи мало – не успели получить у интендантов.

– Берите! – сказал. – Пригодятся.

– О чем это он? – спросил Кухарев.

Я перевел.

– Пусть поделится со мной ядрами, а я ему дам картечи, – предложил Кухарев.

– Яволь! – кивнул фон Бок, когда ему перевели просьбу коллеги. На том и расстались.

А потом был марш… Не буду описывать его подробно – слов нет, один мат. Темнота, грязь, сыплющая с неба морось, бегущие по лицу холодные струи воды, запаленные хрипы лошадей… К полуночи все промокли до нитки – от дождя и пота. Мне в бурке было легче, чем солдатам и офицерам в шинелях, но все равно ругался подобно алкоголику, у которого отобрали недопитую бутылку. Два десятка солдат – все из новобранцев, запалили лошадей, а запасных мы не брали, чтобы не увеличивать сутолоку. И без того ее хватало – часть-то не кавалерийская. Трое коней сломали ноги, и их пришлось пристрелить. Но, безжалостно бросая на дороге отставших, мы двигались вперед. Тяжело далась переправа через Протву – именно там сломали ноги лошади. Реку переходили по броду, а посреди него оказались ямы. Днем бы увидели, а вот ночью как? Хорошо, что с нами были проводники из казаков – без них бы заплутали и ни за что не вышли бы к Малоярославцу в срок. А так сумели.

В город вошли с южной стороны и пересекли его по пустынным улицам, освещаемым тусклым светом утренней зари. Солнце пряталось за облаками, отчего все вокруг казалось серым, как и состояние моей души. Город… Деревянные домишки, крытые дранкой и соломой, покосившиеся заборы, подслеповатые окна. Лишь на окраине нашлось каменное здание монастыря. Батальон миновал Малоярославец и по моей команде встал за северной околицей. Я достал из сумки подзорную трубу и оглядел противоположный берег Лужи. Противника не видать – успели.

– Офицеры, ко мне! – приказал, спрятав трубу.

Спустя несколько секунд шесть всадников встали передо мной. Я окинул их быстрым взглядом. Ротные выглядят прилично, хотя по посеревшим лицам видно, что марш дался им тяжело, а вот субалтерны с трудом держатся в седлах. Но не отстали, молодцы.

– Позицию займем здесь, – сказал я, указав на берег перед городом. – Прикажите солдатам спешиться и расседлать лошадей. Коноводы пусть напоят их и обиходят, а затем перегонят на другой конец города. Солдатам привести себя и оружие в порядок, перекусить и отдыхать. Субалтернам – тоже, – я глянул на юных прапорщиков – не станут ли ерепениться, но те даже не пикнули. Вымотались. – К вам просьба, Антип Потапович, – повернулся я к Синицыну и указал рукой. – Видите мост? Его нужно сжечь.

– Дожди шли, – задумчиво сказал Синицын. – Бревна сверху наверняка мокрые. Не загорится.

– Тогда развалите его!

– Инструмента нет. Все лишнее в лагере оставили, а тесаком бревно не сковырнуть.

М-да, не подумал. Ладно.

– Видите монастырь? – указал я рукой. – У монахов наверняка есть лампадное масло. Заберите все запасы, полейте бревна и подожгите. Разгорятся.

– А коли не дадут? – засомневался Синицын. – Не забирать же силой.

– Объясните, что сюда идут антихристы. Они разорят обитель, устроят в храме конюшню, а то и отхожее место, как то делали в Москве. Если настоятель не хочет поругания, пусть помогает.

– Слушаюсь, господин капитан! – козырнул Синицын и ускакал.

Я отпустил офицеров и подъехал к проводникам-казакам. Они стояли неподалеку, спешившись, но не расседлывая коней. Ждали.

– Спасибо, братцы! – сказал я и протянул старшему десятирублевую ассигнацию. Обещал перед маршем, если выведут батальон к городу до рассвета, заплатить. Слово надо держать.

– Благодарствуем, ваше благородие! – сказал казак, и банкнота исчезла за пазухой его форменного кафтана.

– Где тут ваши стоят? – поинтересовался я.

– Там! – он указал рукой на восток.

– Передай своему командиру мою просьбу. Скоро здесь будет француз. Нужно поговорить насчет предстоящего сражения.

– Сделаю, ваше благородие, – кивнул казак и заскочил в седло. Его примеру последовали спутники, и через минуту все трое скрылись за домами. Я занялся собой. С помощью денщика умылся, пожевал хлеба с салом, запил водой. Бриться не стал. Двух-трехдневная щетина здесь считается нормой и не вызывает неприятия даже в Петербурге, если ты, конечно, не на званый вечер или не на аудиенцию к царю пришел. А я на войне.

После ночной скачки ломило тело и тянуло в сон, но усилием воли я прогнал желание отдохнуть. Не время. Осмотрел штуцер, протер его ветошью от влаги. Заряжу позже, противника пока нет. Поручив оружие Пахому, прошелся берегом, определяя вероятные направления атаки противника. Перед Лужей со стороны города – обширный луг, за ней – тоже. Трава скошена, кое-где торчат копны сена. Такое пространство батальону не удержать, тут и полка мало. Река не широкая, но, судя по виду, не мелкая. Берега густо поросли деревьями и кустарником. Их не вырубают – видимо, запрещает местная власть, иначе давно бы растащили на дрова. Брода явно нет, иначе зачем мост? Насколько помню, в авангарде у французов идет корпус Богарне, а в его составе есть итальянская дивизия, которая наводила через Лужу переправы. Если хлынут по ним на всем протяжении перед городом, не устоим. Сомнут и раздавят. Обойти нас с флангов – как два пальца об асфальт. Куда ни кинь – жопа. Необходимо задержать противника хотя бы до полудня. К тому времени Кухарев и фон Бок подтянут пушки – с артиллерией точно отобьемся. А если не подтянут? Думать об этом не хотелось. Когда подойдут Дохтуров с Раевским, сказать трудно. Сведений об этом я не помнил, да и обстоятельства поменялись. В моем времени Дохтуров вышел к Малоярославцу в ночь на 12 октября по старому стилю и обнаружил город занятым итальянцами. Сегодня 16-е, а противника не видать. Даты сместились. Наполеон занял Москву позже, чем в моем времени, и покинул аналогично. Хорошо это или плохо? Это – смотря кому. Для французов однозначно катастрофа – под морозы угодят раньше. В моем времени ад для них начался после Смоленска. Но и нам придется нелегко – морозы не делят людей на своих и чужих. Хотя, как говорили в лагере, интенданты активно завозят в магазины полушубки и валенки – армия готовится воевать зимой. Для Европы такое непривычно, а вот русским вполне…

Показавшаяся от города процессия отрешила меня от этих размышлений. Во главе цепочки людей, направлявшихся к бивуаку батальона, шел Синицын, ведя на поводу лошадь. Рядом вышагивал высокий, худой монах с крестом на груди поверх епитрахили[19]. Иеромонах[20], возможно – сам настоятель. Следом поспешали молодцы в рясах без крестов. В руках они несли кирки, ломы и какие-то бутыли. Я немедленно выдвинулся навстречу.

– Здравствуйте, отче! – поприветствовал монаха первым и снял с головы кивер. – Благословите.

– Здравствуй, чадо! – густым басом ответил монах и перекрестил меня щепотью: – Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, – после чего продолжил: – Твой офицер, – он указал на Синицына, – поведал, что сюда идут полчища антихристов. Это так?

– Верно, отче, – подтвердил я, возвращая кивер на голову.

– Чтобы их остановить, нужно разрушить мост?

– Непременно.

– Займитесь, дети! – велел монах сопровождавшим его послушникам. Те поклонились и поспешили к мосту. Остался один, с серебряной чашей в правой руке. В ней плескалась вода и торчала деревянная рукоять метелки из мочала. В левой послушник сжимал цепочку кадила, из которого струился ароматный дымок. – Я же, сын мой, хочу дать напутствие твоим воинам перед битвой, отпустить им грехи и благословить на бой. Вели всем встать и подготовиться.

Будить задремавших солдат мне не хотелось, но куда денешься? Вера в этом времени – дело серьезное. Именно вера, а не религия. Нет, где-то в Петербурге заседает Святейший правительствующий синод, иерархи церкви делят посты и интригуют, но здесь, в глубинке, люди верят истово, с душой. Для них христианство – образ жизни. Оттого и нет у крестьян и солдат страха смерти, для них она – лишь порог перед жизнью вечной. Я приказал Синицину поднимать людей.

Пока батальон выстраивался, наблюдал, как послушники ломают мост. Мосты в этом времени делают просто. Вбивают в дно реки опоры из толстых бревен, на них укладывают балки, поверх настилают бревенчатый помост. И вот сейчас послушники курочили помост кирками и ломами, а бревна сбрасывали в реку. Закончив, полили балки маслом и подожгли. Огонь занялся споро, и вскоре остатки моста пылали. Замечательно! Если французы захотят восстановить, не выйдет.

Тем временем батальон выстроился, и я поспешил занять место на правом фланге. По моей команде солдаты и офицеры стащили с голов кивера. Монах двинулся вдоль строя, помахивая кадилом и творя молитву. Пройдя до конца, передал кадило послушнику и взял чашу. Шагая обратно, махал метелкой, щедро окропляя егерей святой водой. В этот момент к строю подскакал казачий есаул с тремя офицерами. Торопливо спешившись, они стащили с голов шапки с султанами и встали с краю от меня. Получив свою порцию святой воды, широко перекрестились и поклонились монаху. А тот, отдав опустевшую чашу послушнику, подошел ко мне.

– Идем, чадо!

Я послушно последовал за монахом. Он привел меня к середине строя, где мы встали.

– Не могу опросить каждого, будешь отвечать за всех, – сказал монах. – Говори громко, чтобы все слышали. Как имя твое?

– Платон.

– Грешен ли ты, раб Божий Платон?

– Грешен, – подтвердил я.

– Каешься ли в грехах своих?

– Каюсь, – я склонил голову.

Монах накинул на нее епитрахиль.

– Отпускаю тебе, раб Божий, грехи твои, а также всем воинам твоим. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Монах снял епитрахиль и протянул мне крест. Я приложился к нему, после чего выпрямился и надел на голову кивер.

– Слушайте меня, дети мои! – сказал монах, обращаясь к егерям. – Тяжкое дело вам предстоит – смертная битва с ворогом. Антихрист идет сюда, чтобы поругать наши святыни, жечь, грабить и убивать. Не попустите этого. А коли доведется скончать живот свой, то чистые души ваши угодят сразу на небо, минуя мытарства. Ибо сказано в писании: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Благословляю вас, дети мои!

Монах перекрестил батальон и пошел вдоль строя. При его приближении солдаты крестились и кланялись. По их посветлевшим лицам я видел, что не зря приказал всех разбудить. Теперь они не отступят и не побегут. Да и я с ними.

Я проводил монаха до конца строя, а затем осторожно тронул его за рукав рясы.

– Чего тебе, чадо? – повернулся он ко мне.

– Такое дело, отче. Если мы все тут ляжем, неприятель ворвется в город… Надо, чтобы жители ушли, да и вам бы советовал. Ни к чему попусту умирать. Дома, коли сожгут, отстроить можно, а вот людей не вернешь. Город превратится в пустошь.

– Ладно, коли так, – ответил монах. – Озабочусь.

Он кивнул и побрел к монастырю. Следом устремились послушники. А ко мне подошел есаул с казаками.

– Справный ты командир, капитан, – сказал, разгладив усы. – Первым делом на молитву людей поставил, грехи им отпустили. И мы с вами, стало быть, сподобились. Это по-нашему, по-православному. А то я, на тебя глядючи, подумал было, что немец какой. Мундир щегольский, сапоги блистючие – не полковые сапожники тачали. Кресты за что получил?

– Смоленск и Бородино, – ответил я.

– А я не сподобился, – вздохнул есаул, – хотя от самого Гродно с Багратионом шел. До Москвы добегли в черных рубахах, поменять было никак. Ладно, капитан, давай знакомиться. Есаул Кружилин Егор Кузьмич, командир полка. А это мои сотники: Атарщиков, Заикин и Шебуняев.

– Капитан Руцкий Платон Сергеевич, командир первого батальона 42-го егерского полка.

– Атаман прислал меня к тебе в помощь. Поведай, Платон Сергеевич, как думаешь французов бить?

– Итальянцев тоже, – уточнил я. – На нас идет корпус Богарне, вице-короля италийского. Под его началом французы и итальянцы.

– Нам без разницы, – сплюнул казак. – Что тех рубить и колоть, что этих.

– Сейчас своих офицеров позову, – предложил я. – Вместе обсудим.

– Значит так, господа, – продолжил, когда все собрались. – Неприятель придет с той стороны реки. Мост мы сожгли, брода нет. Итальянцы начнут ладить переправы – без того город им не взять, батальон будет им мешать в этом насколько возможно. Но пятью сотнями егерей весь фронт не прикроешь. Мало нас. Неприятель непременно обойдет с флангов. И вот тут задача для вас, Егор Кузьмич, – повернулся я к есаулу. – Помешать итальянцам построить переправу вы не сможете – для этого ружья нужны. Так что пусть ладят. А вот когда начнут выбираться на берег, берите их в пики и сабли. Удастся после того переправу разрушить – честь и хвала, не получится – отскочили и спрятались за домами. Полезут опять – снова ударили.

– В первый раз, может, и выйдет, – почесал заросший подбородок есаул, – а вот во второй – вряд ли. Подтянут пушки и ударят картечью.

– Не будет у них пушек – отстали в грязи, как и наши.

– Точно знаешь? – Кружилин впился в меня взглядом.

– Сам увидишь, – хмыкнул я. А что? Так было в моем времени. Французы их не сразу подтащили, оттого Малоярославец и переходил из рук в руки в течение дня. – Хочешь отличиться, Егор Кузьмич? Вот тебе случай. Не позволим итальянцам перейти на этот берег – будет тебе слава, крест и дуван.

– А дуван откуда? – удивился казак.

– Они из Москвы идут, которую перед тем долго грабили. Смекаешь, чем у солдат ранцы забиты?

Кружилин переглянулся с сотниками и кивнул.

– Сделаем, Сергеич!

– Рекомендую расставить сотни в разных частях города.

– Не учи отца яйца чесать! – хмыкнул казак и взлетел в седло. Следом – его сотники. – Прощай, капитан! Даст Бог, свидимся.

Четверо всадников сорвались с места и скрылись за домами. Я проводил их взглядом. Надеюсь, есаул сдержит слово.

– Господин капитан, – вернул меня к действительности Синицын. – Про дуван вы верно знаете?

– Не сомневайтесь, Антип Потапович! – кивнул я. – Полно у них в ранцах добра.

Губы Синицына тронула улыбка. Знаю, что подумал бывший фельдфебель. Потапович заведует неофициальной батальонной кассой, которая пополняется за счет продажи трофеев. После Бородино касса опустела, а тут возможность пополнить. Синицын теперь офицер, его доля в добыче возросла. Есть шанс по окончании войны выйти в отставку с кое-каким капиталом. Вот и пусть думает об этом. Лучше, чем о том, что придется лечь костьми.

– А теперь, господа, – сказал я, – обсудим тактику наших действий…

Офицер подскакал к группе генералов в шитых золотом мундирах, восседавших на красивых, чистокровных лошадях, и бросил ладонь к киверу:

– Ваше королевское высочество! Русских войск на этом и противоположном берегу реки не обнаружено. Жителей в городе не наблюдается – похоже, ушли. Точнее выяснить не удалось – мост через реку сожжен, причем, недавно, опоры еще дымятся. Посылать людей на другой берег посчитал излишним – армию в кустах не спрячешь.

– Вы правы, капитан, – кивнул Богарне[21]. – Благодарю.

Разведчик вновь козырнул и, завернув лошадь, ускакал. Вице-король повернулся к одному из окружавших его генералов.

– Честь занять первым этот русский городишко отдаю вам, Дельзон[22]. Вы отличились в Московской битве, захватив Бородино, повторите этот успех.

– Благодарю, ваше величество, – поклонился генерал.

– Двух часов хватит? – спросил Богарне. – Успеете, генерал? – спросил он, пряча часы в карман жилета. – Неплохо было бы пообедать под крышей. Надоели бивуаки.

Генералы улыбнулись немудреной шутке.

– Не сомневайтесь, ваше высочество! – заверил Дельзон и, козырнув, умчался к себе в дивизию. Отдав нужные распоряжения, он вместе с братом Жаном-Батистом, служившим при генерале адъютантом, направился к берегу реки. Там Дельзон, спешившись, первым делом осмотрел мост – вернее, его остатки. Разведчик не соврал: сожгли недавно. Балки прогорели и упали в реку, опоры обуглились и еще тлели – быстро восстановить не получится. Это подтвердил и подъехавший к нему майор-сапер.

– Наведем временную, наплавную переправу, господин генерал, – сообщил он, осмотрев остатки моста. – Свяжем плоты, прикрепим их к опорам, для устойчивости вобьем по сторонам в дно бревна. Даже пушки пройдут.

– Действуйте, – кивнул Дельзон.

Майор повернулся к своим саперам и прокричал команду. Бородатые солдаты в белых парусиновых фартуках, являвшихся составной частью их мундиров, скинули ранцы с плеч, взяли пилы и топоры и направились к густо растущим вдоль реки деревьям. Их было много, как и кустов – обычное дело для России. Дельзон видел это не раз. Осень стояла теплая, и листья на деревьях и кустарниках пожелтели частично. Последних было много – настоящие заросли. И вот почему бы этим русским не очистить берега реки хотя бы перед городом? А так срубили деревья и кустарники на десять шагов в каждую сторону от моста, чем и ограничились. Дикость! «Хотя нам это к лучшему, – подумал Дельзон. – Не придется посылать саперов в лес за бревнами. Повозок в дивизии мало, как и лошадей».

По обеим сторонам от генерала дружно стучали топоры и визжали пилы. Саперы ловко валили деревья, обрубали с них сучья, затем, распилив получавшиеся бревна под нужный размер, тащили их к остаткам моста. Здесь другие солдаты ловко вязали плоты, после чего, орудуя вырубленными жердями, спускали их на воду и крепили к остаткам опор. Третьи, взбежав на плот, вбивали с другого его края в топкое дно тонкие бревна, заостренные с одного конца. Сначала – обухом топора, а затем – деревянной бабой с прибитыми к ней ручками. Наплавной мост рост на глазах и скоро приблизился к мосткам на противоположной стороне. Сюда, видимо, ходили из города стирать белье русские бабы. Один из саперов взобрался на мостки, его товарищ бросил ему конец веревки. Сапер ловко поймал его и побежал к берегу. Там он, зажав веревку в зубах, стал вбивать в берег кол, который перед этим держал под мышкой. Закончив, привязал к нему веревку. Бросив топор, вернулся на мостки, где товарищ подал ему еще один кол и конец веревки. С ними бородатый сапер поступил аналогично. Затем с присоединившимся к нему товарищем, упираясь ногами в землю, стал подтягивать ближний к нему плот. Когда тот коснулся берега, саперы привязали веревки к кольям, закрепив переправу. Делали они это настолько ловко, что Дельзон залюбовался.

– Алексис! – внезапно раздался крик брата.

Дельзон повернул голову. Брат указывал рукой на противоположный берег в стороне от наведенного моста. Генерал глянул туда и похолодел: над кустами и среди деревьев вырос строй солдат в зеленых и серых мундирах. В руках они держали ружья, из которых целились в генерала и саперов.

«Дьявол!» – еще успел подумать генерал, и это стало последней его мыслью. Сразу две пули пробили ему грудь, третья угодила в лоб. Дельзон умер мгновенно. Обливаясь кровью, рухнул его брат, падали и не вставали более с земли саперы. Те, что находились на переправе, сиганули в воду, но намокшие мундиры разом утащили их на дно. Тем временем выскочившие из-за кустов русские егеря перебежали по мосту на занятый французами берег, где дружными залпами отогнали всполошившуюся было пехоту неприятеля. Тем временем их товарищи собрали инструмент и ранцы убитых саперов. Не забыли про убитого генерала и офицера, забрав их шпаги, пистолеты и двууголку Дельзона. Бежавших лошадей ловить не стали – торопились. Покончив со сбором трофеев, русские ушли на свой берег, перерубив перед тем трофейными топорами связывавшие плоты веревки. Освободившиеся плоты поплыли по реке мимо ее заросших берегов. Переправа перестала существовать.

Вице-король и генералы согревались подогретым вином, когда от реки донеслась заполошная стрельба. Стреляли много и часто. Лица генералов вытянулись. Богарне отставил бокал и жестом подозвал адъютанта.

– Узнайте, что там! – приказал хмуро.

Адъютант вскочил на коня и ускакал. Пока он отсутствовал, вице-король молча ходил возле походного столика, заложив руки за спину. В этом он невольно подражал своему знаменитому отчиму. Отошедшие в сторонку генералы наблюдали за командиром корпуса, не решаясь завести разговор. Слуги и вовсе превратились в соляные столбы. Так продолжалось минут десять. Наконец, со стороны реки показался всадник. Подскакав, адъютант спрыгнул на землю и подбежал к Богарне.

– Ваше королевское высочество, – доложил, бросив ладонь к киверу. – Засада. Русские прятались в кустах и за деревьями, а когда саперы навели мост, открыли пальбу. Перебив саперов, разрушили мост. Погиб генерал Дельзон и его адъютант Жан-Батист, – добавил офицер, понизив голос.

– Как?!

Богарне уставился на адъютанта.

– Генерал с братом наблюдали за строительством моста и угодили под залп, – ответил тот, поежившись.

– Черт! – выругался Богарне и повернулся к генералам. – Офицера, проводившего разведку – под суд! И… – он обвел взглядом подчиненных. – Пино[23]! Вы замените Дельзона.

– Слушаюсь, ваше высочество! – поклонился генерал.

– Перед тем, как наводить переправы, проведите тщательную разведку местности. Отгоните русских от берега реки и не позволяйте им приблизиться. Можете взять в помощь 12-ю бригаду кавалерии. Лишней не будет. И не повторяйте ошибки Дельзона – у меня не так много хороших генералов.

– Понял, ваше высочество, – сказал генерал и, откозыряв, ушел.

Богарне извлек из жилетного кармана часы. Без четверти двенадцать. Его корпус заночевал в двух с половиной лье[24] от этого жалкого русского городишки. Выступил с рассветом. К десяти часам они были у реки, а в полдень вице-король собирался захватить город и доложить об этом императору. Великая армия сейчас движется сюда. Бонапарт будет недоволен пасынком, узнав, что тот возится с какой-то жалкой кучкой русских. Тех не могло быть много – в кустах дивизию не спрячешь. Плохо. Остается надеяться, что Пино не подведет. Он отличный генерал, будет стараться.

Вице-король вернулся к столу и приложился к бокалу. Сморщился – вино остыло. Это ухудшило его и без того не радужное настроение.

Тактику боя мне подсказало послезнание. В той Отечественной войне был эпизод, когда русский егерь, спрятавшись в зарослях на берегу Днепра, в течение дня не позволял французам наладить переправу. Чего только лягушатники не предпринимали: палили из ружей по кустам, стреляли по ним из пушек, но оставшийся неизвестным егерь, прячась, метким огнем отгонял саперов, пока его, наконец, не достали пулей. Французов это так впечатлило, что они похоронили героя с воинскими почестями. Вот я и решил… Несмотря на октябрь, листьев на кустах и деревьях на берегу Лужи хватало, чтобы укрыть батальон. Почему я, в отличие от егеря на Днепре, дал возможность французам построить переправу? Время. Его следовало тянуть как можно дольше. Мой батальон в сравнении с подошедшим корпусом Богарне – мошка, смахнут и не заметят. Рисковал, конечно, но на войне риск – обычное дело. Получилось. Перестреляв не ждавших такой подлянки саперов и их начальство, егеря собрали трофеи и разрушили мост. Первый тайм за нами. Я радовался этому, наблюдая за суетой егерей у разрушенного моста. От них отделился Синицын и пошел ко мне. За ним устремились другие офицеры.

– Вот, господин капитан, – улыбнулся Синицын, протянув мне шпагу с эфесом, богато украшенным золотом. – Генеральская, с француза сняли. Это в подтверждение, – он показал зажатую в другой руке шитую золотом двууголку с перьями поверху.

– Спрячь, – сказал я. – Пригодится.

– Зачем? – удивился ротный.

– Это наши с вами ордена, Антип Потапович, – ответил я, повысив голос. – Не каждый день удается отбросить неприятеля, убив при этом вражеского генерала. После боя буду хлопотать о наградах для офицеров и нижних чинов. Думаю, не откажут.

Глаза юных прапорщиков, слышавших этот разговор, вспыхнули восторгом. А вот ротные не обрадовались. Получение любого ордена Российской империи, за исключением Святого Георгия, требует от награжденного единовременного взноса в Орденский Капитул. Причем, не маленького. Например, за Анну самого низшего, 3-го класса – 20 рублей. Большие деньги для вчерашних унтеров. Потому после Бородино они просили чины вместо орденов. Со взносом можно не спешить – его не требуют немедленно, но Орденский Капитул не отстанет. И неважно, что со временем кавалеру ордена можно рассчитывать на пенсион. Во-первых, не всем его дают, во-вторых, дожить нужно.

– А что в ранцах французов, Антип Потапович? – спросил я, уловил настроение ротных.

– Вы были правы, Платон Сергеевич, – кивнул он. – Есть дуван. Толком не смотрели еще, но в некоторые заглянули. Дорогие ткани, посуда, попадается и серебряная. Топоры и пилы заодно прибрали. Справный струмент, сгодится. Какие будут приказания?

– Забирайте все и отходим к монастырю, – велел я.

– Почему? – удивился Синицын. – Так славно повоевали! У нас даже раненых нет, а французов много побили.

– Потому что во второй раз не выгорит, – вздохнул я. – Отходим.

Офицеры козырнули и ушли распоряжаться. Я хмуро смотрел, как роты строятся. Настроение изменилось, на душе стало сумрачно. Да, нам повезло, но повторять один и тот же прием дважды… Это одинокого стрелка на Днепре французы долго не могли достать. Попробуй выцели его в густых кустах! А у меня сотни солдат за зарослями стояли плотно. Река узкая, дистанция для стрельбы плевая, кусты для пуль – не преграда. Покрошат в фарш.

В том, что я прав, убедился еще на подходе к холму. За рекой зарокотали барабаны, и послышался мерный топот тысяч ног. Вскоре противоположный берег заполонили солдаты в белых мундирах с цветными лацканами и в черных киверах с султанами. По команде они вскинули ружья и прицелились в прибрежные заросли на нашей стороне. В следующий миг будто кто-то разом разодрал над лугом огромный и толстый брезент. Противоположный берег заволокло дымом. А по кустам на нашей стороне будто ударили дубиной – полетели ветки, листья, различимые даже с расстояния в несколько сот метров.

– Ну что, убедился? – спросил я Синицина.

Тот мрачно кивнул. Не прошло минуты, как итальянцы, а это были они, повторили залп. Потом еще и еще. Дошло даже до юных прапорщиков, на чьих лицах поначалу читалось недовольство отступлением. Тревожно оглядываясь, они ускорили шаг, да и солдат подгонять не было нужды. Мы едва встали на склоне холма у вершины, как итальянская пехота на противоположном берегу расступилась, и в образовавшийся проход хлынули всадники. Поднимая фонтаны брызг, кони прыгали в реку и плыли к нашему берегу. Блядь! Мать вашу за ногу! Из книг историков моего времени я знал, что у Наполеона в Москве почти не осталось кавалерии – менее четырех тысяч всадников на всю Великую армию, из-за чего, к слову, и не вышел стремительный бросок к Калуге. Императору даже пришлось формировать из гусаров и уланов пехотные полки. Но у вице-короля Италии кавалерия нашлась. Писец. Это пехотинцу преодолеть глубокую, пусть и не широкую реку – проблема, для кавалериста – ерунда. Кони переплывут ее вмиг.

– Батальон, в кучу сбейся! – завопил я, надсаживая глотку. – Живо, бабы беременные, мать вашу! Урою!

Ругаться, конечно, нехорошо, тем более, интеллигентному человеку с медицинским образованием. Но тот, кто так скажет, никогда не воевал. Мат в бою позволяет преодолеть цепенящий тело страх и побуждает к действию. Закричали ротные, щедро раздавая новобранцам затрещины. Бывшие унтера знали дело: через несколько минут каре, больше походившее на овал, ощетинилось штыками. В наружных рядах – новобранцы в серых мундирах, во второй шеренге – ветераны в зеленых. Все правильно: стрелки из новичков никакие, так пусть хоть штыками тычут. Офицеры – внутри, каждый возле своей роты, я – в центре. За спиной – верный Пахом. Остался, хотя перед боем я отсылал его к коноводам. В руках денщик сжимал трофейный топор на длинной ручке с окованным медью концом топорища. Ну, ну…

– Ружья зарядить! – скомандовал я.

Защелкали крышки огнив, замелькали над штыками руки с шомполами. Забивая заряд, солдат держит шомпол тремя пальцами. Почему не всей ладонью? Потому что, если при зарядке воспламенится порох (такое случается), то ружье выстрелит, и шомпол улетит в небо, ободрав с пальцев кожу, в крайнем случае – сломав их. Но пальцы заживут, а вот если оторвет руку… Сосредоточенно забивали заряды в свои штуцера юные прапорщики. У них, как и у меня, штыков нет – кавалерийские карабины. Я зарядил свой штуцер и взвел курок.

Пока мы возились, кавалерия выбралась на берег, сбилась в строй и огромной массой потекла к нам. Бля! Сколько же вас? Не отобьемся. Надо было не спешить и встретить всадников залпом всего батальона. Упустил момент. Теперь смогут стрелять только обращенные к полю шеренги. Эта мысль мелькнула и исчезла – не помогло бы. Новобранцы не успели бы после залпа перестроиться в каре – выучки нет. Кавалерия обошла бы нас с флангов, и случилась бы резня. Пехотинец, если он не в каре, для всадника не противник, а лоза для рубки. Я побежал к обращенному к полю краю строя, но Синицын опередил меня.

– Рота! Первая шеренга – на колено. Не стрелять. Вторая – целься! – рявкнул он во весь голос.

Правильно: Синицин сражений побольше меня видел и знает, что делать. Новобранцы с такого расстояния все равно не попадут, а егеря со штуцерами успеют перезарядиться. Я вскинул свой к плечу. Далековато, но не для штуцера. Прицельная дальность гладкоствольного ружья до двухсот метров. Но с такой дистанции никто не стреляет – попасть практически невозможно. Палят на сотню шагов, да и то по плотному строю. Здесь другая война: тратить тысячи патронов, чтобы убить одного врага, возможности нет. Порох и свинец стоят дорого, последний вообще морем из Англии возят. Нужно наверняка. Я взял на мушку слегка вырвавшегося вперед всадника. Осадим бойкого.

– Пли!

Шеренгу окутал серый пороховой дым. Набежавший с запада ветерок снес его к монастырю. В катящейся к нам лаве образовалась проплешина, исчезла и моя цель. То ли я попал, то ли кто другой – не разберешь. Но проплешина тут же затянулась – как ряска на болоте после брошенного в нее камня. Наш залп французов не испугал.

– Заряжай!

Егеря торопливо заработали шомполами – и я с ними. Готово! Я вскинул штуцер к плечу. До всадников совсем близко – не больше сотни метров. Отчетливо видны лица под киверами, расшитые шнурами доломаны. Гусары. Хорошо, что не уланы, у тех – пики, с ними каре прорвать проще. Вообще прорывать каре – функция тяжелой конницы, тех же кирасиров. Но нам с необученными новобранцами и гусаров хватит. Всадники выхватили сабли, их отполированные клинки сверкнули в лучах выглянувшего из-за облаков солнца.

– Первая шеренга – встать! Вторая – шаг назад! Целься!

Молодец Потапович! Мы стоим на склоне, и, если отступить, егеря выстрелят поверх голов новобранцев. В противном случае пришлось бы между голов. Такие выстрелы оглушают солдат первой шеренги, искры несгоревшего пороха с полок и стволов могут ожечь щеки. Опытному егерю не привыкать, но у нас неуки.

– Пли!

Грохот, запах тухлого яйца от сгоревшего пороха, крики людей и жалобное ржание коней. Когда дым снесло, перед строем обнаружилась куча мала. Убитые и раненые лошади, неподвижные тела всадников между ними и под крупами лошадей. Залп полторы сотни ружей в плотную толпу с близкого расстояния – это страшно. Но французов это не смутило.

– En avant France! – прозвучало впереди. – Vive l'empereur![25]

Волна всадников накатила на каре. Первый ряд егерей выбросил вперед штыки. Гусары отхлынули и закружили вокруг. Стреляли из пистолетов, пытаясь сделать в строю проход и через него прорваться внутрь. Если выйдет, нам – хана. Егеря, стоявшие позади новобранцев, палили в ответ. Не было залпов – стрельбой уже никто не управлял. Выстрелы грохотали вразнобой – впрочем, без особого эффекта с обеих сторон, что было видно, когда дым сносило ветром. Попасть в движущуюся мишень из кремневого ружья можно лишь случайно. После нажатия на спуск до выстрела проходит около секунды: пока вспыхнет порох на полке, затем подожжет заряд, цель убежит. Но из пистолета верхом на скачущей лошади прицелиться тоже непросто, хотя у французов в этом преимущество – палят по статичной цели. Время от времени солдаты в первой шеренге падали, и ротным приходилось уплотнять строй. Шло время, но никто из противоборствующих сторон не мог добиться успеха.

Первыми поняли это французы. Прозвучала команда, и карусель прекратилась. Всадники отхлынули от каре и рассредоточились на лугу. Многие стали перезаряжать пистолеты. Делали это гусары на удивление ловко. Мы продолжили стрелять, но этот огонь действенным не был, хотя время от времени гусары падали с седел. К сожалению, реже, чем хотелось. Всадник даже на стоящей лошади постоянно в движении, поэтому пули летели мимо. Французов наш огонь не сильно смущал: они спокойно орудовали короткими шомполами, и вскоре завершили перезарядку. Прозвучала команда, и гусары вновь сбились в строй. В этот раз он представлял собой не широкую лаву, а плотную колонну. Передние всадники взяли пистолеты в обе руки, и, управляя лошадьми только с помощью ног, помчались к нам.

– Целься в коней! – закричал Синицын. – Пли!

Ответом на это стали разрозненные выстрелы. Французы развели нас. Пока мы отстреливали их поодиночке, они готовили атаку – скорее всего, хорошо им знакомую и не раз испытанную на практике. Остановить их сейчас мог только дружный залп из ружей, но они у большинства егерей разряжены. Сейчас передний ряд французов пробьет в строе брешь пистолетными выстрелами, остальные ворвутся внутрь и устроят резню. Батальон капитана Руцкого ляжет костьми, как и велело начальство.

Колонна атакующих приблизилась, стали видны оскаленные пасти лошадей, злые лица гусаров, пистолеты в их руках. В голове внезапно всплыл идиотский стишок, вычитанный в интернете. Воспаленный мозг мигом переделал в нем слова:

– Дай! – я вырвал топор из рук денщика, сунув взамен бесполезный сейчас штуцер, после чего припустил к атакуемой шеренге, на бегу раскручивая топор над головой. Хороший инструмент у французских саперов. На длинной рукояти, острый, с квадратным бойком на обухе. Последний – чтобы гвозди забивать, но и в лоб приложить можно. Для обычного человека тяжеловат, для меня – пушинка.

Я успел. Залп из пистолетов проделал в шеренге егерей брешь, и в нее уже заскакивал всадник с саблей, занесенной для удара. Врешь, сука, не пройдешь! Хрясь! Получив обухом в лоб, лошадь рухнула, как подкошенная. Всадник перелетел через ее голову и, выронив саблю, пропахал носом стерню от скошенной травы.

– Добейте! – крикнул я солдатам и устремился вперед. В брешь уже заскакивали другие гусары, причем сразу парочка. А вот хрен вам! Хрясь! Поворот волчком – хрясь! Полетайте, парни! Вернее, приземляйтесь. Засадив носком сапога в промежность француза, оказавшегося пошустрее и успевшего вскочить на ноги, я развернулся к следующим. Хрясь, разворот, хрясь… Мной овладела непонятная дикая ярость. Я бил и крушил, ловко уворачиваясь от ответных ударов сабель и даже выстрелов из пистолетов. Падали лошади, летели наземь всадники. Успевшие спрыгнуть с убитых коней гусары не стали связываться с придурком с топором в руках и убежали к своим. Я запрыгнул на круп убитой лошади и вскинул топор над головой.

– Что, зассали, пидоры! – завопил во весь голос. – Ком цу мир! Я вам покажу кровавую гэбню!

Смельчаки среди пидоров нашлись: двое всадников рванулись вперед и напали на меня сразу с двух сторон. Хрясь! Конь рухнул, придавив всадника. Бам! От сильного удара кивер сел мне на уши. Подскочивший справа всадник угодил по нему саблей. Я, не глядя, отмахнулся лезвием топора. Хрусь! Густая теплая жидкость брызнула мне в лицо, залепив глаз. Блядь! Я повернул голову. Побелевший гусар с ужасом смотрел на свое правое плечо. Руки с саблей у него более не было, а из короткого обрубка фонтаном прыскала кровь. Не боец. Остальные всадники отчего-то нападать не спешили и, натянув поводья, встали в десятке метров от меня, глядя в сторону. Впечатлились, петушки галльские.

– Капитан! – раздалось позади, и я узнал голос Синицына. – Сигай долу!

Мгновенно сообразив, я спрыгнул с крупа и ничком рухнул на вытоптанную копытами траву, уронив при этом топор. За спиной грохнул залп, и все вокруг затянуло серым дымом. Я встал и, волоча ноги, побрел к своим. Идти было тяжело – из меня будто выпустили воздух. Из дыма выскочили Синицын с Пахомом и, подхватив меня под руки, затащили вглубь каре, где усадили на траву.

– Сейчас, сейчас, – забормотал денщик, пытаясь снять с меня кивер. Руки у него дрожали, подбородочный ремень никак не поддавался.

– Отстань! – прикрикнул я. – С чего тебе вздумалось?

– У вас кивер разрублен, лицо и мундир в крови, – сообщил стоявший рядом Синицын. – Нужно осмотреть рану.

– Это не моя кровь, – сказал я и, подумав, стащил кивер. Осмотрел. М-да, приложили знатно: лезвие сабли, миновав репеек[26], разрубило верх, дойдя до латунной гренады[27], однако не затронуло ее. Дубленая кожа выдержала, крови внутри не наблюдалось. Я на всякий случай ощупал голову – цела. Вот и ладно. Я нахлобучил кивер обратно на голову. Пахом с Синицыным стояли впереди, странно на меня глядя.

– Антип Потапович! – нахмурился я. – Почему вы здесь? Там же бой!

– Нет больше боя, – ответил он. – Наши подошли. Бегут французы. Спасла Царица Небесная.

Он размашисто перекрестился. Я вскочил на ноги. Гусары улепетывали на другой берег и частично уже успели перебраться через реку. Вслед скакали всадники в блестящих кирасах и, догнав отставших, наотмашь рубили палашами. Вот почему гусары смотрели в сторону – пришла, значит, подмога. Где ж ее носило?

– Вот что, Потапович, – сказал я подпоручику. – Несите раненых сюда, мне нужно их осмотреть, а вы трофеями озаботьтесь, не то другие желающие найдутся. И еще, – указал я рукой. – Кони битые лежат, видите? Это свеженина. Разделывайте и варите. Люди голодны.

– Слушаюсь, ваше благородие! – вытянулся Синицын, повернулся и убежал. Это с чего он «благородствует»? Офицер ведь, а не нижний чин.

– Ваше благородие! – подскочил Пахом. – Вам бы умыться и мундир постирать.

– Потом! – отмахнулся я.

Протерев тыльной стороной ладони глаз и убедившись, что тот видит, я занялся ранеными. К моему удивлению, их оказалось немного – шестнадцать человек. Погибло одиннадцать егерей – все новобранцы. Но об этом я узнал чуть позже. Пока же занимался сортировкой раненых. Итог оказался грустным: половина не выживет. Пулевые раны в грудь и живот… Не со здешней медициной. Я приказал отнести безнадежных в монастырь, как и павших. Монахи их соборуют, а после отпоют и похоронят на кладбище. Редкий случай для солдата на войне. В следующий час я чистил раны, зашивал их и бинтовал. Мне помогали санитары из нестроевых. За спиной шла какая-то суета, раздавались команды, топали сапоги – я не обращал на это внимания. Внезапно все стихло. Закрепив бинт на руке раненого унтера, я выпрямился и обернулся. Ага, начальство пожаловало. В нескольких шагах от меня верхом на гнедом жеребце сидел Паскевич в окружении командиров бригад и полков. Спешнев тоже здесь. Все молча смотрели на меня. Напротив застыл батальон – ротные успели построить людей. Правда, стоят – как бык поссал, да и выглядят солдатики не орлами. Амуниция перекошена, некоторые без головных уборов. Рожи черные от порохового дыма. Но что есть, то есть. Я направился к начальству и, не доходя пары шагов, остановился и бросил ладонь к киверу.

– Ваше превосходительство! Первый батальон 42-го егерского полка, выполняя ваше приказание, вступил в сражение с неприятелем и не позволил тому захватить Малый Ярославец. Отбиты две атаки противника, разрушена наведенная им переправа. Наши потери – 27 человек. У французов убитых не менее сотни. Командир батальона капитан Руцкий.

– Что у вас за вид, господин капитан? – нахмурился Паскевич. – Весь в крови, кивер разрублен. Вы ранены?

– Никак нет, ваше превосходительство! Это не моя кровь.

– Тогда займитесь собой. Офицеру надлежит выглядеть, как подобает, даже на поле боя, а вы с ранеными возитесь. На то военные медики есть. И за подчиненными приглядите, а то не батальон, а партизанский отряд какой-то. Слоняются по полю, мертвых французов обдирают. Другие убитых коней потрошат. Мародеры, а не егеря. Господин подполковник, – повернулся он к Спешневу. – Приглядите.

Паскевич завернул жеребца и поскакал к городу. Следом устремилась свита, оставив Спешнева. Семен спешился и подошел ко мне.

– С чего генерал на меня напустился? – спросил я.

– Выговор от Раевского получил, – объяснил Семен. – Опоздали мы к городу, Дохтуров раньше успел. Кирасиры тоже. Ладно, плюнь! – махнул он рукой. – Иван Федорович – человек справедливый, погорячится и отойдет. Рад видеть тебя живым. Но собой займись, а то вид, как у вурдалака, – он хохотнул. – Тяжко пришлось? – спросил сочувственно.

– Не сладко, – вздохнул я. – Не чаял уцелеть.

– Позвольте, я расскажу, – подключился к разговору подошедший к нам Синицын. – А господин капитан пусть займется собой.

Спешнев кивнул, и они с подпоручиком отошли в сторону. Ко мне подбежал Пахом с ведром воды и ковшом в другой руке.

– Сымайте мундир, ваше благородие! – запричитал, ставя его у моих ног. – Умойтесь, а я с мундиром к колодцу сбегаю, пока воду не вычерпали. Постираю, а то глянуть боязно. Даже эполеты кровищей залило. Присохнет – не отчистишь.

Я подчинился. Пахом слил мне на ладони, и я, фыркая, смыл кровь с лица, головы и шеи. Красная вода стекала на зеленую траву. Хорошо, что плотное сукно не пустило кровь к рубашке, и та осталась белой. Запасной-то с собой нет. Утершись поданным денщиком полотенцем, я накинул на плечи поднесенную кем-то из солдат бурку и надел кивер. Пахом, подхватив опустевшее ведро и повесив на руку мундир, убежал с ними к монастырю. Повернувшись к реке, я смотрел, как на обширный пойменный луг вытекают с улиц Малоярославца и в обход его колонны наших войск. Шла пехота, рысью спешила кавалерия, упряжки тянули пушки. Артиллеристы устанавливали их вдоль околицы. Явились – не запылились! Одно хорошо: французы могут побояться наводить переправы в виду такой силы, и до боев на улицах города дело не дойдет. Их не завалят трупами, как в моем времени. Хотя кто знает?

Семен закончил разговаривать с Синицыным и направился ко мне. Подойдя, встал и покрутил головой.

– Ну, ты и ухарь, Платон! С топором на гусар… С чего тебе вздумалось?

– Прорвись французы внутрь каре, порубили бы всех! Нам хотя бы пару пушек… Где, кстати, Кухарев с фон Боком?

– Там! – Спешнев указал на околицу. – Дохтуров с Раевским собрали все орудия вместе. Будут бить по французам, чтобы через реку не лезли.

Словно подтверждая его слова, батареи на околице дружно выпалили. Черные мячики ядер устремились через реку к невидимым мне целям. Луг заволокло пороховым дымом. Началось.

– Ты вот что, – сказал Семен. – Забирай батальон и уводи за город. Паскевич приказал вас сменить. Приводи людей в порядок, а то, в самом деле, выглядят непотребно. Сюда светлейший с армией и штабом прибывают. Увидят – позору не оберешься. Знаешь ведь штабных.

Он хлопнул меня по плечу и направился к лошади. Подобрав перекинутый через ее голову повод, вскочил в седло и ускакал. А я стал распоряжаться. К тому времени, как батальон встал в походные колонны, вернулся Пахом с застиранным мундиром. Сукно его было волглым и холодным. Я надел мундир поверх рубашки и застегнул пуговицы – на теле высохнет. Чай, не баре. Накинул на плечи бурку.

– Батальон, марш!..

Город мы обошли с востока. Улицы Малоярославца были забиты войсками – не пробиться, а вот луг за городом оказался свободным. Наши лошади обнаружились там: мирно щипали осеннюю травку. Ко мне подбежал командовавший коноводами унтер.

– Ваше благородие! Исполняем приказание. Кони и люди – все на месте.

– Что лошади не расседланы? – спросил я.

– Ждали: вдруг понадобятся, – смутился он. – Только подпруги ослабили.

– Расседлать! – велел я. – Напоить и накормить. И пусть каждый егерь обиходит своего коня. Лошадьми убитых и раненых займитесь сами.

– И много таких? – спросил унтер.

– Двадцать семь, – вздохнул я.

– Слава тебе, Пресвятая Богородица! – перекрестился унтер. – Мы тут, стрельбу слыша, гадали: вернется ли кто? Зело крепко палили. А все тута.

Можно считать и так. Унтер убежал, ко мне подошел Синицын.

– Тут в овине соломы немного нашлось, – сказал, указав на недалекий сарай. – Отдохните, Платон Сергеевич! За людьми сам пригляжу.

Я ощутил, как скользят вниз тяжелые веки. Синицын прав: что-то я вымотался. Бессонная ночь, бой…

– Спасибо, Антип Потапович, – кивнул я. – В самом деле. Люди пусть тоже отдыхают. Часовых только выставьте.

Сопровождаемый Пахомом, я добрел до сарая, где, расстелив бурку на охапке соломы, повалился на нее и укрылся полой. Уснул сразу, несмотря на недалекий грохот орудий.

Растолкал меня Пахом. Казалось, только смежил веки, как уже трясут.

– Вставайте, ваше благородие, – причитал денщик. – Вечереет уже. Вам поесть надо.

Я сел на расстеленной бурке и осмотрелся. За растворенными воротами овина серел полумрак. Сколько я спал? Часов пять. Точней не скажу – забыл глянуть на часы. Тихо, не стреляют. То ли французы не решились атаковать, то ли их отбили. Малоярославец наш. Будь иначе, меня подняли бы раньше.

Я встал и вышел наружу. На лугу возле овина горели костры – много. В их свете мелькали тени, и доносился шум, который производит большое число людей. Понятно: на лугу не только мы.

– Армия подошла, – подтвердил Пахом. – Кто-то возле нас встал, а так все там, – указал он на юг.

Я повернул голову. Окружавшие Малоярославец холмы все были в желтых точках костров – как будто кто-то разбросал горящие свечи.

– Идемте, ваше благородие, – позвал Пахом.

Мы подошли к костру. Я сел на притащенный кем-то чурбак. Денщик подал мне котелок и ложку. Я зачерпнул горячее варево и поднес к глазам. Щи?

– Так, точно ваше благородие! – подтвердил Пахом.

– Капусту где взяли?

– У местных обывателей. Не подумайте, ваше благородие, – заторопился денщик. – Все по чести. На трофеи сменяли. За топор хранцузский целый воз насыпали.

Я бросил ложку в рот, прожевал. Вкусно! Но…

– Это не конина.

– Поросенка у обывателей купили, – подтвердил Пахом. – Их благородие поручик Синицын велели. Надо, говорит, нашего капитана как след накормить. Не будь его, легли бы на лугу. Офицеры денег собрали. Поросенок – сеголеток, пуда четыре был. Всем хватило: офицерам, унтерам, даже егерям перепало. Новобранцы конину ели, но она тоже мясо. Животы набили, аж трещат.

Слушая его, я работал ложкой, заедая горячие щи хлебом – слегка черствым, но все равно вкусным. Кстати, знаете, как здесь готовят щи, по-армейски «приварок»? Сначала в котел бросают предварительно взвешенные большие куски мяса. Когда сварятся, достают и снова взвешивают – не сжульничал ли повар? Затем в горячий бульон бросают капусту, картошку или репу и варят до готовности. И только потом в щи закладывают мелко нарезанное мясо. Это варево готовили так же, разве что мясо не взвешивали – в котелке его полно. Вкусно и сытно.

Из темноты шагнул Синицын. Встав, вытянулся.

– Приятного аппетиту, господин капитан!

– Спасибо, Антип Потапович! – поблагодарил я. – Присаживайтесь. Есть будете?

– Благодарю, сыт, – отказался подпоручик, опускаясь на поднесенный Пахомом второй чурбак. Гадом буду – натащили из города. Дрова для костров явно оттуда.

– И меня накормили до отвала, – сказал я, отставляя котелок. Денщик подхватил его и скользнул в темноту. – Как дела в батальоне?

– Люди накормлены и приведены в порядок, – доложил Синицын. – Отдыхают.

– Меня никто не искал?

– Никак нет.

– Французы через реку лезли?

– Побоялись – наши крепко из пушек палили. Кухарев с немцем все заряды расстреляли. К нам вернулись, там стоят, – он указал рукой.

– Накормили?

– Само собой, – кивнул Синицын, – хотя тут некоторые ворчали, что не заслужили. Худо нам без пушек пришлось. Едва отбились.

– А с чего запоздали, ведомо?

– На мосту застряли – гнилой оказался. Пришлось заново ладить. Там все стояли. Нас казаки через брод провели, им он неведом был. Зато пушки все доставили.

Обычный армейский бардак: правая рука не знает, что делает левая.

– Платон Сергеевич, – внезапно улыбнулся Синицын. – Я вот давеча мимо костра шел, разговор егерей слышал. Один молвит: «Большой души наш капитан: сам вымотался, а раненым первым делом помог, даже кровь с себя не смыл. А уж матерится – заслушаешься. В уши льется, голова тямит, руки и ноги команду исполняют». Второй отвечает: «Он и по-хранцузски могет – да так, что кони падают вместе с хранцузами». «То италийцы были», – возражает первый. Второй ему: «Все одно – пидоры».

Подпоручик засмеялся. М-да. Кажется, я тут как-то неправильно прогрессорствую.

– Хочу спросить, – продолжил Синицын. – Кто такие пидоры?

– Ну… – смутился я. – Это содомиты по-французски.

– Ага, – кивнул подпоручик. – То-то они взъярились. А кровавая гэбня?

Блин! И вот что ему ответить? С чего меня понесло? Надо быть осторожным в словах, хотя в тот миг об этом меньше всего думалось. От мучительного поиска ответа меня спас близкий топот копыт. Из темноты появился всадник. В свете костра блеснули золотой горжет на груди и аксельбант на плече.

– Господа! – объявил офицер. – Мне нужен капитан Руцкий.

– Это я, – встал я с чурбака. Следом вскочил Синицын.

– Уф! Насилу разыскал, – пожаловался офицер, спешившись. – Темно, войска перемешались. Считай, час брожу. Позвольте представиться, адъютант главнокомандующего, князь Тенишев.

– Присаживайтесь, ваше сиятельство! – предложил Синицын, указывая на чурбак.

– Некогда, – отмахнулся Тенишев, но, подумав, все же сел. Я – следом. – Светлейший послал меня за вами, господин капитан. Хочет видеть.

Это с чего? Да еще целого князя на поиски отрядил? Хотя тех в ставке – как собак нерезаных.

– Я распоряжусь, чтобы господину капитану подготовили лошадь, – сообщил Синицын.

– Шпагу и шляпу генеральские не забудь, – сказал я, подмигнув. Подпоручик кивнул и исчез в темноте.

– Пахом! – позвал я.

Денщик выступил в свет костра.

– Кивер и палаш!

Пахом исчез. Обратно явился почти сразу с обоими предметами в руках. Я надел перевязь, пропустив ремень под эполетом, затем нахлобучил на голову кивер.

– Он у вас испорчен, – заметил Тенишев.

– Француз разрубил саблей сегодня днем, – сказал я. – Другого нет.

– Одолжите у кого-нибудь из офицеров.

– Не стоит, – отказался я.

Князь нахмурился, но возражать не стал, только с неодобрением посмотрел на мой не соответствующий уставу палаш. Плевать. Не объяснять же штабному, что мне нужно явиться перед начальством в самом что ни на есть геройском виде. Хорошо б еще продранный штыком мундир и черное от порохового дыма лицо. Хотя последнее – перебор. Пахом щеткой смахнул с моего мундира приставшие соломинки.

Появился Синицын с оседланной кобылкой на поводу. В другой руке он нес трофейные шпагу и шляпу. Тенишев на них покосился, но ничего не сказал. Мы с князем вскочили в седла, я принял у подпоручика шляпу со шпагой и отправился вслед за адъютантом.

Походная штаб-квартира Кутузова располагалась в Малоярославце. Меня это удивило: ожидал, что Тенишев отведет меня на холмы к какому-нибудь походному шатру, однако мы повернули к городу. Значит, светлейший чувствует себя уверенно и не опасается внезапного нападения французов. Мы подъехали к дому, окруженному забором из досок, одноэтажному и деревянному, но большому и солидному, даже колонны у крыльца имелись. В окнах – свет, разглядеть можно. Наверняка особняк какого-то местного помещика или городского головы. У ворот дома стоял караул из гвардейцев. Нас он пропустил беспрепятственно, мы въехали во двор, где спешились и, поручив коней подскочившим солдатам, поднялись по ступенькам крыльца.

– Ожидайте, – сказал князь, заведя меня в просторную прихожую. – Я доложу.

Он скрылся за высокой дверью, крашенной белой краской, а я остался стоять. В прихожей было довольно светло: горели свечи в напольных канделябрах из бронзы. Вдоль стены стояли стулья, которые занимали незнакомые мне офицеры. Нас они встретили любопытными взглядами, но тут же вернулись к прежнему занятию, продолжив какой-то свой разговор. Свободного стула для меня не нашлось, уступать никто не собирался, да и с чего бы? Как успел заметить, я здесь младший по чину. Приняв независимый вид, как писали классики, поправил перевязь и одернул, насколько это можно было сделать одной рукой мундир, после чего стал ждать. Впрочем, недолго.

– Заходите, господин капитан! – сообщил выскользнувший из двери адъютант, и я последовал его приглашению, успев заметить недоуменные, а то и сердитые взгляды обитателей прихожей. Видимо, их обидело такое внимание к какому-то обер-офицеру. Не успел явиться, а уже получил доступ к телу.

Свечей в комнате за дверью горело гораздо больше, и за порогом я моргнул, привыкая к их свету. А когда открыл глаза… Приехали! Комната буквально сияла золотым шитьем генеральских мундиров и украшавших их орденов. Похоже, у главнокомандующего собрались командиры корпусов и дивизий, и вот сейчас все они – кто с любопытством, а кто и с недоумением – смотрели на меня. Среди генералов я разглядел Паскевича. Собравшись с духом, отыскал взглядом Кутузова и бросил ладонь к киверу.

– Ваша светлость! Командир первого батальона 42-го егерского полка 26-й дивизии капитан Руцкий по вашему приказанию прибыл. Здравия желаю!

– И тебе здравствовать, голубчик! – улыбнулся Кутузов. – Подойди ближе, что встал в дверях?

Я подчинился.

– Что у тебя там? – поинтересовался светлейший, уставившись единственным видящим глазом на трофеи в моей левой руке.

– Вот, – я выложил их на покрытый картой стол. – Как изволите видеть, шпага и шляпа. Принадлежали французскому генералу, убитому сегодня моими егерями при попытке неприятеля навести переправу через реку. Из показаний пленных французов следует, что генерала звали Дельзон и командовал он 13-й дивизией 4-го корпуса Богарне.

Никаких пленных я, конечно, не опрашивал, а про Дельзона знал по историческим источникам своего времени. Да и какая разница? Генерал был? Был. Шпага и шляпа – вот они. Пожалуйте награду! Краем глаза я заметил, как вытянулось лицо Паскевича. Ну да, трофеи мог принести он и получить за это плюшек, Руцкий же потянул одеяло на себя. А вот не фиг было строить меня на лугу!

– Гляньте на него, господа! – повернулся к генералам Кутузов. – Вот он, герой сегодняшнего дня. С одним батальоном сумел остановить корпус неприятеля, не позволив тому захватить Малый Ярославец. Да еще генерала французского подстрелил. Как сумел? – спросил, глянув на меня.

– Укрыв батальон в прибрежных зарослях, дал возможность французам навести переправу через реку, после чего мы их перестреляли, а переправу разрушили. Неприятель обозлился и бросил на нас кавалерию. Мы встали в каре и отбивались, пока не подоспела подмога.

– Правду говорят, что французов топором рубил? – сощурил свой единственный видящий глаз Кутузов.

Надо же! И об этом донесли.

– Пришлось, ваша светлость, – признался я. – Гусары фронт каре прорвали. Могли взять нас в сабли. Нам от французских саперов трофей перепал – топор на длинной рукояти. Я схватил его и стал бить обухом лошадей передовых гусар. Силой меня бог не обидел: хрясь по лбу коня – и тот лежит.

Генералы засмеялись.

– И много набил? – поинтересовался Кутузов, улыбнувшись.

– Не считал, ваша светлость, но с полдесятка голов точно.

Генералы уже хохотали. Ага, весело им! Самих бы туда!

– А далее? – спросил Кутузов.

– Егеря дали залп и отогнали неприятеля, а я вернулся в строй.

– Хочу заметить, ваша светлость, – подключился к разговору Паскевич, – что, когда я прибыл в батальон, то нашел капитана Руцкого всего в крови и в разрубленном кивере. Последний и сейчас на нем. Поначалу подумал, что это кровь наших солдат. Капитан в прошлом лекарь, и, когда выдается время, пользует раненых в бою. Однако позже мне довели, что кровь та французская. Руцкий не только лошадей бил, гусарам тоже перепало. Они настолько испугались капитана с топором, что отпрянули от каре и более не атаковали.

Ага, это он так извиняется. Ладно, я не злопамятный.

– Молодец! – кивнул головой светлейший. – Непременно отпишу о сем подвиге государю. Всякое случалось в эту компанию, многие офицеры славно сражались, но чтоб так… И вам благодарность, Иван Федорович! Мало того, что под вашим началом служат такие орлы, как Руцкий, так еще сумели выслать конный батальон к Малому Ярославцу, и тот поспел как нельзя вовремя. В результате неприятель не смог переправиться через реку, и город остался за нами.

Паскевич приосанился. Все-таки ухватил плюшку.

– По результатам сего дня к наградам представлю Матвея Ивановича и его офицеров, – объявил Кутузов, указав на генерала с саблей вместо шпаги на боку. – Его казаки, воспользовавшись заминкой неприятеля на том берегу, атаковали французов во фланг, разбили обоз и захватили пушки. Которые не смогли увезти с собой, те испортили. Вследствие чего противник не смог по нам стрелять и отошел от реки.

Генерал довольно улыбнулся и поклонился. Ага, это Платов. В моем времени он точно так же нанес фланговый удар и лишил французов части артиллерии. Завязал, значит, с водочкой атаман, за ум взялся.

– А еще представлю капитана Руцкого и офицеров его батальона, – добавил светлейший. – Чего тебе попросить? – он задумчиво посмотрел на меня. – Георгий четвертой степени есть, чин недавно получил. Святого Владимира с бантом? Маловато для такого дела будет. Людей много потерял?

– Более половины батальона, – сходу соврал я, увидев, как поползли на лоб брови Паскевича. Ему-то я другую цифру назвал. Генерал покачал головой, но промолчал. Правильно. Здесь подход к наградам простой: чем больше людей потерял, тем выше героизм. Приходилось в свое время читать об одном случае. Примерно в это же время Россия вела войну с персами у Каспийского моря. Там один грамотный русский офицер сумел с двумя тысячами солдат вдрызг разбить десятитысячный персидский корпус, потеряв при этом всего 28 человек убитыми. Однако в Петербург написал, что потерял 1200, и не прогадал. Его буквально осыпали наградами.

– Попрошу Георгия третьей степени, – решил Кутузов. – Все по статуту. С малыми силами отбросил много превосходящего неприятеля, не позволив тому захватить Малый Ярославец, и нанеся при этом противнику значительный урон. Далее – как государь соизволит. А теперь, господа, прошу нас оставить, – сказал генералам. – Мне нужно перемолвиться с капитаном с глазу на глаз. Ты тоже задержись, Карл Федорович, – светлейший кивнул Толю[28].

Недоуменно глядя на меня, генералы потянулись к выходу. Генерал-фельдмаршал пожелал побеседовать наедине с каким-то капитанишкой? Это с чего? Я-то знал ответ, но вид принял лихой и придурковатый: дескать, наше дело телячье: приказали – стою.

– Обижаешься? – спросил Кутузов, когда за последним из генералов закрылась дверь.

– За что? – удивился я.

– За то, что не послушал тебя и не привел армию к Малому Ярославцу загодя, – пояснил Кутузов. – В результате пришлось гнать ее ночным маршем, а тебя с твоим батальоном бросить на растерзание французам. Если б не справился… – он помолчал. – Знаешь, почему не послушал? – продолжил светлейший. – Они, – указал в сторону двери, – хором убеждали, что такое невозможно. Неприятель непременно пойдет по Старой Калужской дороге. Нельзя верить какому-то капитану, бежавшему из французского плена. И что вышло? Хорошо, что Карл Федорович заранее разведал позицию за Малым Ярославцем и составил роспись войск для спешного марша из Тарутино в случае выдвижения неприятеля к городу. Он же по получении сведений, что неприятель замечен на Новой Калужской дороге, посоветовал перебросить сюда егерей на лошадях, дабы воспрепятствовать противнику в возведении переправы и предложил твою персону, как имеющую опыт в таких делах. Как видишь, не ошибся.

А я-то думал, что это инициатива Паскевича. Кутузов его похвалил, видимо, из каких-то своих соображений. Светлейший – дипломат, умеет раздавать плюшки.

– Сколько на самом деле людей потерял? – внезапно спросил Кутузов. – Только не лги!

– Двадцать семь, – признался я.

– Молодец! – одобрил он. – Так и нужно воевать. А что прихвастнул потерями, так это – как водится. В Петербург отпишу, как нужно. Задержал же по понятному делу. Если у тебя славно выходит предсказывать действия неприятеля, то поведай, собирается ли Буонапартий атаковать нас завтра?

– Полагаю, не решится, – ответил я.

– Почему? – сощурился Кутузов.

– Он наверняка выслал лазутчиков разузнать, какие силы ему противостоят. Убедится, что здесь вся наша армия, и не станет воевать. У Наполеона почти нет кавалерии – лошади пали в большом числе от бескормицы. Еще в Москве я слышал, что французы формируют из гусар и улан пехотные полки. А без кавалерии в большом сражении не победить. По той же причине неприятель не пойдет по Старой Калужской дороге на Медынь и далее на Юхнов. Быстрого марша не получится, а пехоту мы догоним. Хотя изобразить отвлекающий маневр в сторону Медыни, чтобы нас запутать, противник может. Это любимая тактика Наполеона. Но главная причина, ваша светлость, состоит в том, что француз уже не тот, каким был летом. Армия неприятеля отягощена награбленным в Москве добром, она не хочет воевать, а стремится унести добычу домой.

– Почем знаешь?

– Заглянули в ранцы убитых французов. Там ткани, посуда, меха. Они выбросили все необходимое солдату, лишь бы унести награбленное. Да и действовали против нас вяло. Скажу честно: встань мы, как сегодня, против французов летом, от батальона только перья полетели бы. Вспомните Бородино.

– Ты только никому другому этого не скажи! – погрозил пальцем Кутузов. – Не то я твой подвиг государю распишу, а ему донесут, что Руцкий легко побил французов оттого, что те воевать не хотели. Недоброжелателей у тебя после сегодняшнего дня много найдется. Но вернемся к Буонапартию. Если не станет сражаться, куда пойдет?

– Вернется в Боровск, оттуда двинется на Верею и Можайск.

– То есть на Смоленскую дорогу?

– А ему больше некуда.

– Пожалуй, – согласился Кутузов. – Ладно, голубчик, ты иди, а мы с Карлом Федоровичем вдвоем покумекаем.

Я отдал честь, повернулся кругом и вышел.

– Что скажешь, Карл Федорович? – спросил Кутузов после того, как капитан скрылся за дверью.

– Не ожидал, – признался полковник. – Странно слышать о таких маневрах неприятеля. Но и не верить Руцкому после того, как он точно предсказал поход узурпатора на Малый Ярославец, причины нет.

– Таится капитан, – задумчиво произнес светлейший. – Нам сказал, что у французов лекарем служил, но, полагаю, врет. Хотя лекарь он добрый, – «Государя пользовал, – добавил мысленно, – и тот его отметил». – Мню, что офицером он у французов был, да еще в немалых чинах. Похоже, что при штабе. Вон как лихо расписал, как и куда Буонапартий пойдет – и все по памяти. В карту даже для отвода глаз не глянул.

– А зачем ему таиться? – удивился Толь.

– Дабы шпионом не сочли. Когда кампания с французом началась, их чуть ли не в каждом иностранце видели. А тут бывший офицер узурпатора. Повесили бы Руцкого на ближайшем дереве, глазом не моргнув. Он, думаю, из плена так скоро сбежал, потому что понимал: узнают французы, кто таков, и расстреляют немедля. Сегодня дрался насмерть по той же причине – нельзя ему в плен попадать. Даже за топор схватился. Однако нам он человек полезный, бери его на заметку. Ежели все, сказанное им, сбудется, не брезгуй и впредь совета спросить.

– Слушаюсь, ваша светлость! – поклонился Толь.

– Иди, голубчик! Генералам скажи, что совещание окончено, приказ объявлю завтра. А я отдохну, устал, – Кутузов зевнул, прикрыв рот ладонью. – Составь список офицеров, отличившихся сегодня, но до поры придержи. Ежели неприятель отойдет, как Руцкий говорил, завтра напишу государю и приложу тот список, а вот ежели Буонапартий сражение зачнет, дополнять придется.

Кутузов на время смолк и задумался. Если Наполеон решится атаковать, устоит ли армия? Не повторится ли Бородино, когда, несмотря на отвагу и героизм русских солдат и офицеров, пришлось отступать и, в конечном счете, сдать Москву? Теперь за спиной Калуга, а армия хуже прежней – потери обескровили ее. Много едва обученных солдат, никуда не годятся генералы. Наступать они умеют плохо – это показало сражение под Тарутино. Хотя светлейший в письме царю подал его как решительную и бесспорную победу, сам прекрасно понимал: это не так. Не будь французы столь беспечны, дело могло кончиться поражением русских войск. «Устоят, – решил Кутузов после размышлений. – Позиция у нас хорошая, пушек много – отобьемся».

– О нижних чинах не забудь, – сказал генерал-квартирмейстеру. – Прикинь, сколько кому крестов выделить. Они славно бились, заслужили. Скажи Платову: пусть его казаки глаз с французов не спускают. Наши летучие отряды – также. Они первыми выход Буонапартия из Москвы приметили, пусть и далее стараются.

Светлейший жестом отослал полковника и прошел в комнату, где ему уже была приготовлена постель. Там слуга помог ему снять мундир и стащить сапоги. Князь тяжело повалился на перину, укрылся пуховым одеялом и забылся беспокойным старческим сном.

В батальон я возвращался в приподнятом настроении. Как там у Пушкина? «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил…» Приятно. Только в гроб Кутузову пока рано, ему еще французов из России выгонять, хотя выглядит главнокомандующий неважно. Помочь бы, но как? Старость не лечится. Кутузову – 67, это даже по меркам моего времени немало, добавим походную жизнь, два огнестрельных ранения в голову… У старика наверняка гипертензия – с его возрастом и весом это как пить дать. Потому и спит много – инстинктивно чувствует, что организм требует. Во сне у человека артериальное давление снижается – так называемый «диппинг», это уменьшает вероятность инфаркта и инсульта. Последний здесь называют «ударом»: дескать, с господином N случился удар, вследствие чего несчастного парализовало полностью или частично. Это в лучшем случае. В худшем – N везут на кладбище… Гипертензия опасна не только инсультом. Высокое артериальное давление досрочно изнашивает внутренние органы, прежде всего сердце. Потому в моем времени гипертоникам рекомендуют ежедневно принимать препараты, снижающие давление. Только где ж их взять? Я даже давление измерить Кутузову не могу – тонометры изобретут только в конце века. Однако помочь хочется: Михаил Илларионович этого заслужил как никто другой. Посоветовать народное средство – например, свеклу? Варить ее в кожуре, а полученный отвар пить с медом. Не панацея, конечно, таблетки не заменит, но хоть что-то. Надо будет попробовать протолкнуть идею. Я царя лечил, так что светлейший прислушается.

Получить похвалу от главнокомандующего в присутствии сонма генералов дорогого стоит. Это я понял, выйдя из кабинета Кутузова. В приемной ко мне подошли Неверовский с Паскевичем, пожали руку, а мой комдив вдобавок громко поблагодарил за отвагу, проявленную батальоном сегодня, тем самым давая окружающим понять, что и он при делах. Неверовский, в свою очередь, вспомнил, как наша рота егерей помогла ему отбиться от Мюрата под Красным. Другие генералы благодарить не спешили, хотя поглядывали с любопытством, отдельные – с неприязнью. Вышедший из кабинета Кутузова Толь объявил, что совещание окончено. Генералы потянулись к выходу. Воспользовавшись моментом, Паскевич отвел меня в сторону и укорил вполголоса:

– Врать светлейшему все же не стоило.

– Главнокомандующий меня за это отругал, – сообщил я.

– Его не проведешь, – кивнул Паскевич. – Но награда будет?

– Обещал, – заверил я.

– Отдыхайте! – сказал генерал и пошел к выходу. Я – следом.

В расположении батальона меня встретили офицеры и Спешнев. На их лицах читался жгучий вопрос: с чего Руцкого потащили к Кутузову? Я не стал томить и рассказал, добавив от себя, что светлейший поблагодарил батальон за проявленную отвагу.

Субалтерны заулыбались. Ротные такого восторга не проявили, но по их лицам было видно, что похвала светлейшего им приятна. Любят в армии Кутузова. Спешнев выразительно посмотрел на меня, я в ответ пожал плечами: не знаю, включат ли в список представленных к наградам и командира полка. По идее, должны, но как выйдет? Если Наполеон завтра уйдет, скупиться не станут. У победы много отцов, а тут, как ни крути, она есть. В ответ Спешнев вздохнул.

– Предлагаю, господа, это отметить, – предложил Синицын. – Есть чем. В трофеях нашлось.

Господа проявили полное понимание. Мы расселись у костра на принесенных денщиками чурбаках, Синицын достал из ранца несколько бутылок, и они тут же пошли по рукам. Вино, ликеры… В Москве награбили. Некоторые из бутылок початы, наверняка покойные французы из них хлебали, но присутствующих это не смутило. Напитки полились в жестяные стаканы от манерок, из которых переместились в желудки. Хорошо!

Внезапно в стороне послышался топот копыт, и в освещенный костром круг вступили четверо коней. Всадники ловко спешились и пошли к нам. Ба, знакомые лица! Есаул Кружилин и его сотники.

– Добрый вечер честной кампании! – поприветствовал нас Кружилин и поинтересовался: – Что празднуем?

– Капитан Руцкий от светлейшего князя вернулся, – ответил за всех Спешнев, с любопытством глядя на казаков. – Сам Кутузов его благодарил, награды офицерам батальона обещал. Вот и празднуем, – добавил с гордостью. – Присаживайтесь, господа, разделите с нами радость! Есть вино, ликеры.

– У нас лучше, – улыбнулся Кружилин и протянул руку назад. Один из сотников вложил в нее тяжелую бутылку. – Вот! – есаул показал ее нам. – Французская водка, «бренди» называется. Крепкая, но мягкая.

Кружилин присел на поднесенный денщиком чурбак. Его спутники разместились рядом прямо на траве. Есаул сильными ударами ладони по дну бутылки выбил из нее пробку, плеснул в поданный денщиком жестяной стакан, а затем пустил бутылку по рукам. Все, в том числе сотники, последовали его примеру.

– Хочу выпить, – сказал есаул, поднимая стакан, – за капитана, – он указал на меня. – Хоть и не казак, но командир справный. Сам французов крепко бил и нам добре подсказал. Переняли мы нехристей у мельничной запруды. Они ее нашли и наладили переправу. Мы дали им перейти на наш берег, после чего вдарили нежданно, покололи и посекли всех в песи. Никто живой обратно не ушел. После чего на тот берег заскочили и обоз ихний разбили, – есаул ухмыльнулся.

Кому – что, а казакам – дуван. Пока они обоз потрошили, из нас могли рагу нашинковать. Послал же Бог помощничков! Хотя, как сказал бы товарищ Сталин в этой ситуации: «Других казаков у меня для вас нэт!»

– Местные обыватели тем временем запруду сломали, – продолжил Кружилин. – Повытчик земского суда люд для того собрал[29]. Хотели сразу рушить, но мы попросили погодить. Побили супостатов, на тот берег перешли, за нами и поломали. Вода по реке волной пошла, и переправу, которую супостаты ниже по течению ладили, смыло.

Он захохотал. Сотники его поддержали. А вот за это хвалю, сам не додумался. Не знал я про запруду, хотя мог и сообразить. Мельница у города – обычное дело.

– Как же вы ушли? – поинтересовался Спешнев.

– Через речку, – пожал плечами есаул. – Там выше, – он указал левой рукой, – место удобное есть, с низкими берегами, а кони казацкие плавать умеют. Ладно, господа! Что все про нас? За капитана пьем. Твое здоровье, Сергеич!

Кружилин опрокинул содержимое стакана в рот, крякнул и разгладил усы. Мы последовали его примеру, разве что не крякали. И усов у нас нет – не положены пехоте. Бренди оказался хорош, хотя отдавал сивухой. Не умеют еще здесь делать хороший коньяк.

– Вот, – продолжил есаул, отставляя пустой стакан. – А чтоб не думал ты, Сергеич, что казаки добра не помнят, у нас для тебя подарок. Матвей, неси! – велел сотнику, сидевшему справа.

Тот вскочил, подбежал к лошадям и вернулся, держа в руках… гитару.

– Думали мы, что тебе подарить, – сказал Кружилин, приняв инструмент, – как тут Матвей и говорит: «А не тот ли это Руцкий, который песню про казаков сочинил? Тогда ему гитара в самый раз будет». Прав он?

– Да, – подтвердил я.

– Вот и держи! – есаул протянул мне гитару.

Я бережно взял ее за гриф и рассмотрел. Богатый инструмент, явно заграничной работы. Инкрустация перламутром на верхней деке и на голове грифа, колки и нижний порожек из дорогого дерева, ладовые порожки латунные.

– У французов взяли?

– Не мы, – пояснил Кружилин. – Браты обоз разбили, там нашлась. Я ее на часы выменял. Угодил?

– Еще как, Егор Кузьмич! – сказал я, поклонившись. – Спасибо.

– Тогда спой! – сказал есаул. – Про казаков.

Я опустился на чурбак, примостил гитару на бедре и пробежался пальцами по струнам. Боже, как звучит! Даже подстраивать не нужно. Явно концертный инструмент. Как он оказался в обозе? Скорее всего, украден в Москве – сомневаюсь, что французы везли его из Парижа. Ну, Кружилин, ну, умница! Так угодить! Он хотел песен? Их есть у меня. И я спел. Сначала «Только пуля казака в поле остановит», затем «Чернобровую казачку». После второй песни есаул встал, следом вскочили казаки.

– Посидел бы еще, да служба, – сказал Кружилин. – Прощевайте, господа! Даст бог, свидимся.

Через минуту топот копыт затих в ночи.

– Спойте еще, Платон Сергеевич! – попросил Тутолмин.

– Пожалуйста! – подключились другие субалтерны.

На мгновение я задумался. Что им спеть? «Ваше благородие, госпожа удача»? Как-то не хочется. Про егерей – тоже. Настроение не то. День сегодня выдался суматошный. Кровь, смерть, затем вызов к Кутузову… Не хочу про это. Внезапно вспомнился монах и его напутствие перед боем. А что, если? Эту песню мы разучивали в детстве и пели в школьном хоре. В 90-е было модно все заграничное, хотя текст здесь русский. Я пробежался пальцами по струнам, подбирая мелодию.

Я увидел, как стали большими глаза у юных субалтернов. Да и Семен с ротными смотрели, не отрываясь.

Ну, и в завершение:

Я закончил петь и отложил гитару.

– Ну, что, господа, – спросил. – В бутылках еще что-то осталось?

– Так точно! – доложил Тутолмин.

– Тогда разливайте, прапорщик!

Взяв жестяной стакан с плескавшейся в нем жидкостью, я встал.

– Предлагаю, господа офицеры, выпить за наших нижних чинов: рядовых и унтеров – тех, кто сегодня скончал живот свой, положив его за други своя, и тех, кто остался в строю. Пусть Господь упокоит в Царствие Своем души павших и укрепит силы живых. Великое дело сегодня совершили наши солдаты. Благодаря им мы радуемся жизни. Их отвагой и самопожертвованием спасен русский город и его обитатели. Цел Малый Ярославец, не сгорел, как Москва и Смоленск, не оставлен, как те, жителями. Отныне побегут отсюда врази, расточатся, яко дым, и исчезнут, яко тает воск от лица огня[31]. До дна!

Все дружно выпили. Прапорщики с изумленным выражением лиц – не привыкли еще к моим закидонам. За солдат здесь тост толкать не принято – для господ офицеров они серая скотинка. Спешнев и ротные встретили мой спич спокойно – не в первые подобное слышат.

– Ну, что, господа, – произнес Спешнев. – День выдался тяжелый, время позднее, завтра возможно сражение. Следует отдохнуть.

Ну, и выпивка кончилась…

– Спокойной ночи! – сказал полковой командир и, получив ответное пожелание, скрылся в темноте. Мы побрели к овину. Там разлеглись на соломе, укрылись, кто чем. Мои спутники скоро уснули, а я лежал, размышляя над событиями сегодняшнего дня. До чего же ты дошел, фельдшер Руцкий, а? Людей, как палач, топором рубил. Кровавый маньяк. А еще представитель самой гуманной профессии. Я хмыкнул. А врач, когда отключает безнадежного больного от поддерживающей жизнь аппаратуры, не совершает убийство? Хорошо еще, что в двадцать первом веке это можно сделать, нажав кнопки. Мне как-то старый доктор рассказывал, что во времена СССР в таких ситуациях была вообще жесть. Когда усилия реаниматологов не приносили результата, и исход борьбы за жизнь человека становился ясным, старший бригады выгонял коллег из палаты, брал шприц с длинной иглой и прекращал мучения человека уколом в сердце. И вот как это считать? «Так то безнадежные больные!» – возразите вы. «Французы – хуже! – отвечу я. – Больные хотя бы умирают сами, а вот эти гады убивают других. И пока они топчут нашу землю, я буду прекращать их существование всеми доступными способами. Это и есть моя гуманная миссия, как бы кто ни убеждал в обратном. Точка!» С этой мыслью я и уснул.

– Хочу услышать от вас, вице-король, почему не удалось захватить это убогое русское селение, по недоразумению названное городом? – спросил Наполеон, сурово глянув на пасынка. – У вас был корпус, в то время как у противника, как мне донесли, не более батальона, да еще без артиллерии. Эту жалкую кучку егерей можно было раздавить, не заметив. Однако вы протоптались у реки четыре часа, позволив русским подтянуть подкрепление, в том числе пушки. Неуспехом сегодняшнего дня и, возможно, будущего сражения мы обязаны вам. Отвечайте!

– Прошу простить меня, сир! – вытянулся Богарне. – Это действительно моя вина. В оправдание могу сказать, что русские действовали совершенно неожиданно. Мы еще никогда не сталкивались с подобной тактикой.

– В этой дикой стране все возможно, – желчно заметил Наполеон. – Офицеры русской армии возглавляют шайки разбойников, которые нападают на наших фуражиров и перехватывают курьеров. Крестьяне прячутся в лесах, сжигают свои жилища и запасы продовольствия, чтобы лишить нас крова и провианта. Я писал об этом Кутузову[32], на что старый лис ответил, что такова воля народа в отношении к захватчикам их земель. Пора привыкнуть, генерал. Чем вас удивили русские?

– Они сожгли мост, затем спрятались в зарослях на противоположном берегу реки. Разведка их не обнаружила. Русские позволили нам построить переправу, после чего перестреляли саперов и разрушили наплавной мост. При этом погиб генерал Дельзон, наблюдавший за строительством.

– Действительно, странно, – согласился Наполеон. – Я понимаю: не позволить переправу навести. Это правильно и является обычной тактикой. Но дать возможность навести мост и напасть после?

– Они хотели выиграть время до подхода подкреплений, – сказал Даву. – И им это удалось.

– Рискованно, но смело, – кивнул Наполеон. – Русскими егерями командовал отважный офицер. Но почему после неудачи с первой переправой другая не была наведена в ином месте? Берег у Малого Ярославца протяженный, у противника не хватило бы сил перекрыть его целиком. Следовало связать русских боем, построить наплавной мост выше или ниже по течению, а то и в двух местах сразу, после чего без труда уничтожить этот жалкий батальон и захватить город.

– Я так и сделал, сир! – поклонился Богарне. – Бросил против русских егерей кавалерию. Пока те сражались, встав в каре, мы нашли мельничную плотину на левом фланге, и дивизия генерала Пино приступила к переправе. Одновременно стали возводить наплавной мост ниже по течению. Но как только первая рота оказалась возле мельницы на занятом русскими берегу, на нее напали казаки. Их было много. Они перебили храбрых итальянцев, перебрались на занятый нами берег, где атаковали дивизионный обоз. Тем временем местные жители разрушили плотину. По реке прошла волна, которая разметала почти готовый наплавной мост на левом фланге.

– Почему Пино это позволил?

– Русские действовали непредсказуемо. Никто не ждал, что казаки, уничтожив передовой отряд, пойдут к нам в тыл. Это противно воинской науке. Пока разбирались с казаками, к русским подоспели кавалерия и пехота с артиллерией. Стало ясно: без серьезного боя переправиться через реку не получится. К тому же другие казаки нанесли по корпусу удар с фланга, разгромив обоз корпуса и захватив часть пушек.

– Казаки, казаки, – пробурчал император. – Только и слышу о них. Это всего лишь иррегулярная кавалерия[33], не способная прорвать правильный строй.

– У нас и такой нет, сир, – заметил Ней. – Кавалеристов сводим в пехотные полки, а они без коней воевать не умеют. Нужны лошади, много.

– Знаю! – отмахнулся Наполеон, после чего сел за стол и задумался. Маршалы застыли напротив, не спуская глаз с императора. Что он решит? Будут ли они атаковать русских завтра, или император отдаст иной приказ? Никто из присутствующих, кроме Даву, не сомневался в гениальности Наполеона. Армия под его началом не раз попадала в трудные ситуации, но император всегда находил выход.

– Сколько войск у русских? – внезапно спросил Наполеон. – Здесь вся их армия или часть?

– Вся, – поспешил с ответом Даву. – С Кутузовым во главе.

– Даже так… – Наполеон забарабанил пальцами по столу. Императору не хотелось верить, что марш на Калугу провалился и что он зря напустился на пасынка. Ведь возьми Богарне этот жалкий городишко, ничего бы не изменилось. Этот старый хитрый лис Кутузов успел перекрыть дорогу. – Вы уверены?

– У моего начальника разведки отменные лазутчики. Двое из них – поляки, хорошо говорящие по-русски. С наступлением темноты они переоделись в русские мундиры, переправились на другой берег и в течение нескольких часов изучали расположение русских войск, одновременно слушая разговоры солдат и офицеров. По их оценке, у противника не менее ста тысяч человек при шестистах орудиях.

– Не ошибаются? Вдруг русские развели много костров, чтобы ввести нас в заблуждение, а сами тихо ушли? Подобное они проделывали не раз.

– Нет, сир! – покачал головой маршал. – Оба лазутчика – опытные офицеры, и не первый год служат Франции, исполняя подобные миссии. Еще ни разу не подвели. На лошадях они проехали по расположению русских войск. У костров сидят солдаты, для офицеров поставлены палатки. Обычный русский лагерь, только очень большой. Похоже, они настроены на сражение.

– Благодарю вас, герцог, – Наполеон встал. – Слушайте мой приказ, господа. На рассвете возвращаемся в Боровск, откуда пойдем к Смоленской дороге. Без кавалерии я не могу атаковать превосходящие силы русских – это неоправданный риск. В Вязьме и Смоленске нас ждут полные провианта магазины, табуны лошадей. Мы приведем армию в порядок, после чего покажем этим варварам, как нужно воевать. Ней! – повернулся он к маршалу. – Утром нанесете отвлекающий удар на Медынь. Пусть русские думают, что мы идем на Калугу другой дорогой. Но не увлекайтесь – встретив противодействие, отходите. Не задерживаю вас, господа.

Маршалы и генералы поклонились и вышли из избы, где Наполеон устроил свою штаб-квартиру. Снаружи их встретили адъютанты и солдаты с лошадьми на поводу. Командиры вскочили в седла и разъехались каждый в свою часть. Ближе всего ехать было Даву: он квартировал в той же Городне, что и император. Спешившись, он зашел в избу, где его ждал начальник разведки. Увидев маршала, он вскочил с лавки.

– Бон суар, Маре, – сказал Даву и прошел к столу с разложенной на нем картой. – Я только что от императора. Сражения завтра не будет – мы отступаем к Смоленску. Его величество высоко оценил сведения, доставленные вашими агентами, и поблагодарил меня за них. Я, в свою очередь, благодарю вас.

Полковник поклонился.

– Не забудьте поощрить ваших лазутчиков. Они храбрые офицеры и хорошо послужили империи.

– Непременно, – пообещал Маре.

– Что вы об этом думаете? – спросил Даву, снимая перчатки и бросая их на стол. – Я об отступлении.

– Император принял верное решение – русских слишком много.

– И у них в достатке кавалерии и пушек, в отличие от нас, – сморщился маршал. – Это было ясно еще в Москве. Почему бы сразу не идти к Смоленску? Провианта у нас и без того мало, а сейчас мы впустую потратили значительную его часть. К Смоленску солдаты придут голодными – это если дойдут.

Даву сел, облокотился локтями о стол и подпер щеки ладонями.

– Считаете, что русский посланец был прав, и нас ждут голод, холод и болезни? – спросил Маре.

– Сейчас это очевидно, – вздохнул маршал. – Жаль, что ему удалось сбежать. Если бы он повторил императору то, что сказал нам, возможно, получилось бы отговорить его величество от этого бесполезного маневра.

– Русский знал, что мы пойдем к Малому Ярославцу, и сумел убедить в том Кутузова, – сказал полковник. – Потому здесь вся их армия во главе с главнокомандующим.

– Уверены? – посмотрел на него Даву.

– Да, ваша светлость. Руцки́ здесь. Как доложили лазутчики, именно его батальон сорвал переправу корпуса Богарне, действуя при этом совершенно неожиданно для вице-короля. Гусары, атаковавшее каре русских под началом Руцки́, сообщили, что многие из них одеты в необычные серые мундиры. Полагаю, это некий особый род войск, подготовленный по неизвестной нам методике, которой владеет посланец из будущего[34]. Если это так, то неуспех вице-короля Италии у Малого Ярославца становится понятным.

– Не говорите об этом никому! – торопливо сказал маршал. – Пусть это останется нашей с вами тайной.

– Слушаюсь, ваша светлость! – поклонился Маре.

– Отдыхайте, полковник, – кивнул Даву. – Нас ждет много дел. Некогда я обещал вам чин генерала. Считайте, что он у вас уже есть. Если нам удастся выбраться живыми из этой дикой страны, вас ждет блестящая карьера. Главное условие: уметь держать язык за зубами и беспрекословно выполнять мои приказы – любые. Вы меня поняли?

– Да, ваша светлость! – вытянулся полковник. – В моей преданности лично вам, – Маре выделил интонацией слово «лично», – можете не сомневаться.

– Не задерживаю.

«Этот будет стараться, – подумал Даву после ухода подчиненного. – Итак, все идет, как предсказал посланец. Великую армию ждет крах, у нее нет выбора. А вот у нас есть. Только мы с Маре знаем, чем завершится поход в Россию, и какая судьба ждет императора и Францию. Это серьезное преимущество и великая возможность. Главное, распорядиться ею с умом».

– Здравия желаю, ваше императорское величество! – поздоровался Аракчеев, переступив порог кабинета Александра I.

– Здравствуйте, Александр Андреевич, – кивнул император. – Проходите, присаживайтесь поближе. И давайте без чинов.

– Слушаюсь, государь! – поклонился военный министр[35], прошел к столу царя, где устроился на стуле напротив.

– Светлейший князь Кутузов прислал мне реляцию о сражении под Малым Ярославцем, – продолжил царь, протягивая генералу несколько листов бумаги. – Прошу вас прочесть и высказать свое суждение.

Аракчеев, привстав, взял листы и, опустившись снова на стул, углубился в чтение. Александр наблюдал за ним с выражением легкой скуки на лице. Наконец, министр закончил и положил листы обратно на стол.

– Что скажете, Александр Андреевич? – спросил царь.

– Великая победа, государь! Узурпатор не сумел пробиться к Калуге и теперь отступает к Смоленску. Слава тебе, Царица Небесная!

Аракчеев размашисто перекрестился.

– Вы уверены, что Кутузов не выдает желаемое за действительное? – спросил Александр. – После сражения у Бородино он писал нам, что положит все силы, чтобы отстоять Москву. А как вышло на деле?

– Не похоже на такое, государь. Если узурпатор уже в Гжатске, как доносит генерал-фельдмаршал, то намерения Буонапартия очевидны – марш к Смоленску. А это разоренная войной местность без фуража и провианта. Светлейший совершенно прав, утверждая, что на этом пути французы понесут существенные потери даже без сражения.

– Хорошо бы так! – вздохнул Александр, но развивать тему дальше не стал. Спросил о другом: – Что скажете о самом бое у Малого Ярославца? Как-то невероятно. Батальон егерей и полк казаков остановили корпус французов, потеряв при этом всего несколько сот человек.

– Еще был удар Платова во фланг корпуса Богарне, – напомнил Аракчеев. – Атаман сумел разбить обоз французов и захватить их пушки. Противник лишился части артиллерии и не смог своевременно прикрыть ею переправы через реку. А там и наша армия подошла. Узнав о сем, узурпатор не решился атаковать. Светлейший князь пишет, что у французов почти не осталось кавалерии вследствие падежа лошадей от бескормицы, а без кавалерии сражения не выиграть.

– Было бы лучше, если бы узурпатор его зачал и был разбит на поле боя, – вздохнул Александр. – Русская армия покрыла бы себя славой. А так что? Небольшая стычка.

Аракчеев промолчал. Он знал о жажде царя стать великим полководцем, о том, что тот грезит битвами, но, как многие здравомыслящие люди в окружении Александра, понимал, что военного дарования император лишен начисто. Однако говорить это царю не собирался.

– Что скажете по поводу описания подвига егерей капитана Руцкого? – продолжил царь. – Как-то сомнительно все. Ладно, они сумели сорвать переправу неприятеля и разрушить наплавной мост. Не велик подвиг – спрятаться в кустах и встретить неприятеля залпом в упор. Но отбиться от бригады кавалерии, имея в составе батальона половину новобранцев? Кутузов пишет, что французы сумели прорвать фронт каре, тогда Руцкий схватил топор и принялся крушить им заскочивших в строй гусар, положив их не менее десятка, чем дал возможность егерям закрыть брешь и, в конечном счете, отбиться от неприятеля. При этом капитан не получил даже царапины, отделавшись разрубленным кивером. Разве такое возможно?

Будучи опытным царедворцем, Аракчеев знал, когда царю можно возражать, а когда – лучше не пытаться. Сейчас он видел, что Александр настроен благодушно. Ну, а что сомневается… Нужно попытаться убедить – нельзя лишать Россию такого подвига.

– Бывает, – кивнул Аракчеев. – Я знаком с капитаном – имел с ним беседу перед отправкой в Действующую армию. Меня тогда удивило желание Руцкого обменять пожалованный ему вами, государь, чин гвардейского поручика на армейского капитана. Редкий случай, обычно бывает наоборот. Заодно прочел формуляр офицера. Руцкий рассказал мне про бой, который принял, еще не будучи военным. В одиночку он убил троих неприятельских гусар, кои напали на него по дороге к биваку. Сначала ударом приклада ружья в голову лошади свалил ее, после чего приколол первого гусара штыком. Выстрелом из ружья снял из седла следующего, а последнего из французов прикончил из трофейного пистолета. Этот офицер чрезвычайно ловок и необыкновенно силен, так что вполне мог остановить неприятельских гусар подобным способом. Хотя, как полагаю, число убитых им врагов преувеличено. Трое, четверо, вряд ли больше. Но все равно подвиг несомненный.

– Вам лучше судить, Александр Андреевич, – тут же согласился царь, подтвердив предположение Аракчеева. – Ваш опыт в военных делах не чета моему. Хотя дворянин с топором – это несколько эпатажно, не мужик все-таки. Но я рад, что вы заступились за капитана. Я несколько предвзят к нему. Руцкий оказал мне большую услугу, я предлагал ему остаться при моей особе, но он попросился в армию, чем, признаюсь, вызвал мое недовольство. Но ему покровительствует государыня, а я не могу ей отказать. Знаете, почему? – улыбнулся Александр.

– Нет, – ответил Аракчеев.

– Вы мой верный слуга и сподвижник, потому первым узнаете новость, до сих пор не известную никому при дворе. Государыня непраздна, и лейб-акушер это подтвердил.

– Поздравляю, ваше императорское величество! – вскочил министр. – Это действительно великая весть. У вас будет наследник!

– Сидите, Александр Андреевич, – император указал на стул, и Аракчеев послушно занял его. – С наследником пока неизвестно – кого бог даст. Буду рад и дочери, хотя мечтаю о сыне. Остается молить Господа даровать его нам с супругой. Чтобы она успешно выносила дитя и благополучно разрешилась от бремени. Сами понимаете: мы не молоды.

– Никак нет, ваше величество! – возразил военный министр. – Вы мужчина хоть куда, да и государыня свежа как роза. «Родила двоих детей, родит и третьего», – едва не добавил Аракчеев, но вовремя спохватился, вспомнив, от кого императрица рожала.

– Ах, оставьте, Александр Андреевич! – делано рассердился император, погрозив военному министру пальцем. Но по лицу царя было видно, что комплимент он воспринял благосклонно. – Нам с супругой за тридцать. Не старики, конечно, но молодые годы уже за спиной. В таких летах обзавестись наследником непросто, я уже и не чаял, потому теперь всячески угождаю государыне, не желая ее огорчать. Она просит за капитана – ну, что ж? Каприз беременной женщины… Я спрашивал у нее: чем Руцкий заслужил такое благоволение? Ответила, что по совету фрейлины приглашала его как лекаря, дабы разобрался в ее женских хворях. Лечить Руцкий умеет, я и сам пользовался его услугами. Супруга осталась довольна, и ее беременность – тому подтверждение.

Последние слова Александра прозвучали двусмысленно, но военный министр сделал вид, что не заметил. Руцкий был амантом[36] Елизаветы Алексеевны? Сомнительно: при дворе такое не скроешь. Когда у государыни имелся фаворит, о том знал весь Петербург. Не такой человек капитан, чтобы к нему воспылала страстью императрица. Ни титула, ни светского лоска, да и собой не слишком хорош.

– Полагаю, государь, следует объявить новость народу и велеть ударить в колокола, – предложил Аракчеев. – Из-за войны у людей много горя, пусть порадуются.

– О беременности государыни объявлять пока рано, – не согласился царь. – Сделаем это позже, когда сомнений не останется. А вот победу под Малым Ярославцем колокольным звоном отметить стоит. Я распоряжусь. А к вам, Александр Андреевич, просьба. Посмотрите список представленных светлейшим князем офицеров – кого из них стоит награждать и как. Например, для Руцкого Кутузов просит орден Святого Георгия третьей степени, поелику крест четвертой степени у капитана уже есть. Не много ли будет обер-офицеру? Не припомню, чтобы мы награждали кого-либо таким орденом в столь невеликом чине.

– Никак нет! – возразил военный министр, отчетливо понимая, что царь хочет, чтобы его убедили. – Будь Руцкий генералом, ему бы и Андрея Первозванного[37] не жалко. Капитан не позволил французам захватить Малый Ярославец, тем самым преградив неприятелю дорогу на Калугу. Следствием этого стал поворот армии узурпатора к Смоленску, то есть вон из русских земель.

– Как скажете, Александр Андреевич, – не стал возражать царь. – Полностью доверяю вашему суждению. Подготовьте указ, я подпишу. Не скупитесь на награды, раз такая радость.

– Сделаю, государь, – поклонился Аракчеев, – а еще предлагаю о подвиге Руцкого и казаков не только в газетах прописать, но и афишки для простонародья выпустить, разослав их по губерниям. Газеты только высший свет читает, а так вся империя узнает и вознесет молитвы за императора и его славное воинство.

– Да будет так! – сказал император. – Ступайте, Александр Андреевич! У меня еще много дел.

Аракчеев встал, поклонился и вышел. Александр проводил его довольным взглядом. Никаких дел у царя не имелось, он и канитель с наградами свалил на военного министра, чему радовался. Трудиться император, льстиво прозванный современниками Благословенным, не любил.

– Мама́! Мама́!

Груша вбежала в комнату графини с листком в руках.

– Чего тебе, егоза? – проворчала Хренина, откладывая газету, которую перед этим читала. – Что врываешься заполошно?

– Вот! – Груша показала листок. – Про Платона Сергеевича пишут.

– Откуда это у тебя? – спросила графиня, забирая у дочери лист серой бумаги с крупным текстом.

– Начальник лазарета, Карл Фридрихович, принес. По пути на службу увидел, как афишки на столбы клеят, подошел, прочел и попросил одну для меня.

– Дав при этом служителю на водку, – усмехнулась Хренина. – Ладно, глянем.

Она поднесла к глазам лорнет.

«Подвиг русских егерей.

Курьер, отправленный в Петербург главнокомандующим русскими армиями, привез известие, что 16 числа сего месяца октября у города Малый Ярославец, что на Новой Калужской дороге, состоялось жаркое и кровопролитное сражение. Неприятель попытался захватить город, дабы беспрепятственно идти к Калуге. Однако на его пути нерушимой стеной встала русская армия. Особо отличились егеря под началом капитана Руцкого. Всего одним батальоном они сорвали попытку корпуса неприятеля навести мост через реку Лужа. Обозленный француз бросил на храбрецов бригаду кавалерии, но егеря во главе с отважным капитаном сбились в каре и зачали отгонять неприятелей штыками и ружейным огнем. Обозлившись, французы разом ринулись на строй русских и в одном месте сумели его прорвать. Тогда капитан Руцкий схватил топор и стал бить им коней и всадников неприятеля. Получив такой отпор, французы испугались и бежали. На помощь храбрым егерям подоспели кирасиры и другие войска армий светлейшего князя. Устрашенный неприятель повернул от Малого Ярославца и сейчас бежит к Смоленску – вон из Отечественных пределов. Бог укрепит наши силы, и злодей положит кости свои в земле Русской».

– Ведаю о сем, – сказала графиня, положив афишку на стол.

– Откуда? – удивилась Груша.

– В «Санкт-Петербургских ведомостях» прописано, – ответила графиня, указав на газету. – Сообщается, что за сей подвиг государь изволил пожаловать капитану Руцкому орден Святого Георгия третьей степени. Теперь твой Платон на любой церемонии будет входить вместе с полковниками[38].

– Ничего он не мой! – насупилась Груша. – Почему ты не сказала про газету?

– Не успела, – улыбнулась графиня. – Ты ворвалась, как козюлей[39] укушенная. А что твой он или нет, время покажет. Пока Платон Сергеевич успешно делает карьер. В чине капитана получить такой орден – это, милая моя, великая редкость, такое при Екатерине Алексеевне было возможно, а по теперешним временам даже не слыхала. Да еще в газету и афишку попал. Широко шагает мо́лодец!

– Его могли убить! – вздохнула Груша.

– Этот вывернется, – покачала головой Хренина. – Умен, сведущ в военном деле. Без нужды в драку не полезет, проявлять браваду не станет. Не знаю, как там было под Малым Ярославцем, но, мню, Платон все рассчитал, даже за топор схватился не случайно.

– Почему так думаешь? – удивилась дочь.

– Помнишь, в имении рассказывал, как побил вюртембергских гусар? Платона Сергеевича Господь наделил недюжинной силой. По пути в Смоленск видела, как он поднял край потерявшей колесо повозки и держал ее один, пока фурлейт не надел колесо обратно на ось и не вставил чеку. А повозка та с грузом была. Если такой мо́лодец ударит коня обухом по лбу, животине конец придет. А на земле гусар пехотинцу не противник. Не беспокойся о Платоне – уцелеет. Майором ему теперь точно быть, а там, глядишь, и в полковники проберется. Ты не против стать полковницей?

– Ах, мама́! – зарделась Груша. – Вам бы только шутить.

– Не шучу, – пожала плечами графиня. – Ты присядь, милая.

Дочь подчинилась, заняв свободное кресло.

– Как твои дела в лазарете? – поинтересовалась Хренина.

– Замечательно! – с жаром откликнулась дочь. – Карл Фридрихович очень хвалит. Говорит: у меня талант к лекарскому делу. Раненые, коих опекаю, выздоравливают скорее, чем другие. И офицеры довольны: много благодарят, просят посещать чаще.

– Еще бы им не благодарить! – хмыкнула графиня. – Вместо фельдшеров с их грязными лапами барышня пальчиками касается. Ох, дочка! Разрешила я тебе за ранеными ходить, да не думала, что далеко зайдет. Ожидала, что быстро надоест, а тут вон как повернулось. Ты, поди, лекарем стать мечтаешь?

– Да, маменька, – потупилась Груша.

– Небывалое дело – женщина-лекарь, да еще из дворянской семьи. Не поймут. Ладно еще – домашних лечить, но прочих пользовать… Замуж не возьмут.

– Это с чего? – обиделась Груша.

– Кому понравится, что его жена посторонних мужчин щупает?

– А я за дурака замуж не пойду! – с вызовом ответила дочь.

– После войны многие и за дурака будут рады, – вздохнула графиня. – Столько блестящих женихов головы сложили! А сколько еще сложат? И не только военные гибнут, статские – тоже.

– Сама говорила, что Платон Сергеевич уцелеет!

– Этот – да, – согласилась графиня. – Значит, все же на него нацелилась?

Груша потупилась.

– Этот – не дурак и вполне может разрешить жене врачевать, – продолжила графиня. – Набрался в своей Франции революционных идей, всех этих либерте и эгалите[40]. Только здесь Россия – не поймут.

– Обойдемся! – хмыкнула дочь.

– Ты, гляжу, тоже набралась, – покачала головой графиня. – Вот что скажу, милая. Я не против выдать тебя за Платона, но захочет ли он?

– Вы что-то знаете, мама́? – встрепенулась Груша.

– Да вот думала, – ответила графиня. – Мне тут подруга из Петербурга письмо прислала, сплетни тамошние пересказывает. Про Платона в столице шепчутся, что он государя лечил. От какой болезни – неведомо, но посещал Александра Павловича каждый день. Вылечил, за что и был пожалован поручиком по гвардии. Еще пишут, что государь предлагал ему остаться при своей особе, но Руцкий отказался и вернулся в Действующую армию.

– Почему? – удивилась Груша. – Отказаться от такой чести?

– Вот и я удивилась, – вздохнула графиня. – Ведь такой случай для безродного! Что-то тут не так. Или врут сплетники, или у Платона какой-то свой умысел. По здравом размышлении пришла к мысли, что второе. Не прост наш княжич, ох, как не прост. Если он полковником у Буонапартия обретался, то что ему поручиком – тем более, в Петербурге? Там генералов больше, чем в Твери дворников.

– Но ведь при государе! – возразила Груша.

– При дворе поручиком быть хуже, чем в полку, – покачала головой графиня. – Там высоких чинов в разы больше, всякий помыкать станет. А у Платона твоего гордость, как у принца. Уж не знаю, отчего, но что есть, то есть. Его бы мигом сожрали – при дворе такие волки, что не княжичу чета. Видимо, он это понял – разумом его Господь не обделил. Вот и решил делать карьер в армии, и это получается, – Хренина указала на афишку. – После войны офицеры с орденами в гору пойдут, Платон – тоже. Ежели ко двору призовут (а такое может случиться), то уже не поручик, а майор. Повезет – и полковника выслужит. А это другой коленкор. На статскую службу позовут – так и чин выше могут предложить. А это – статский советник[41], пятый класс, ваше высокородие. Глядишь, и титул воспоследует. Кутайсов графом стал, будучи брадобреем у Павла Петровича, а тут лекарь при государе, да еще боевой офицер в прошлом. Даже самые злые языки примолкнут.

– Это ведь хорошо, мама́! – воскликнула Груша.

– Для Платона хорошо, – кивнула графиня, – а вот нам… Насчет женихов после войны я тебе говорила. А теперь представь: блестящий полковник или статский советник при дворе, государь ему благоволит… Желающих породниться с ним в Петербурге найдется много. Не только графы, но и князья согласятся отдать за него дочерей, и с приданым не поскупятся. А кто мы? Провинциальные дворяне. Не бедные, но и не сказать, чтоб сильно богатые. Роду не великого – жалованные графы в первом поколении. В высшем свете Петербурга таковых не больно привечают. Отсюда вопрос: захочет ли Руцкий, вознесясь, с нами знаться?

– Зачем ты говоришь так, маменька? – шмыгнула носом Груша.

– Затем, чтобы не питала великих надежд, – жестко сказала графиня.

– Платон Сергеевич мне стихи прислал, – возразила дочь. – Ждать его просил.

– А вот руки – нет, – буркнула Хренина. – Хитрый шельмец!

– Он честный и порядочный человек! – возразила дочь.

– Дай Бог, чтобы так, – вздохнула графиня. – Думаешь, я не хочу тебе счастья? Я Платону еще в Смоленске объявила, что отдам за него дочь, если выбьется в дворяне. Ожидала, что он это сделает, но чтоб так быстро и так далеко шагнуть… Знаешь, сколько людей, пробившись ко двору, забывали прежних знакомых? Уж мне-то ведомо. Вот и решила с тобой побеседовать. Как бы не стал Платон для нас журавлем в небе. Тут синицу бы поймать. Сама говорила, что офицеры в лазарете тебе предложения делали. Думаю, среди них есть приличные люди.

– Об этом не может быть и речи! – вспыхнула Груша. – Даже не хочу слышать.

– Разбаловала я тебя, – покачала головой Хренина. – Родительской воли слушать не хочешь.

– Я лучше в монастырь пойду!

– Хорошо, – не стала спорить графиня. – Может, я не права и зря возвела напраслину на Платона. Смутило меня его быстрое возвышение. Поговорим о другом. Зять собирается послать людей в Москву – глянуть, что там с домом. Даст Бог, уцелел. Если так, намерен вернуться. Он же при губернаторе обретался, его в службу непременно призовут. Москва сгорела, дел там найдется много. А я о нашем Залесье подумала. Уцелело ли оно? Может, разграбили и пожгли, а может, и обошло лихо имение. Наши гонят французов и, глядишь, скоро освободят Залесье. Желала бы вернуться. Поедешь со мной или здесь останешься?

– Поеду! – кивнула Груша.

– Даже раненых своих бросишь?

– Никто их не бросает! – возразила дочь. – Это поначалу медиков в лазарете не хватало, каждая пара рук в цене была. Сейчас же недоучившихся лекарей из Императорской медико-хирургической академии прислали, стало легче. На меня стали коситься, – Груша вздохнула. – Дескать, что эта барышня в лазарете делает? Прихоть свою тешит? Карл Фридрихович меня понимает, раненые довольны, но других-то не убедить.

«Вот и славно!» – едва не воскликнула графиня, но вовремя сдержалась.

– Значит, едем! – сказала дочери. – Как только французов прогонят к русской границе, и это станет известно, двинемся в путь. Готовься. Думаю, это случится скоро.

Отступающая армия – зрелище невеселое. Нет, если она отходит в полном порядке, стройными колоннами, да еще под командованием толковых офицеров, смотреть можно, хотя все равно грустно. Пережил, когда тащились от Могилева к Смоленску и далее – к Бородино. Но сейчас по дороге текла не армия, а толпа. Одетая в шинели, крестьянские тулупы или полушубки (кому-то повезло раздобыть), женские салопы[42], а то и вовсе в дамские платья до пят. Головы замотаны платками, некоторые в меховых шапках – это опять-таки у везучих, и только торчащие к небу штыки ружей выдают в этих оборванцах солдат. Ну, типа. Что, хлебнули, мусью, русского морозца? Он ударил, как и моей истории, в ночь на 6 ноября и одномоментно унес жизни тысяч солдат Великой армии – они просто не проснулись поутру. Офицеры из тех, кто ночевал в относительном тепле, на рассвете увидели их сидящими и лежащими у потухших костров и всех мертвыми. Мы проезжали мимо этих кладбищ под открытым небом – впечатление жуткое. Возле трупов уже копошились стаи волков, растаскивая покойников на куски. Мерзкое зрелище – егеря плевались и крестились. Потом французы и прочие немцы догадаются, что костер нужно жечь всю ночь и сидеть у него, не отходя, иначе – песец. Потом они будут набиваться в дома и сараи, как сельди в бочки, и гибнуть от давки, угарного газа или в огне пожаров – это если какой-то «умник» догадается для сугрева разжечь в сарае костер или жарко натопить крестьянскую печь. Последнюю делают из глины на деревянном каркасе. От неумеренной топки каркас загорается – получи, фашист, красного петуха и братскую огненную могилу. Звиняйте, мсье, но это вам не в Париже.

Я сложил подзорную трубу и спрятал ее в сумку – ничего интересного, нужной нам цели не наблюдается. Подождем.

– Чаю, ваше благородие? – подскочил Пахом, правильно поняв ситуацию. – Горячий.

– Давай!

Денщик подал исходящий паром котелок. Я стянул перчатки и обхватил теплую медь голыми руками – так приятнее. Не замерз, нет, но тело все равно хочет тепла. Особенно, если ты ночевал в лесу и сейчас торчишь на морозе. Англичане говорят: нет плохой погоды, есть плохая одежда. На последнюю нам грех жаловаться: у каждого солдата и офицера овчинный полушубок (у меня – бурка), меховые шапки казацкого образца, толстые зимние панталоны из сукна и такие же портянки. У офицеров – вязаные шерстяные чулки. Есть и валенки, но пока обходимся без них – приторочены к седлам. Все новенькое, выданное интендантами. На лошадях – зимние попоны, хотя русские лошади морозов не боятся – косматые. Корми их вдоволь, не позволяй застояться – и не пропадут. А еще костры у нас горят – из сушняка, бездымные. Хотя дыма можно не опасаться: хвойный лес его рассеивает, а французам не до нас. Если и заметят – пройдут мимо, не обратив внимания. Может, какая-то их часть в лесу отдыхает, может, дезертиры. Последних полно. По пути сюда мы натолкнулись на одну группу. Первым делом мусью попытались сдаться в плен, а когда не вышло, стали клянчить еду. В ответ были посланы лесом, то есть получили указание, каким путем двигаться к русской армии. Повезет – выбредут, нет – я их сюда не звал.

– Сурово вы с ними, Платон Сергеевич, – заметил Синицин, когда дезертиры потянулись прочь. – Хоть бы по сухарю дать. Христианские души все же.

– Нет среди них христиан! – отрезал я. – Они отринули бога еще в свою революцию. Разрушали храмы, убивали священников, разоряли могилы, чтобы обобрать покойников. Ладно бы у себя, но они принесли голод и разорение на русскую землю. Сколько сожженных деревень и сел мы по пути встретили? А ведь там жили люди, которые французам ничего дурного не сделали. Это первый резон, Антип Потапович. И второй: у нас под началом две сотни человек. Им предстоит идти вражескими тылами не один день. Провианта немного, и никто снабжать им не собирается, поскольку интендантств в лесу нет. Может статься, последний сухарь будем делить. И вы хотите, чтобы я отдал его этим оборванцам?

– Извините, Платон Сергеевич! – смутился Синицын. – Просто жалко стало.

Мне тоже жалко, я ведь не фашист и не олигарх. Это для них люди – мусор. Когда видишь эти чумазые рожи с побелевшими от мороза щеками и носами и понимаешь, что все они – гарантированные покойники или добыча волков, на душе щемит. Но я задавил в душе это чувство – не к месту и не вовремя.

Как я оказался с егерями в лесу и чего жду у дороги? Расскажу. Началось с того, что я все же измерил артериальное давление Кутузову. Как? Простым способом. Наутро после битвы у Малоярославца всплыло в памяти. После окончания медицинского колледжа меня направили по распределению в сельский ФАП[43] в помощь работавшему там фельдшеру. Было ему за 80, дедушка давно просил прислать смену. Поначалу он вводил меня в курс дел, учил и наставлял. Лекарем Иван Севостьянович был от бога, знал невероятно много, плюс громадный опыт, в том числе военный. 1941 – 1944 годы Севостьянович провел в оккупации под немцами, где лечил партизан и мирное население.

– Ничего, считай, не было, – рассказывал мне, – ни инструментов, ни медикаментов. Ампутации ножовкой делал, мне на ней кузнец разве что зубья помельче высек. Обезболивающее – стакан самогона. И ведь выздоравливали!

Иван Севостьянович и научил меня, как измерить давление без тонометра. Все просто, как мычание. Берем обыкновенную деревянную школьную линейку длиной 20-25 см, золотое кольцо обручального типа и шерстяную нить. Просим пациента обнажить левое предплечье от запястья до локтя и уложить его на стол внутренней стороной к верху. Кладем на руку линейку так, чтобы ноль оказался на запястье или ладони – у кого как получится по длине. Затем цепляем кольцо на нить, вывешиваем, чтобы расстояние от него до сжимающих нить пальцев составляло те же 20-25 см и аккуратно ведем над линейкой от локтя к запястью. Над какой цифрой кольцо качнется вначале – таково у человека систолическое («верхнее») давление в миллиметрах ртутного столба. Ведем дальше. Вновь качнулось – диастолическое («нижнее») давление.

Я, признаться, не поверил и пожелал испытать метод. Севостьянович даже выделил для этого свое обручальное кольцо. И что же? Оказалось, как тонометром. Плюс-минус 5-10 мм, но для такого способа точность невероятная[44].

– Никто не знает, почему так происходит – ни ученые, ни врачи, – сказал мне старый фельдшер. – Но работает.

Золотое кольцо нашлось в трофеях, я даже не стал спрашивать, как оно туда попало – обручальное. Наверняка с пальца стащили. С шерстяной ниткой проблем не возникло – взял у Пахома. Здесь многие офицеры носят вязаные чулки, а их периодически нужно чинить, чем и занимаются денщики. Дощечку для линейки мне выстругали солдаты, получилась тонкая и относительно ровная. Сойдет, мне из нее не стрелять. Готовую сантиметровую линейку взять негде – не существует в нынешней России таких девайсов. Разметку на дощечку нанесли артиллеристы – у тех нашелся измерительный инструмент. Не в сантиметрах, конечно – в дюймах, но это не проблема. Четыре дюйма – это 10 сантиметров, если кто не знает. Я просто подписал в нужных местах необходимые цифры, а умелец-артиллерист выжег их по дереву раскаленным на огне шильцем.

– Зачем это вам, Платон Сергеевич? – полюбопытствовал Кухарев, вручая мне готовую линейку.

– Кровяное давление измерять, – не стал скрывать я.

– Для чего? – удивился некогда отставной фейерверкер, а ныне артиллерийский подпоручик.

– Чтобы знать, здоровы ли кровяные жилы у человека.

– Да? – задумался Кухарев и попросил: – А мне можно… померить?

– Обнажи левую руку по локоть и садись к столу, – ответил я.

А что? Прибор нужно испытать. Кольцо показало у Кухарева повышенное давление: 160 на 100. Чистоты эксперимента ради, я измерил давление у себя – 120 на 80. Нормально, у меня такое и в своем времени было.

– Испорченные у тебя жилы, Ефим Игнатьевич, – сказал я Кухареву. – Не налегал бы ты на водочку и табак.

– А то что? – насупился подпоручик.

– Чревато ударом. А от него или сразу помрешь, или паралич разобьет. Будешь лежать как колода. Тебе это нужно?

– Совсем, что ли, нельзя? – дрогнувшим голосом спросил Кухарев.

– Разве что изредка, для сугреву, – смилостивился я. – Но не каждый день, как сейчас.

Разговор имел последствия. Тем же вечером ко мне заявился фон Бок.

– Мой труг Ефим сказать, что вы запрещать ему пить вотка, – сообщил недовольно. – Warum[45]?

– У него порченные кровяные жилы, – ответил я по-немецки. – При такой болезни нельзя. Может разбить паралич.

– Меня проверять, – сказал немец, подумав, и стал стаскивать с левой руки мундир.

Замер показал 140 на 90. Плюс-минус лапоть, конечно, на таком приборе, но результат понятен.

– У вас тоже повышенное давление, – «обрадовал» я капитана.

– Вотка пить найн? – огорчился фон Бок.

– Одну чарку в день можно, – разрешил я.

– Айн чарка? – огорчился пруссак.

– Можно две, но тогда в следующий день ни одной.

– Цвай чарка айне ден, – кивнул капитан. – Нул на цвайте ден. Ефим?

– Тоже так, – махнул я рукой. Все равно Кухарев не удержится. Пусть хотя бы умерит аппетит.

– Гут, – улыбнулся пруссак. – Данке.

Следующим пришел Семен – у него с давлением оказалось в порядке, чему друг обрадовался. Лишать себя удовольствия опрокинуть чарку-другую – наказание. Затем за мной приехали от Паскевича. Слух о странном капитане, который был лекарем во Франции, где научился определять порченые жилы у человека, со скоростью молнии распространился по лагерю. Была ли тому причиной скука или отсутствие развлечений (армия два дня простояла у Малого Ярославца без движения), но я внезапно стал необыкновенно популярен у высшего командования. За день измерил давление у полутора десятков генералов – некоторых огорчил, а других, наоборот, обрадовал. Заработал больше ста рублей – генералы не скупились. Я пытался отказываться от денег, но меня не слушали. Будь я военным лекарем – понятно, ему по службе положено. А так строевой офицер, да еще не в прямом подчинении, одолжение делает. Извольте получить за визит, и не менее пяти рублей – реноме генерала нужно блюсти. В конце концов я махнул рукой и стал принимать деньги. С генерала шибко не убудет, а мне пригодятся.

Вечером меня потащили к Кутузову.

– Говорят, голубчик, что ты лечишь людей по французской методе? – встретил меня вопросом светлейший.

– Не лечу, а ставлю диагноз, ваше светлость, – возразил я. – То есть выявляю хворь – в частности, порченые жилы.

– Меня посмотреть можешь?

– Разумеется, ваша светлость! – поклонился я. – Обнажите левую руку до локтя и сядьте к столу.

Денщик помог Кутузову стащить сюртук[46] – главнокомандующий обычно ходил в нем, надевая мундир только по особым случаям, и закатал ему рукав на руке. Я положил на нее линейку и провел над ней кольцом. 180 на 100. Плохо, но я ожидал худшего.

– У вас повышенное давление крови в жилах, ваша светлость, – сообщил я Кутузову.

– А теперь ему проверь! – указал светлейший на денщика.

Сомневается… Я подчинился. Кольцо показало у денщика нормальное давление, о чем я и объявил. Кутузов пристально наблюдал за моими манипуляциями.

– Прошка, конечно, здоров, как бык, – заключил светлейший по завершении процедуры. – Молодой же. А как быть мне, старому? Готовиться к параличу?

Ага, кто-то уже рассказал. Здесь, кстати, паралича боятся. Он и в моем времени не подарок. Внезапная смерть от инсульта по здешним представлениям – тоже плохо. Одно дело в бою, перед которым ты исповедовался и причастился у полкового батюшки: тогда – сразу на небо, минуя мытарства. Умереть же без покаяния – обречь душу на муки.

– Паралич вам не грозит, ваша светлость, – успокоил я Кутузова, использовав послезнание. – А вот на сердце эта хворь влияет. Рано или поздно скажется.

– Это я понимаю, – кивнул светлейший. – Лет-то мне сколько? Старость не лечится. Или ты умеешь? – он глянул на меня единственным видящим глазом.

– Нет, – покачал головой я. – Но вот облегчить ваше состояние попытаюсь. Прикажите варить вам свеклу в кожуре и пейте тот отвар натощак и перед потреблением пищи три раза в день по кружке с ложкой меда.

– И все? – удивился Кутузов. – Считаешь, поможет?

– Непременно, – заверил я. – Легче станет. Одновременно исключите из рациона жирное мясо. Тощее есть можно, но вареное. Жирную рыбу употреблять можно и даже нужно. Еще кашу на постном масле, постные щи и борщ, свежие овощи и фрукты. Все это помогает при хвори.

– Запомнил, Прошка? – повернулся светлейший к денщику.

– Так точно, ваша светлость, – поклонился тот.

– Иди.

– Считаешь, доживу до конца кампании? – спросил меня Кутузов после того, как денщик вышел.

– Ручаюсь! – ответил я.

– Это хорошо, – кивнул главнокомандующий. – Молил Господа позволить увидеть, как последний француз покинет русскую землю, но не чаял. Сердце истрепалось, ноет каждый день. Обрадовал ты меня, капитан. Верю, ибо предсказания твои сбываются. Повернул Буонапартий к Смоленской дороге, бежит от нас. Будем гнать, пока не покинет пределы Отечества. А теперь проси. За подвиг твой под Малым Ярославцем я государю написал, к ордену представил. С этим кончено. Чего хочешь за предсказание и лечение?

– Позвольте мне образовать из моего батальона летучий отряд и отправиться в тыл к французам.

– Тебе мало наград? – поднял бровь Кутузов. – Знаешь, сколько офицеров просится в вольные охотники, и сколько такое позволение уже получили? Давыдов, Сеславин, Фигнер… Все тщатся бить неприятеля, перехватывать его обозы и курьеров, брать в плен отставших. Нужное и полезное дело, но таких отрядов у меня много. К чему еще один, да к тому же из егерей? Тут кавалерия нужна.

– Мы не станем делать то, чем заняты другие.

– Чем займетесь?

– Будем лишать неприятеля артиллерии.

– Это как? – заинтересовался Кутузов.

Я рассказал.

– Любопытно, – хмыкнул светлейший. – А ведь прав ты, капитан! И почему более никто до этого не додумался? Умен, умен, – он шутливо погрозил мне пальцем.

Я принял скромный вид – дескать, не нужно оваций. Мы ради Отечества.

– Дозволяю! – сказал Кутузов. – Чего тебе для таких диверсий нужно?

– Вот! – я достал из-за обшлага мундира заранее заготовленный листок, развернул его и протянул светлейшему. К начальству нужно ходить подготовленным.

– Полушубки, валенки, теплые портянки и шапки для солдат, – стал читать он. – К морозам готовишься?

– Не сегодня-завтра грянут, – пожал плечами я.

– Пожалуй, – согласился светлейший и вернулся к списку. – Сани? Они-то зачем?

– Для перевозки провианта и припасов, а еще пушек.

– Пушек? – удивился Кутузов. – На санях?

– По снегу их тащить легче. Доставили орудия на позицию, скатили с саней – и стреляй. Завершили пальбу, закатили обратно и скрылись.

– О таком не слыхал, – почесал щеку светлейший. – Хотя резон есть. По толстому снегу колеса тяжко идут, на санях и вправду легче. Надо будет Кутайсову[47] подсказать. Хотя для тяжелых пушек и единорогов придется специальные сани ладить, обычные развалятся.

– У нас трофейные шестифунтовки, – сказал я. – Они легкие. Упряжка из четырех коней потянет легко. Да и брать с собой пушек много не будем – пары хватит. Это чтобы кавалерию отогнать, если вдруг насядет.

– Толково, – согласился Кутузов.

Подойдя к столу, он взял перо, обмакнул его в чернильницу и вывел сверху моего списка: «Выдать подателю сего» и расписался.

– Держи! – подал мне бумагу. – О дозволении тебе создать летучий отряд скажи адъютанту. Он подготовит приказ. Ступай, голубчик! Буду ждать вестей о твоих подвигах.

Я поклонился и вышел. Несколько дней ушло на формирование отряда. Заниматься этим пришлось на ходу – армия выступила вслед убегавшему Наполеону. Впечатленные резолюцией Кутузова интенданты выдали все потребное. Проблема возникла только в полку. Все офицеры, кроме Спешнева и Рюмина, высказали желание присоединиться к отряду. Дождь наград, который, как ожидалось, прольется на батальон после дела у Малоярославца, впечатлил многих. На совещании у командира полка едва не случился скандал. Пришлось пообещать, что дам возможность повоевать всем. Сходили в рейд, пощипали французов, вернулись за огневым и провиантским припасом, и делаем ротацию офицеров – за исключением командира, конечно. А вот рядовой и унтер-офицерский остается прежним. Поелику состоит из лучших стрелков полка, вооруженных штуцерами. Плюс коноводы, фурлейты и прочие нужные нестроевые.

– Почему всего две сотни? – спросил меня Семен наедине. – Не батальон?

– Во-первых, столько не нужно, – ответил я. – Во-вторых, чем меньше людей, тем лучше подвижность. Помнишь дело под Красным? Как быстро пришли, а затем оторвались от неприятеля?

– Пожалуй, – согласился Семен.

В первый рейд мы отправились 25 октября. Бродили по тылам неделю и вернулись без результата – по моему разумению. Французы отступали еще в полном порядке, в арьергарде Великой армии шел корпус Даву – у этого не забалуешь. Колонны лягушатников двигались слаженно, да еще прикрытые артиллерией – ощетинившийся штыками еж, которого в зад не укусишь. Я, впрочем, подобного ожидал, поэтому не печалился, а вот другие офицеры ворчали. Но на обратном пути нам повезло: наткнулись близ села в отдалении от главной дороги на отряд фуражиров – две сотни всадников и три десятка повозок. Французы как раз везли награбленное к своим. Дозор заметил их своевременно, и мы успели встать в засаду. Залп из пушек, следом – из штуцеров, и уцелевшие лягушатники сдались. Обоз мы отвели обратно в село, где вернули крестьянам большую часть отобранных у них продуктов и фуража. Заодно отдали ненужные нам повозки, часть оружия и коней – тех, у которых стерты спины. Взамен нас помыли в бане и накормили до отвала. Я попросил крестьян позаботиться о раненых французах, которых мы привезли с собой, и похоронить павших.

– Не сумлевайтесь, ваше благородие! – пообещал староста села. – Все исполним.

После чего ухмыльнулся в бороду. Судьба раненых французов стала кристально ясна.

– Ты вот что, Фрол! – нахмурился я. – Не вздумай французов порешить. Они же у вас никого не убили, так?

Староста кивнул.

– Вот и ты не замай. Выходишь – сдашь исправнику, а, может, кто и у вас захочет остаться. Мужики молодые, здоровые, только пораненные. Поправятся – отработают за заботу.

– Исполню, ваше благородие! – поклонился Фрол. – Мужики и вправду злы на хранцузов – пограбили сильно, но коли отобранное вернули, да еще коней, повозок и ружей дали, то так тому и быть. Выходим. Лишние руки не помешают.

То-то. В моей истории после войны в России обнаружились тысячи отставших от Великой армии французов. Не все из них захотели вернуться на Родину, а кого-то, возможно, не пустили. Таких принимали в подданство и сажали на землю, освобождая от податей на 10 лет – главным образом, в малозаселенных западных губерниях, где военное лихолетье ополовинило население. В деревне, где я рос, была семья с типичной «белорусской» фамилией Савар – потомки тех самых солдат. Односельчане, к слову, о своих корнях прекрасно знали.

В расположение дивизии мы пригнали табун в сотню голов, привезли оружие, амуницию и мешок с церковной утварью: серебряные и золотые потиры[48], дароносицы, содранные с икон оклады из драгоценных металлов и камней. То ли фуражиры ограбили церковь, то ли выменяли ценности у других. Все это сдали в казну. Утаить – грех и тяжкое преступление, даже мыслей таких не возникало. А вот с остальным были, как говорится, варианты. Офицеры, не имевшие лошадей и часов, обзавелись ими, кое-кто разжился пистолетами или поменял казенную шпагу на более красивую французскую. Часть коней, прочих ценностей и трофейных денег пошли в общий котел. Их сбыли маркитантам, а выручку поделили среди участников рейда. Вышло не сказать, чтоб много, но хорошее подспорье для офицеров. Солдат кормит казна, офицеры питаются за свои деньги, а те не всегда есть. Жалованье выплачивают три раза в год, бедному офицеру дотянуть до следующей выдачи порою сложно. Можно подсесть к солдатскому котлу – не откажут, даже поблагодарят за оказанную честь, но в офицерской среде это не приветствуется. А тут дал денщику денег, и пусть старается. На ордена стычка с фуражирами не тянула, тем более что мы обошлись без потерь, но в офицерский формуляр бой впишут. Плюс к карьере.

Излишне объяснять, что результат похода воодушевил его участников и с новой силой пробудил у остальных офицеров желание сходить в рейд. К их чести следует сказать, что влекли их не столько трофеи, сколько желание бить врага. За право быть в следующей партии тянули жребий. Возник даже спор: по каким штатам считать отряд – ротой или батальоном. В батальоне офицерских должностей, ясен пень, в разы больше. Спор прекратил я.

– Война кончится не завтра, – сказал недовольным. – На всех хватит. В отряде и без того взводами командуют офицеры вместо унтеров. Не ставить же их еще на отделения? Поэтому пойдут трое вытянувших жребий, а также капитан фон Бок с артиллеристами и подпоручик Синицын как субалтерн отряда и товарищ[49] командира. Последний, как и я, постоянный состав, остальные – переменный. Вернемся – произведем замену.

На том и порешили. И вот теперь мы торчим в лесу, наблюдая за отступающей французской армией. Второй день, к слову.

– Платон Сергеевич!

Поворачиваюсь – Синицын. Спешит ко мне, разгребая пушистый снег сапогами.

– Дозорный прискакал, – докладывает, подойдя ближе. – На дороге показался артиллерийский парк. Прикрытие небольшое. Через четверть часа будет здесь.

Дождались, значит. Хорошо, что я приказал выставить дозоры. Казаков в этот раз с нами нет, приходится самим. Сработало.

– Поднимайте отряд, Антип Потапович! Взводам занять позиции на опушке, пушки оттащите на фланги. Изготовиться к бою. Штуцера и орудия зарядить. Коноводам подтянуть подпруги на конях, фурлейтам – проверить упряжных. Стрелять по сигналу трубы, цели – как условлено.

– Слушаюсь! – козырнул Синицын и убежал распоряжаться.

Я молча смотрел на воцарившуюся в лагере суету. Офицеры строили егерей и вели их к заранее намеченным позициям. По протоптанным в снегу дорожкам коноводы гнали лошадей, вслед им поспешали упряжки обоза. Взрывая снег, потянулись на фланги сани с пушками и зарядами. Все, как заранее было оговорено и дважды отрепетировано. Можно было и не отдавать детальную команду. Предбоевой мандраж.

– Пахом – штуцер!

Подскочивший денщик подал сумку с патронами и оружие. Я, не спеша, стал его заряжать. Успокаивает. Спустя несколько минут с заряженным штуцером на плече я стоял за кустом на опушке. За спиной – мальчишка-музыкант с трубой. Каждому полку в русской армии полагается свой оркестр, вот и я озаботился. Как еще подать сигнал растянутому по фронту на несколько сот метров отряду? Да еще в бою, когда палят ружья и грохочут пушки. Раций-то нет.

На дорогу тем временем выкатывались из-за поворота артиллерийские упряжки, уже хорошо различимые даже без подзорной трубы. Серьезно идут. Впереди конное охранение – примерно рота; гадом буду, если позади колонны нет еще такой же, а то и как бы не больше. Судя по пикам, торчащим к небу, и киверам – уланы. Это хорошо, с драгунами пришлось бы хуже – они обучены воевать пешими. Но все равно многовато их, кентавров. Впрочем, если б за пушками шел конный полк или пехотная часть, дозорный сообщил бы. Насчет этого его очень жестко проинструктировали. Дозорный у нас на дереве сидит, видно ему далеко, будем надеяться, что не лопухнулся. В противном случае нас здесь размажут.

Всадники проскакали мимо моего наблюдательного пункта, потянулись пушки. Каждую тащит восьмерка коней – двенадцатифунтовки. Одно, второе, третье… Скрип колес и ржание лошадей доносятся аж до леса. Сколько ж вас? Если слишком много, бой придется отменить – рискованно. Пока будем бить одних, другие развернут орудия, и отряду придется кисло. Тяжелая картечь скосит егерей, как коса крапиву. Будем драпать, не чуя ног…

Ага, показалось тыловое охранение. Итого, 8 пушек – стандартная французская батарея. 120 человек прислуги под командованием капитана плюс охранение из двух конных рот. Нормально – то, что доктор прописал. Справимся.

– Сигнал! – повернулся я к музыканту.

Мальчишка вскинул трубу вверх и прижал мундштук к губам. Звонкий, густой напев меди прокатился над опушкой и стих. Вслед ему защелкали взводимые курки.

– Пли!

Грохот залпов, пороховой дым. С флангов басовито тявкнули пушки. Молодец фон Бок, догадался, что до первой и последней упряжки егерям далековато, ударил картечью. На дороге ад. Очумело носятся люди, бьются в постромках раненые лошади – первый залп пришелся по ним. Так было уговорено. Лошадей жалко, они не виноваты, но в этой войне тягловые и верховые животные – стратегический ресурс. А неплохо попали – упряжек у французов, считай, нет.

Так… Охранение батареи развернулось и, выставив пики, скачет к лесу в горячем желании наказать гадких стрелков. Кони увязают в снегу по бабки. Безумству храбрых поем мы песню… И куда ж вы с зубочистками против картечи и пуль? Пруссаки фон Бока наверняка уже перезарядили пушки, егеря фланговых взводов – ружья, угрозу они видят хорошо. Бах! Бах! Тр-р-р-бум! Тр-р-р-бум! Вот и все. Никто более к лесу не скачет. Всадники, усеяв снег трупами коней и людей, развернулись и, отчаянно погоняя лошадей, спешат к дороге. Выскочив на нее, несутся прочь от засады. Вот и правильно, вас тут не нужно.

А это что? На дороге прямо передо мной офицер в седле машет шпагой и что-то кричит. Не попавшие под пули артиллеристы отцепили два орудия от зарядных ящиков и ворочают их стволами к лесу. Сейчас зарядят да как вжарят картечью!

– Потапович! – ору, надсаживая голос. – Огонь по прислуге! Живо!

Сам сдергиваю с плеча штуцер, взвожу курок, прицеливаюсь. Бах. Французский офицер роняет шпагу, клюет головой вперед и сползает с седла. Готов. Словно раздираемая плотная ткань, звучит нестройный залп штуцеров. Дым на миг заволакивает обзор, а когда рассеивается, вижу бегущих в противоположную сторону от дороги артиллеристов. Летите, голуби, летите! Нам вы на хрен не сдались. Пора. Поворачиваюсь к музыканту.

– Атака!

И вновь пение меди плывет над опушкой. Вскакиваю в седло подведенной Пахомом казацкой кобылки. Я оставил ее себе, а немецкого Мыша подарил Рюмину. Штабс-капитан предлагал заплатить, но я отказался. Со своих деньги брать грех, тем более что Рюмин не из богатых, на жалованье живет. А моя «казачка», окрещенная Пахомом Кауркой за характерную масть, вынослива и неприхотлива.

– А-а-а! – несется над полем.

Егеря на конях несутся к дороге, размахивая кто тесаком, а кто и штуцером. У офицеров в руках шпаги. Поддавшись общему настроению, выхватываю из ножен палаш. Теперь главное – не отрубить кобылке уши.

– А-а-а!..

Каурка выносит меня на дорогу. Раненые и убитые лошади, трупы людей, брошенная прислугой развернутая к лесу пушка… Внезапно из-за зарядного ящика выскакивает француз и пытается сбить меня с седла ганшпугом. Отшатываюсь. Ганшпуг прошел мимо, всего лишь задрав полу бурки. Наугад тычу палашом в ответ. Сталь скрежещет по кости. Француз роняет ганшпуг и закрывает ладонями лицо. Сквозь пальцы брызжет кровь. За спиной гулко бахает выстрел, француз падает ничком в снежную кашу на дороге.

– Вы бы поосторожнее, Платон Сергеевич! – осуждающе говорит Синицын, пряча в седельную кобуру пистолет.

Прав подпоручик. И с чего в эту кашу полез? Без меня справятся.

– Исправлюсь, Антип Потапович, – говорю и прячу палаш в ножны. – Пушки заклепать. Пять минут вам на сбор трофеев, и уходим. Не забудьте заглянуть в зарядные ящики – там могут прятать награбленное. Объявите это всем. Постарайтесь найти живого или не слишком подраненного офицера. Не получится – так хотя бы унтера.

Подпоручик козыряет и пускает коня вдоль дороги, на ходу выкрикивая команды. Я медленно еду вдоль брошенных орудий, останавливаясь у каждого. Достаю из сумки листок и, свернув его в трубочку, сую по одному в ствол. Это послание нашим или французам – как получится. К пушкам подскакивают егеря и забивают в запальные отверстия специальные гвозди без шляпок. Вытащить их – тот еще геморрой, в полевых условиях невозможно. Батареи у французов теперь нет. Лошадей для упряжек они, может, и найдут, хотя вряд ли, а вот починить пушки – фиг вам.

Солдаты потрошат повозки, волокут все ценное к выстроившимся у дороги саням. Сваливают на них какие-то тюки и мешки. Что-то они увлеклись. Ладно, не беда. На привале пересмотрим добычу, и все ненужное выбросим. Или отдадим крестьянам. Для них даже веревочка – ценность.

Возвращается Синицын. Перед ним двое егерей ведут молодого французского офицерика. Тот потерял кивер и дрожит то ли от холода, то ли от страха. Черные, засаленные волосы, бледное лицо.

– Вот, господин капитан, – докладывает Синицын. – Сыскали. Пытался убежать, только куда ему по снегу от верховых.

– Представьтесь, мсье, – говорю по-французски.

– Су-лейтенант[50] Жак Легран. Третья дивизия первого армейского корпуса маршала Даву.

Так вот кого мы пощипали… Привет тебе, маршал, от посланца!

– Что будет со мной, мсье? – спрашивает пленник дрогнувшим голосом. – Меня убьют?

– Нет, су-лейтенант, – отвечаю, улыбнувшись. – Считайте, что вытащили у судьбы счастливый билет. Поедете с нами. Вас будут сытно кормить и не станут обижать. В штабе русской армии подтвердите, что вашу батарею захватил и вывел из строя ее орудия мой отряд, после чего будете ожидать окончания войны в плену. Потапович! – поворачиваюсь к Синицину. – Найдите французику шапку и какую-нибудь одежку потеплее, не то замерзнет, сердечный. Нам его к своим живым и невредимым доставить нужно.

Этот су-лейтенант – наша квитанция, подтверждающая успех операции. Мой дед любил говорить: «Социализм – это, прежде всего, учет». Монархизм – аналогично. Думаете, зря бумажки в стволы пушек совал? То-то.

– Слушаюсь, господин капитан! – кивает подпоручик.

Тем временем шмон завершился, сани с добычей тянутся к лесу. Следом рысят егеря. Отправляюсь за ними. Возле бивуака притормаживаем, забираем нестроевых и вытягиваемся в колонну на лесной дороге. Еду в середине. Меня нагоняет Синицын.

– Гляньте, Платон Сергеевич! – протягивает холщовый мешочек с чем-то тяжелым. Беру (увесистый, блин!), распускаю тесемки – монеты! Извлекаю одну – серебряный франк с профилем Наполеона в лавровом венке. Интересно. Для чего французам серебро? Они, как и мы, предпочитают ассигнации. Ладно, нам же лучше.

– В одном из зарядных ящиков были, – улыбается Потапович. – Хорошо, что велели заглянуть.

– Много нашли?

– Не считали еще, но не менее двух десятков таких мешочков. Сколько это будет на наши?

– Посчитаем. Вот это, – показываю франк, – один русский рубль на ассигнации.

Примерно так выходит. Франк весит пять граммов, российский серебряный рубль предвоенной чеканки – 18. Соотношение стоимости серебряных денег к бумажным где-то один к четырем.

– Неплохо разжились, – кивает Синицын. – А еще меха, посуда. Какие будут приказания, Платон Сергеевич? Возвращаемся в полк или продолжим воевать?

– А что думают господа офицеры?

– Воевать рвутся, – улыбается Потапович. – Понравилось. Французов вон сколько побили, а у нас потерь нет. Двое раненых, да и те легко. Трофеи богатые взяли. Это они еще о серебре не знают. Как быть с ним?

– Оставим себе. Половину денег внесем в полковую кассу, остальные раздадим тем, кто ходил в рейд – офицерам и рядовым. Надо будет посчитать, по сколько выйдет.

– Офицерам не менее чем по двести рублей, – на ходу прикидывает Синицын. – Это вместе с другими трофеями. Унтерам – по четвертному билету, рядовым – по десять рублей, а то и пятнадцать. Больше годового жалованья. Это мы хорошо сходили.

– Бонапарт любит говорить: «Война должна кормить сама себя». По пути к Москве они грабили нас, теперь роли поменялись. Обдерем их как липку! С каждого француза по рублю – русскому солдату изба по выходе в отставку.

– А офицеру – дом о двух этажах, – смеется Потапович.

Почему бы и нет? Если Родина не заботится о своих защитниках, они сделают это сами. После войны солдат станут загонять в военные поселения с их регламентированным до мелочей бытом и телесными наказаниями. Даже крепостных так не били. Они же – имущество, зачем портить? А вот солдат – казенный, значит, ничей. Офицеры, ставшие инвалидами в боях, получат мизерные пенсии и будут влачить жалкое существование. Поменять ситуацию в целом не смогу, но сослуживцам помочь стоит.

– Продолжаем рейд! – кивнул я.

Даву сидел за столом, мрачно кутаясь в шубу. В особняке, который он занял под свой штаб в Смоленске, стоял лютый холод. Сейчас солдаты пытаются растопить печи, но для того, чтобы прогреть дом, нужно время. К тому же маршал приказал действовать осторожно – не хватало еще сгореть или задохнуться в дыму. Печи у русских не такие, как во Франции или других странах – Даву имел возможность в этом убедиться на пути из Москвы. Немало солдат и офицеров Великой армии погибли в огне или не проснулись поутру, пытаясь согреться в уцелевших крестьянских избах после дневного ледяного похода. Проклятая страна! Здесь все не как в Европе – и дома, и печи, и население. И зачем император потащился сюда?

Для подобных мыслей у Даву были основания. Смоленск, в который стремилась армия, который представал в мечтах солдат и офицеров если не землей обетованной, то уютным местом, где можно отогреться, сытно поесть, выпить водки и, наконец, встать на зимние квартиры, встретил французов неласково. Все как-то забыли, что город сгорел еще летом, и пригодных для постоя домов в нем совсем немного. Их не хватало и в Москве после пожара, а Смоленск в несколько раз меньше. Не все ладно оказалось и с провиантом. Магазины с ним в городе имелись, как и скот, предназначенный для забоя, но запасов было маловато даже для значительно поредевшей армии. Первой в Смоленск вступила гвардия императора и первым делом взяла под охрану магазины. Она же стала опустошать запасы, не отказывая себе ни в чем.

Когда представители других частей прибыли за провиантом, им выделили его не слишком щедро, хотя достаточно, если поделить по справедливости, чтобы досталось каждому. Однако так не получилось. Когда в расположение части прибывали повозки с провиантом, солдаты набрасывались на них, как голодные волки на добычу. У бочек выбивали дно и вычерпали из них водку кружками и котелками. Охмелев, нередко опрокидывали еще не пустые емкости. Рис и муку больше рассыпали, чем брали по норме, набивали сухарями ранцы, оставляя других без крошки. Пытавшихся навести порядок офицеров в лучшем случае не слушали, в худшем могли убить, заколов штыком. Так случалось даже в корпусе Даву, известном некогда своей дисциплиной. Маршалу пришлось применить жесткие меры – дошло до расстрелов, но это лишь притушило страсти, не убрав их причину. Сейчас Даву с горечью понимал, что ускользнувший от него русский посланец оказался прав: армия превратилась в толпу мародеров, для которой понятия чести и долга уже не значили ничего. Свобода, равенство, братство? Ха-ха! Право сильного!..

Провиант из магазинов отпускали только полкам и дивизиям, прибывшим в город организованно. Но вместе с ними к городу пришли тысячи дезертиров и просто отставших от своих подразделений солдат. Им еды не давали. Рассвирепев, дезертиры стали сбиваться в шайки и нападать на обозы с провиантом, выделенным для сохранивших порядок частей. На улицах Смоленска опять лилась кровь, французы убивали французов[51]…

В дверь комнаты осторожно постучали.

– Войдите! – сказал маршал, прогнав невеселые мысли.

В кабинет скользнул начальник разведки. Затворив за собой дверь, он вытянулся у порога.

– Бонжур, ваша светлость.

– Бонжур, Маре, – откликнулся Даву. – Подойдите ближе.

Полковник подчинился.

– Чем обрадуете?

– Удалось установить, кто стоит за потерей половины орудийного парка корпуса.

Маре смолк. Маршал жестом велел ему продолжать.

– Как вы знаете, при отступлении к Смоленску наши артиллерийские обозы постоянно подвергались нападению русских. Как удалось выяснить, такое происходило не только с нашим корпусом. Во всех случаях тактика русских была одинаковой. Первым делом они стреляли из ружей и пушек в лошадей, запряженных в упряжки, затем залпами прогоняли прикрытие орудий, если таковое имелось, а прислугу, которая пыталась развернуть пушки и дать отпор, заставляли отказаться от этого намерения, просто убивая ее выстрелами издалека. Бежавших не преследовали. Все уцелевшие в нападениях солдаты и офицеры утверждают, что русские стреляли необыкновенно метко, из чего следует, что это не обычная армейская часть и, тем более, не казаки, хотя русские были на лошадях и одеты не в шинели, а в бараньи шубы. Вооружены штуцерами. Согнав с дороги наших солдат, русские заклепывали пушки и собирали трофеи, после чего тут же исчезали. Пару раз их пыталась преследовать наша кавалерия, но из этого ничего не вышло. Лошади у русских оказались резвее наших, и они явно не испытывают недостатка в фураже. Однажды их почти нагнали, тогда русские остановились и спокойно встретили улан картечью из пушек и залпами из ружей. Стреляли опять-таки необыкновенно метко. Заснеженное поле не позволило уланам развернуться в правильный строй, они понесли существенные потери, после чего сочли правильным отступить. Применяемая русскими тактика оказалась чрезвычайно действенной. Однажды они не справились с охранением орудий – вовремя подошла наша пехота. Русские отступили, но это не сказалось на итоге боя. Тащить пушки оказалось нечем – лошади перебиты, и нам пришлось заклепать их самим. А теперь смотрите!

Маре вытащил из кармана шинели сложенный лист бумаги, развернул его и положил на стол перед маршалом. Даву, не желая доставать из-под шубы озябшие руки, наклонился: на листке оказалась одна строчка. Чернила местами расплылись от влаги, буквы не латинские.

– Это по-русски? Что здесь написано?

– Сии орудия отбил у неприятеля и заклепал летучий отряд капитана Руцки́.

– Посланец?

– Он. Эти листки неоднократно находили в стволах заклепанных орудий.

– Наш бывший пленник любит похвалиться?

– Скорее отчитывался перед начальством. Представьте, брошенные пушки находит следующая за нами часть русских. Заклепать и бросить орудия могли и мы сами, а так им дают понять – это дело рук Руцки́. Не сомневаюсь, что именно он предложил Кутузову способ ослаблять нашу армию, лишая ее артиллерии. Ведь она – главная забота императора. Он приказал бросать все, но приложить максимум усилий для сохранения пушек. Посланец это наверняка знает.

– Понятно, – кивнул Даву.

Некоторое время он молчал, затем все же вытащил руки в тонких перчатках из-под шубы, открыл ящик стола и достал из него пару эполет с пышной бахромой.

– Это вам, Маре, – сказал, протягивая их начальнику разведки. – Император утвердил мое представление. Я обещал вам чин генерала и, как видите, держу слово. Полагающуюся вам по чину шляпу раздобудете сами.

– Благодарю, ваша светлость!

Бывший полковник, а теперь генерал схватил эполеты и прижал к груди.

– А теперь берите стул и подсаживайтесь поближе.

Маре подчинился.

– Итак, я сдержал слово, – начал Даву, глядя на подчиненного. – Пришло время ответить тем же. Вы обещали выполнить любой мой приказ. Подтверждаете?

– Да, ваша светлость. Клянусь!

– Для начала вопрос. Вы видели спектакль на приборе посланца и лучше меня знаете, чем кончится эта кампания для императора и Франции. Теперь нет сомнений, что так все и случится. Вы хотите этого, генерал?

– Нет, ваша светлость!

– Тогда нужно принять меры – изменить ход событий.

– Но как, ваша светлость? Что можем сделать вы и я? Император никого не слушает – он уверен, что нужно продолжить эту кампанию.

Маре внезапно умолк, сообразив, что сболтнул лишнее. Это не его дело – обсуждать намерения императора с маршалом. Но Даву, к его удивлению, не рассердился.

– Вы абсолютно правы, Маре, – сказал он спокойно. – Император ведет Францию к гибели. Будет так, как сказал посланец. Из России выйдут жалкие остатки некогда Великой армии, император уедет в Париж, где сформирует новую. Под ружье придется ставить мальчишек, поскольку предыдущие призывы забрали у Франции молодых мужчин, которые уже погибли и еще погибнут в России. Русский царь заключит союз с другими государями Европы, их объединенные армии перебьют мальчишек, неприятель войдет в Париж и низложит императора, после чего на трон призовут Бурбонов. Они станут править так, что страна восстанет. Узнав о том, Бонапарт вернется с Эльбы, но лишь затем, чтобы вновь пустить Франции кровь. Потерпев поражение под Ватерлоо, он сдастся нашим злейшим врагам – англичанам. Не знаю, как вы, генерал, но я не хочу такой судьбы моей Родине и ее императору.

– Что нужно сделать? – подобрался Маре.

– Бонапарт не должен выйти из России живым. Тогда мы сможем заключить с русскими мир и отвести Францию от края пропасти.

Сказав это, Даву впился взглядом в подчиненного, следя за его реакцией. Но Маре даже глазом не моргнул, что маршала порадовало. Значит, не ошибся в подчиненном.

– Боюсь, что у меня не достанет возможностей провернуть такое, – сказал Маре после недолгого размышления. – Императора охраняет гвардия. После предыдущих покушений подобраться к нему невозможно.

– А вам и не нужно, – буркнул маршал. – Не хватало, чтобы Бонапарта убил кто-то из французов. Это всколыхнет империю и может вылиться в очередную революцию. Пусть это сделают русские. Император, погибший в бою, – что может быть понятнее и естественнее? Тем более что Бонапарт любит гулять под пулями и ядрами, считая себя заговоренным от них. Мюрат тоже так думал. Помните, чем это кончилось?

– Да, – кивнул Маре, – но не представляю, как подобное сделать.

– Подскажу. Эти лазутчики из поляков по-прежнему служат вам?

– Да.

– Они преданы и умеют молчать?

– Зависит от суммы вознаграждения.

– Обещайте, сколько хотите. Заплатите щедрый аванс. Золото у нас есть – в Москве взяли его много. Однако по завершении дела полякам лучше исчезнуть навсегда. Вы поняли?

– Да, ваша светлость, – кивнул начальник разведки.

– Поручите им найти Руцки́ и установить с ним связь. Это возможно?

– Трудно, но осуществимо, – ответил Маре, подумав. – Отряд Руцки́ наверняка заходит в уцелевшие селения русских. Его солдаты тоже люди и хотят ночевать в тепле под крышей. Поляки лучше всех знают о нетронутых нами селениях и умеют говорить с русскими. В отличие от нас, они не голодали при отступлении, а их кони не испытывали недостатка в фураже[52]. Насколько знаю, они не прибегали к реквизициям, предпочитая договариваться с пейзанами.

– Тогда отправляйте своих людей в поиск. Для чего нам понадобился русский офицер, знать им не нужно, это тайна. После того, как с Руцки́ установят связь, вы дадите ему знать о маршруте движения императора, передав сообщение. Я, в свою очередь, постараюсь этот маршрут узнать или направить императора по нужной дороге. Как вам такое?

– Блестяще! – воскликнул новоиспеченный генерал. – Я бы не додумался.

– Это потому, что не вхожи в ближний круг императора и не допущены к государственным тайнам, – сказал Даву. – Однако если у нас выйдет, положение изменится. У императора есть сын, который унаследует трон, но, поскольку он еще дитя, Францией станет править регент или их совет. Полагаю, он будет состоять из тех, кто долгие годы был рядом с Бонапартом. Смекаете?

– Да, ваша светлость! – подтвердил начальник разведки.

– Если я войду в регентский совет, вас ждет блестящая карьера. Мне понадобится умный и деятельный человек вроде вас. Поэтому старайтесь.

– Приложу все усилия! – заверил Маре.

– В ближайшее время армия выйдет из Смоленска. Оставаться в нем бессмысленно. Император еще не решил, куда двигаться, но выбор у него невелик. В Полоцке русские, Вильно прикрыто их армией, придется пробиваться с боями. Сомневаюсь, что император на это пойдет – армия слаба. Остается Минск, где нас ждут магазины с провиантом, но на юге литовских земель действует Чичагов. У него большая, не расстроенная сражениями армия, не испытывающая к тому же недостатка в провианте и фураже. Адмирал, командующий ею, конечно, не Кутузов, но Минск захватить он сможет. В этом случае нам останется щель, через которую надо проскользнуть к границам империи. Это трудно. Русские, судя по всему, горят желанием уничтожить нас до последнего человека. Надо бросить этой стае кость, и вы понимаете, какую. Поспешите, генерал. Времени у нас мало.

– Разрешите действовать? – вскочил Маре.

– Идите, – кивнул маршал. – И знайте. Все, что мы обсудили здесь, делается во благо Франции. Она, а не наши чины и место у трона, должна стоять на первом месте. Хотя чины лишними не будут.

Начальник разведки кивнул и вышел. А Даву, откинувшись на спинку кресла, еще некоторое время размышлял. Не просчитался ли он, доверившись Маре? Но, с другой стороны, кому? Кто еще способен выполнить столь щекотливое поручение? Маре умен и прекрасно понимает, что с отрешением от трона Бонапартов такие, как он, окажутся не у дел. Раз уж аристократа Даву, если верить посланцу, после реставрации Бурбонов отправили в отставку, чего ждать сыну стряпчего? «Все сделано верно, – пришел к выводу маршал. – Остается надеяться, что Маре не оплошает».

На пути к Смоленску я в полной мере осознал смысл выражения «боевая работа». Именно ею мы и занимались. Вышли к дороге, встали в засаду, дождались артиллерийского обоза и приступили к делу. Перебили лошадей в упряжках, отогнали обслугу и охранение, выскочили, «пограбили караван» (пардон, собрали трофеи), заклепали пушки и отошли, чтобы через день-два все это повторить. Егеря и командовавшие ими офицеры наловчились и уже практически не нуждались в руководстве – занимались делом привычно и спокойно. Но не все шло гладко. Однажды дозорный прозевал подход колонны французов. Вернее, увидел, но не смог предупредить вовремя – пехота вышла из леса уже после начала боя. Нас спасло то, что французы поспешили и начали стрелять издалека. Над головами егерей засвистели пули, и они мигом сообразили, что делать. Отряд покинул дорогу и отступил. Французы не преследовали, но эта замятня стоила нам двоих убитых и пятерых раненых, которых, к счастью, удалось увезти с собой. После этого случая с дозорным стал дежурить второй музыкант с трубой – в полку их хватало. Повторится подобное – подаст сигнал.

В другой раз по нашим следам пошла кавалерия – несколько сот уланов, горевшим желанием пустить кровь нехорошим русским, которые, по их разумению, воевали неправильно. Ишь, чего вздумали – из засады нападать! Мы как раз встали на опушке рощи, чтобы отдохнуть и перекусить. Преследователей заметили издалека: флажки на пиках улан были хорошо видны поверх заснеженных придорожных кустов. Получив команду, отряд развернулся фронтом к дороге и приготовился к бою. Пушкари сняли орудия с саней и зарядили их картечью. Выскочивших к нам французов встретил картечный залп, а затем огонь штуцеров. Кентаврам с пиками этого хватило. Они развернулись и пустились в драп, который начальники в донесениях стыдливо именуют «тактическим отступлением». Меня в этой стычке порадовало поведение подчиненных. Никто из них не нервничал и не суетился, на лицах солдат не наблюдалось страха или волнения. Появление французов они восприняли как досадную помеху отдыху, вроде тараканов, выбежавших на стол во время обеда. Неприятно, но не беда. Тараканов прихлопнули тряпкой и продолжили трапезу. Вот что значит обстрелянное подразделение, познавшее вкус побед.

Случались и приятные встречи. Как-то раз на обратном пути к своим мы зашли в большое село. Оно оказалось занятым каким-то партизанским отрядом. На околице нас встретил караул из казаков. Опознались без проблем: егеря и офицеры были в полушубках, французы их не носили. Ну, и гренадки на шапках.

– Звиняйте, ваше благородие, – сказал старший из казаков, когда я объяснил, кто мы и куда следуем, – но пустить вас в село не могу – не велено. Спросите у командира – он вон в той избе квартирует, – казак указал рукой на стоявший на пригорке деревянный дом с крыльцом, выделявшийся на фоне других изб. Скорей всего, обиталище местного помещика. – Я вам дам казака в сопровождение – не заблудитесь.

Заодно присмотрит за чужаком. Неплохо у них караульная служба поставлена. По пути к дому я с любопытством смотрел по сторонам. По улицам села взад-вперед сновали всадники – гусары и казаки, попадались и пешие. На нас они не обращали внимания. У большого сарая за домами я заметил толпу пленных французов, их стерег с десяток казаков. Но более всего меня поразили оседланные верблюды, которые кормились в поле за домами. Люди в полушубках и желтых шапках с меховыми околышами носили им охапками сено из ближней копны. Это кто ж такие?

Возле дома казак попросил меня подождать, а сам спешился и забежал внутрь. Я слез с кобылки и накинул повод на столб забора, после чего развязал ворот бурки. На шее у меня крест Святого Георгия – многих впечатляет. Редкая награда в моем чине. Возвратившись в полк после первого рейда, я узнал, что за Малоярославец царь пожаловал мне третью степень ордена. Искать новый знак было негде и некогда, я взял прежний и нацепил на черно-оранжевую ленту, купленную у маркитанта. Кресты 4-й и 3-й степеней отличаются только размером, а если их несколько, носится только высшая, так что и придумывать ничего не надо.

Ждал недолго. Из дома на крыльцо в сопровождении того же казака вышел невысокий человек, одетый в крестьянский кафтан и меховую шапку. Черная густая борода… Только кавалерийские сапоги с рейтузами выдавали в нем военного. Несмотря на густую черную бороду, лицо офицера показалось знакомым. Курносый нос, карие глаза, высокий лоб. Неужели Давыдов?

– Здравия желаю, господин подполковник! – вытянулся я.

– Руцкий? – изумился Давыдов, опознав меня. – Какими судьбами?

– Возвращаюсь из рейда по неприятельским тылам. Со мной двести конных егерей и артиллерийская батарея. Хотел заночевать в селе, но ваши казаки не пускают.

– Пустят, – махнул он рукой. – Слышал? – повернулся к казаку. – Скачи и передай мой приказ.

Казак немедленно побежал к лошади и вскочил в седло. Гикнув, унесся к околице. Давыдов сбежал с крыльца и подошел ко мне.

– Рад видеть вас, Платон Сергеевич! Ого! – воскликнул, заметив орден на шее. – Георгий третьей степени! Такого даже у меня нет. И в чине вырос, – он перевел взгляд на офицерский горжет, – уже капитан! За что орден пожалован?

– За Малый Ярославец.

– Погоди, – он потер лоб. – Слышал я, что там батальон наших егерей несколько часов сдерживал корпус Богарне. Так это были вы?

– Так точно, господин подполковник.

– Без чинов, Платон Сергеевич, – сморщился он. – Мы не на смотре. Горю желанием расспросить, как было дело, а то я после Бородино все по неприятельским тылам шастаю, – Давыдов улыбнулся. – Гляжу, и вы к сему подтянулись. Надо бы поговорить. Давайте так, – он вытащил из кармана часы и бросил взгляд на циферблат. – Через пару часов освобожусь от дел, берите своих офицеров и приходите на обед. Разносолов не обещаю, но мяса и водки хватит всем. Вы тем временем размещайтесь. Свободных изб не сыскать, но я прикажу потесниться. Крестьян не обижать, за провиант и фураж платить. Деньги есть?

– Даже серебро, – ответил я, продемонстрировав извлеченный из сумки трофейный франк. – Крестьяне их с охотой берут.

– У нас – тоже! – хохотнул Давыдов. – Кого война разорила, а кому-то на пользу пошла. Будут крестьяне после войны платить подати французским серебром[53]. Условились, Платон Сергеевич. Жду!

Он повернулся и пошел к крыльцу, а я занялся размещением отряда. Спустя два часа вместе с офицерами вошли в штабную избу. Нас ждали. За накрытым столом сидели офицеры с Давыдовым во главе. Завидев нас, они встали.

– Добрый вечер, Платон Сергеевич и вы, господа! – улыбнулся подполковник. Сейчас на нем не было кафтана, зато красовался гусарский мундир с орденами. В комплекте с бородой смотрелся Денис Васильевич комично. – На правах хозяина представляю своих офицеров. Штаб-ротмистр Николай Григорьевич Бедряга, поручик Дмитрий Алексеевич Бекетов, поручик Петр Иванович Макаров. Хорунжий Астахов… А это, – он указал на невысокого мужчину в синем казачьем мундире с типично азиатской внешностью, – хорунжий Мекля Сахалов, командир сотни калмыцкой верблюжьей конницы.

– Взяли все же? – не удержался я.

– Последовал вашему совету, Платон Сергеевич, – подтвердил Давыдов. – И не пожалел. Отличные воины – храбрые и умелые. Вы были правы: кони боятся верблюдов. Стоит калмыкам понестись в атаку, как лошади французов пугаются и встают на дыбы. Строй кавалерии расстраивается, и уж тут мы… – он ударил кулаком в ладонь. – А знаете, что еще наши калмыки удумали? Подстрелит кто-то из них француза из ружья, подъезжает, спешивается, достает нож и изображает, что будто потрошит труп. А у самого в рукаве кусок сырой бараньей печенки. Он его незаметно достает и начинает есть на виду у неприятелей. Те думают, что это он человечью печень пожирает, и приходят в ужас[54]. После чего бери их голыми руками.

Давыдов захохотал, его офицеры присоединились. Сахалов улыбнулся, показав мелкие, острые зубы.

– Простите, Платон Сергеевич, отвлекся, – извинился Давыдов. – Познакомьте нас со своими офицерами.

После представления мы расселись за столом, на который перед этим выставили несколько бутылок из своих запасов.

– Богато живете, господа! – хмыкнул Бедряга, повертев в руках одну из них. – Бренди! А это ликер? – спросил, указав на соседнюю бутылку.

– Да, – подтвердил я. – Не удивляйтесь, Николай Григорьевич. У французских артиллеристов в зарядных ящиках и не такое найдется. Встречались даже дамские нижние рубахи. Правда, мы их не брали – фасон не наш и кружева не по уставу.

Ответом был громовой хохот. Шутка гусарам понравилась. Атмосфера за столом установилась душевная, и некоторое время все дружно пили и ели. У Давыдова нашлись столовые приборы и серебряные блюда – судя по их виду, трофейные, так что все бодро орудовали вилками и ножами, даже Сахалов. Я-то ожидал, что калмык будет брать мясо руками, отрезая от него куски кинжалом. Ничего подобного: приборный нож в правой руке, вилка в левой…

Угощение было небогатым: вареная говядина с картошкой, квашеная капуста, хлеб и моченые яблоки. Зато в большом количестве. Самое то, под бренди, водку и ликер.

– А теперь, Платон Сергеевич, – сказал Давыдов, когда сытые офицеры достали трубки и задымили, – расскажите про дело под Малым Ярославцем.

Я подчинился. В особые подробности не вдавался, но даже краткий рассказ хозяев впечатлил.

– Умеете же вы воевать, Платон Сергеевич! – сказал Давыдов после того, как я смолк. – Встать батальоном против корпуса и суметь сорвать тому переправу… Не слыхал о подобном.

– Капитан наш поскромничал и не рассказал, как бил французских гусар, – внезапно подключился Синицын. – Они наше каре прорвали. Тогда Платон Сергеевич схватил трофейный топор на длинной ручке – и шмяк им! Лошадь с копыт, намертво. Шмяк – и вторая. Где-то с десяток набил, пока мы строй стянули и отогнали неприятеля залпом. Если б не командир, смяли бы нас. Я уже Богородице молился.

И вот зачем Синицын влез? Гусары нахмурились. Неприятно им, что таких орлов, как они, пехотный капитан уделал. И не важно, что французов.

– Воля ваша, Антип Потапович, – покрутил головой Бедряга, – но верится с трудом. Одним ударом свалить с ног лошадь?

– У вас найдется ненужная подкова, Денис Васильевич? – повернулся Синицын к Давыдову.

– Поищем, – заинтересовался тот и сделал знак денщику. Тот выбежал из комнаты и скоро вернулся с подковой в руке. Синицын взял ее и вручил Бедряге. – Сможете разогнуть, Николай Григорьевич?

Тот взял, схватился за края, натужился… Ага, счас!

– Не получается, – штаб-ротмистр протянул подкову Синицыну.

– Может, кто другой сможет? – не стал брать ее подпоручик.

Гусары переглянулись, и подкова пошла по рукам – с тем же результатом. Предсказуемо.

– А теперь попрошу Платона Сергеевича, – Синицын протянул мне подкову.

Я послушно взял. Сколько раз уже показывал этот фокус! Но народу нравится. Раз – и подкова стала полоской металла. Я бросил ее на стол.

– Впечатляет, Платон Сергеевич, – покачал головой Давыдов. – Господь не обидел вас силушкой, хотя по виду не скажешь.

– Французы тоже так думали, пока не попробовали, – пожал я плечами.

Офицеры засмеялись.

– А сейчас как воюете? – продолжил Давыдов.

– Партизаним понемногу. Правда, нам до вас далеко, – перевел стрелки я. – Слава о подвигах отряда Давыдова гремит. Говорят, Бонапарт приказал расстрелять вас на месте, если получится пленить. Только где им! Это вы их в плен берете. Видел в селе очередную партию.

– Было дело, – довольно улыбнулся Давыдов. – Захватили обоз вестфальского полка. Пленили полтысячи солдат при семи офицерах, среди которых полковник и три майора.

– У вас, вроде, тоже пленные есть, Платон Сергеевич? – ехидно поинтересовался Бедряга. – Целых два.

Вот ведь глазастый! И когда только разглядел?

– Мы обычно пленных не берем, Николай Григорьевич, – ответил я. – Эти двое – квитанции.

– То есть? – удивился гусар.

– Пленные подтвердят в штабе, что мы разгромили их артиллерийские парки, – пояснил я. – Потому и зову их квитанциями.

– Оригинально! – засмеялся Давыдов. – А с остальными французами что делаете?

– Кого не убили, прогоняем от дороги. Нам они без нужды – и так сдохнут от голода и мороза. Сами тем временем заклепываем пушки, берем квитанцию и отходим. Так и воюем.

– И много заклепали? – снова влез Бедряга.

– Если общим числом считать, то сорок восемь пушек и четыре гаубицы.

– Сколько? – изумился Давыдов.

– Вы не ослышались, Денис Васильевич, – подтвердил Синицын. – Столько и будет. У нас все учтено и подтверждено взятыми в плен французами.

– Это ж вы целый корпус артиллерии лишили! – покачал головой Давыдов.

– На корпус не наберется, но две дивизии – точно, – поправил я. – А теперь представьте, господа! Испорченные нами пушки никогда не выстрелят по русским войскам. Это ж сколько жизней спасем!

– Почему не берете пушки в трофеи? – спросил Бедряга.

– Во-первых, тащить долго, – стал перечислять я. – Во-вторых, зачем? У русской армии калибры другие. Все равно отправят в переплавку. Мы же, пользуясь тем, что отряд не отягощен трофеями, больше выведем из строя орудий неприятеля.

– Расскажите подробней, Платон Сергеевич! – попросил Давыдов. – Как вы это делаете?

– Господи, как просто! – вздохнул он после того, как я смолк. – Мы вот не додумались.

– Каждый по-своему полезен Отечеству, – утешил его я. – Кто вражеские обозы перехватывает и отставшие части неприятеля громит, кто его пушки портит. Будете писать книгу о партизанской войне, упомяните об этом способе.

– А с чего вы взяли, что я буду ее писать? – удивился Давыдов.

М-да, прокол. За свои записки знаменитый партизан засядет после войны.

– А кому еще, Денис Васильевич? Во-первых, вы самый успешный командир летучего отряда, – стал перечислять я. – Во-вторых, много лет служили адъютантом Багратиона. Значит, разумеете в тактике и стратегии. Ну, и в-третьих, пиит – словом владеете, как саблей.

– Это точно, – поддержал Бедряга. – Денис Васильевич, спойте нам из новенького. Давно не слыхали.

Ломаться Давыдов не стал. Денщик принес ему гитару. Надо же, с собой возит! Моя-то в полковом обозе на сохранении. Давыдов пробежался пальцами по струнам и запел. Слушали его с восторгом. Немудреные гусарские стихи под аккомпанемент гитарных струн в крестьянской избе посреди войны и смерти звучали проникновенно и заходили глубоко в душу. Офицеры аплодировали с восторгом.

– Теперь вы, Платон Сергеевич! – сказал Давыдов, закончив последнюю песню, и протянул мне гитару. – Порадуете чем-нибудь новеньким? Ваши прежние песни хорошо знаю, их списки по рукам ходят.

Я кивнул и взял инструмент. Что им спеть? Про войну не хочется – надоела. Про любовь? Не та аудитория. А что, если? Я пробежался пальцами по струнам.

Слова пришлось переделать на ходу. Нет в России еще юнкеров – учащихся военных заведений, только кадеты. Есть унтер-офицерский чин с приставкой «юнкер» для дворян, но их на балы не зовут. Вальсы Шуберт сочинит позже, ему сейчас 15 лет, и он не известен в России. Ну, а французскую булку упоминать не патриотично, мы и свои неплохо печем.

Аудитория внимала пению с широко открытыми глазами, а когда я смолк, разразилась аплодисментами.

– Удивляюсь я вам, Платон Сергеевич, – покачал головой Давыдов после того, как хлопки смолкли. – Родились и выросли за границей, России, считай, не видели. А поете о ней так, что сердце щемит. Да, балы… – вздохнул он. – Уже не помню, когда в последний раз бывал. А вы, Платон Сергеевич?

– Вообще ни разу, – признался я и пояснил в ответ на его удивленный взгляд. – За границей на балы меня не звали, а в Петербурге не довелось – их не давали по причине войны.

– А что ж про балы поете?

– Почему б не помечтать?

Офицеры захохотали.

– Спойте еще, Платон Сергеевич! – внезапно попросил Бедряга. – Про Россию. У вас душевно выходит.

Ну, если и этого проняло…

А теперь жестко:

Разошлись мы за полночь. Гусары вышли нас провожать. Прощались тепло: после задушевного вечера их изначальное пренебрежение к пехоте растворилось без осадка. Во дворе Давыдов отвел меня в сторонку.

– Хочу предупредить, Платон Сергеевич, – сказал вполголоса. – Ко мне на днях офицер из Главного штаба приезжал. Сказывал, что в армию приехал Багратион – поправился после ранения у Бородино. Государь прислал его в распоряжение Кутузова, а тот Петру Ивановичу назначения не дает – дескать, нет вакансий. Князь зол и на чем свет стоит костерит лекаря, который опоил его после ранения и тем самым невольно отрешил от командования армией. Вас это касается?

– Самым прямым образом, – вздохнул я.

– Тогда берегитесь. Петр Иванович горяч, в гневе не знает меры.

Я поблагодарил Давыдова, и мы расстались. К своей избе я возвращался в мрачном настроении. Вмешался, называется, в историю – спас Багратиона. И что в итоге? Один из лучших полководцев России оказался не у дел, поскольку у него с Кутузовым контры, и светлейший не дает генералу командовать. Кстати, совершенно справедливо. Получи сейчас Багратион под начало армию, немедленно бросит ее в бой – добивать французов. Зря положит тысячи людей. Лучше пусть французы дохнут от голода и морозов. Багратиону этого не объяснишь – не хватает князю стратегического мышления. Заодно и я под раздачу попал. Эх, жизнь моя, жестянка!..

Судьба повернулась к Сержу афедроном, проще говоря – задницей. Еще вчера блестящий офицер Свиты императора, майор гвардии, принятый в лучших домах Санкт-Петербурга, завсегдатай балов, званых вечеров и Английского «клоба», он в один миг превратился в рядового солдата, коим и прежде-то не бывал, поскольку покойный батюшка записал его в гвардейский полк трех лет от роду. При матушке Екатерине такое происходило сплошь и рядом – разумеется, не для всех. Однако старый князь Болхов некогда помог императрице взойти на престол, вследствие чего из поручиков скакнул сразу в генералы и получил в дар богатое поместье с тысячами крепостных. Служить более князь не пожелал и, выйдя в отставку, поселился в имении, где вел рассеянную жизнь, устраивая пышные охоты, лукулловы пиры и теша похоть с дворовыми девками, коих содержал гарем. Благодетельницу он благоразумно не забывал, периодически наезжая в Петербург с богатыми дарами. Екатерина принимала его охотно: подарки она любила, как и самого князя. Генерал Болхов слыл приятным собеседником: не скупился на комплименты, умел поддержать разговор шуткой и составить любезную компанию за карточным столом. Излишне говорить, что после партии в «макао» из-за него князь вставал с несколько похудевшим кошельком, а императрица – наоборот. Отказать такому человеку в незначительной услуге – записать единственного наследника в гвардию? Смешно.

Государь Павел Петрович, сменив на престоле Екатерину, определять детей в полки запретил, более того – повелел вышедшим в отставку офицерам вернуться в службу. Строг был, а это не понравилось многим, в том числе Болхову. Князь не только примкнул к заговору против императора, но и принял в нем деятельное участие. Павел Петрович скончался от «апоплексического удара», а пришедший ему на смену Александр вернул прежние порядки. Молодой государь благоволил к сподвижникам бабушки. Старый князь вернулся к своим охотам и пирам, а его сын-отрок стал расти в чинах. К двадцати трем годам Серж, не участвовавший ни в одной из многочисленных войн, которые вела Россия, стал майором гвардии и занял место в Свите императора. К тому времени отец умер – рассеянная жизнь с бурными излишествами долголетию не способствует. Мать Серж потерял еще в детстве. Освободившись от отцовской опеки и унаследовав огромное состояние, Серж с наслаждением окунулся в забавы высшего света. От отца он перенял умение сходиться людьми, знал, к кому и как подойти, успешно очаровывал дам, не скупясь на комплименты. «Легко мазурку танцевал и кланялся непринужденно. Чего ж вам больше? Свет решил, что он умен и очень мил».

Но, если старый князь Болхов находил отдохновение в охоте, вине и женщинах, то наследник полюбил карты. Для отца они были способом дать взятку нужному человеку, для сына стали главной и всепоглощающей страстью. Играл Серж много и несчастливо. В короткое время он спустил накопления Болхова-старшего, имения оказались в залоге, а сам Серж – в долгах. Поправить дела могла удачная женитьба, и князь быстро отыскал подходящую партию. Графиня Орлова-Чесменская была старше его годами и далеко не красавицей, зато обладала миллионным состоянием, которое оставил ей отец – знаменитый сподвижник императрицы Екатерины Алексеевны. Серж повел осаду по всем правилам и был близок к успеху, когда рядом с графиней появился счастливый соперник. И был бы тот из высшего света – князь или граф, на худой конец – генерал или придворный, так нет. Орлову угораздило влюбиться в затрепанного подпоручика из егерей, коего она подобрала по пути в Петербург. Ждать, пока графине надоест тешиться с мизераблем, Серж не мог и велел камердинеру устранить помеху с помощью наемных убийц. Не вышло. Мизерабль оказался ловок, без труда уложил посланных по его душу каторжников, при этом у одного, тяжко раненого, сумел выведать имя нанимателя – камердинера Болхова. Но, на беду Сержа, свидетелем откровений неудачливого убийцы стал лейб-медик государя Виллие, тот и поднял шум. Самого подпоручика и слушать бы не стали. Кто он? Мошка по сравнению с князем Болховым.

Делу дали ход. Камердинер запираться не стал и выдал хозяина. Серж все отрицал. Суда он не боялся: слова каторжника и камердинера против его, княжеского слова? Смешно. Но о случившемся доложили императору. Позже Сержу объяснили, что презираемый им подпоручик лечил Александра Павловича от какой-то хвори – и весьма удачно, но тут князя угораздило влезть со своими каторжниками. Только кто ж знал? Александр Павлович рассвирепел и повелел разжаловать Сержа в рядовые и направить его в действующую армию.

Последнее было хреново. Самого разжалования Серж не слишком опасался – в Петербурге такое случалось сплошь и рядом. Аристократы в военных мундирах вели бурную жизнь: устраивали кутежи, стрелялись на дуэлях, задирали полицию. За такое их нередко и переводили в рядовые. Но, во-первых, временно – на полгода или год; во-вторых, наказание в большинстве случаев было условным. Командиры полков, куда аристократа отправляли тянуть солдатскую лямку, нередко оказывались его родственниками или родственниками знакомых. Потому входили в положение и не отягощали провинившегося фрунтом и караулами. Частенько бывший офицер появлялся в расположении полка больше для виду, а то и вовсе присылал вместо себя дворового человека. Тот и тянул лямку, пока срок наказания не истекал. Но Сержа, во-первых, разжаловали бессрочно, во-вторых, отправили воевать. Крови и смерти Болхов не боялся – среди его многочисленных пороков трусости не числилось. Князь участвовал в дуэлях, был ранен сам, пролил кровь других и имел репутацию храброго офицера. Но поменять сладкую жизнь в Петербурге на лагеря и походы? Фу!

К счастью, за него похлопотали. Болхов задолжал многим, и кредиторы не желали, чтобы князь сгинул, оставив их с носом. В действующую армию Серж отправился не в составе воинской команды, а в коляске со слугами, да еще в статском платье, дабы не привлекать лишнего внимания. Ехал без спешки. Надеялся: вдруг покровителям удастся уговорить императора сменить гнев на милость, и его догонит курьер с предписанием вернуться в Петербург. Увы, не догнал.

Свой Лейб-гвардии гренадерский полк Серж застал уже на марше. Армия вышла из Тарутино и сейчас догоняла Бонапарта. Переодевшись в мундир, Болхов явился пред очи командира полка, вручив тому сопроводительные бумаги.

– А вы не больно торопились, князь, – сморщился генерал-лейтенант, прочитав их. – Чуть ли не месяц ехали.

– Виноват, ваше превосходительство! – вытянулся Серж.

– Сам знаю, что виноват! – буркнул Строганов. – Вы, князь, совершили мерзкий поступок. Добро бы дуэль или буйный кутеж – это еще можно понять. Но наемные убийцы… И на кого покушались? На героя войны? Капитан Руцкий хорошо известен в армии. Отважно сражался на Семеновских флешах под Бородино. У Малого Ярославца его батальон выстоял против корпуса французов, не позволив тому навести переправы и захватить город. Если вы рассчитывали, что ваш титул и прежняя служба в Свите государя дадут вам послабления в полку, то напрасно. Офицеры этого не поймут. Мне доложили, что вы приехали в коляске со слугами. Это так?

– Да, ваше превосходительство, – подтвердил Серж.

– Слуг и коляску отправьте обратно. Свой экипаж в армии дозволен офицерам в чине не ниже полковника, но никак не рядовым. Вьючную лошадь тоже запрещаю, она разрешена только офицерам. Это вам не Петербург! Поешьте каши из солдатского котла, помаршируйте вместе с гренадерами с ружьем и ранцем на плечах – возможно, тогда осознаете глубину вашей вины. Искупите ее храбростью в боях, и тогда сможете рассчитывать на мое благоволение. А сейчас долой с глаз моих!

Серж повернулся и вышел. А что ему оставалось? Спорить с графом, одним из близких сподвижников государя? Да он его прожует и выплюнет. Несколько лет назад Строганов сложил с себя должности вице-министра иностранных дел и сенатора, попросившись на войну с Бонапартом. Начал ее фактически волонтером – командиром казачьего полка, отличился под Аустерлицем, в войне со шведами и турками, а теперь – и с французами. Отважный и решительный генерал. Просить у такого милости и снисхождения бесполезно – только разозлится. И вот сейчас, шагая в колонне гренадеров с тяжелым ранцем за спиной и ружьем на плече, Серж с ненавистью думал о Руцком, представляя, как расправится с этим мизераблем, если судьба предоставит ему такую возможность. Все из-за него! Болхов принадлежал к довольно многочисленной категории людей, которые в своих бедах и неудачах винят кого угодно, только не самих себя.

Давыдов как в воду глядел. Не успел я прибыть в полк и отчитаться по итогам рейда, как по мою душу явились. А конкретно, незнакомый майор с аксельбантами на мундире.

– Мне нужен капитан Руцкий, – объявил, поприветствовав Семена.

– Вот он! – Спешнев указал на меня.

– Генерал от инфатерии, князь Багратион желает видеть вас, господин капитан! – сообщил мне майор и добавил: – Незамедлительно.

– Поезжайте, Платон Сергеевич! – суетливо сказал Спешнев и опустил взор. – С донесением позже разберемся.

Эх, Семен, Семен! Сдал друга. Нет бы защитить, сказав, что Руцкий сейчас занят и предстанет пред очи князя позже. Я хоть бы побриться успел и привести себя в порядок. Пришлось ехать с недельной щетиной на щеках и в помятом мундире. Дополнительный повод для начальственного гнева, который не замедлил последовать.

Багратион квартировал в захудалой избе деревеньки, случившейся на пути наступавшей армии. Земляной пол, ни сеней, ни потолка. Свет из крохотного окошка, затянутого бычьим пузырем, не рассеивал стоявший внутри мрак, поэтому на столе горела свеча, а сам князь сидел на лавке, подперев голову ладонями. При нашем появлении он встал.

– Ваше сиятельство, – доложил адъютант. – Капитан Руцкий по вашему приказанию доставлен.

– Спасибо, Береснев, – кивнул генерал. – Можешь быть свободен.

Адъютант повернулся и вышел. Багратион подошел ко мне и встал, заложив руки за спину.

– Здравия желаю, ваше сиятельство! – поспешил я.

– Хорош! – процедил князь, не ответив на приветствие. – Мундир мятый, сам небрит, да еще бурка эта дурацкая. Это кто ж научил тебя являться к старшему чину в таком виде?

– Виноват, ваше сиятельство, но я только что вернулся из рейда по неприятельским тылам, где ночевал в лесу у костра. Привести себя в порядок не успел, поскольку ваш адъютант потребовал следовать за ним незамедлительно.

– Мог бы попросить подождать, – буркнул князь. – Не горело. Ладно, не за тем звал. Спросить хотел. Ты меня под Бородино нарочно опоил или так случайно вышло?

– Нарочно, – признался я.

Ноздри огромного носа Багратиона затрепетали.

– Зачем?

– В противном случае вы бы умерли.

– Вот, значит, как… – произнес князь зловеще. – А отдавал ли ты себе отчет, что беспамятного меня отрешат от командования армией?

– Так точно, ваше сиятельство!

– Тем не менее, опоил. Ты что о себе возомнил, выблядок французский? Что по своему разумению можешь снимать с должности командующего армией? А?

Он сжал кулак и поднес его к моему носу.

– Отвечай!

Меня затопил гнев. И вот за что, спрашивается? Я сжал кулак князя в своей руке и отвел от своего лица. Багратион попробовал не позволить, только где там! Не со мной ему тягаться.

– Ты что себе позволяешь, капитан! – вскричал князь, вырвав свой кулак и отступив на шаг. – Поднять руку на генерала?

– Это вы подняли на меня руку, – сказал я холодно. – Стыдно, ваше сиятельство!

– Что-о?! – изумился он.

– Угрожать расправой боевому офицеру, кавалеру орденов Святого Георгия третьей и четвертой степени? И, главное, за что? Под Бородино у меня был выбор: позволить вам умереть или попытаться спасти для Отечества? Я выбрал второе и, как видите, не прогадал. Вы живы и здоровы.

– Да что ты знаешь, щенок! – рявкнул князь. – Для Отечества он меня спасал! Плевать оно на меня хотело. Оправившись от раны, я поехал в Петербург просить назначения у государя. Неделю обивал пороги при дворе, пока соизволили принять. И что услышал? «У меня нет для вас места, князь, – передразнил он. – Поезжайте к Кутузову – может, тот что найдет». Я и поехал. Светлейший принял, но сказал то же. Дескать, все должности заняты, жди – может, какая освободится. Понимаешь, певун? Только где тебе, – он махнул рукой. – Я, генерал от инфантерии, прошедший десятки сражений, командовавший армиями, оказался не пришей кобыле хвост. Болтаюсь тут, как неизвестно что. А все из-за тебя!

Он прошел к столу, сел на лавку и подпер голову ладонями. Некоторое время я молча смотрел на генерала. Гнев ушел, мне стало жалко этого поистине незаурядного человека и полководца. Для таких, как он, командовать армией – единственная отрада в жизни. С семьей не сложилось – супруга укатила за границу, любимая вышла замуж за другого, от двора отставлен. Вот возьмет и пустит себе пулю в висок. Хотя нет, для православного это великий грех. Ну, тогда вылезет под пули в ближайшем сражении, что в принципе равнозначно. И никто ему не запретит – это Багратиону-то? Получается, что спасал его зря. Влез в историю с сапогами.

– Ваше сиятельство, – начал я, – разрешите вопрос?

– Ну? – поднял он голову.

– Сколько вам лет?

– Сорок семь, – ответил Багратион удивленно.

– А Кутузову?

– Шестьдесят семь. Ты это к чему?

– Для светлейшего это – последняя кампания. Возраст и болезни не позволят ему далее командовать армией. Кто придет на смену? У кого за плечами длинный список славных побед? Кого так любят офицеры и солдаты? Ответ один: Багратион.

– Это еще как государь решит, – проворчал генерал. – Не жалует он меня.

– Кутузова – тоже, тем не менее, назначил главнокомандующим. Потому как выбора не было. Все желали видеть во главе армии русского, а не немца. (Забудем, что Багратион – грузин. Он православный – значит, русский. Здесь так считают). Император не всегда волен в своих поступках и вынужден прислушиваться к мнению общества.

– Сладко поешь! – хмыкнул князь. – Только я хочу бить французов! – он грохнул кулаком по столу. – Здесь и сейчас!

– Ну, так бейте, – пожал я плечами.

– Может, скажешь, как? – сощурился он.

– У вас есть карта?

– Найдется, – удивленно ответил он, после чего, пошарив в лежащей на лавке сумке, достал и разложил на столе карту. Я подошел ближе.

– Смотрите, – сказал, ткнув пальцем в неровное пятно в центре. – Это Смоленск. Мы от него в двух дневных переходах. Французы не станут защищать город – в этом нет смысла. Смоленск – пепелище, к тому же без провианта и военных припасов. Бонапарт уйдет из города. Возникает вопрос: куда? На север, к Вильно? Там у него магазины с провиантом и снаряжением. Только рискованно. Витгенштейн уже взял Полоцк и Витебск и нависает над флангом Бонапарта. Может нанести сильный удар. Пойти на Минск? У французов там магазины. Однако с юга наперерез отступающему Бонапарту движется армия Чичагова. Не знаю, взял ли адмирал Минск, или это случится позже, но в любом случае путь Бонапарту перекрыт. Остается дорога на Оршу и далее на Борисов.

– Ты, гляжу, прямо стратег! – хмыкнул Багратион.

– Я когда-нибудь обманул вас, ваше сиятельство? Вспомните Смоленск и Бородино!

– Продолжай! – махнул он рукой.

То-то!

– Неприятель двинется на Красный, где летом дивизия Неверовского отбивалась от Нея и Мюрата.

Багратион засопел. Неприятно вспоминать, что он тогда не поверил моему предсказанию, заявив, что лекари генералов не учат. И что вышло? Лекарь оказался прав. Только благодаря роте егерей с двумя пушками, которую некто Руцкий, уговорив Спешнева, вывел к Красному, удалось уберечь дивизию Неверовского если не от разгрома, то от огромных потерь.

– Попросите у светлейшего корпус, а лучше два пехоты – с кавалерией, само собой. И как можно больше пушек. Совершите быстрый марш к Красному, опередив неприятеля. Расставьте корпуса и артиллерию скрытно вдоль дороги, а когда французские колонны вытянутся на ней, выходите на позиции и бейте, бейте! – я стукнул кулаком в ладонь. – Не давайте им развернуться в боевые порядки. Преградите путь, пусть они втянутся в длительное сражение. Тем временем подойдет светлейший с остальной армией, и неприятель окажется между молотом и наковальней.

Именно таков был замысел Кутузова на сражение под Красным в моем времени. Французы потерпели там сокрушительный разгром, но частью сумели уйти. Командиры русских корпусов действовали не скоординированно, каждый сам по себе, оттого успех оказался не полным. Самая боеспособная часть Великой Армии – гвардия выскользнула, чтобы затем дать сражение у Березины. Из-за этого Наполеону удалось удрать. После чего были еще годы сражений и огромных потерь. Если Кутузов поверит Багратиону и даст ему корпуса, ситуация сложится иначе. Что-что, а бить врага князь умеет.

– Выглядит красиво, – вздохнул Багратион. – Только сомневаюсь, что светлейший согласится.

– Сошлитесь на меня.

– Что? – изумился князь. – Фельдмаршал прислушается к мнению какого-то капитана?

– До сих пор слушал.

Багратион уставился на меня. А вот не надо! Ко мне Толь уже два раза приезжал – интересовался, что и как будут делать французы. Я, естественно, рассказал – не жалко. Светлейший принял к сведению. Из-за этого удалось избежать бессмысленного сражения под Вязьмой. Верней, оно случилось, но проходило иначе. Русский корпус, скорым маршем опередив французов, захватил город, где и встал в оборону. Французы попытались отбить – у них в Вязьме имелись столь желанные магазины с провиантом и фуражом, но, положив несколько тысяч солдат, отошли, поскольку к городу уже подходил Кутузов с остальной армией.

Еще я посоветовал генерал-квартирмейстеру не пытаться на пути к Смоленску навязывать французам сражение. Пусть бегут. От голода и холода их умрет больше, чем от русских пуль и ядер. Поскольку эта тактика полностью соответствовала взглядам Кутузова (о чем я, естественно, знал), ее претворили в жизнь, несмотря на ворчание генералов. Им хотелось сойтись с неприятелем в чистом поле, пострелять из ружей и пушек, положить тысячи солдат в обмен на славу и орденок. Хорошо, что армией командует Кутузов, а не какой-нибудь Бенигсен. Этому русской крови совершенно не жалко.

– Хорошо, – кивнул Багратион. – Скажу.

– Разрешите идти, ваше сиятельство? – вытянулся я.

– Иди, – кивнул князь.

Я развернулся к двери.

– Погоди! – окликнул Багратион.

Я повернулся обратно. Князь встал и подошел ко мне.

– В Петербурге я говорил с Виллие, – произнес смущенно. – Он сказал мне: «Если бы не подпоручик Руцкий, лежать бы вам, Петр Иванович, в могилке. Так что радуйтесь жизни и не забудьте поблагодарить его при встрече». А я на тебя накричал. Ты… это… не держи зла.

– Не буду, – пообещал я.

– Пойдешь ко мне служить?

– Нет, ваше сиятельство.

– Обиделся?

– Нет. Вы намерены бить неприятеля в поле – с этим прекрасно справится линейная пехота. У меня же отряд конных егерей, двести человек. Все метко стреляют, вооружены штуцерами. С ними я уже лишил неприятеля полсотни пушек, чем нанес ему значительный урон. Убитых французов не считал, но по три-четыре на каждого из егерей выйдет. Бросать таких солдат на штыки в лобовом сражении – все равно, что забивать гвозди подзорной трубой. Так что не взыщите, ваше сиятельство.

– Ладно, – кивнул Багратион. – Спасибо и на том.

Он протянул мне руку, и я ее с удовольствием пожал.

– С чего вы взяли, князь, что французы из Смоленска пойдут на Красный? – спросил Кутузов, вперив в Багратиона единственный видящий глаз.

– Руцкий сказал, – ответил тот, помявшись.

– Вот как? – задумался генерал-фельдмаршал. На мгновение он ощутил обиду: почему Руцкий сообщил это Багратиону, а не ему, главнокомандующему? Но Кутузов прогнал это чувство – не к месту. – Капитан вам это сам довел или вы спросили?

– Я, – признался Багратион.

– Значит, два корпуса и артиллерию? – переспросил генерал-фельдмаршал и, получив подтверждение, заложил руки за спину и прошелся по избе, размышляя. Руцкому можно верить – в этом главнокомандующий не сомневался, капитан еще ни разу не подвел, но вот стоит ли давать Багратиону возможность отличиться? Князь о нем не лучшего мнения, и даже писал о фельдмаршале гадости царю, о чем Кутузов знал. Теплых чувств между ними нет, скорее наоборот, потому светлейший и не допускал Багратиона к командованию. С другой стороны, князь свое мнение высказывает открыто, исподтишка не гадит, как тот же Бенигсен. Вспомнив о бывшем начальнике Главного штаба, Кутузов едва сдержал улыбку. Как славно удалось поставить на место заносчивого немца! За Тарутинское сражение государь наградил Бенигсена золотой шпагой с бриллиантами и ста тысячами рублей. Заодно переслал Кутузову письмо немца, в котором тот вывалил на главнокомандующего ушат грязи. Генерал-фельдмаршал созвал генералов, в их присутствии вручил Бенигсену награды царя и, когда немец надулся от самодовольства, велел адъютанту зачитать вслух его письмо к царю. На Бенигсена было жалко смотреть – он то бледнел, то краснел. В скором времени покинул армию, развязав Кутузову руки. И слава Богу! Пользы от немца не было никакой – один вред.

«Багратион, конечно, не Бенигсен, – размышлял главнокомандующий, – французов непременно потреплет. Но тогда успех дела припишут ему. С другой стороны, отказать будет неправильно. Государь в своих письмах требует не отпускать французов без боя. Хочет, чтобы они легли здесь костьми. Оно бы хорошо, конечно, но перед нами Бонапарт с лучшей в мире армией. Она и сейчас – грозная сила. В отличие от нашей, состоящей наполовину из новобранцев. Генералы и офицеры рвутся в бой, но поручить такую операцию некому. Багратион справится. Пусть. А там и я подоспею. Кто командует армией – тот и победитель, ему честь и слава».

– Даю вам два корпуса: Раевского и Милорадовича, – сказал он, встав перед Багратионом, – а также казаков Платова. Вы с ними воевали, хорошо знаете, понимание найдете. Пушек – сколько утащите.

– Благодарю, ваша светлость, – дрогнувшим голосом произнес Багратион. – Вы мне жизнь вернули. Признаться, не надеялся. Век не забуду.

– Одному Отечеству служим, Петр Иванович, – улыбнулся Кутузов. – Коли и было между нами худое, пора забыть. Россия от нас подвига ждет. Поспешайте, голубчик! Рассчитываю на вас.

Багратион поклонился и вышел. А Кутузов позвал Толя и стал диктовать ему приказ.

От Багратиона я возвращался в отличном настроении. Если Кутузов прислушается к князю и даст ему войска (почему-то был уверен, что это произойдет), история изменится и без моего участия. В рядах отступающих к Красному французов будет Наполеон. Стоит замочить корсиканца или взять его в плен (первое предпочтительно), и лоскутная империя Бонапарта поползет по швам. Нет в его окружении человека, способного подхватить упавшее знамя, говоря высоким штилем. Что из этого следует? Россия подпишет выгодный для себя мир, не случится Заграничный поход русской армии (в нем не будет нужды), не погибнут в кровопролитных сражениях тысячи солдат. Офицеры не наберутся за границей либеральной заразы и не станут по возвращении в Россию мутить заговоры, которые в моем времени вылились в декабрьское восстание 1825 года. Страна станет поступательно развиваться – глядишь, и крепостное право отменят еще при Александре Первом. Он ведь собирался это сделать…

Спешнев встретил меня встревоженным взглядом.

– Как там было? – спросил нетерпеливо.

– Все нормально, – улыбнулся я. – Поговорили с князем, былое вспомнили. Расстались дружески. Хороший человек Петр Иванович!

– Слава Богу! – перекрестился Семен. – А то, знаешь ли, слухи ходили.

– Слухи? – хмыкнул я. – Без комментариев!

– Тьфу на тебя! – плюнул Спешнев. – Достал уже своими словечками.

Я захохотал. Ругается, а словечки использует. «Достал» – это из моего лексикона. Его, кстати, многие заимствуют. Слышал на днях, как Синицын распекал унтера. «Задрал ты меня, Силантьев! – ворчал на вытянувшегося перед ним командира взвода. – Сколько раз говорил: следи, чтобы егеря рубахи вовремя меняли. Вша ведь заводится. Почему у Горохова рубаха черная? Увижу еще раз – полетишь, как еж с пером в заднице! Не будет тебе ни рейда, ни трофеев, ни денег. Понял, лузер?» И ведь что интересно – впитывают мгновенно. Синицын только дотошно выясняет, что каждое слово значит. Словечко «лузер» ему очень понравилось, а еще – «задрот». Последнее даже больше, поскольку русское и ассоциации вызывает несколько другие, чем в моем времени – от слова «дрочить». Расспросил меня Потапович, и что означает «кровавая гэбня». Ответил, что это существо, которое никто не видел, но все боятся.

– Как вурдалак? – уточнил Синицын.

– Во, во! – согласился я. – Он.

– Тогда – да, страшно, – согласился Потапович. – Там, на лугу, вы и вправду на него походили, Платон Сергеевич. Уж не взыщите за прямоту.

Я только посмеялся.

Завершив дела с отчетом и отправив пленных французов в штаб дивизии, Спешнев распорядился готовить праздничный ужин. Традиция такая сложилась. Офицеров, вернувшихся из рейда, угощают те, кто оставался в полку. В ответ приглашенные дарят устроителям разные ништяки из трофеев – например, трубку, бритву, кожаный несессер, шейный или носовой платок. Семейным офицерам (в полку их двое) перепадают дамские штучки: ленты, меховые муфты, нижние рубашки. Иногда их просят юные прапорщики – для сестер и матерей. Я соврал офицерам Давыдова, что рубашки мы не берем. Еще как! Маркитанты их из рук рвут и платят хорошо. Покупают меха, золотые украшения, дамскую обувь. Этим делом у нас заведует Синицын – он знает, что брать, а чего не стоит. Солдатам тоже перепадает. Помимо денег, это разные полезные в быту вещи, как-то: сапоги, белье, ремни, иглы, ножницы, ножи, отрезы полотна и сукна. В хозяйстве все сгодится. Новобранцев тоже не обижаем – свои же люди.

Ужин проходил в сарае, где разместился штаб полка. И это нам еще повезло – приходилось и в палатке ютиться. Армия идет по разоренной земле: сначала дома жгли русские, а теперь – отступающие французы. Как сказал Семен, из сарая вынесли полтора десятка трупов замерзших французских солдат. Такое здесь сплошь и рядом, и никого не удивляет. Убрали жмуров с глаз долой – и ладно. «Мертвые – в землю, живые – за стол».

Столом нам послужили уложенные на самодельные козлы половинки ворот. Вместо кресел и лавок – напиленные солдатами чурбаки. Сидим в шапках и полушубках – в сарае холодно. Угощение небогатое – каша и сухари. Мяса нет – оно здесь поставляется в живом виде, а бычки за армией не поспевают. Хорошо, удалось заправить кашу мясом из трофейных французских консервов – мы нашли в обозе несколько ящиков и притащили с собой. Благо, свой провиант съели, и место в санях было. Сослуживцы поначалу отнеслись к консервам настороженно, почему-то считая, что это мясо лягушек. Французы же! Еле убедил, что говядина. Распробовали – понравилось. Ну, а с водкой проблем нет – интенданты исправно выдают винное довольствие, и у маркитантов по случаю можно купить.

Денщики расставили тарелки с парящей кашей, разлили водку по жестяным стаканам манерок. Семен поднял свой.

– Завершился очередной рейд нашего летучего отряда по тылам врага, господа! – сказал торжественно. – И опять успешно. Неприятель понес потери в солдатах и офицерах, лишился восьми пушек, а у нас все вернулись. Почти все офицеры полка побывали в рейдах и научились бить противника по новой методе. В дивизии нами довольны, в других полках завидуют. Я хочу поблагодарить капитана Руцкого. Это он все придумал и сумел получить позволение от светлейшего князя на создание отряда. Признаться, поначалу сомневался, но теперь рад. За здоровье Платона Сергеевича! Ура!

– Ура! – поддержали офицеры, после чего дружно осушили стаканы и набросились на кашу. Скоро с ней было покончено, курящие достали трубки, за столом завязались разговоры. Ходившие со мной офицеры рассказывали о случивших боях, вспомнили встречу с отрядом Давыдова.

– Гусары на нас поначалу косились, – улыбнулся Синицын. – Дескать, это мы герои. Обозы громим, пленных берем. Но мы сказали им, сколько орудий у неприятеля заклепали – сразу зауважали. А потом Платон Сергеевич гитару у Давыдова взял. И скажу вам – перепел гусара! Как есть, перепел.

Все уставились на меня. Я сделал вид, что раскуриваю трубку.

– Платон Сергеевич! – укоризненно сказал Спешнев. – Как же так? Гусарам пели, а своим нет?

– Поддержу! – раздалось от входа в сарай.

Все повернули головы. В проеме, оставшемся после снятия ворот, стояли Паскевич с адъютантом.

– Господа офицеры! – скомандовал Спешнев.

Все вскочили.

– Вольно, господа, – махнул рукой генерал и прошел к столу. Прапорщик Тутолмин освободил ему чурбак. Паскевич сел, после чего мы опустились на свои. – Пришел посмотреть на героев, отважно и умело бьющих французов, – сказал командир дивизии. – В армии уже поговаривают: Руцкий всех французов разогнал, нам не достанется.

Офицеры засмеялись.

– Но его счастье, кажется, кончилось, – улыбнулся Паскевич. – Из главного штаба пришел приказ. Два корпуса, в том числе наш, идут скорым маршем южнее Смоленска на Оршанскую дорогу. Ожидается, что по ней выступит Бонапарт со своей армией. Нам выпала честь преградить ему путь и разгромить. Командовать корпусами будет генерал Багратион.

– Ура! – воскликнул Тутолмин.

– Ура! – поддержали другие офицеры, и я с ними. Получилось! Получилось, вашу мать!

– Рад вашему настроению, господа, – сказал Паскевич. – В этом вы не одиноки – в других полках тоже ликуют. Готовьтесь, господа. Выступаем на рассвете. Идти будем быстро – нужно опередить неприятеля. Постарайтесь обойтись без отставших. По их числу буду судить о командирах. Понятно?

– Так точно! – ответил за всех Спешнев.

– А теперь спойте нам, Платон Сергеевич! – повернулся ко мне генерал. – Так, как только вы умеете.

Возникший за спиной Пахом сунул мне в руки гитару. И когда только успел сбегать? Я взял инструмент и пробежался пальцами по струнам. Что им спеть под такое настроение? А что, если?..

Спустя час я лежал в шалаше на бурке, постеленной поверх еловых лапок, укрывшись полушубком. Ноги – в валенках, на голове – вязаный колпак. Этот ноябрь в России выдался холодным – снег, морозы, хотя иногда на пару дней устанавливается оттепель. Наступаем по разоренной местности – ни помыться, ни согреться толком. Живем, как бомжи в моем времени. Удивительно, но не переживаю, как и о том, что попал в это время. Даже странно. Хотя, как бы я жил у себя? Работал бы на скорой, обитал в общежитии, считая деньги от аванса до получки. Здесь не считаю, хотя не в деньгах суть. За последних полгода у меня случилось столько событий, что хватило бы на целую жизнь там. Воевал, завел роман с графиней, близко общался с царем и Кутузовым. О других исторических личностях и говорить нечего. Выбился в дворяне и офицеры, разбогател – не сказать, чтобы слишком, но вполне хватит для старта. Дом приличный могу купить даже в Петербурге. У себя о таком мог только мечтать. Повезло – кто-то вымолил меня у Господа. Я не только уцелел в аварии, но и здесь не пропал. Что ж, будем жить! Даст Бог – разгромим французов под Красным и покончим с Наполеоном. Александр I заключит выгодный для России мир, и война закончится. Я выйду в отставку, женюсь на Груше, если та, конечно, согласится, а нет – сыщем невесту, и заживу мирной жизнью. Устал от крови, слишком много ее в последнее время было. Открою лекарскую практику. Учитывая мои знания, пациенты будут.

Неприятно, конечно, осознавать, что придется жить в стране с узаконенным рабством. Что миллионы людей здесь существуют на правах скота. Но мне этого не изменить. Придется идти путем малых дел. Если стану помещиком, переведу крестьян в вольные землепашцы, открою для них школы и лечебницы. Соседям это, конечно, не понравится, но пусть попробуют вякнуть против офицера в отставке и Георгиевского кавалера. Мигом укротим. Вот так!

Так думал я, не представляя, что в ближайшие дни жизнь моя изменится кардинально, и что Господь приготовил мне несколько иной путь.

В моем варианте истории битва под Красным в ноябре 1812 года продолжалась четыре дня и завершилась полным поражением французов. Они потеряли свыше 30 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными, а также почти всю артиллерию – более 200 орудий. У Наполеона не осталось кавалерии и обозов. Фактически перестали существовать корпуса Нея и Богарне. Но здесь ситуация для французов сложилась еще хуже. Авангардом наступающих русских войск командовал не Милорадович – храбрый, решительный, но не слишком далекий генерал, а гений тактики Багратион.

Совершив быстрый марш, он расположил войска вдоль дороги на Красный так, что его правый фланг оказался прикрыт рекой Дубровкой, а левый – ее притоком. На флангах генерал сосредоточил кавалерию, укрепил их батареями. В результате отрезал войскам противника возможность прорваться к Смоленску или Красному, а в случае бегства к северу французы попадали в мешок, образованный слиянием двух рек. Форсировать их без переправ, в студеной воде, среди плывущих льдин – та еще задача. Во второй половине ноября внезапно ударила оттепель, и без того тонкий лед на реках перестал выдерживать вес человека, кое-где его и вовсе разломало течением. Даже мелкие речушки превратились в серьезную преграду, и это Багратион, конечно, учел.

Чего он не знал, так это того, что опоздал перехватить Наполеона. Как и в моей реальности, император в сопровождении Старой и Молодой гвардии вышел из Смоленска первым и успел проскочить засаду на дороге. Вместе с ним прошли остатки корпуса Понятовского и полнокровный корпус Даву – в этот раз Наполеон поставил его командовать авангардом. Возможно, потому, что подозревал русских в намерении преградить путь Великой армии. Ее численность удалось пополнить – в Смоленск подошли резервы. Под началом Бонапарта в общей сложности имелось около 70 тысяч пехоты и кавалерии, почти 250 орудий – весьма грозная сила. Успей они развернуться в боевые порядки – и еще неизвестно, чем бы кончилось сражение с русскими, на чью сторону склонилась бы чаша весов. Наполеон был не только гениальным полководцем, но и великолепным организатором. В Смоленске он сумел привести в порядок свою расстроенную бегством армию. Солдат накормили и вооружили, поскольку многие, отступая от Москвы, побросали ружья. Каждый получил по 50 патронов и двухдневный рацион. Как ни странно, но морозы, заставшие французов еще на пути к Смоленску, пошли на пользу Великой армии. Они убили раненых и слабых, избавив императора от необходимости заботиться о них. Кроме того, вследствие более позднего отступления улучшилось снабжение армии. Интенданты успели подвезти к Смоленску провиант и фураж, а также пригнать табуны коней. У Бонапарта появилась кавалерия – меньше, чем ему хотелось, но в гораздо большем числе, чем когда он уходил из Москвы. Гусары, уланы, драгуны и кирасиры пешими более не передвигались. Но об этом я узнал позже…

Когда колонны корпусов Богарне, Нея и Жюно вступили в расставленную ловушку, их командиры заметили маячивших слева казаков. Те стояли вне досягаемости ружейного выстрела и наблюдали за марширующими французами. Маршал и два генерала не придали этому значения. Казаки постоянно сопровождали отступавшую Великую армию, но атаковать ее опасались – солдаты легко отгоняли их огнем из ружей. Останавливать батареи, снимать с передков и разворачивать пушки? Против казаков? Смешно. Так и шли корпуса, пока полностью не втянулись в простреливаемое пространство. В этот миг за спиной казаков пропели трубы, и те, развернув коней, порскнули между изготовленными к бою русскими батареями. И те грянули…

Позволение Кутузова взять орудий столько, сколько сможет утащить, Багратион использовал на все сто. Он хорошо помнил, как под Бородино с трудом выпрошенные у главнокомандующего батареи помогли ему удержать левый фланг, поэтому сейчас под его началом оказалось почти полторы сотни орудий. Из-за них, к слову, он и опоздал к Красному, невольно дав возможность Наполеону выскочить из ловушки. Пушки этого времени не предназначены для скорого марша, это вам не кавалерия и даже не пехота. Но сейчас они доказали, что с ними мучились не зря. Артиллеристы в русской армии умелые и грамотные, стреляют метко, а тут до противника полтысячи шагов… Почти в упор.

Снопы картечи разметали стройные колонны французов. Попытки командиров собрать солдат и попытаться организовать хоть какое-то сопротивление русские пушкари пресекали на корню. И тогда французы побежали – именно туда, куда и наметил Багратион, то есть, в горловину мешка, к слиянию рек. Вслед им устремились русская регулярная кавалерия и казаки. Шеренгами двинулась пехота, артиллеристы покатили орудия. Французов было много – где-то около 30 тысяч к началу боя, поэтому пока отставших вырубала кавалерия, самые резвые успели добежать до рек. Многие сгоряча кинулись в ледяную воду, но на противоположный берег выбрались единицы. Реки в этом месте малые, но довольно глубокие, а вода со льдом – не лучшая среда для купания в ноябре для привыкших к теплому климату французов. Но даже те, кому удалось преодолеть водную преграду, радовались не долго – на противоположном берегу их ждали казаки, отправленные туда Платовым. Багратиону удалось поладить со строптивым атаманом, и тот охотно исполнял распоряжения временного начальника. Тем более что накануне указом Александра I Платова возвели в графское Российской империи достоинство вместе с нисходящим его потомством, и атаман пребывал в радужном настроении.

Казаки перенимали мокрых, дрожащих от холода французов и сгоняли в кучи – как овец в степи. Завидев это, другие вражеские пехотинцы бросаться в ледяную воду расхотели. Командующие французскими корпусами, последовавшие за своими солдатами, воспользовались ситуацией и попытались навести порядок в расстроенных войсках, организовав отпор наседавшей русской кавалерии. Им это удалось – маршал и генералы дело знали. У слияния рек встали наспех сбитые каре, стали палить ружья, грозно засверкали прикрепленные к ним штыки. Кавалерия отпрянула. Все бы ничего, но вслед за ней появились русские пушки. Они встали в полутысяче шагов от каре и открыли огонь. Тяжелая картечь, пущенная, считай, в упор, сметала ряды французских солдат, словно хозяйка сор веником. Попытка атаковать батареи остатками кавалерии провалилась. Сначала ее расстреляли из пушек, а потом в дело вступили русские кирасиры. Обратно к своим вернулись всего несколько десятков французских уланов и драгун, да и те большей часть ранеными. После чего русские пушки продолжили безнаказанный расстрел противника. Положение стало безнадежным, и командиры корпусов это поняли. Во французских порядках пропела труба, взмыли белые флаги. Пушки прекратили стрелять, к французам отправился парламентер. Спустя час Багратион принял капитуляцию[56].

Итог сражения поразил даже видавшего виды генерала. Перестали существовать три корпуса Великой армии. В плен попали маршал Ней, генералы Жюно и Богарне и еще восемь генералов чинами поменьше. Сдались свыше 15 тысяч солдат и офицеров. Еще почти столько были ранены или убиты. Общие потери русских составили менее тысячи. Невероятная победа!

Но, видимо, бог войны взревновал к успеху Багратиона или же решил дополнительно испытать его. Едва генерал принял шпаги у маршала и генералов, любезно вернув их обратно, как прискакал посыльный с тревожным сообщением: со стороны Красного движутся французские войска.

Днем ранее гвардия Наполеона легко вымела из Красного отряд русского генерала Ожаровского[57], и император остался ждать подхода своих корпусов. В середине дня вдруг послышалась пушечная канонада, и Бонапарт отправил эскадрон польских шеволежеров разузнать, в чем дело. Те принесли весть о большом сражении с русскими. Наполеон приказал маршалам Даву и Мортье[58] идти на помощь попавшим в засаду французским войскам. Если бы Наполеон отправил корпуса сразу, Мортье и, тем более, Даву смогли бы нанести Багратиону фланговый удар, и кто знает, как бы завершилось сражение на Смоленской дороге. Однако время было упущено – корпуса Мортье и Даву опоздали. Багратион успел не только развернуть свои войска фронтом к противнику, но и укрепить их батареями. В ходе предыдущего боя русская артиллерия не понесла потерь, зарядов у нее оставалось еще много, потому встретила подходившие колонны противника сначала ядрами, а потом – и картечью. У французов тоже имелась артиллерия, но, во-первых, ее было мало, во-вторых, русские единороги очень быстро привели французские пушки к молчанию, после чего принялись расстреливать пехоту и кавалерию. Дружный огонь полутора сотен орудий, сосредоточенных на достаточно узком фронте, расстроил наступающие колонны французов. Затем на них понеслась русская кавалерия, а следом ударила и пехота. Французы дрогнули и побежали. Мортье и Даву напрасно пытались их остановить. Только опустившаяся ночь уберегла французов от полного разгрома, но обратно в Красный маршалы привели не более четырех тысяч солдат и офицеров – все, что осталось от двух корпусов. Наполеон, выслушав их, не сказал ни слова, только скрипнул зубами и велел немедленно выступать к Орше. А Даву, вернувшись в свой штаб, вызвал Маре и дал тому четкое указание…

Успех двух сражений оказался столь ошеломительным, что ни командиры корпусов, ни атаман Платов, ни даже сам Багратион не осознали его сразу. Только ночью, когда в штаб князя поступили полные доклады о числе захваченных пленных, убитых и раненых французов, собственных потерях (весьма незначительных для таких боев), когда захваченные у противника знамена и орлы образовали впечатляющую груду у штабной палатки, Багратион втянул в себя воздух и произнес загадочную фразу: «Вот тебе и лекарь!» Его никто не понял, а объяснять князь не стал. Вместо этого сел за походный столик и стал писать донесение Кутузову. Главнокомандующий, получив его на следующий день, поначалу не поверил и прибыл убедиться лично. Поняв, что Багратион нисколько не приукрасил, Кутузов публично расцеловал князя и объявил, что никто из героев сражения под Красным не останется без награды.

Слово свое светлейший сдержал. Забегая вперед, скажу, что царь произвел Багратиона в генерал-фельдмаршалы, добавив к его фамилии приставку «Красный», одновременно пожаловав свой портрет с бриллиантами для ношения на груди и сто тысяч рублей. Последнее для Багратиона оказалось самым ценным. Он привык держать у себя открытый стол для офицеров, генеральского жалованья на такое не хватало, и Багратиону пришлось заложить одно из имений жившей за границей жены, что весьма огорчало гордого князя. Он не желал жить за счет ветреной супруги[59]. Сто тысяч рублей и шпагу с бриллиантами получил и Кутузов – за умелый маневр подчиненными ему войсками, приведший к сокрушительному разгрому неприятеля. Получил светлейший и прибавку к фамилии – «Смоленский». Так царь разделил почести между командующими. Дождь наград пролился и на участвовавших в сражении офицеров и солдат. Каждому рядовому выдали по пять рублей, унтерам – по 10. Офицеры от прапорщика до генерала получили ордена или повышение в чине.

На фоне всеобщего праздника как-то потерялся тот факт, что Наполеону и части его гвардии удалось уйти. Подумаешь! Теперь даже младенцу стало ясно, что нашествию двунадесяти языков на Россию пришел конец, и до изгнания неприятеля из отечественных пределов остаются считаные дни. С севера наступает Витгенштейн, с юга движется армия Чичагова, с востока подпирает Кутузов с Багратионом – куда злодею деваться? Попадет Бонапартий в мышеловку. Заступилась за Святую Русь Царица Небесная, не попустил Господь антихристу покорить Третий Рим. Именно так говорили в больших и малых городах России после получения вестей о разгроме Великой армии под Красным.

Но обо всем этом я узнал позже, поскольку в то время находился далеко от места описываемых событий.

Это случилось в первый же день нашего марша к Красному. Багратион не зря считался одним из лучших российских полководцев. Он не направил свои корпуса одним путем, понимая, что передвижение такого количества войск чревато заторами и, как следствие, потерей темпа. Армия шла тремя дорогами, и нашей дивизии выпала Старая Смоленская. Мы вышли на нее и заспешили на восток. Картина, которая открылась нашим глазам на марше, пробрала до печенок. Повсюду были видны следы поспешного отступления французов. По обеим сторонам дороги стояли брошенные повозки и экипажи, попадались и пушки с зарядными ящиками, валялись трупы лошадей и людей – солдат и штатских, мужчин, женщин и детей. Часть трупов уже замело снегом – эти, видимо, умерли несколько дней назад, другие лежали еще не припорошенные. Выбеленные морозами лица, оскаленные рты, смотрящие в небо глаза… Часть лошадиных и людских трупов уже обглодано волками. Их стаи копошились у добычи, неохотно отрываясь от нее при нашем приближении. Твою мать! Повезло, так повезло. Одно дело читать об ужасах войны, лежа на диване, другое – видеть их собственными глазами. Лица офицеров и солдат посмурнели, многие отводили взоры от обочин и смотрели только вперед или под ноги.

…Я увидел ее к полудню. У обочины дороги наперекос стояла небольшая коляска с торчавшими кверху оглоблями. Лошадей из нее, видимо, выпрягли и увели. Ничего удивительного: по приказу Наполеона коней забирали для перевозки пушек. А может, и просто отобрали: на пути к Смоленску Великая армия превратилась в толпу, где господствовало право сильного. В том, что последнее предположение, скорее всего, верно, я убедился, подъехав ближе. Рядом с коляской лежала мертвая женщина, с которой содрали одежду, оставив в одном платье. Но ногах покойницы имелись только чулки. Ничего необычного – такие картины нам встречались и раньше, если бы не одно обстоятельство. Рядом с женщиной прямо на снегу сидела девочка лет трех – в каракулевой шубке с капюшоном. Руки она прятала в меховую муфточку, из-под шубки виднелись подошвы крохотных валенок. Девочка сидела, молча глядя на проходящих мимо солдат и офицеров. Те старательно отводили взгляды в сторону. Я приблизился и, в свою очередь, поймал взор малютки. В этом взоре сквозила совершенно недетская обреченность. Меня словно током ударило…

Вы когда-нибудь видели глаза у повзрослевших в одно мгновение детей? Нет? Считайте, что повезло. Мне довелось. Есть в моем времени клиники, где лежат больные раком дети. С голыми черепами от выпавших после химиотерапии волос, в изолированных боксах, куда медсестры и врачи заходят в стерильной одежде, дабы не занести бактерии, которые убьют ослабленный химией маленький организм. Но в таких клиниках о детях заботятся, они находятся в тепле, под присмотром персонала и матерей. У них есть шанс выжить. У этой девочки его не было совсем.

Руки сами потянули повод, Каурка свернула с дороги и встала у коляски. Я спрыгнул на снег и подошел к крохе. Она подняла голову, глядя на меня все так же обреченно. Ярко-голубые глаза, тонкий носик. Из-под капюшона выбивается белокурая прядь. На давно немытых щеках слезы проложили заметные дорожки. Наплакалась… Я стащил с руки перчатку, наклонился и потрогал ее щечки. Холодные, но не ледяные. Да и так видно, что не обморожены. Вытащив руки девочки из муфточки, пощупал ладошки – аналогично. Ноги в валенках оказались в вязаных чулочках и даже теплые. Кем бы ни была мать этой девочки, но о дочери она позаботилась. Странно, что грабители не раздели ребенка. Хотя, что тут странного? Кому нужна крохотная шубка и такие же валеночки?

Девочка отнеслась к моему осмотру равнодушно, позволяя трогать ее и щупать. Похоже, находилась в ступоре.

– Comment t'appelles-tu, la petite? (Как тебя зовут, дитя?) – спросил я по-французски.

– Marie (Мари), – прошептала она.

Заговорила! Это хорошо.

– Est-ce ta mere? (Это твоя мать?) – я указал на труп женщины.

– Oui (Да).

– Veux-tu manger? (Есть хочешь?)

– Oui.

Я достал из сумки сухарь и протянул ей. Она схватила и впилась в него зубками. Хорошо… Я отошел к трупу женщины. Рядом с ней валялась сумочка, которую перед тем, как бросить, выпотрошили. На снегу лежали какие-то флакончики, баночки и перевязанная ленточкой пачка писем. Я поднял ее и прочел адрес получателя. Москва, Глинищевский переулок, мадмуазель Авроре Дюбуа. Мадмуазель? Покойница не была замужем. Кто она? Актриса, модистка, продавщица модного магазина? Теперь уже не узнать. Я сунул пачку в сумку и вернулся к Мари. Она уже сточила сухарь и встретила меня полным надежды взглядом. Решение, зародившиеся у меня еще при осмотре девочки, разом окрепло. И плевать, кто и что скажет по этому поводу. Я присел на корточки перед малышкой.

– Iras-tu avec moi? (Поедешь со мной?) – спросил, стараясь говорить как можно ласковее. – Je vais prendre soin de toi, te nourrir, te habiller… (Я буду заботиться о тебе, кормить и одевать).

– Es-tu mon pere? (Ты мой папа?) – внезапно спросила девочка.

– Oui, je le suis, ma fille. (Да, это я, дочь моя.), – сказал я, сам не зная почему.

– Mon papa! – закричала она, протягивая ручки.

Я подхватил ее под мышки и пошел к Каурке. Мари крепко обняла меня за шею, прижавшись щечкой к моей щеке. На мгновение мир передо мной расплылся, затем я моргнул и разглядел стоявших на обочине денщика и Синицына. Они изумленно глядели на меня.

– Пахом! – сказал я. – Посмотри в коляске, есть ли какая-нибудь детская одежонка. Найдешь – забери.

– Слушаюсь, ваше благородие! – ответил денщик и метнулся к коляске.

– Что вы делаете, Платон Сергеевич? – изумленно спросил Синицын. – Зачем вам это дитя? Я понимаю, что жалко, но мы на войне.

– Ни слова больше, Потапович! – сказал я и сам поразился металлу в своем голосе. – Это моя дочь. Ее имя Мария, а мать звали Авророй. Они жили в Москве.

– Царица Небесная! – воскликнул он и перекрестился. – Это ж надо такому случиться! Найти свое дитя на дороге… Не знал, что у вас есть жена и дочь.

– Мы не состояли в браке. Но дочь – моя!

– Конечно, конечно, – закивал он и засуетился. – Надо бы покойницу похоронить. Грех так бросить.

– Потом, – сказал я, мысленно укорив себя: сам не подумал. – Нет времени. Положите тело на сани и прикройте чем-нибудь. Похороним на дневке.

– Слушаюсь! – козырнул Синицын и убежал. От коляски вернулся Пахом. В руках он тащил кожаную сумку.

– Нашел! – сообщил довольно. – Платьица, рубашечки, чулочки. Все разбросали, когда грабили, но не взяли. Зачем им детское? Я собрал и сложил.

– Молодец! – сказал я. – Заберем с собой. А сейчас подержи.

Осторожно оторвав Мари от себя, я передал ее денщику и взобрался в седло. Пахом протянул мне девочку. Я подхватил ее под мышки, усадил боком перед собой и прикрыл полой бурки. Мари прижалась ко мне, я обнял ее левой рукой и дал шенкеля Каурке. Кобылка затрусила по дороге, догоняя ушедший вперед батальон. Скоро мы нагнали его и поехали рядом. Я ловил на себе удивленные взгляды егерей, но не обращал на них внимания. Плевать…

Аврору мы похоронили на лесной опушке, где дивизия встала на дневку. Это люди могут идти целый день, а коням нужен отдых. В обозе нашелся шанцевый инструмент. Солдаты сгребли снег, взломали верхний, подмерзший слой земли ломами и выкопали неглубокую яму. Двое егерей спрыгнули в нее, приняли завернутое в старую шинель тело и уложили на дно. Я прочел молитву. Звать батюшку было бесполезно: во-первых, его с нами нет – отстал по дороге, во-вторых, он отказался бы отпевать иноверку – на шее Авроры обнаружили серебряный католический крестик. Странно, что его не сняли грабители. То ли побрезговали такой малостью, то ли не стали обыскивать тело.

На похороны пришли офицеры полка. Слух о чудесном обретении капитаном Руцким французской дочери облетел бивак. Сняв шапки и кивера, офицеры выслушали молитву, перекрестились и надели головные уборы. Егеря споро забросали могилу землей и сформировали холмик, воткнув в него сколоченный из жердей крест. Писать на нем имя покойной я не стал. Француженка… Прочтет вдруг кто нерусское имя, и снесет крест, а то и могилу осквернит. Злость у людей на французов велика, и она нередко иррациональна. Авроре Дюбуа и без того повезло, если можно так сказать – упокоилась по-христиански. Многим ее соотечественникам подобного не выпало.

«Покойся с миром, Аврора, – пообещал я мысленно. – Не беспокойся за дочь. Я сделаю все, чтобы спасти ее. И мне все равно, что подумают о том другие».

Легкий ветерок, прорвавшийся из леса, легко коснулся моего лица – будто погладил. Меня услышали, а может, просто разыгралось воображение. Я надел кивер и отправился к биваку следом за офицерами.

Маши (так я стал звать девочку) не было на похоронах, да и незачем. Ее накормили кашей, и она спала в санях, укрытая полушубком, под присмотром Пахома. Денщик принял к сердцу появление у меня дочери, хлопотал над ней, как наседка над цыпленком: умыл, помог справить нужду, кормил с ложечки. Удивительно, но Маша не противилась – наоборот, принимала его заботу как должное.

– Кто тебя научил управляться с детьми? – спросил я денщика после того, как девочка уснула.

– Ну, дык, я старший в семье был, – пожал тот плечами. – Меньших нянчил, на закорках носил. Дети – они как лошади, доброе сердце в человеке чуют. Да и сами такие. А вот как подрастут…

Пахом замолчал. Я кивнул – знал его историю. Мать Пахома умерла, когда денщику было три года. Отец взял мачеху. Когда сводные братья подросли, на одного из них пал жребий идти в рекруты. Мачеха убедила отца, тот бросился в ноги к помещику и уговорил барина взять в солдатчину старшего. В этом поучаствовали и сами братья, дружно насев на батьку. Пахом к тому времени остался бобылем – умерла родами жена, что и стало решающим аргументом для помещика. С другой стороны, чего ему горевать? Что он видел в своей деревне? Тяжкий труд от рассвета до заката с перерывом на зиму, хлеб из мякины к весне, розги помещика? В армии он сыт и одет, получает деньги, которых прежде в руках не держал, а сейчас, в денщиках, вовсе не знает нужды. И, главное, свободный человек. Никто не смеет продать его, как скотину, а наказать шпицрутенами можно только по решению военного суда, для чего требуется серьезно провиниться. Командиры в этом времени битьем не увлекаются. Багратион в бытность командующим армией и вовсе рекомендовал подчиненным офицерам забыть о телесных наказаниях.

По пути к биваку ко мне подошел Спешнев.

– Что думаешь делать с дитем? – спросил хмуро.

– Не решил, – ответил я.

– Ей не место в армии.

– Дочь не брошу! – окрысился я.

– Что ты, что ты! – замахал он руками. – Не о том речь. Что я, зверь и не понимаю? Хотя, признаюсь, удивлен. Ты не говорил о дочери.

– Сам не знал.

– То есть? – удивился он.

– У меня была связь с этой женщиной в Париже, а потом она внезапно исчезла, – выдал я легенду. Придумал еще на пути к биваку – знал, что станут спрашивать. Письма покойной приходили из Парижа. – Я в ту пору был в Испании. Когда приехал, Аврору не застал. Мне сказали, что она уехала, не сказав, куда. У нее, вроде, возникли неприятности с тамошней властью. Аврора – французская дворянка, их во Франции не слишком жалуют. Кто ж знал, что она переберется в Россию и станет жить в Москве? А потом и мне пришлось бежать, так и потеряли друг друга. Проклятая война!

Последнее я произнес вполне искренне.

– Так, может, дочь не твоя? – засомневался Семен.

– Моя, – покачал я головой. – Аврора была беременна, о чем сообщила мне в письме. Мы собирались пожениться. Я ведь и в Париж отпросился, чтобы заключить брак. Не знал, что она родила девочку. Ты видел Мари?

Он покачал головой.

– У девочки мои глаза – у Авроры они карие. И вообще похожа. Возраст совпадает.

– Чудны дела твои, Господи! – перекрестился Спешнев. – Прямо как в романах. Ладно, Платон, придумаем что-нибудь. Поговорю с Паскевичем.

Слово свое он сдержал. Вечером на биваке меня позвали к генералу.

– Все знаю, Платон Сергеевич, – сказал Паскевич, едва я поздоровался. – Спешнев рассказал. Признаться, изумлен. Но чего не бывает на войне – тем более, такой? Вся Европа взбаламучена, народы пришли в движение, тысячи людей сгинули. И все из-за одного злодея. Тем не менее, поддержу вашего полкового командира – ребенку не место среди солдат. У вас есть кому оставить дочь?

Я покачал головой.

– Может, в какой-нибудь встречной деревне?

– Крестьяне сами голодают, ваше превосходительство, а тут какая-то француженка… Мари не говорит по-русски. Проще бросить на дороге – быстрее умрет.

– Не считайте меня бездушным человеком, Платон Сергеевич! – нахмурился Паскевич. – Я просто думаю, как помочь. В Смоленске знакомые имеются?

– Никого, ваше превосходительство. К тому же город сгорел и подвергся разорению. Хотя… – в голове у меня забрезжила мысль. – В трех дневных переходах на запад от Смоленска есть поместье Залесье, принадлежащее вдове генерала Хренина Наталье Гавриловне. Наша рота останавливалась там, отступая от Могилева. В том поместье, к слову, мы польских шеволежеров побили. Графини и ее дочери в Залесье сейчас нет – уехали вместе с нами и далее в Москву, но осталась часть дворни, не говоря о крестьянах. Меня они знают и вполне могли бы присмотреть за дочерью.

– Если поместье не разорили французы, – вздохнул генерал.

– Вряд ли, – не согласился я. – Залесье расположено в стороне от торных дорог. К тому же, уходя, мы вооружили крестьян пиками, взятыми у поляков. Начало над ними принял отставной унтер-офицер, воевавший прежде с генералом Хрениным. Забрести в имение могли только французские фуражиры, и я сомневаюсь, что их туда пустили. Егор, так зовут унтер-офицера, свое дело знает – он нам крепко помог в бою с поляками.

– Вот видите, Платон Сергеевич, – улыбнулся Паскевич. – Стоит подумать, и решение найдено.

– Мне дадут отпуск для устройства семейных дел?

– Посреди войны? – хмыкнул генерал. – Да и как вы собираетесь ехать? Вдвоем с денщиком? Дороги неспокойны, легко можно нарваться на отступающих французов или шайку дезертиров. Поэтому мой приказ. Берете свой летучий отряд и выдвигаетесь к востоку от Смоленска. Задача – обнаружить возможное передвижение войск неприятеля к Красному. Если вы по пути заглянете в Залесье, чтобы переночевать и пополнить запасы провианта, так это обычное дело, – Паскевич подмигнул мне. – Сроку вам – неделя. К сражению вы, конечно, не успеете, но не думаю, что кто-то осмелится упрекнуть Георгиевского кавалера в том, что он от битвы уклонился.

– Благодарю, вас, ваше превосходительство! – я прижал руку к груди.

– Оставьте, Платон Сергеевич! – сморщился он. – Ваша история растрогала меня до глубины души. И не только меня. Посреди крови и огня, тысяч смертей обрести родное дитя… Меня офицеры не поймут, если откажу вам в участии. И, да. Чтобы не заплутали и не угодили случайно к французам, дам вам проводника. Интересная история с ним. Казаки сегодня задержали в одной из деревень странного человека. Назвался смоленским купцом Артюхиным. Рассказал, что сбежал от французов, уведя перед тем у них коня вместе со снаряжением. Конь у него и вправду добрый, есть палаш и пистолеты. Как сказал купец, он искал встречи с русской армией. Казаки привели его ко мне, я допросил. Бумаги справные, сам горит желанием помочь. Говорил, что настрадался от супостатов – зверствовали они в Смоленске. Уверяет, что знает все дороги вокруг города и в отдалении от него. До войны ездил по имениям, скупая у помещиков хлеб и скот. Я пришлю его к вам – полагаю, пригодится.

– Благодарю вас, ваше превосходительство, – еще раз поклонился я.

– Удачи вам, Платон Сергеевич!

Прибыв в полк, я доложил о разговоре с Паскевичем Спешневу.

– Замечательный у нас командир! – сказал он, выслушав. – Не каждый такое разрешил бы. Кого возьмешь с собой?

– Только офицеров своего батальона. Тех, кто сам вызовется. Неволить не буду – дело, считай, личное.

– Это тебе так представляется, – улыбнулся Семен.

В его правоте убедился в батальоне. Офицеры, как один, вызвались участвовать в необычном рейде. Я даже растрогался. Подумав, отобрал тех, с кем некогда выходил к Смоленску. Из артиллеристов – Кухарева и его людей. Ефиму будет приятно встретиться с оставшимся в имении Егором и другими знакомцами. Если те, конечно, уцелели. Будем надеяться, что это так.

Раздав приказания, я отправился в свой шалаш. Мари уже спала, прикрытая полушубком. Я осторожно прилег рядом. Она зашевелилась и подкатилась мне под бочок. Я обнял девочку. Она уткнулась мне под мышку и засопела. Меня накрыла волна счастья. Так хорошо мне не было со дня появления в этом мире. Душа пела. Я привык к крови и смерти – даже там, в своем мире. Утверждение о том, что у каждого врача или фельдшера есть личное кладбище, не выдумка. А у тех, кто работает в скорой помощи, оно больше вдвойне. Решения приходится принимать быстро, а медик – человек, поэтому порой ошибается. С этим или нужно жить, и тогда душа черствеет, или принимать близко к сердцу, тогда готовься стать пациентом кардиологии. В этом мире мое личное кладбище выросло на порядок. Жалею ли я о том? Нисколько. В моей деревне жил ветеран Великой Отечественной войны. Как-то сдуру, пацаном, я спросил: приходилось ли ему убивать людей? «Да, убивал! – зло ответил старик. – А пусть не лезут!» И выматерился. Его правоту в полной мере я осознал здесь. На войне не убивают людей, здесь уничтожают врагов. Я утратил чувство жалости, душа моя иссохла и окаменела. И вот сейчас над ней будто пролился весенний дождь. Было радостно, как в далеком детстве, когда ты, набегавшись и накупавшись, падаешь в свою постель и засыпаешь с улыбкой на губах, потому что завтра будет такой же прекрасный день. В детстве этому веришь.

Знать бы тогда, чем обернется этот необычный рейд…

Проводник мне не глянулся. Не знаю, как просмотрели это Паскевич и его офицеры, но на купца он походил, как я на балерину. Военная выправка, жесткий взгляд серых глаз, уверенная посадка в седле. Задав «купцу» несколько вопросов и услышав ответы, я получил еще один повод для подозрений. По-русски мнимый Артюхин говорил легко и без акцента, но в некоторых словах ударения ставил неправильно – на предпоследнем слоге. Такое наблюдается у тех, чей родной язык – польский. Наслушался в своем мире – поляков в Беларусь приезжало много. Когда тебе говорят «госпо́дин», вместо «господи́н», сомнений не остается.

– На пару слов, господин Артюхин, – предложил я.

Он послушно устремился за мной. Мы отошли от бивуака на десяток шагов.

– А теперь – правду! – потребовал я. – Никакой ты не купец и, тем более, не Артюхин. Поляк и офицер. Какой-нибудь Залесский.

– Как вы догадались, господин капитан? – ничуть не смутившись, спросил он.

– Русские слова произносите на польский манер. А еще выправка и дерзкий взгляд. Купцы так не смотрят. Кто вы? Отвечайте!

– Лейтенант французской армии Влади́слав Ча́рны! – вытянулся он.

– С какой целью выдавали себя за купца?

– Искал вас, господин капитан.

– Меня? – удивился я.

– Так, господин капитан. Приказ генерала Маре.

– Любопытно. Маре уже генерал?

– Так, – кивнул он. – В Смоленске император возвел его в новый чин.

– Что ему нужно от меня?

Он расстегнул кафтан, достал из потайного кармана сложенный листок бумаги и протянул мне.

– Вот.

Рисковый человек этот лейтенант! Если б записку нашли… Я взял послание. Письмо было запечатано сургучной печатью. Я сломал ее и развернул листок. Несколько строк по-французски…

«Господин капитан! Понимаю, что у вас нет причин доверять мне – мы враги. Но порой и враги могут объединиться. Я располагаю важными сведениями, которые могу довести до вас. Это поможет вам в карьере. Записку передаст мой человек. Он предан лично мне, но о моем предложении не знает, и я прошу ему не сообщать. Скажите только о своем согласии».

Подписи под текстом не было – ну, так разведчик писал. Сторожится лягушатник. Я сунул листок в карман. И вот как это понимать? Крыса бежит с тонущего корабля? В принципе, ничего удивительного: после катастрофы в России Наполеона предали многие сторонники. Некоторые – еще раньше. Достаточно вспомнить Талейрана. К тому же Маре знает, чем кончит Бонапарт, потому озаботился своим будущим. Рискует, конечно: попади эта записка в руки Наполеона… Но кто не рискует, шампанского не пьет.

– Что генерал просил передать на словах? – спросил поляка.

– Только спросить: согласны ли вы? – ответил Чарны.

– Не возражаю, – кивнул я. – Что дальше?

– Мне поручено установить с вами надежную связь, – сообщил лейтенант. – Слышал, что вы отправляетесь в рейд, и вам нужен проводник. Дороги вокруг Смоленска мне хорошо ведомы – выведу, куда пожелаете. Обещаю, что не столкнетесь с французами. Но мне нужно знать, где найти вас затем.

Я задумался. Генерал решил выманить попаданца и захватить его, для того и разыграл подставу с Чарным? На первый взгляд так, но на деле… Слишком кудряво. Французам сейчас не до интриг – унести бы ноги из России. Это раз. И два: зачем я им сдался? Самое главное Маре и Даву сказано в Москве, это уже сбылось, прочие подробности не слишком интересны. Они это понимают – чай, не дураки. Сейчас, когда французов бьют в хвост и гриву, замутить операцию с пленением попаданца – это история для Голливуда или плохого романа, хотя осторожность не помешает. Я глянул на поляка в упор.

– Не сомневайтесь, господин капитан! – подобрался он. – У меня строгий приказ оказывать вам всяческое содействие. Маткой Боской клянусь!

Интересно, что бы запел, если б я отказался? И, главное, сделал? Зарезал бы москаля? Наверняка. Только и я не идиот – сам приказал бы повесить шпиона на ближайшем дереве. Ладно, проехали.

– В путь, господин Артюхин!

Чарны не обманул – точно вывел отряд на дорогу к Залесью. Мы пробирались какими-то проселками, иногда – по снежной целине, но зато ни разу не столкнулись с патрулями французов, если те, конечно, имелись. А вот нарваться на толпу дезертиров можно было запросто. С проводником расстались у холма, где летом повстречались с Багратионом и где я впервые увидел легендарного полководца. Все это время Маша ехала со мной на Каурке, а когда уставала, я передавал ее в сани к Пахому. Девочка признавала только нас двоих. Она почти не говорила и не улыбалась, но с аппетитом ела, что радовало меня. Отойдет. У детей в таком возрасте психика пластичная. Пройдет время, и ужас, испытанный на дороге, изгладится из ее памяти. Чарны смотрел на ребенка с удивлением, но вопросов не задавал. Я, впрочем, и не собирался объяснять.

– Далее мы сами, – сказал поляку у холма. – Путь известен. Можете уезжать, господин лейтенант.

– Мне нужно знать, где вас искать, – насторожился он.

– Через три-четыре дня будем возвращаться этой же дорогой, – сказал я. – Захотите – найдете.

– До встречи, господин капитан! – кивнул он и развернул коня. Я молча смотрел ему вслед. Лети, птичка, лети! Возвращаться этим путем мы не собираемся. Более того, спустя день свернем на лесную дорогу, и ею проберемся к Залесью. Этот путь хорошо знает Кухарев – зря, что ли, я его брал? Лучше бы, конечно, пристрелить поляка – я и намеревался это сделать, но не захотел пугать Машу. Достаточно она видела смертей. А отведи я Чарного подальше, тот бы сообразил – умный, сука! Осторожный, как волк, убедился в этом по пути. И еще неизвестно, кто бы кого грохнул. Приказать же егерям нельзя – пришлось бы объясняться с офицерами. Ведь в глазах остальных поляк – русский купец, честно исполнивший поручение генерала.

Дальше был спокойный поход, никто не повстречался нам на пути. А после того, как свернули с торной дороги – и подавно. Две ночи в лесу, и впереди забрезжил обширный луг, укрытый снегом. Знакомые места. Только путь к ним преграждали сваленные на дорогу деревья. Из густых веток грозно выглядывали наконечники пик и штыки ружей.

– Кто такие? – окликнули из-за баррикады, и голос показался мне знакомым. – Чего приперлись?

Ласково нас здесь встречают! Я остановил Каурку, но ответить не успел – вперед на своей кобылке протиснулся Кухарев.

– Не признал, Егорка? – спросил весело. – Это я, Кухарев.

– Ефимка? – удивленно ахнули за деревьями.

– Кому Ефимка, а кому и его благородие господин подпоручик и Георгиевский кавалер, – важно сказал Кухарев и распахнул полушубок. – Горжет и крест видишь?

– Правда, что ли? – засомневались за баррикадой.

– А ты подойти и глянь, коли зенки заплыли, – хмыкнул Кухарев. – Залил, небось, с утра? Добрался до господской водки?

– Тьфу на тебя! – плюнули за деревьями. Ловко проскользнув между ветками, на дорогу выбрался бородатый мужик с ружьем в руке. Я узнал Егора – бывшего унтер-офицера, оставшегося на хозяйстве в Залесье после отъезда графини. В руке он держал ружье без штыка. Курок на замке взведен.

– И вправду, подпоручик, – покрутил головой Егор, подойдя ближе. – И мундир… Эт за что?

– Воевать нужно! – важно ответил Ефим. – Супостата бить, а не в лесу ховаться.

– Кто тут ховался?! – возмутился Егор. – Ружжо у меня, видишь? Штуцер. И у хлопцев добрые, – он указал на баррикаду. – Били мы хранцузов!

– Но не чета нам, – хмыкнул Ефим.

Егор набрал в грудь воздуха, но я не дал разгореться перепалке.

– Здравствуй, Егор! – сказал, выезжая вперед. – Как дела в Залесье? Все ли спокойно?

– Ваш сияство? – удивился бывший унтер-офицер. – Господин Руцкий?

– Его благородие – капитан, – поправил Ефим. – Командир первого батальона 42-го егерского полка, кавалер орденов Святого Георгия. Шапку сними, тетеря!

Егор послушно сдернул с головы шапку и поклонился.

– Оставь! – махнул я рукой. – Так как в Залесье?

– Дык все путем, – ответил Егор и нахлобучил на голову шапку.

– Французы не наведывались?

– Спробовали, – ухмыльнулся Егор. – Тута и остались. А мы ружьишками разжились и амуницией. Кони опять же. Безлошадных крестьян в имении таперь не осталось. Ну, и серебришко…

Ага. Кому война, а кому мать родна.

– Господин капитан дочку привез, – встрял Ефим. – Мать у ней померла. Хочет оставить здеся, пока война. Есть кому приглядеть?

– Вона как! – почесал в затылке Егор. – Приглядим, канешна. Найдется кому. Половина дворни в имении.

– Только дочь по-русски не говорит, – сказал я. – Мать француженкой была.

– Глашка по-хранцузски лопочет, – пожал плечами Егор. – Молодой графине прислуживала, от нее набралась. Ее барыня горничной призначила, с собой брать хотела, так у Глашки – дитя грудное, недавно от титьки отлучила. Куда с ним? Приглядит за дитем, ваше благородие, не сумлевайтесь.

– Тогда веди, – кивнул я. – Можно вашу баррикаду объехать?

– За мной идите, – сказал Егор и свернул с дороги.

Петляя между деревьями, отряд миновал завал и выбрался на луг. Оглянувшись, я увидел, как крестьяне в армяках и войлочных колпаках, забросив ружья за спину, заметают наши следы на снегу еловыми лапками. Неплохо у Егора служба поставлена! От опушки к дому Хрениных вел натоптанный путь, и скоро мы подъезжали к воротам. В доме ждали – Егор выслал вперед посыльного на коне, и при приближении отряда створки распахнулись. Я подъехал к крыльцу и спешился. Стоявшая у ступенек дворня поклонилась, мужчины сняли шапки.

– Здравствуйте! – сказал я. – Есть среди вас Глафира?

– Здесь, барин, – ответила молодая, круглолицая женщина в платочке, выходя вперед.

– Парле ву франсе? – спросил я.

– Уи, мсье, – ответила она бойко.

– Я привез дочь, – продолжил я на том же языке. – Она не говорит по-русски. Приглядишь, пока я буду воевать?

– Не сомневайтесь, барин! – улыбнулась Глафира. – У самой двое, нешто ваше дитя не обихожу?

– Пахом, – повернулся к подъехавшим саням. – Неси Машу.

Денщик поднес Мари. Я взял ее на руки. Девочка прижалась ко мне, настороженно поглядывая на толпившуюся у крыльца дворню.

– Иди ко мне, милая! – сказала Глафира по-французски и протянула руки.

– Тетя хорошая, – подтвердил я. – Она тебя накормит.

Мари подумала и протянула ручки горничной. Та подхватила девочку и прижала к груди.

– Накормить и обиходить, – сказал я. – Хорошо бы помыть в бане или хотя бы в корыте. У дочки есть запасная одежда, денщик даст.

– Сделаю, – кивнула горничная. Поклониться ей мешала девочка.

– Вот, возьми, – я сунул ей в руку мешочек с французским серебром. – Получишь еще столько, когда приеду за дочкой.

– Благодарствую, ваше сиятельство! – смутилась Глафира. – Но я бы и так.

– Бери, бери! – успокоил я. – Не твой барин, чай. Себе чего купишь, деткам своим.

Горничная кивнула и убежала с девочкой. Ко мне подошел лакей в ливрее. Лицо знакомое. Как его? Яков?

– Изволите отобедать, ваше благородие? – спросил, поклонившись. – Накрывать стол?

– Изволю, – кивнул я. – Со мной четверо офицеров, вот для нас и накрой. Еще Егора пригласи. Он хоть и не офицер, но французов бил, потому достоин.

Последнее я сказал громко и увидел, как довольно приосанился бывший унтер-офицер. По местным правилам, сидеть за одним столом с дворянами ему невместно, но у меня офицеры сами из унтеров. Поймут.

– Заодно прикажи затопить баню, – добавил я, заметив, как заулыбались теперь мои спутники. У всех тело свербит от грязи. Хорошо, что вши не завелись.

Гостей в Залесье не ждали, потому блюда подавали нам простые: щи с убоиной, пшенная каша с маслом, хлеб. Ну, и водка. Мы ели и нахваливали. Когда много дней подряд трескаешь кашу с сухарями, такое угощение кажется царским. Тем более, щи и каша вкусные, а хлеб свежий. Еще Яков принес блюдо с нарезанным окороком. Свинью, судя по всему, забили недавно, окорок был только из коптильни; сочное, жирное мясо пахло дымком и таяло во рту.

За столом главным образом говорили Егор с Ефимом. Старые приятели, отметив встречу, наперебой рассказывали друг другу о случившемся за последние месяцы. Я узнал, что в Залесье дважды пытались прорваться французские фуражиры. Их заметили заранее – Егор держал наблюдательный пост там же, где и графиня летом. Пока незваные гости петляли по дороге, крестьянское воинство собиралось и занимало позиции. Нас, к слову, точно так же углядели, а за баррикадой грозно встретили для виду, потому как поняли, что идут русские – французы полушубков не носят. На лягушатников нападали из засады. Первый отряд перекололи пиками – Егор научил крестьян ими пользоваться – после чего обзавелись ружьями, повозками и лошадьми. Следующих смертничков встретили уже ружейным огнем, а пиками довершили дело. В боях погибло трое крестьян, но их семьи получили в компенсацию лошадей, денег и работников. Нескольких французских возчиков оставили в живых, они теперь трудятся в графских конюшнях – отрабатывают хлеб. При этом весьма довольны, как заверил Егор. Кормят сытно, не обижают, а к работе они привычны – сами из крестьян. Лучше так, чем лежать в могилке. Интересно, что станет с ними по возвращении графини? Хороших конюхов Хренина пожелает оставить. Может прихолопить[60], может взять на вольный найм. Последнее – с разрешения властей, но в России такие вопросы легко решаются за взятку. Ничего не меняется в этом мире…

После обеда всей компанией отправились в баню, где от души напарились, отмылись и переоделись в свежее белье. Егерей, к слову, дворня тоже не забыла. Солдат отвели в деревню, где помыли и накормили. Крестьяне встретили солдат душевно – многих помнили еще с лета. Ну, и весть о том, что французы бегут, не сегодня-завтра объявится барыня, их обрадовала. Помещики – они разные. За одних крестьяне горой встанут, иных же и на вилы могут поднять. Хренина из первых. Это сказал мне Егор, когда после бани мы вернулись в дом и вновь расселись за столом. Пили квас, кто желал – водочку, закусывали, вели неспешные разговоры. Всем было хорошо. Где-то далеко осталась войны, мы сидели в тепле, чистые, сытые и довольные. В довершение всего распахнулась дверь, и в столовую вошла Глафира. За ручку она вела Мари. Дочку успели переодеть: на ней было малиновое платьице до щиколотки. На ножках – толстые вязаные чулочки. В пушистые белокурые волосики вплели малиновую же ленточку.

– Папа́! – закричала Мари и побежала ко мне. Я вскочил со стула и подхватил ее на руки. Девочка клюнула меня в щеку и обняла за шею. От нее приятно пахло молоком и свежестью – так, как может пахнуть чистый, здоровый ребенок. Я сел на стул и переместил Мари на колени. Она поначалу застеснялась, спрятав лицо в мундир, но потом освоилась и повернулась к присутствующим.

– Спасибо, Глафира! – сказал я. – Дочку не узнать. Чистая, нарядная. Хлопот с ней не приключилось?

– Поначалу дичилась, – ответила горничная. – Но потом увидела моих маленьких и оттаяла. Я их всех в одно корыто посадила, мои стали брызгаться друг на дружку, смеяться, Машенька – следом. Блины с маслом с охотой ела, молока аж два стакана выпила. Хорошо, что вы одежонку привезли, было во что переодеть. Хорошенькая у вас дочурка, ваше сиятельство! Я, как отмыла и переодела, так прямо ахнула. Чистый ангелочек! – она умильно улыбнулась.

Вот что серебро животворящее делает! Хотя, похоже, что Глафира говорит искренне – видно, что детей любит. Хорошую няньку присоветовал Егор. Вон как легко разобралась с психической травмой девочки – взяла и сунула ее к своим детям. Смена обстановки, новые впечатления, вот девочка и оттаяла.

– Благодарю, Глафира, – сказал я. – А сейчас оставь нас. Хочу побыть с дочкой.

– Ей скоро спать ложиться, – забеспокоилась горничная. – На дворе давно стемнело.

Ну, да, в этом мире у богатых дворян не принято самим растить маленьких детей – отдают их нянькам. Те приносят или приводят отпрысков к родителям, пара слов, чмокнули в щечку и отдали обратно. Только я так не хочу.

– Со мной ляжет. По пути в Залесье вместе спали.

– Как хотите, ваше благородие, но не дело это, – нахмурилась Глафира. – Даже у крестьян дети спят отдельно. Негоже приучать.

– Хорошо, – вздохнул я. – Дай мне побыть с дочкой. Мне завтра уезжать. Позже заберешь.

Глафира поклонилась и вышла. Внезапно из-за стола встал Егор. Подойдя к нам, он достал из кармана кусочек синеватого сахара величиной с полмизинца. Обдув с него крошки, протянул Мари.

– Угощайся, Мария Платоновна!

Девочка схватила сахар и сунула его в рот. Зачмокала. Бывший унтер-офицер с умилением наблюдал за этим.

– Спасибо, Егор Петрович! – сказал я. – Откуда сахар?

– У французов взяли, – пожал плечами Егор. – Завалялся в кармане.

Сомневаюсь я, что «завалялся». Сахар в этом времени редок и дорог, его и офицеры видят не каждый день. Наверняка для женщины какой сберегал, но при виде ребенка не выдержал. Тем более спасибо.

– Ну что, господа, – сказал я после того, как Егор вернулся за стол. – Не жалеете, что проделали долгий путь ради этой крохи?

Я погладил Машу по головке. Она прижалась ко мне теснее.

– О чем жалеть, Платон Сергеевич? – пьяно улыбнулся Кухарев. Все-таки набрался, выпивоха. – К своим же пришли. В баньке попарились, водочки выпили, скусно и сытно поели. Заночуем опять же под крышей – в тепле и на кроватях, а не на еловых лапках в шалаше. Всегда бы так воевать!

Он хохотнул. Офицеры заулыбались.

– Егор Кузьмич прав, – сказал Синицын, – но сказал не все. Понимаю так, что вам неудобно перед нами, Платон Сергеевич. Что ради вашей дочурки отряд проделал такой марш?

Я кивнул.

– А вот это зря, – покачал головой подпоручик. – Ради вас мы бы на край света пошли. Скажу, почему. Коли б не вы, мы в этом Залесье, – он постучал пальцем по столу, – еще летом легли бы. А не здесь – так в Смоленске или под Бородино. Возьмем Малый Ярославец. Командуй нами тот же Спешнев – не в обиду ему будь сказано, человек он хороший, но никто бы не уцелел. Растерзали бы французы. Вы ж придумали, как переправу им сорвать и нас спасли, когда гусары каре прорвали. Я прав? – посмотрел он на офицеров.

Те закивали.

– Ладно, такова доля солдатская – живот свой сложить, – продолжил Синицын, – продолжил Синицын. – Но теперь мы при эполетах, – он коснулся пальцем плеча. – Только не видать бы нам офицерства без вас, Платон Сергеевич. Именно вы убедили Спешнева написать представления на наши чины. Я, как фельдфебель, еще, может, и выбился бы в прапорщики, а вот остальным не светило. Теперь мы – благородия. Моих сыновей не запишут в полк, и они не будут тянуть лямку, как их батька[61]. Ни меня, ни их никто не посмеет высечь, даже зуботычину дать не посмеют. Потому как нельзя! Дворяне-с, – хмыкнул он. – Какие-никакие, но по бумагам числимся. С трофеями опять-таки вы ловко придумали. Не скажу, что мы раньше их не брали, да только как? Ухватил, приховал – твое. А нет – увидит командир и давай сразу ругаться, судом грозить. Дескать, мародерствуешь. У самого, может, задница голая, последний кусок перед жалованьем доедает, но спесь дворянская не позволяет нагнуться и подобрать. Вы не только разрешили, но еще наладили дело так, что каждому доля перепадает. Кое-кто уже и капиталец скопил. Кончится война, выйдем в отставку – кто лавку заведет, а кто трактир откроет. Будем жить и горя не знать.

– Нельзя дворянину в лавке торговать, – возразил я. – В трактире – тем паче.

– Зачем же самому, Платон Сергеевич? – улыбнулся Синицын. – На то людишки есть – мещане или купцы. От живой копейки не откажутся. Я вам более скажу: к офицеру в отставке купцы в товарищи наперебой проситься станут. Дворяне ведь податей не платят, у них барыш больше.

Вот что значит – человек в своем мире живет. Я бы не додумался.

– Так что мы за вас горой, – закончил поручик. – Даже не сомневайтесь.

Остальные офицеры закивали.

– Спасибо, друзья, – сказал я растроганно. – Только не спешите пока лавки заводить. Вот добьем Бонапарта, тогда и решим. Я выйду в отставку – надоело кровь лить, лечить людей стану. Женюсь. Ей вот, – я погладил Мари по голове, – надо мать хорошую найти, да еще с приданым хорошим. Стану помещиком, и такие люди, как вы, мне понадобятся. Управляющими там, заводчиками, смотрителями. Найдем дело. Жалованье хорошее положу. Согласны?

Офицеры переглянулись и закивали. На душе стало тепло. Обзавелся я друзьями в этом мире – и полгода не прошло. На войне люди сходятся быстро.

– Осталось только невесту найти, – заключил я.

– А чего ее искать? – хмыкнул Егор. – Вот Аграфену Юрьевну, графинюшку нашу, и берите. Барышня она добрая, и приданое за ней богатое дадут. У матушки-графини тысяча душ.

– Хочешь возле нас пристроиться? – ухмыльнулся Ефим.

– Почему бы и нет? – расправил плечи Егор. – Мне Наталья Гавриловна, уезжая, имение поручила, и я его сберег. Хранцузов не допустил, крестьяне даже куль господского зерна из закромов не вынесли, хотя пробовали. Быстро разъяснил, – Егор показал внушительных размеров кулак, – а другие мужики добавили. Барыня у нас добрая, людишек почем зря не обижает, такую не грабить должно, а бога за нее молить. Коли Платон Сергеевич Залесье в приданое получит, люди и вовсе обрадуются. Его тут крепко уважают. Пики, что господин капитан нам оставил, помогли от антихристов отбиться. Многие на том разжились. У каждого теперь лошадка есть, сапоги, серебро в кошеле брякает. Часть добычи, как хранцуза прогонят, продадим. Года два можно не думать, где на подати деньгу взять.

Хм! Сомневаюсь, что Егор только от фуражиров отбивался, наверняка и на большую дорогу ходил. Обоз у французов взяли – это к гадалке не ходи. Ну, и ладно, не моя забота.

– Что ж. Жених согласен, люди, – я указал на Егора, – тоже. Осталось невесту уговорить.

– Ну, дык, – Егор почесал в затылке. – Аграфена Юрьевна – барышня добрая, но с норовом.

– Плохо еще мы воспитываем наших графинь, – сказал я голосом товарища Саахова из фильма «Кавказская пленница».

Офицеры захохотали.

– Спокойной ночи, господа! – сказал я, вставая. – Не засиживайтесь! На рассвете уезжаем.

Яков проводил меня в комнату горничной. Ее дети – девочка лет трех и годовалый мальчик уже спали, укрытые одеяльцем. Глафира ловко раздела дочку, оставив только рубашонку, и уложила рядом. Маша поначалу закапризничала, повторяя: «Папа́! Папа́!», но я склонился к ней и стал гладить по головке. Она схватила мою ладонь, подложила под щеку и скоро засопела. Я убрал руку.

– Привыкнет, – улыбнулась мне Глафира. – Не беспокойтесь, ваше сиятельство. Ей, конечно, как дворянской дочери, отдельно спать надлежит, но я мню, что пока лучше с детками. Говорят, ее мамка на дороге умерла, и она возле нее день сидела. Так?

– Именно, – кивнул я.

– Страсти-то какие! – перекрестилась Глафира. – Не тревожьтесь, ваше сиятельство, догляжу вашу доченьку. В другой раз приедете – смеяться будет.

– Спасибо! – сказал я и вышел.

Яков отвел меня в спальню Хрениной. Увидав знакомую кровать под балдахином, я едва не приказал найти что-нибудь попроще, но передумал. Простыни на кровати оказались свежими, перина – мягкой, я упал и провалился.

– Вставайте, ваше сиятельство! Вставайте! – кто-то тряс меня за плечо.

Я открыл глаза. Надо мной стоял Яков со свечой.

– Что случилось? – сиплым голосом спросил я, садясь на кровати. Мне опять снилась хрень с мертвым Наполеоном. Меня вновь привязывали к столбу и расстреливали из ружей мертвецы.

– Человек к дому вышел, – торопливо проговорил Яков. – Вас спрашивает. Одет как купец, говорит, что ваш проводник.

Чарны? Как он нас нашел?

– Вы бы поспешили, ваше сиятельство! – добавил Яков. – Плох он. Как бы не помер.

Черт! Я вскочил и торопливо оделся. Лакей сунулся помогать, но я рявкнул на него – у самого скорее выйдет. Через минуту мы уже спускались по лестнице. Чарного я нашел в прихожей. Он сидел на лавке, привалившись спиной к стене и свесив голову на грудь. Вокруг толпилась полуодетая дворня.

– Расступитесь! – приказал я и присел на корточки перед поляком. Тот с видимым усилием поднял голову и глянул на меня. Черт! В своем мире я повидал немало смертей, и сейчас отчетливо видел: жизнь покидала поляка.

– Господин… капитан… – прошептал он.

– Отойдите! – велел я дворне. Что бы ни сказал лейтенант, лучше обойтись без лишних ушей. – Свечу оставьте!

Яков поставил толстую свечу на пол и вместе с дворней отошел к лестнице.

– У меня…

Чарны с видимым усилием поднял руку и заскреб пальцами по армяку. Я распахнул его и вытащил пакет, завернутый в коричневую бумагу.

– Генерал… – прошептал он.

– Понял, – кивнул я. – Что с вами?

– Ночь скакал… – слова давались ему с трудом. – Потом день. Казаки… Стреляли… Ушел, но они попали…

Голова его вновь упала на грудь. Я похлопал его по щекам.

– Говори! Нас как нашел?

– Следы… – улыбка тронула его побелевшие губы. – От Чарного не скроешься… Кони пали, пешком брел… На дороге – баррикада, хлопы костер жгли. Обошел – и к дому. Генерал…

Он захрипел и повалился набок. Я бросил пакет и подхватил обмякшее тело. Уложив на лейтенанта на спину, приложил пальцы к сонной артерии. Пульса нет. Повернув тело к свету, я разглядел на спине входное отверстие от пули. И он еще шел!

Я уложил поляка на спину, поднял с пола пакет и повернулся к дворне.

– Умер.

Они закрестились.

– Яков! Бери свечу, и за мной!

В столовой я отослал лакея, велев оставить свечу. Взломал сургучную печать на пакете. На стол выпали листок бумаги и нечто плотное, сложенное в несколько раз. Первым делом взял записку.

«Выполняю свое обещание, господин капитан. На этой карте – маршрут движения императора. Из Красного он выступил в ночь на 27 ноября. Императора сопровождает охрана – два эскадрона личной гвардии из польских шеволежеров. Они отличные воины, но у вас, по словам лейтенанта Чарны, есть пушки и две сотни егерей со штуцерами. Великолепный шанс отличиться. У меня будет просьба: император не должен попасть в плен. И еще. Лейтенанту надлежит исчезнуть навсегда. Сделайте это в благодарность за полученные сведения».

Твою мать! Я торопливо развернул карту. Путь, по которому, если верить Маре, двигался Наполеон, был отмечен чернилами. Я попытался найти на карте Залесье. Не сразу, но это удалось. Прикинул масштаб… Неизвестно, с какой скоростью движется Наполеон, но это вряд ли более 50 верст в день. Быстрее лошади не выдержат. Скорее всего, даже медленнее. Если выступить сейчас, есть шанс перехватить вот тут…

Я отложил карту и задумался. Подстава? Маре решил отловить попаданца и замутил хитрую комбинацию? Капитан Руцкий объявлен личным врагом Наполеона, и на его поимку брошены лучшие силы Великой армии? Смешно. Эта армия сейчас драпает во все лопатки, и единственное ее желание – унести ноги из России. Это раз. Второе: отправляя Чарного, Маре не знал, где мы находимся и, тем более, не предполагал, где мы устроим засаду, и устроим ли вообще. Чарны мог нас не найти. А вот если грохнем Наполеона, во Франции поменяются расклады. Ситуация для нее сложится лучше, чем в моем времени. Кто бы ни пришел на смену Бонапарту, продолжать войну он вряд ли захочет. Это у Наполеона свербело… Хорошо ли это для России? Да лучше не придумать!

Удивлен ли я, что Даву решил предать Наполеона? За Маре стоит маршал, сам бы генерал на подобное не решился. В моей реальности Даву был самым верным сторонником императора. После его отречения отказался приносить присягу Бурбонам, вышел в отставку, а затем с энтузиазмом присоединился к Бонапарту в знаменитые «100 дней». После Ватерлоо угрожал союзникам развязать войну во Франции, чем спас жизнь многим генералам. Но потом пошел на службу к Бурбонам. Почему? Потому что Наполеона отправили на остров Святой Елены – навсегда. Некому стало блюсти верность. Здесь Даву знает, что ждет Бонапарта. Он нашел красивый выход: император погибнет от русской пули. Светлый лик гениального полководца не испачкает позорный плен. К слову, если кто не знает, терпя поражения от союзников, Наполеон сам мечтал о такой смерти и остервенело лез под пули и ядра. Не срослось…

Я вспомнил мертвого лейтенанта. Эх, Чарны, Чарны! Кому ты служил так верно и самоотверженно? Хозяевам понадобилось, и тебя, как телка, без колебаний приговорили к смерти – так же, как и десятки тысяч других поляков, вписавшихся за Наполеона. Много лет они лили свою и чужую кровь по всей Европе, пока не зашли в Россию. И что выслужили? Куцее Герцогство Варшавское, доживающее последние дни? Поддержали бы русского царя, и получили бы Польшу в исторических границах. Александр I пошел бы на этот шаг – он к ляхам благоволил. В моем мире после войны он создал Царство Польское в составе России, но со своей конституцией и большими свободами. Поляки даже монету свою чеканили. Только не в коня корм. На протяжении следующих столетий Польша будет выбирать союзников среди таких вот Франций, за что заплатит миллионами жизней. Карма у нее такая, что ли?

Не умри Чарны сам, исполнил бы я просьбу Маре? Без сомнения. Чарны – враг, причем опасный и умелый. Он узнал дорогу к имению, где я оставляю дочь…

Позвав Якова, я велел ему принести бумагу, перо и чернил и разбудить офицеров. Пока он этим занимался, написал на карте у дороги, отмеченной Маре: Le chemin du cortège de l'empereur (путь кортежа императора). Очертил линию ниже и пометил: «Le chemin de la grande armée» (путь великой армии). После чего взял лист бумаги и быстро написал записку Хрениной – тоже по-французски. Рано или поздно она приедет в имение. Не знаю, когда вернусь в Залесье, и вернусь ли вообще, но о Маше следует позаботиться.

Я как раз закончил с письмом, когда в столовой стали собираться заспанные офицеры.

– Извините, господа, что не позволил отдохнуть, – начал я, когда все расселись за столом. – Тому есть веская причина. Мной получены важные сведения. Помните нашего проводника, купца Артюхина?

Офицеры закивали.

– Лежит внизу мертвый, – я жестом призвал к вниманию начавших переглядываться офицеров. – Перед тем как испустить дух, поведал, что перехватил на дороге французского гонца с пакетом. Вот он, – я указал на коричневую обертку. – В схватке купца ранили, но он сумел добраться до Залесья по нашим следам. К дому вышел из последних сил, и уже здесь приказал долго жить.

– Царство ему небесное! – сказал Синицын и перекрестился. – Геройский оказался купец, хотя мне не показался.

Мне тоже, но об этом промолчим.

– В пакете оказалась карта, – мой палец указал на лежащий на столе лист, – и записка коменданту Борисова, – продолжил я легенду. Лепить можно безнаказанно – никто из офицеров не знает французского. Они же из солдат вышли. – Из них следует, что Бонапарт со своим кортежем сегодня окажется неподалеку от нас. Есть возможность перехватить его на дороге.

Офицеры переглянулись.

– Приказывайте, Платон Сергеевич! – сказал Синицын.

– С ним будет два эскадрона личной гвардии – польских шеволежеров, – продолжил я. – Это, самое малое, четыре сотни всадников – хорошо обученных и умелых. Возможно, еще кто присоединится. Короче, дело ожидается опасным, сложить голову можно запросто. Неволить никого не хочу. У меня нет приказа перехватить Бонапарта, никто и никогда не упрекнет нас в том, что мы этого не сделали. Вчера мы говорили о том, чем займемся после войны. Так вот, если ввяжемся, может случиться так, что ничего не последует: ни моей женитьбы на графине, ни ваших лавок и трактиров. Ляжем в поле, как наши товарищи под Бородино, и еще неизвестно, похоронят ли по-христиански.

– К чему это, Платон Сергеевич! – возмутился Синицын. – Вчера было оговорено: мы с вами до конца. Молвите, никто не упрекнет, если не пойдем бить злодея, но вот здесь-то, – он указал на свой лоб, – останется. И как жить дальше, зная, что могли упокоить антихриста, но струсили и убежали? Как хотите, господин капитан, но я за сражение.

– И я! И я… – загомонили другие офицеры.

– Спасибо, друзья! – кивнул я. – Не забуду. А коли доведется голову сложить, знайте: для меня было честью драться плечом к плечу с вами.

– И нам! – сказал Синицын. – Ведь так, господа?

Офицеры вновь загомонили, подтверждая.

– Платон Сергеевич, – внезапно сказал Кухарев. – Просьбишка есть. Дозвольте мне выпалить из пушки по Бонапарту. Коли сгину, так хоть скажу господу, что это я убил антихриста. Может, и отпустит за то грехи мои тяжкие? Разрешаете?

– Все бы только тебе! – буркнул командир второй роты. – Мы тоже хотим.

– На месте разберемся! – пресек я готовую завязаться перепалку и улыбнулся. – За дело, господа! Поднимайте людей, через час выступаем…

Можно окончить два вуза и остаться дебилом. А можно с семью классами средней школы за плечами войти в историю изобретателем лучшего в мире оружия. Это Михаил Калашников, если кто не знает. Его главный конкурент в этом деле, американец Юджин Стоунер, придумавший винтовку М-16, тоже «академиев не кончал», обошелся средней школой. Никакое послезнание не заменит боевого опыта. Это я понял, когда по прибытии отряда к месту предполагаемой засады изложил свой план офицерам.

– Не годится! – сказал Синицын.

– Почему? – удивился я. Ранее подпоручик не возражал.

– В такой экипаж, как у Бонапарта, запрягают восьмерик, причем кони там – ого-го! Самые сильные и резвые. Стреляя с одной стороны дороги, как вы предлагаете, мы убьем или пораним четверых боковых, до других просто не достанем. Пока будем перезаряжаться, форейтор, а он в таких упряжках на одной из лошадей сидит, обрежет постромки, и экипаж уедет. Четверик карету утащит.

– Убьем форейтора.

– Это еще как выйдет! – покачал головой Потапович. – До дороги две сотни шагов, попасть во всадника на такой дистанции трудно. А коли и выйдет, постромки обрежет кто-то из шеволежеров. После нашего залпа они тут же поскачут к экипажу и прикроют его крупами коней. Это ведь поляки, они за Бонапарта горло перегрызут. А уж от нашего огня укрыть…

И вот откуда Синицын это знает? Уел командира и глазом не моргнул.

– Что предлагаешь, Антип Потапович?

– Отделение егерей разместить на другой стороне дороги, там как раз есть кустики, – он указал рукой. – Их задача – убить коней со своей стороны упряжки, дав залп вместе с нами. Тогда Бонапарт точно не сбежит.

– Шеволежеры вырубят их в отместку. За кустами – открытое поле, не сбежать. Смертники.

– Мы тут все такие, – отрубил Синицын. – Думаете, нас щадить станут? Покушение на императора! Хотя, может, и сбегут. Как зачнем стрелять, на дороге возникнет замятня, не до них станет. Я им так и накажу: выпалили, на коней – и деру!

– Согласен, – кивнул я.

– И еще, – добавил Синицын. – Палить первым делом нужно по шеволежерам. Бить их так, чтобы мыслей не возникло защищать Бонапарта. А самим, пользуясь замятней, подскочить к экипажу и довершить дело. Будем брать Бонапарта в плен?

– Нет! – отрезал я. – Его могут отбить.

– И то правда, – согласился Синицын. – Пленник руки свяжет.

Остальные офицеры кивнули, подтверждая. Вот и все: приговор Наполеону вынесен.

– Но на всякий случай приготовьте сани с резвыми лошадками – кто ведает, как повернется, – сказал я. – За вожжи посадим Пахома – никто лучше его с конями не управится. Атаку возглавлю лично.

– Стоит ли? – покачал головой подпоручик. – Опасное дело.

– Потому и пойду сам. Не обсуждается! – рубанул я рукой.

– Бог вам в помощь! – нехотя кивнул Синицын. – Прикрытие какое возьмете?

Я задумался. Брать с собой в атаку егерей? Если да, то сколько? И чем они помогут против шеволежеров? В седле никто из нас сражаться не умеет, а пеший всаднику не противник. Положу людей по-глупому.

– Сделаем так, Антип Потапович. Выдели мне взвод, но в атаку он не поскачет, прикроет меня огнем от нападения кавалерии. Отбери самых метких – таких, чтобы яйца комару на лету отстрелить могли. Найдешь?

– Будут, – кивнул подпоручик. – Но и ты не мешкай, Сергеевич! Кто знает, сколько поляков к вам кинутся? А штуцер сразу не перезарядишь.

– Хорошо, – сказал я. – Но для верности перед атакой нужен выстрел из пушки по экипажу картечью.

Если я убью безоружного императора лично, этого не простят – ни в Европе, ни в России. Монарх – туды его в качель! Не принято-с. А угодил под картечь, так что ж… На войне случается.

– Я выпалю! – оживился Кухарев.

– Зачем тогда атака и сани? – удивился Синицын. – Картечь всех в экипаже положит.

– Это еще как попадем! – покачал я головой. – Нужно убедиться.

Есть у меня задумка, но оглашать ее поостерегусь – могут не понять. Поставлю перед фактом.

– Пусть будет так, – сказал Синицын, и офицеры кивнули. После чего работа закипела. Отделение егерей отправилось на другую сторону дороги, предварительно проскакав далеко вперед, чтобы не оставлять следов на нетронутом снегу перед засадой. Не нужно, чтобы шеволежеры насторожились. Смотреть по сторонам они будут и внимание обратят – история с Чарным тому доказательство. Даже ночью нас нашел… Расставили пушки и стрелков, замаскировали позиции, отправили назад по дороге дозорного, выделив ему самую резвую лошадку и подзорную трубу. Его задача – заметить кортеж и вовремя упредить засаду. Музыкантов в этот раз мы не брали, да и насторожит поляков звук трубы. Пользуясь паузой, я еще раз проверил пути отхода. В том, что после акции придется драпать, причем во все лопатки, сомнений не имелось.

Наконец, с подготовкой позиции закончили, потянулось ожидание. День выдался морозным, несмотря на теплую одежду, холод пробирал до печенок, и я разрешил егерям разминаться – махать руками и топать. Валенки – не сапоги, много шума не производят. Штуцера егеря предусмотрительно держали под полушубками. Почему? Вы прикасались к металлу на морозе голой рукой? Попробуйте – непередаваемые ощущения, когда кожу прихватит. Минута проходила за минутой, истек час, затем другой. Ощутимо начало подсасывать в желудке. В голове копились сомнения. Вдруг Маре сделал хитрый ход, и Наполеон поехал другим путем, а нас попросту развели? Подумав, я отверг эту мысль – глупо. За корсиканцем сейчас охотятся летучие отряды русской армии, каждый из них мечтает взять в плен императора Франции. На их фоне мои двести егерей – мошка. У Давыдова, к примеру, людей в несколько раз больше. А ведь есть еще Фигнер и Сеславин, отряд Ожаровского… Нет, не затем Маре устроил эту комбинацию. Ему нужно гарантировано убрать Бонапарта, что отнюдь не означает появления на этой дороге французского императора. В последний миг он мог изменить маршрут или, скажем, присоединиться к своим войскам. Сколько на войне подобных случайностей! Хотя это стиль Наполеона – скакать впереди отступающей армии, чтобы первым прибыть в город, где ждут магазины и резервы, и отдать нужные распоряжения.

По лицам офицеров было заметно, что их тоже посещают сомнения, но они молчали. На исходе третьего часа я почувствовал облегчение. Дальше ждать глупо. Через пару часов стемнеет, до ближайшего города два десятка километров – сомневаюсь, что кортеж императора выехал так, чтобы застать ночь в пути. Такие передвижения рассчитывают скрупулезно. Что ж… Не срослось, так не срослось, это даже к лучшему. Не придется ввязываться в кровавую драку, нести потери. Люди уцелеют. А Наполеон… Его перехватят другие – скажем, на той же Березине. История изменилась, в этот раз императору, скорее всего, не уйти.

Я уже хотел отдать команду сворачивать засаду, как с левой стороны послышался топот копыт. Мы повернули головы – дозорный. Он мчался к засаде по всю прыть. Подскакав, спрыгнул на снег.

– Ваше благородие! Едут! Бонапартий!

– С чего взял? – опередил меня Синицын.

– Карета большая, белая, восьмериком запряжена. Впереди кавалерия, за каретой тоже.

– Много?

– До х…я! – выпалил егерь и смутился. – Извиняюсь, ваше благородие.

Я только рукой махнул – не до субординации сейчас.

– Хорошо разглядел? – продолжил допрос Потапович.

– Так точно, ваше благородие, – подтвердил егерь и протянул ему подзорную трубу. – Не меньше двух эскадронов. Скоро здесь будут.

– По местам, господа! – приказал я, перехватывая инициативу. – Вы знаете, что делать.

Офицеры козырнули и побежали к своим ротам. Послышались зычные команды:

– К бою товсь! Стрелять повзводно, целить в лошадей!

Все правильно. Главное – спешить кавалерию. Без коней она нам не противник. Я вышел из зарослей, где мы прятались, встал так, чтобы меня было видно от дороги, и поднял над головой штуцер. Над кустами на противоположной ее стороне выросла едва различимая фигура и также вскинула к небу ружье. Отлично: сигнал получен, теперь обе части засады будут действовать заодно. Я вернулся за кусты и подошел к пушке, смотревшей на дорогу сквозь специально проделанный в зарослях прогал.

– Готов, Ефим Кузьмич? – спросил Кухарева, который раздувал тлеющий фитиль.

– Так точно, господин капитан! – улыбнулся подпоручик. – Не сомневайтесь! Вдарим точно.

– После кареты бей по задним всадникам, – напомнил я.

Он кивнул, а я направился к выделенному мне взводу.

– Готовы, Прохоров?

– Так точно, ваше благородие! – доложил унтер-офицер.

– Меня не подстрелите!

– Никак не можно! – закрутил он головой. – Егеря промаху не дадут.

– Ну, и славно! – улыбнулся я и направился к стоявшим у края зарослей саням. Рядом топталась Каурка. Намечая план боя, я решил не менять лошадь на более резвую, хотя офицеры это предлагали. Идти в бой на незнакомом коне… Каурка привычна скакать по снежной целине, остается надеяться, что на разделяющем нас с дорогой лугу не таится под снегом какая-нибудь яма. Стоит кобылке сломать ногу – и все, кончился капитан Руцкий.

Подойдя, я снял с Каурки попону и бросил в сани. Кобылка недовольно всхрапнула: дескать, что ж ты делаешь, аспид? Мороз же. Я ласково потрепал ее по шее. Ничего, милая, скоро всем нам будет жарко. В собственном поту искупаемся… Денщик, выскочив из саней, по моему примеру сорвал попоны с лошадей упряжки и бросил их в сани.

– Боишься, Пахом? – спросил я.

– Есть трохи, – вздохнул он.

– Ничего, – потрепал я его по плечу. – Сам боюсь. Обычное дело перед боем. Ты только правь за мною и слушай команды. Прорвемся.

Он кивнул и занял место в санях. Я забросил штуцер за спину – в этот раз не пригодится. Проверил кремни и порох на полках пистолетов. В норме. Попробовал, как выходит из ножен палаш. Сомневаюсь, что доведется помахать, но эти движения успокаивали. В отдалении послышался топот копыт. Я приник к заснеженным веткам кустов. Из-за поворота на дорогу выскочил десяток всадников и на рысях промчался мимо засады. Боевое охранение – поляки службу знают. Будем надеяться, что следы, оставленные егерями второй засады, их не насторожат, или же они не успеют сообщить о подозрительном обстоятельстве основной части отряда. А вот и он! Дорогу затопила волна всадников. Впереди рысили шеволежеры с пиками. Уперев их пятки в кожаные бушматы, прикрепленные к стремени, поляки несли пики на плечах. Под наконечниками развевались двухцветные флажки-флюгеры в форме ласточкина хвоста. Верхняя полоса кармазиновая (темно-малиновая), нижняя – белая. Национальные цвета. Блядь, сколько же вас! Вспоминаем. Эскадрон польских шеволежеров по штату приравнен к французским конно-егерским и состоит из двух рот. В роте 4 офицера, 13 унтеров, 108 рядовых. Еще трубачи и кузнец, но этих можно не считать. Итого, 250 активных штыков в эскадроне. Вооружение – пики, сабли, пистолеты, мушкетоны. Попадаются и карабины. На войне штатная численность редко соответствует реальной – сражения, стычки с противником, но это личная охрана императора – сомневаюсь, что она участвовала в боях. Будем исходить из худшего – 500 умелых и опытных воинов против моих двух сотен. Да они нас сомнут! Во что я ввязался?

Однако давать отбой было поздно. Передний эскадрон прогарцевал мимо моего наблюдательного пункта, следом показалась карета. Белая, как и донес дозорный, запряженная восьмеркой лошадей. На одной из них сидел форейтор – Синицын как в воду глядел. Топот копыт, скрип снега под колесами. Карета поравнялось со мной… Сейчас! Господи, спаси и помилуй нас, грешных!

Залп сотен штуцеров прогремел как гром над головой. С укрывавших нас кустов слетел снег. Серый пороховой дым на миг закрыл от меня дорогу, но его тут же снесло ветерком. Егеря не промахнулись. Все восемь лошадей, запряженных в карету, лежали на земле, некоторые бились в постромках. По обеим сторонам экипажа наблюдалась аналогичная картина – кони на снегу, разбросанные на обочине тела всадников. Многие уцелели – опытные гады, успели спрыгнуть с убитых коней, но сейчас мечутся, не понимая, что произошло. Что, не сталкивались с подобным? Сейчас егеря перезарядятся о добавят. Для скорости зарядки со штуцеров сняты штыки – у русских моделей он есть…

Звонко выпалили пушки. От кареты брызнули щепки – Кухарев не промахнулся. Куда угодило второе орудие, я смотреть не стал.

– Ходу, Пахом! – заорал, вскакивая в седло.

Каурка вынесла меня на заснеженный луг и помчала к дороге. Быстрей, быстрей, пока поляки не очухались и не сообразили! Кобылка мчалась изо всех сил, но мне казалось, что слишком медленно. Оглянувшись, увидел несущиеся следом сани. Пахом отставал не более чем на два лошадиных крупа. Молодец, правильно сделал, что его выбрал.

Карета передо мной выросла внезапно. Некогда красивая, украшенная позолоченной резьбой, сейчас она была испещрена оспинами от угодивших в нее картечин. Если там, внутри, кто остался в живых, то я не знаю… Натянув поводья, остановил Каурку и спрыгнул на снег.

– Подъезжай ближе и разверни сани! – крикнул Пахому и рванул на себя ручку дверцы.

Из кареты на меня ощутимо пахнуло запахом крови и человеческого дерьма. На полу неопрятной кучей сгрудилось несколько тел. Запрыгивать внутрь я не стал – высоко, а лестницу раскладывать некогда. Рванул на себя верхний труп, с эполетами на шинели, и выбросил его на дорогу лицом кверху. Нет, не Наполеон, какой-то незнакомый генерал. Следующий! Шмяк! Тоже не он. Офицер с аксельбантом на мундире – видимо, адъютант. Где же император? Где Наполеон, мать его в кочерыжку? Я, что, зря все это затеял? Подставил себя и людей?

Следующий покойник, одетый в медвежью шубу, вылетел на дорогу и глянул застывшими глазами в небо. Он? Характерное одутловатое лицо с длинным носом, знакомое по картинкам и кино, своеобразная шляпа. Бонапарт, гадом буду! Я зашвырнул труп в сани. Не успел повернуться к лошади, как под ноги свалилось тело, бывшее нижним в куче. Застонало и стало подниматься на ноги. Я вдернул его за воротник.

– Qui (Кто)?! – прорычал в белое как снег лицо.

– Луи Вери, камердинер императора, – проблеяло тело.

– Сидеть и не шевелиться! – рявкнул я, забрасывая его в сани. – Пахом, гони!

Вскочив в седло, я устремился за санями, вертя по сторонам головой. Твою мать! Пока возился с камердинером, поляки пришли в себя, и сейчас, выставив перед собой пики или сверкая саблями, мчались к нам. Отведать крови русского партизана собиралось не менее двух десятков всадников и еще большее число вынужденно спешенных. Последние палили в нас из мушкетонов, но зря – на таком расстоянии мелкой картечью не попадешь. Выстрелы поляков терялись в громе стоявшей над дорогой канонады. Вразнобой били штуцера, грозно рявкали пушки. Выстрел одной из них внезапно смел преследователей справа – наверняка, Кухарев приложил. Молодец Ефим! С меня бутылка. Но слева поляки приближались и явно успевали нас перехватить. Блядь! Где стрелки Синицына? Словно в ответ на мои слова, из зарослей вырвались огни и дымы из стволов выпаливших ружей. Лошади шеволежеров полетели в снег, несколько всадников скатились с седел, но двое уцелели – один с пикой, другой с саблей. И вот сейчас, просчитав расклад, они заходили мне за спину. Бах! Из зарослей вылетел султан дыма с огнем, шеволежер с пикой выронил ее и сунулся лицом в гриву коня. Минус один. Тем временем второй поляк успел уйти из зоны поражения и сейчас стремительно настигал сзади. Конь у него явно лучше моей кобылки.

Я пригнулся к шее Каурки – может, так егеря снимут преследователя. Ага, счас!

– Пшекле́нты москаль! – раздалось позади, и по спине будто колом хватили. Я выпрямился и повернул голову назад. Поляк недоуменно смотрел на свою саблю, не прекращая при этом скакать за мной. Ага, по штуцеру угодил – то-то меня поперек всей спины приложило. Ствол наверняка разрублен. Угробил такое оружие, курва! Я выхватил из ножен палаш. Поляк в ответ усмехнулся и пришпорил коня, вытянув вперед клинок сабли. Ну, сам напросился…

Перехватив палаш указательным и средним пальцами за крестовину, другими за клинок, я с разворота метнул его как копье. А что оставалось? Фехтовальщик из меня, как из дерьма пуля. Не ожидавший такой подлости поляк не успел среагировать: палаш мелькнул в воздухе и вонзился в шеволежера, проткнув его насквозь. Всадник выронил саблю и пополз с седла. Дальнейшее я не видел – спустя несколько мгновений Каурка вломилась в заросли и остановилась возле саней Пахома.

– Простите, ваше благородие! – подбежал ко мне командир взвода стрелков. – Никак не можно было в того гада попасть – за вами ховался. Боялись зацепить.

– Не убивайся, Прохоров, – сказал я, спрыгнув на снег. – Жив – и ладно.

– У вас кожух на спине разрублен, – виновато сказал унтер-офицер.

– Счас глянем.

Я стащил штуцер, сунул его Прохорову, затем снял полушубок. Ничего так поляк приложил, но не смертельно. Клинок прорубил только кожу овчины, далее не прошел – штуцер спас. А вот тому – писец. Едва глянув на разрубленный ствол, я в сердцах зашвырнул оружие в кусты – хлам. После чего повернулся к дороге.

Устрашенные пальбой из пушек и штуцеров, поляки не атаковали. Прячась за крупами убитых лошадей, постреливали в нашу сторону из мушкетонов и даже пистолетов (последнее вообще глупо), но вперед не шли. Те, кто остались на конях, уходили вперед и назад от места боя. Не дураки. Сейчас выскочат из зоны поражения, сорганизуются и обойдут нас с флангов. Отряду придется кисло.

– Прохоров! – велел я командиру взвода стрелков. – Посыльных – к ротным! Егерей – в седла, пушки – в сани! Уходим…

Первым ко мне подскакал Синицын.

– Живой, Сергеевич? – спросил, спрыгивая на снег. – Не ранен? Видел, как поляк тебя саблей рубанул.

– Штуцер спас, – отмахнулся я. – Ствол – в хлам, на спине синяк будет, полушубок слегка прорублен. Ничего страшного.

– А Бонапарт?

– В санях лежит, – указал я. – Мертвый.

– А рядом кто?

– Камердинер.

– Зачем?

– Квитанция.

– Ясно, – улыбнулся подпоручик. – Я гляну?

– Валяй.

Синицын подошел к саням, несколько мгновений смотрел на мертвого императора, после чего вернулся ко мне.

– Какой-то он не авантажный[62], – произнес с сомнением в голосе.

– Ты ожидал увидеть рога на голове?

– Скажете! – засмеялся Синицин.

Подскакали другие офицеры, появился Кухарев с пушками. Они тоже захотели увидеть Бонапарта, и я разрешил, хотя следовало спешить. А вы бы отказали? Смотрины не затянулись; скоро отряд на рысях уходил по ранее разведанному пути. Верст через пять к нам присоединились егеря из засады с другой стороны дороги. Они точно исполнили приказ: дав залп по упряжке, вскочили в седла и ускакали. Их появлению я обрадовался – дополнительные стволы лишними не будут. Мы не понесли потерь, но боем на дороге сегодняшние приключения не закончатся. Я так предполагал и не ошибся…

Где-то через десять верст отряд нагнали. Мы как раз взобрались на холм, когда позади на расстоянии с полверсты показалась змея шедшей вслед за нами кавалерии. Она явно настигала. Но это было еще полбеды.

– Сергеевич! – окликнул меня Синицын и указал рукой вперед.

Я повернул голову – по дороге по направлению к нам рысила такая же колонна. Обложили, сволочи! А чему удивляться? Уцелевшие под огнем шеволежеры привели подмогу. Найти обидчиков труда не составило: дорог в этой местности не так уж и много. Болота и реки замерзли, препятствий для кавалерии не представляют.

– Что будем делать? – спросил подпоручик.

– Туда! – указал я рукой на недалекий лес. – Встанем на опушке, загородимся санями обоза. Помнишь, как под Красным?

– Понял, – кивнул Потапович и прокричал команду.

Отряд свернул с дороги и, пробивая путь в снежной целине, заспешил к лесу. Мы успели. Преследователи, объединившись, не атаковали нас сходу – видимо, спорили, как это лучше сделать. Или же мерялись письками, решая, кто главный. Как бы то ни было, но мы без помех доскакали до леса и заняли позицию на опушке. Еще успели выпрячь лошадей, завести их в лес, а из саней соорудить нечто вроде баррикад. Слабая защита от кавалерии, но хоть такая. А потом начался АД.

Несколько сотен всадников понеслись к нам, выставив пики и размахивая саблями. Эта лавина мчалась, вздымая вихри снега, и казалось, никто и ничто не в состоянии ее остановить. Звонко выпалили обе наши пушки. Картечь проделала в лаве огромные бреши, но они сразу же затянулись. Артиллерийский огонь атакующих нисколько не смутил.

– Дай им еще, Ефим! – закричал я. – Бей как можно чаще!

Пушки выпалили. Картечь вновь проделала бреши, но лавина продолжает нестись. Артиллеристы сновали вокруг орудий, как муравьи. Выстрел! Пушка откатывается назад, пушкарь еще на ходу сует в дымящийся ствол обсыпанный снегом банник – воды у нас нет. Подскакивает другой и, пока пушкари накатывают орудие на прежнее место, сует в ствол заряд – увязанные в ткань воедино порох и картечь. Заряжающий другой стороной банника плотно прибивает его. Фейерверкер через затравочное отверстие специальным шилом пробивает ткань мешочка с порохом, вставляет запальную трубку, сделанную из птичьего пера, наполненного огнепроводной смесью и, отскочив в сторону, подносит закрепленный на специальной палке тлеющий фитиль. Выстрел!

Как ни суетились подле пушек артиллеристы Кухарева, как ни была точна их стрельба, но атаку конницы это не остановило. Судя по всему, французы и поляки решили любой ценой добраться до тех, кто покусился на их императора. Когда лава приблизилась на расстояние уверенного поражения пулями, я крикнул «Пли!» изготовившимся егерям. Дружный залп из штуцеров повалил передний ряд конницы, но атаки опять-таки не остановил.

Егеря успели выпалить еще дважды, после чего ротные приказали примкнуть штыки. За оружие взялись и нестроевые – коноводы, возчики и денщики. Похватав припасенные на такой случай пики, они подбежали к строю. Я направил их к пушкарям – перед ними баррикад не было. Хоть какая-то помощь. Худо приходилось всем: подскакавшие всадники уже пытались просочиться между санями, другие, соскочив с седел, пытались оттащить их в сторону или повалить, третьи стреляли в нас из пистолетов и мушкетонов. Управлять боем стало невозможно, он превратился в свалку. Вот польский шеволежер прямо из седла прыгает через сани и, махая саблей, бежит ко мне. Вытягиваю руку с пистолетом. Бах! Шеволежер падает лицом в утоптанный снег. Пистолет – в снег, в руке второй. Взвести курок… Просочившись между саней, ко мне спешит улан в серой шинели. Бах! Кавалерист валится на бок. Подхватив оброненную поляком саблю, бегу к пушкарям – там кипит схватка. Коней атакующих нестроевые закололи, преградив путь верховым, но французы наседают пешими. Артиллеристы и нестроевые отбиваются, кто чем может. Свист клинка – стоявшей ко мне спиной улан оседает на снег. Сабля разрубила ему шею и застряла в позвоночнике. Выпускаю рукоять и подхватываю оброненный кем-то гандшпуг[63]. Холодная сталь приятной тяжестью ложится в руки. Хрясь! Голова шеволежера входит в плечи вместе с шапкой. Второй отскакивает в сторону и пытается отмахнуться саблей. Куда же ты ножичком против лома? Дзинь – клинок ломается пополам. Хрясь!..

Разобравшись с прорвавшимся к пушке противником, я повернулся к егерям. Отбиваясь штыками от прорвавших баррикаду кавалеристов, они пятились к лесу. Задний ряд стрелял, осаживая наскакивающих на строй всадников. Тех становилось все больше – баррикаду почти растащили. Не устоим…

– А-а-а!

Дружный вопль сотен глоток донесся со стороны поля. Французы и поляки завертели головами и стали осаживать коней. Спустя несколько мгновений завернули их и брызнули обратно. Вслед побежали спешенные. Что происходит, мать вашу? Я подбежал к поваленным саням и заскочил на полозья. От дороги, выставив пики, неслась конная лава. По характерным черным шапкам с султанами и полушубкам я узнал казаков. Уцелевшие в атаке шеволежеры и уланы уходили от них вправо от меня, взрывая снежную целину, но явно не успевали. Вот передние ряды казаков догнали отстающих и заработали пиками. На снег повалились тела…

– Отряд, закончить бой! – приказал я, повернувшись к егерям. – Офицерам проверить наличие личного состава и доложить о потерях.

Зазвучали команды. Я спрыгнул с саней и сел на полоз. Аккуратно поставил рядом изгвазданный в крови гандшпуг. Зачерпнул горстью снега и растер им пылающее лицо. Снег окрасился красным. Кровь? Зацепило? Я ощупал себя – вроде цел. Значит, не моя. От удара гандшпугом кровавые брызги летели во все стороны. Опять скажут, что похож на вурдалака…

Ко мне подбежал Синицын.

– Ранены, Платон Сергеевич?

– Нет, – покачал я головой. – Что с людьми? Убитых много?

– Удивительно, но всего пятеро, – ответил он. – Главным образом, нестроевые. Вовремя казаки подоспели. А вот раненых хватает, – добавил торопливо.

– Казаков отблагодарим, в ближайшей церкви молебен закажем, – сказал я. – Уберегла нас Богородица. Еще полчаса – и никого бы в живых не осталось.

Синицын кивнул и перекрестился.

– Веди к раненым! – поднялся я с саней.

К моей радости, тяжелых почти не оказалось – французы, в основном, работали холодным оружием. Прорубить клинком толстый полушубок и мундир под ним непросто, как и проткнуть острием. Потому страдали лица, голова, руки. На вид страшно, но такие раны хорошо заживают – при соответствующем уходе, конечно. Обученные мной санитары из нестроевых под моим приглядом бинтовали пострадавших, пару ран я обработал и зашил лично, на том первая помощь завершилась. Лечением займемся по возвращении в полк. Приказав похоронить павших, жечь костры и готовить ужин, я отправился к разгромленной баррикаде посмотреть, как там казаки. Они к тому времени разобрались с вражеской кавалерией и занимались любимым делом – сбором дувана. Не успеют: над полем битвы уже сгущались сумерки. Четверо казаков отделились от общей массы и направились к нам. Никак, командиры?

Всадники приблизились, и я разглядел знакомые лица. Кружилин со своими сотниками. Тесен мир.

– Здравствуйте, Егор Кузьмич! – поприветствовал ехавшего первым есаула.

– Руцкий? – удивился он. – Вот так встреча! Здравствуй, капитан!

Соскочив с седла, он подошел ко мне и пожал руку.

– Я-то думал: кого зажали? – продолжил есаул, скользнув взглядом по учиненному кавалерией беспорядку. – А это, оказывается, давний знакомец. Помнишь, как били супостатов под Малым Ярославцем? – он хохотнул и хлопнул меня по плечу.

– Помню, Егор Кузьмич! – кивнул я. – Спасибо, что выручил. Еще полчаса – и конец нам.

– С чего они в вас вцепились? – спросил есаул. – Француз сейчас не тот – больше думает, как удрать, а тут прям Бородино. Как на флеши шли.

– Идем, покажу, – предложил я.

Заинтригованный есаул и сопровождавшие его сотники устремились за мной. Подойдя к елочке, возле которой на снегу лежало тело Бонапарта (сани забрали для баррикады), я наклонился и отбросил в сторону укрывавшую лицо императора полу шубы. Глядите! Зрелище, конечно, неаппетитное: нижняя челюсть покойника привязана бинтом к темени, но узнать можно. Еще на пути от места засады я приказал камердинеру проделать эту процедуру, иначе челюсть отвалится и застынет в таком положении. Неприятное зрелище.

– Это… Он? – хриплым голосом спросил Кружилин.

– Да. Император Франции Наполеон Бонапарт. Бывший, – уточнил я. – Ныне покойник.

– Мы по его следу шли, – сказал есаул. – Выходит, опоздали. Как вам удалось?

– Случайно узнали о маршруте и устроили засаду, – пожал я плечами. – Не горюй, Егор Кузьмич! Ты нам сегодня помог – считай, тоже причастен. Я помяну о том в донесении.

– Тогда и разлучаться не след, – ухватил мысль есаул. – Вместе в Главный штаб поедем. Бонапарт убит, искать его незачем, а французов по дорогам много бродит. Вместе и отобьемся, коли что.

– Согласен, – кивнул я.

Кружилин загорелся идеей примазаться к нашей славе? Пусть – ее на всех хватит. Нам же охрана из полка казаков не помешает.

– Где сейчас Кутузов, знаешь? – спросил довольного есаула.

– Когда уходили, в Красном был, – ответил Кружилин. – Сейчас, может, в Орше или где в другом месте. Своих повстречаем – спросим. Ну, что, капитан, отметим встречу? Помянем убитых – наших братов и твоих егерей, выпьем, что мы живы, а они, – он указал на заваленное трупами поле, – нет.

– Давай! – согласился я.

Главный штаб разместился в Орше. Мы подошли к городу на второй день после сражения. Отряд встречали. Кружилин выслал вперед гонцов, и те оповестили, кого смогли. На улицы города высыпали солдаты и офицеры, местные жители. Они заполонили проезжую часть, оставив небольшой проход, которым мы и двигались. Наполеона везли, как положено покойнику – ногами вперед, перед городом я велел снять прикрывающую тело попону – пусть все видят. Бинт с головы императора убрали, но его окостеневшее на морозе лицо с налетом инея все равно смотрелось как в ужастике. Наплевать. Так даже лучше. Рядом с телом в санях сидел безутешный камердинер. Нам он заявил, что останется с императором до конца.

Заполонившие улицы военные и обыватели молчали, только смотрели на проплывавшие мимо них сани с мертвым Наполеоном. Многие крестились. В устремленных на нас взорах я читал любопытство, недоверие и приходившее им на смену облегчение. Даже нестроевому теперь понятно: проплывавший мимо него хладный труп означает конец войны.

Попетляв по улицам, мы выбрались на площадь и подъехали к большому деревянному дому с колоннами у крыльца. Наверняка, резиденция уездного начальника. Я помнил, что в моем времени отступавшие французы разграбили и сожгли Оршу, но сейчас не встретил на пути ни одного пожарища. Это означало, что, отступая из Смоленска, французы в город не заходили, или же их сюда не пустили. Еще один плюс нам в карму.

Скакавшие перед нами казаки ушли вперед, мы с Кружилиным и ехавшие следом сани с телом Наполеона остановились перед крыльцом. Едва успели спешиться, как из дверей дома вышел Кутузов в сопровождении свиты генералов. О нашем прибытии и грузе его, наверняка, известили, но встречать нас на крыльце светлейший не стал – не по чину для таких мелких сошек. На плечи главнокомандующего была наброшена шуба, а вот на голове красовалась знакомая мне по фильмам и картинам фуражка без козырька. И не холодно ему! Я ударил строевым и, подойдя к ступеням, вскинул руку к киверу, который перед въездом в город специально достал из мешка.

– Ваша светлость! Летучий отряд егерей под моим командованием третьего дня повстречал на дороге кортеж Бонапарта и вступил с ним в бой. Огнем наших пушек и штуцеров конвой узурпатора был рассеян, а сам он получил тяжелые раны и скончался. При отходе от места сражения был атакован не менее чем полком французской и польской кавалерии. Благодаря помощи подоспевшего полка казаков под командованием есаула Кружилина неприятелей удалось разгромить полностью. Ушли единицы. Командир первого батальона 42-го егерского полка капитан Руцкий.

Кутузов выслушал меня с хмурым лицом. Похоже, не в духе. Интересно, с чего?

– Показывай! – велел после того, как я смолк.

Я отступил в сторону. Тяжело спустившись по ступеням, светлейший подошел к саням. Следом устремилась свита. Некоторое время Кутузов хмуро смотрел на мертвого Наполеона, затем повернулся ко мне.

– Это кто? – спросил, указав на вскочившего при его приближении и низко поклонившегося Вери.

– Камердинер Бонапарта, – ответил я.

– Как тебя зовут? – спросил светлейший по-французски.

– Луи Вери, экселенц, – поклонился камердинер.

– Это твой господин? – Кутузов указал на труп.

– Да, экселенц. Император Наполеон Бонапарт.

– Я распоряжусь, чтобы его похоронили, как подобает, – сказал светлейший. – И позабочусь о вас.

– Мерси, экселенц! – поклонился француз.

– Благодарю за службу, капитан, – сказал светлейший, обернувшись ко мне. – И тебя, есаул. Я прикажу, чтобы вас разместили как должно.

Он повернулся и пошел в дом. Следом устремились генералы. Блин! И это все? А где же крепкое рукопожатие, горячие объятия, обещание осыпать наградами? Вот и рискуй жизнью после этого! Я посмотрел на Кружилина. Растерянное лицо казака свидетельствовало, что чувства он испытывал аналогичные.

– Не горюй, Егор Кузьмич! – сказал я, подойдя ближе. – Давай лучше выпьем. Полагаю, в этом городе найдется трактир или шинок с доброй водкой.

– Чтоб у жидов да не нашлась? – хмыкнул Кружилин и, повернувшись к толпе местных обывателей, рявкнул:

– Эй вы! Есть здесь место, где победители Бонапарта могут выпить доброй водки и поесть горячего мяса? Платим серебром.

От толпы немедля отделился человечек в потрепанной шубейке и круглой шапочке. Из-под нее на щеки свисали сальные пейсы.

– Пожалуйте ко мне, господа офицеры! – затараторил человечек, подбежав. По-русски он говорил чисто, но слова произносил с характерным акцентом. – У Лазаря лучший в Орше шинок. Жареный ягненок, бигос[64], вымороженная водка. Останетесь довольны.

– Веди, христопродавец! – кивнул казак.

В Залесье Хренины засобирались сразу, как только пришло известие об оставлении французами Москвы и о том – о радость! – что дом зятя уцелел в пожаре. Муж старшей дочери немедля пожелал убедиться в том лично, графиня с дочкой присоединились к нему. Жену с детьми зять оставил в Завидово, пообещав, что пришлет за ними после того, как жить в сгоревшей столице станет возможно. Расцеловав старшую дочь и внучек, графиня с Грушей сели в дормез и отправились в Москву.

Весть оказалась правдивой – дом сохранился в целости. Пожар эту часть города не затронул. Как рассказала оставленная в Москве дворня, благодаря квартировавшему французскому генералу и охранявшим его солдатам, грабителей в дом не допустили. После ухода французов эту обязанность приняла на себя дворня. Она прогнала мужичков из подмосковных сел, которые набежали в город и тащили все, чем побрезговали или не смогли унести завоеватели[65]. Правда, французы опустошили винный погреб и кладовые с припасами, но зять не счел это бедой. Те же подмосковные крестьяне везли в город продукты, которые продавали дешево – покупателей было мало, население старой столицы сократилось многократно. В доме сохранилась мебель, постельное белье и даже бархатные шторы – французы почему-то их не сняли. К возвращению хозяина дворня привела дом в пригодное для проживания состояние, за что зять, расчувствовавшись, наградил их деньгами, а дворника и лакеев, отважно отгонявших дубьем грабителей из Подмосковья, пообещал отпустить на волю.

Переночевав у зятя, старшая графиня решила ехать к себе. Зять отговаривал, упирая на то, что дороги неспокойны, и легко можно нарваться на лихих людей, коих в войну развелось во множестве, но Хренина убедила его, заявив, что путешествовать в одиночку не собирается. На следующий день она уговорилась с интендантом, ведшим обоз с провиантом для армии, и тот за пятьдесят рублей ассигнациями позволил графине присоединиться к ним. До Смоленска добрались благополучно. Довелось, конечно, насмотреться на страшные картины, оставленные отступавшей Великой армией. Однако вид лежавших вдоль дороги трупов, погрызенных волками и бродячими собаками, графиню не смутил. В бытность мужа артиллерийским офицером ей довелось сопровождать его в военных походах, так что насмотрелась. Груша хмурилась, но в обморок не падала – служба в лазарете приучила ее к виду смерти.

Сгоревший Смоленск привел Хренину в ужас. Здесь она впервые подумала, что, возможно, зря спешила, и в Залесье ее ждет картина разорения. Однако отступать было поздно, и графиня нашла очередных попутчиков. Немолодой штабс-капитан вел пополнение из рекрутского депо как раз по дороге, проходившей мимо Залесья, и любезно согласился взять дам под свою защиту. Он даже остановил колонну у поворота к имению, чтобы лично сопроводить графиню к дому. В лесу их встретила баррикада из поваленных деревьев – штабс-капитан насторожился было и хотел кликнуть солдат, но выяснилось, что за баррикадой прячутся крестьяне Хрениной. Распознав графиню, они повалились ей в ноги, восклицая: «Барыня! Барыня вернулась!» Выглядели они при этом столь радостными, что Хренина даже прослезилась. Услыхав от крестьян, что имение уцелело, а французов в него не пустили, графиня распрощалась со штабс-капитаном, сунув ему в руку ассигнацию достоинством в 25 рублей. Офицер попытался отказаться, но Хренина пресекла это на корню.

– Вам нужно, Григорий Емельянович! – заявила строго. – Я вдова генерала и хорошо знаю, каково русским офицерам на казенном жить. Жаль, что за нехваткой времени не согласились у меня погостить. Но закончится война – милости прошу. Приму как дорогого гостя.

– Благодарю, ваше сиятельство! – поклонился штабс-капитан. – Будет случай – воспользуюсь приглашением.

На том и расстались. Дормез Хрениной в сопровождении вооруженных крестьян покатил к дому, где встречать барыню и ее дочку высыпала дворня. Были слезы радости, целование ручек и объятия сопровождавших графиню слуг с остававшейся в имении родней. Велев разгружать вещи, графиня с дочкой прошли в дом, где им немедленно подали горячее питье и легкие закуски, пообещав, что через час-другой приготовят полный обед. Скинув шубы, мать с дочерью разместились за столом и приступили к кушаньям.

– Слава богу, добрались! – сказал графиня, отведав горячего сбитня. – После Смоленска не чаяла застать Залесье нетронутым. А тут видишь, как! Надо будет молебен в церкви заказать и на храм пожертвовать.

Дочь кивнула, грея руки о кружку со сбитнем. С той минуты, как дормез покатил к дому, где она выросла, с лица Груши не сходила радостная улыбка. И тут в дверь постучали.

– Да! – сказала графиня.

В распахнувшуюся дверь вошел Егор. Встав у порога, он снял шапку и поклонился.

– Подойди, Егорушка! – сказала Хренина ласково. – Слыхала уже о тебе и твоих подвигах. Имение сохранил, супостатов в него не допустил.

– Точно так, матушка, – ответил отставной унтер-офицер, подходя ближе. – Нехристи пытались сунуться, но мы их побили. Три мужика при этом сгибли, а так все в целости. Люди, скот, хлеб в закромах – ничего не пропало.

– Благодарю, Егорушка! – сказала графиня. – Я подумаю, как наградить тебя и мужиков, которые Залесье оборонили. Ежели кто особо отличился, отпущу на волю. Я слово держу.

– Дай Бог тебе здоровья, матушка! – поклонился Егор. – Есть такие мужички, хотел за них просить. Но раз сама пожелала, и того лучше.

– Кроме французов, никто не заглядывал? – поинтересовалась графиня. – Из соседей или русских солдат?

– Капитан Руцкий с егерями гостили, – ответил Егор. – Пробыли недолго. В бане попарились, переночевали и ушли засветло по своей военной надобности.

– Руцкий?! – воскликнула Груша. – Платон Сергеевич?

– Они, – подтвердил Егор. – Дочку свою оставили и отбыли.

– Дочку? – удивилась графиня.

– Точно так, матушка! – кивнул отставной унтер-офицер. – Они ее по дороге в Смоленск нашли рядом с мертвой матерью. Его благородие подобрал и сюда привез, потому как на войне с дитем никак. Он вам письмо оставил, спросите у Якова.

– Позови его и вели принести письмо! – приказала Хренина. Егор поклонился и вышел.

– Как же так, мама́? – растерянно произнесла Груша. – Откуда у него дочь?

– Оттуда, откуда все дети, – буркнула графиня. – Ну, Платон, ну, шельмец! Вот ведь удружил! Чуяло сердце…

Она не договорила. В дверь постучали, и в столовую вошел лакей. Поклонившись, он протянул Хрениной листок бумаги. Графиня схватила и его и, достав лорнет, впилась глазами в текст.

– Что там, мама́? – не утерпела дочь.

– Слушай! – вздохнула графиня и стала читать по-французски: – Многоуважаемые Наталья Гавриловна и Аграфена Юрьевна. Вынужден опять просить вашей милости и содействия. Так случилось, что на дороге к Смоленску я обрел свою дочь. Ее мать, французская дворянка Аврора Дюбуа, в браке со мной не состояла и жила в Москве, о чем я не знал. Там она присоединилась к отступавшей армии Бонапарта, но дорогой умерла. Дочь сидела подле ее мертвого тела, когда я ее увидел и подобрал. Девочку зовут Мари, ей три года, по-русски она не говорит. Поручаю сиротку вашей милости. По окончании войны приеду и заберу. Ежели же сложу голову, то прошу вас воспитать Мари, как должно дочери дворянина, и выдать замуж за хорошего человека, дав приданое из тех денег, что я переслал вам. Пусть Аграфена Юрьевна не сердится, что переменил завещание. Сироте деньги нужнее. Ваш покорный слуга, Платон Руцкий».

– Зачем он так? – всхлипнула Груша, когда мать закончила читать. – Не нужны мне его деньги!

– Успокойся! – одернула ее графиня на французском, а повернувшись к лакею, заговорила по-русски: – Расскажи нам о девочке, Яков. Где она сейчас?

– У Глафиры, – ответил лакей. – Его сиятельство господин Руцкий поручил ей досмотреть дочку. Денег дал и еще посулил.

– Позови Глафиру, и пусть приведет девочку, – распорядилась графиня.

Яков поклонился и вышел. Мать с дочерью застыли в ожидании. Продлилось оно недолго. Скоро в дверь постучали и, получив разрешение, в столовую вошла горничная. За ручку она вела девочку лет трех в малиновом платье и с такой же ленточкой в белокурых волосах. Из-под подола платьица ребенка виднелись вязаные шерстяные чулочки.

– Здравствуйте, матушка-барыня и вы, молодая госпожа! – поклонилась Глафира и сказала девочке по-французски: – Поздоровайся с дамами!

– Бонжур, мадам! – звонким голоском сказала девочка и изобразила книксен.

– Боже, какой ангелочек! – всплеснула руками Груша и, вскочив со стула, подбежала к горничной. При ее приближении девочка застеснялась и попыталась спрятаться за подолом горничной.

– Не бойся, милая! – улыбнулась Глафира. – Тетя добрая.

– Tante? – спросила девочка, выглянув из-за подола.

– Oui, chérie[66], – подтвердила Груша, протянув к девочке руки. Та подумала и подошла ближе. Груша подхватила ее на руки и расцеловала в румяные щечки. Девочка в ответ клюнула ее в щеку.

– Ласковая такая, – умильно улыбнулась Глафира. – Поначалу дичилась, но потом оттаяла. С детками играет, всем «бонжур» и «мерси» говорит. Кухарку любит, та ее медком потчует. По-нашему начинает немножко лопотать.

– Посмотри, какое чудо, мама́! – сказала Груша, с девочкой на руках подходя к матери. Та встретила их хмурым взглядом. Девочка испуганно уткнулась личиком в грудь молодой графини.

– Не бойся, милая! – сказала Груша по-французски и погладила девочку по спинке. – Это бабушка, она добрая. Бабушка, – повторила по-русски. – Иди к ней!

– Бабуська? – спросила девочка, повернув головку к Хрениной.

– Oui, chérie, – подтвердила графиня и протянула руки. Девочка, поколебавшись, вытянула свои. Хренина подхватила легкое тельце и прижала его к груди. Девочка обняла ее за шею.

– Правда, чудо? – спросила Груша.

– Да, уж! – вздохнула графиня. – Да еще какое! Дочь у меня не замужем, а внучка уже нашлась. Ну, Платон! Ну, шельмец!

В голосе ее, впрочем, не слышалось осуждения. Девочка уловила это и, расцепив ручки, клюнула Хренину в щеку.

– Настоящая француженка! – пробурчала графиня. – Ластится, что твоя кошка.

Но тут же в ответ расцеловала ребенка в обе щечки.

В шинок к Лазарю мы сразу не пошли. Из дверей дома, где размещался Главный штаб, вышел чиновник в мундире интенданта и пошел к нам.

– Приказано разместить ваш отряд, господин капитан, – сказал мне.

– А мой полк? – поинтересовался Кружилин.

– Ждите, к вам выйдут.

– Ладно, Егор Кузьмич, – сказал я. – Сделаем так. Разместим людей, возьмем офицеров и встретимся в шинке через два часа. Как тебе?

– Идет, – кивнул есаул и бросил застывшему в ожидании Лазарю: – Слыхал, христопродавец? Чтобы через два часа стол накрыл и выставил на него самое лучшее.

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие! – заверил шинкарь. – Усе буде.

Он поклонился и засеменил прочь, а интендант повел нас размещаться. В этот раз отряду выделили конюшни на окраине города, даже целый комплекс их, выстроенный буквой «П».

– Лошадей здесь с лета нет, – пояснил чиновник, – а французы держали магазины с провиантом и фуражом. Мы их взяли целыми. Почти все раздали, но и вам достанется.

Он подвел нас к сараю, стоявшему у конюшен, и снял с ворот большой висячий замок. Его и ключ сунул в сумку.

– Прошу!

Мы зашли внутрь.

– Здесь, – интендант указал на левую сторону сарая, – мешки с овсом для лошадей. А вот тут, – его рука вытянулась вправо, – провиант. Сухари, рис, мука, бочки с водкой для винной порции. Мясную выделить пока не могу, – развел он руками. – Обещают пригнать бычков завтра, но как сложится, сказать трудно.

– А что здесь? – спросил я, указав на небольшой штабель ящиков.

– Какая-то французская еда в стеклянных сосудах, – пожал плечами чиновник. – Наши брать ее отказываются: говорят, лягушки, – он засмеялся. – Вы, коли желаете, забирайте. Могу и остальное отдать, – он вопросительно глянул на меня и добавил: – Без отчета.

Я достал из сумки ассигнацию, которая тут же исчезла в руке интенданта.

– Честь имею, господа офицеры! – пожелал чиновник.

– Погодите, господин титулярный советник, – остановил его Синицын. – А сено для коней или хотя бы солома? Одного овса мало.

– За конюшнями есть стожки, – махнул рукой интендант. – Французы много навезли, но до вас здесь гусарский полк квартировал, большинство потрачено. Вам, однако, хватит.

Он быстрым шагом вышел из сарая.

– Жулик! – буркнул Синицын. – О чести говорит, а четвертной билет взял и не поморщился. Этот провиант нигде не учтен, мог и так оставить.

– Будет тебе, Аким Потапович! – махнул рукой я. – Все они жулики. Лучше глянем, чего нам Бог послал.

А послал он, как выяснилось, много. Сухарей и риса отряду хватит на пару недель, водки – тоже. Мука… Можно испечь хлеб, если найдем, где. В ящиках нашлись уже знакомые нам мясные консервы – значит, каша будет не пустой. При одной из конюшен обнаружилась кухня с вмурованными в печь котлами – будет где кашу и приварок готовить. А то русские армейские котелки рассчитаны на 10 человек. 20 костров в лесу – это нормально, даже хорошо – возле них люди греются, но разводить столько в городе… Отдав распоряжения унтер-офицерам и строго-настрого запретив егерям зажигать огонь и курить в конюшнях – спалят все на хрен после винной порции, – мы на двух розвальнях отбыли к Лазарю.

Кружилин и его офицеры уже ждали там. Мы сели на лавки по обеим сторонам длинного стола, но не успели служители подать блюда, как в шинок вошел офицер. Подскочивший Лазарь, угодливо кланяясь, помог ему снять шинель и шляпу. Офицер огляделся и решительным шагом направился к нам. Шинок освещался масляными лампами и сальными свечами – весьма тускло, и знакомое круглое лицо с бакенбардами я разглядел, только когда гость подошел ближе.

– Добрый вечер, господа! – поприветствовал нас офицер. – Позвольте отрекомендоваться: подполковник Главного штаба Александр Самойлович Фигнер. Узнав, что вы собрались здесь, решил просить разрешения присоединиться. Очень хочется узнать, как закончил жизнь Бонапарт. Разумеется, это все, – он указал на стол, – за мой счет.

– У нас есть деньги, господин подполковник, – нахмурился Кружилин. Предложение Фигнера ему не понравилось.

– Господа! – я встал. – Александр Самойлович – командир летучего отряда, наводившего ужас на французов. А еще он мой добрый ангел. В октябре близ Москвы французы захватили меня в плен. Александр Самойлович в то время, переодевшись во французский мундир, находился в городе, где собирал сведения об армии Бонапарта. Увидал, как меня везут, и ночью, рискуя жизнью, пробрался в Кремль, где сумел вызволить пленника из узилища и вывести за город. Для меня честь составить ему компанию.

– Коли так, то и для нас, – кивнул есаул. – Простите, господин подполковник, но я принял вас за штабного, пришедшего потешить любопытство. Боевому офицеру завсегда рады. Присаживайтесь!

– Минуту, – сказал Фигнер и поманил пальцем Лазаря. – Слушай меня, жид! – сказал, когда тот подбежал. – Убери со стола эти вонючие выморозки[67], – он указал на штофы, – и принеси доброй водки двойного выгона. Закусок свежих, а не тех, что остались со вчера. Иначе повешу на воротах твоего же шинка. Понял?

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – поклонился Лазарь и убежал.

– С ними – только так, – сказал Фигнер, садясь на лавку. – Дашь слабину, подадут гнилую лошадь – мучайся потом животом. Давайте знакомиться, господа. Мое имя вы знаете, буду рад услышать ваши.

Офицеры еще не закончили представляться, как набежавшие служители во главе с Лазарем заменили нам штофы и расставили блюда с исходящим паром мясом, свежим хлебом и квашеной капустой. Они же разлили по серебряным (!) чаркам водку. Крепко их запугал Фигнер. Хотя, чему удивляться? Его и французы боялись до мокрых штанов.

– Хочу выпить, господа, – сказал Фигнер, подняв свою чарку, – за ваше здоровье. Платон Сергеевич знает, как я мечтал убить Бонапарта, но удача выпала вам. Только я все равно доволен. Сегодня днем по Орше провезли труп этого мерзавца, повинного в неисчислимых бедах, постигших нашу Отчизну. Все увидели, что ждет того, кто посмеет вторгнуться в пределы России. Светлейший князь распорядился похоронить Бонапарта должным образом. Будь моя воля, повелел бы труп сжечь, а оставшиеся косточки зарядить в пушку и выпалить, чтоб и клочка не осталось. За вас, господа!

Мы выпили и закусили. Водка оказалась на удивление приятной, а жареный барашек – свежим и вкусным. К нему хорошо шла квашеная капустка. Тосты следовали один за другим, штофы пустели, как и блюда, но служители подносили новые. За столом установилась душевная атмосфера. Офицеры расстегнули воротники мундиров и общались без чинов, в том числе с Фигнером. Я выдал историю с получением сведений о маршруте Наполеона и последовавшей засаде на дороге, на всякий случай повторив утверждение, что Бонапарта мы замочили не нарочно. Шинок был полон офицерами, на нас смотрели и прислушивались. Фигнер рассказал, как вместе с партизанскими отрядами Давыдова, Сеславина и кавалерийскими полками Орлова-Денисова взял в плен бригаду генерала Ожеро. Кружилин похвалился подвигами своих казаков, а потом спросил Фигнера:

– Скажи, Самойлович, почему светлейший князь принял нас неласково? Мы ему злодея привезли, а он только поблагодарил, да и то неохотно.

– Ничего удивительного, – пожал плечами подполковник. – Открою секрет: в Главном штабе планировали разбить остатки французской армии под Борисовым, где взять в плен Бонапарта и его маршалов. Целую кампанию разработали. Только ничего не вышло. Мороз сковал Березину, французы благополучно перешли по льду на другой берег, а направленные перехватить их армии Чичагова и Витгенштейна к переправе опоздали. Ищи-свищи теперь супостатов!

Блин! Все, как в моем мире, исключая, конечно, мертвого Наполеона. Поневоле вспомнишь Черномырдина: «Никогда такого не было, и вот опять!» Это кто ж, такой шустрый, после смерти Наполеона французами командовал? Гадом буду – Даву…

– И тут являются Платон Сергеевич вместе с вами, Егор Кузьмич, и привозят мертвого Бонапарта, – продолжил Фигнер. – Выходит, капитан и есаул смогли то, что не удалось генералам и самому главнокомандующему.

Он захохотал.

– Не тревожьтесь, господа, – сказал, отсмеявшись. – Светлейший – человек справедливый. Реляцию о вашем подвиге государю непременно направит. Не хочу загадывать, но в своих чинах вам осталось ходить недолго. Платону Сергеевичу нужно присмотреть горжет майора; вам, Егор Кузьмич, готовиться в полковники, другим офицерам – соответственно со своими чинами. Предлагаю за это выпить!..

Посидели хорошо. Под конец застолья я даже спел. Гитара нашлась у пировавших за соседним столом гусаров. Среди них оказался знакомый мне по Смоленску корнет – пардон, уже поручик Боярский, с которым мы некогда едва разошлись краями, но после помирились и славно посидели в ресторане. Он тогда еще тексты исполняемых мной песен записывал. Теперь же, разглядев за соседним столом давнего знакомого, подошел и попросил спеть, предложив для этого свой инструмент. Мой-то ездил в обозе. Я взял гитару и задумался: что им исполнить? Внезапно из памяти всплыл текст песни Альвар – мне она очень нравилась в своем времени. Поймут ли? Попробуем. Моему нынешнему настроению соответствует.

– Странная песня, – сказал Боярский после того, как я смолк. – Но мне понравилась. А вам, господа?

Офицеры загомонили, подтверждая, что им тоже. Я вернул гитару Боярскому. Голос у поручика оказался никакой, но слух и умение играть наличествовали. Ну, и песня про кавалеристов, у которых век не долог, порадовала слушателей. Разбросал я тут семена из будущего… Кончилось тем, что мы с гусарами сдвинули столы и продолжили пиршество вместе. Пели, рассказывали о стычках с врагом. Мне пришлось повторить на бис историю с Наполеоном, Синицын с другими офицерами ее дополнили. В их версии я мчался к карете Бонапарта, прорубаясь сквозь ряды шеволежеров. После чего, бросив в сани труп злодея заодно с живым камердинером, поскакал обратно, отмахиваясь от преследователей клинком. На мне разрубили штуцер и полушубок, но я все же прорвался, метнув в последнего из преследователей свой палаш, как копье, и тот пронзил поляка насквозь. Гусары слушали, открыв рты – у Синицына явно пропадал дар рассказчика. Живи он в моем времени, непременно стал бы писателем-фантастом. Думаю, не стоит говорить, что с гусарами мы расстались совершеннейшими друзьями, разве что номерами телефонов на прощание не обменялись. Нет их еще здесь…

В Орше мы пробыли пару дней. Отдохнули, попарились в бане, привели в порядок мундиры и снаряжение. Еще меня вызвали в Главный штаб, где потребовали написать подробную реляцию о бое на дороге – Фигнер оказался прав. Версию Синицына я повторять не стал, но и скромничать – тоже. Не принято это здесь. Алгоритм простой. Подвиг совершили? Совершили. Пожалуйте награды… К каким и кого представить, решать начальству, но я специально приписал, что прошу произвести в офицерский чин моих унтеров, и перечислил, кого. Офицеров в батальоне нехватка отчаянная, а унтера заслужили. Вручив реляцию генерал-майору Толю, накануне произведенному в этот чин, попросил содействия в пополнении батальона санями и лошадьми – дескать, понесли потери. На самом деле это было не так – вернее, не совсем так, но мы герои или где? Карл Федорович черкнул бумажку интендантам, я передал ее Синицыну, и тот привел к нашему временному обиталищу полдесятка саней с упряжками и двадцать лошадок под вьюки и седло. Не знаю, как у него сложился разговор с интендантами, но выглядел Потапович довольным. В Орше он неплохо расторговался трофеями, взятыми с шеволежеров и уланов, но они еще оставались – не на плечах же нести. В Оршу хабар мы притащили на трофейных лошадях, которых сразу сбыли с рук – не годятся. Заморенные, не привыкшие к нашим морозам и грубой пище. Русские лошадки и соломой могут питаться, этим же овес подавай, да еще отборный.

Через два дня, получив приказ, отправились в Минск – там квартировали корпус Неверовского, дивизия Паскевича и наш полк. Шли неспеша. Егеря ехали на лошадках, следом сани тащили провиант, фураж и оставшиеся трофеи. Интендант подогнал нам пару бычков – вот что взятка животворящая делает! – их забили и разделали, и сейчас туши ехали в санях, теряя по пути в весе и объеме. Водки тоже выдали с избытком, так что никто не грустил. Местность, которой мы ехали, война почти не затронула, не считая грабежей французских фуражиров. Мы заходили в села и деревни, где вставали на ночлег. Крестьян не грабили, наоборот – подкармливали семейства, дававшие нам приют. В одной из деревень, особо оголодавшей после французов – люди в ней походили на живые скелеты – Синицын сказал мне:

– Надо бы помочь мужичкам, Сергеевич. Есть мука французская, нам она без нужды. Сухарями обойдемся.

– Отдай! – кивнул я. – И еще что-нибудь из трофеев. Шинели там французские, ненужную одежонку и обувку. В хозяйстве все сгодится. Только муки им мало – до конца зимы не дотянут. Денег надо дать, пусть еще купят.

– Это им в город идти, – вздохнул Потапович. – Здесь не найдут – кругом такое же разорение и скудость. А город далеко, на плечах не унесут. Мужиков и так шатает от бескормицы.

– Дай сани с упряжкой. Как раз освободились от провианта. Приедем в Минск – спишем. Скажем, что кони пали по пути.

– Лошади есть хотят, – покачал головой подпоручик. – Чем кормить-то будут?

– А ты узнай, – посоветовал я.

Потапович сходил и вернулся повеселевший: мужики сказали, что в лесу у них припрятано несколько стожков сена. Фуражиры их не нашли, а коров и другой скот злодеи вымели под гребенку. Кормить стало некого. Сено цело, до весны хватит, а там и травка пойдет.

– Еще офицеры хотят собрать мужикам денег, – сообщил Синицын. – Сил нет на такую скудость глядеть. Что скажешь, Платон Сергеевич?

– Не нужно, – сказал я. – Сам дам, – и добавил в ответ на его удивленный взгляд: – У меня на сохранении у Хрениной пятнадцать тысяч лежит, а вам деньги пригодятся. Мужикам, помимо еды, семенное зерно и скотинку прикупить нужно. Пятисот рублей хватит?

Утром мы ушли из ошеломленной нашим поступком деревни – до сих пор приходившие к ним солдаты только грабили. Обитатели селения, от мала до велика, высыпали на улицу, встали на колени, и оставались так, пока мы не скрылись за пригорком. Я только зубами поскрипел. В своем мире довелось прочесть, что война 1812 года на белорусских землях произвела опустошение еще большее, чем Великая Отечественная, – погиб каждый второй. От голода, холода, болезней…

– Об одном жалею, – сказал ехавшему рядом Синицыну. – Зря мы труп Бонапарта в санях везли. Следовало привязать за ноги и тащить по снегу до самой Орши.

– Ты так больше никому не скажи, Платон Сергеевич! – покачал головой подпоручик. – Не поймут. Бонапарт злодей, конечно, но император. Хотя Фигнер прав: следовало сжечь, зарядить косточками пушку и выпалить, чтобы следа не осталось!..

В Минск мы прибыли в начале декабря. Город не впечатлил – ничего похожего на столицу Беларуси в моем мире. Только несколько церквей на Соборной площади узнаваемыми силуэтами свидетельствовали, что нахожусь в будущем двухмиллионном городе, остальное – деревня деревней. Кирпичных зданий почти нет, улицы кривые и не мощеные. Я доложился начальству (пришлось снова рассказать историю ликвидации Наполеона), нам отвели дома для постоя, где батальон и разместился – уже в полном составе. Была радостная встреча, традиционная пирушка, приготовленная сослуживцами, и раздача ништяков. Юные прапорщики смотрели на нас большими глазами, переживая, что великий подвиг пролетел мимо них. Мне же эти рассказы порядком надоели. Ничего эпического. Ну, замочили Наполеона, и что? А вот не фиг по нашим дорогам рассекать! Тут вам не в Париже…

После застолья Спешев позвал меня к себе. Ему, как командиру полка, выделили отдельный дом, в горнице мы сели за стол и раскочегарили трубки. Я с удовольствием вдыхал ароматный дым – соскучился по хорошему табаку. Мой кончился еще в Залесье, а в Орше разжиться не удалось. Там торговали такой дрянью, что мысль о здоровом образе жизни приходила на ум немедля.

– Как дочка? – поинтересовался Семен.

– Оставил в Залесье, – ответил я. – Война его не затронула, остается надеяться, что все будет хорошо. Я ее на прощание даже не поцеловал: уходили затемно и спешке, не хотел будить.

– Ну, дай Бог! – кивнул он. – Завидую я тебе, Платон! Ты и без того удачливый, а тут самого Бонапарта завалил. За такое тебя государь непременно возвысит. Глядишь, полковым командиром станешь.

Я внимательно посмотрел на него. Похоже, Семен переживает за свое место. Для него взлететь с ротного до командира полка за полгода – невероятная карьера. До сих пор не привык и опасается, что сместят, а вместо него поставят другого – например, того же Руцкого. Резон в этих страхах есть. В войну командиров на должности ставили, не особо разбираясь – из тех, кто попадался под руку, в мирное время могут пересмотреть и найти более «достойного». Из тех, кто возле начальства трется. Чего тут гадать, если даже Давыдова после войны чморили, как могли. То сообщали, что генеральский чин ему присвоен по ошибке, и он остается полковником, то отправляли гусара командовать драгунами и егерями. И это героя Отечественной войны! Кончилось тем, что Денис Васильевич написал царю резкое письмо, заявив, что отказывается встать во главе конно-егерской бригады, потому как не хочет лишиться усов – егерям они не положены. Ждал опалы, но царь смилостивился, а может, побоялся так поступить с героем, и Денис Васильевич получил под начало гусарский полк.

– Нет, Семен! – сказал я. – Полковым командиром не хочу, для меня и батальона много. Я ведь лекарь. Вот закончится война – и подам в отставку. Найду дочке хорошую мать, женюсь и стану лечить людей. У меня это получается лучше, чем воевать.

– Не скажи! – возразил Семен. – Воюешь ты отменно. Ну, как знаешь. Хорошо тебе – ремеслу обучен, в заграничном университете учился. Я же полуграмотная тетеря, кроме уставов ничего не ведаю. Без армии никак.

– А как же деревенька с крестьянами? – подколол я. – Ты, вроде, о ней мечтал.

– Тогда я в ротных ходил и першпективы не видел, – вздохнул он. – Полковой командир – другое дело.

В местных реалиях так. Полк здесь – самостоятельная боевая единица со своей кассой, к слову, в которую командир может запускать руку. Воровать Семен, конечно, не станет – не тот человек, а вот сэкономить, чтобы и солдаты не в обиде, и у самого нос в табаке, сумеет. Рядовым солдатом службу начинал, все ступени прошел, армейский быт до мелочей знает.

– Как думаешь, с французами замиримся? – спросил Спешнев.

– Должны, – кивнул я. – С чего им теперь воевать? Бонапарт мертв, в Париже неразбериха – наверняка думают, кем заменить. Какое дело им до России и Европы? Тем более что огребли от нас по самое не балуйся.

– Вот и славно, – закончил разговор Семен. – Я буду командовать полком, ты – лечить людей, каждый на своем месте будем приносить пользу Отечеству.

Я ушел от него в отличном настроении. Все идет – лучше не придумаешь. Ага! Хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Убедиться в этом предстояло скоро. Но это я забежал вперед…

Через неделю после нашего пребывания в Минске Неверовский приказал построить полк. От офицеров штаба дивизии я знал, что из Петербурга в корпус пришел пакет, и предполагается раздача наград, потому велел ротным вывести на построение батальон в наилучшем виде, а сам проконтролировал процесс. Эту неделю мы потратили не зря. Офицеры и солдаты получили новые мундиры вместо истрепанных. Рядовым и унтерам пошили из сукна, выданного интендантами, офицерам – из купленного у маркитантов и торговцев: деньги в артельной кассе имелись. В назначенный день ровные шпалеры полка встали на площади. Гордо реяли знамена, радостно пела начищенная до блеска медь оркестра, барабанщики били палочками по туго натянутой телячьей коже.

– Славные егеря! – начал речь Неверовский. – Ваш полк с начала кампании прошел долгий и героический путь. Вы отважно бились с неприятелем на всем его протяжении – от западной границы до Бородино и Тарутино, и обратно – от Малого Ярославца и Смоленска. Именно вам довелось уничтожить приведшего на русские земли свои полчища узурпатора. Этот великий подвиг останется в веках. Император всероссийский Александр Павлович оценил его по достоинству и повелел за великие заслуги перед Отечеством перевести 42-й полк в гвардию, даровав ему при этом новое знамя, серебряные трубы с надписью: «За храбрость» и наименование «Лейб-гвардии Белорусский егерский полк».

Не фига себе! Это мы сейчас в чинах на две ступени прыгнули. Я глянул на лица офицеров – вид у всех обалдевший. Капитан Руцкий теперь равен армейскому подполковнику. А Семен, интересно? Чина подполковника в гвардии нет.

– Командиру полка, Спешневу Семену Павловичу, пожалован чин полковника по гвардии, – как бы ответил на мой вопрос Неверовский.

На полковников разница в чинах между офицерами пехоты и гвардии не распространяется, но все равно почетно.

– Одновременно государь пожаловал прапорщиками по гвардии следующих нижних чинов, – Неверовский зачитал список.

Бинго! Мои унтера все попали. Теперь будут приравнены к пехотным поручикам. Потапович и мои ротные – к штабс-капитанам.

– Офицеры первого батальона полка, отличившиеся при уничтожении Бонапарта и последовавшего затем боя с неприятелем, в коем последний был уничтожен, пожалованы орденами Святого Георгия четвертого класса и тысячью рублей ассигнациями каждому, – продолжил командир корпуса. – Унтер-офицеры – ста рублями, рядовые – десятью. Всем нижним чинам полка новые мундиры велено построить за счет казны.

Зря, выходит, старались с пошивом. Ничего, не пропадут.

– Поздравляю, гвардейцы! – закончил Неверовский.

– Ур-р-а! – завопил полк. Я тоже кричал – от души.

Потом был торжественный проход мимо начальства, после чего командир корпуса повелел мне через адъютанта предстать пред его очи, что я и сделал, лихо отдав честь и отрапортовав.

– Вашего имени, господин капитан, нет в списке удостоенных орденов и денежных выплат, – сообщил Неверовский и добавил, увидев удивление на моем лице: – Государь пожелал наградить вас лично. Так что получайте бумаги в штабе дивизии, проездные деньги и отправляйтесь в Вильно – государь теперь там. Вам ясно, господин капитан гвардии?

– Так точно, ваше превосходительство! – вытянулся я.

– Завидую вам, Платон Сергеевич, – улыбнулся генерал. – В Вильно съезжается двор: фрейлины, дамы света. После того, как вас обласкает государь, окажетесь в центре их внимания. Не посрамите чести корпуса! – он шутливо погрозил мне пальцем.

– Не посрамлю, ваше превосходительство! – заверил я. – Осаду и атаку проведу по всем правилам воинского искусства.

Неверовский с Паскевичем и окружавшие их офицеры засмеялись.

– На всякий случай возьмите с собой вещи, – посоветовал генерал. – Не хочу загадывать, но есть такое чувство, что вас ждет новое назначение. Не припомню, чтобы прежде обер-офицера вызывал к себе для награждения лично государь. Полагаю, у него есть на вас какие-то виды. Прощайте, Платон Сергеевич, и не поминайте лихом!

Он протянул мне руку, которую я незамедлительно пожал. Следом – Паскевичу и другим офицерам. Они трясли мне руку и желали удачи.

Назавтра, прихватив денщика, я отправился в Вильно.

В моем времени дорога от Минска до Вильнюса занимала три-четыре часа на поезде или на машине, и это с учетом времени, потраченного на прохождение границы. Мы же добирались четыре дня. Дорогу забили обозы. В Минске находились самые крупные магазины французской армии, их захватили нетронутыми, и вот теперь провиант и фураж развозили к местам дислокации частей. Кушать-то все хотят. Очень правильная логистика. Когда еще обозы из центральной России придут, да и плечо доставки в разы больше, а тут нужное рядом. Спасибо тебе, Бонапарт, за наши сытые желудки!

Мы то обгоняли медленные обозные караваны, то уступали дорогу марширующим колоннам – короче, едва тащились. Хорошо, что отправились верхом, взяв с собой вьючных лошадей – на санях пришлось бы совсем кисло. Регулярные пассажирские перевозки между российскими городами еще не восстановились. Ночевали большей частью в крестьянских избах, а то и вовсе – на соломе или на сене в сараях. Не страшно, в лесу было хуже.

Времени подумать хватало, и я вспоминал все случившееся со мной после переноса в 1812 год. Перебирал в памяти события и встречи, разговоры с людьми, с коими сошелся в этом времени. Иногда досадовал, порой смеялся, иной раз удивлялся самому себе. Как вышло, что простой фельдшер скорой помощи сумел не только выжить, но и найти свое место в чужом для него мире, и даже занять в нем высокое положение? Пришел к выводу: потому что действовал, как привык в скорой. Там рефлексировать некогда, счет идет на секунды. О будущем не загадывал – в Вильно скажут. Сомневаюсь, что вызвали, чтобы законопатить в Сибирь. Дадут плюшек, возможно, новое назначение – скажем, в ту же Свиту царя. Соглашаться? Почему бы и нет? За собственные заслуги, чай, место – не хлопотами любовницы приобретено. И репутация другая: не какой-то лекарь по мозолям, а победитель Бонапарта. Кавалер орденов Святого Георгия четвертого и третьего класса. Последний, к слову, не у всех генералов имеется.

Провожали меня в полку тепло. Офицеры расстарались и сумели снарядить меня для встречи с царем. Мундиры гвардии и пехоты отличаются. Мой обзавелся золотым шитьем на воротнике и обшлажных клапанах, причем сделали это за ночь, пока спал. В придачу шла подбитая волчьим мехом шинель с пелериной, офицерская шляпа с султаном из петушиных перьев и золотой петличкой, кивер с кокардой в виде двуглавого орла вместо гренадки. Шляпу носят вне строя, кивер – наоборот. Где только раздобыли все это в захолустном Минске[68]? И ведь новое, не ношенное. Офицеры батальона купили форму в складчину и слышать не захотели о возмещении расходов.

– Не обижайте, Платон Сергеевич! – выразил общее мнение Синицын. – Благодаря вам мы в чинах выросли, ордена получим, да и деньги есть – опять-таки вашим тщанием. Представьте нас, как должно, перед государем. Вы первый от нашего полка, кого он увидит.

Оставалось только сердечно поблагодарить. А вот Спешнев на пирушке выглядел нерадостно.

– Что такое, Семен? – спросил я его наедине. – Не рад полковничьему чину?

– Так ведь гвардия! – вздохнул он. – У них расходы на мундиры и прочее – никакого жалованья не хватит. Не случайно там помещики или их дети служат. У меня же ни кола, ни двора, – он расстроенно махнул рукой.

Я почесал в затылке. Вот тебе и царская милость! Кому радость, а кому – и беда.

– Не грусти! – сказал, подумав. – Кончится война, напиши царю. Гвардейскому полковнику это можно. Пожалуйся на скудость, попроси в кормление имение из казны или денег.

– Думаешь, даст? – засомневался Семен.

– За спрос не бьют, – успокоил я. – Отказать герою не кузяво. Вельможи не стесняются просить, а ты кровь за Отчизну проливал. Не забудь, кстати, в письме о том помянуть. Выбери подходящий момент, лучше всего после заключения мира – и дерзай! Государь будет в хорошем настроении – полагаю, не откажет.

– Ну, и голова у тебя, Платон! – воскликнул повеселевший Семен. – Сам бы не додумался.

– Это ты при дворе не бывал, – хмыкнул я. – Там быстро научили бы. Только и знают, что у государя клянчить.

Офицеры проводили меня до заставы на выезде из города. Попрощались, обнялись, мы с Пахомом сели в седла и направились в Вильно. В своем времени я бывал в нем, и ожидал увидеть если не знакомую столицу независимой Литвы, то ее уютный центр с костелами, дворцами знати и прочими красивыми зданиями. Нет, они никуда не делись, но Вильно встретил нас занесенными снегом улицами, бредущими по ним людьми в лохмотьях и валяющимися у стен домов мертвецами.

– Что тут творится? – спросил я будочника, указав на идущий навстречу обоз из повозок, груженных трупами. Вели его солдаты в форме артиллеристов[69].

– Чума! – коротко ответил он.

Твою мать! Запамятовал. Французы, покидая Вильно, оставили здесь десятки тысяч больных чумой солдат и офицеров. Большинство из них умерли. Поскольку хоронить в мерзлой земле затруднительно, да еще в таком количестве, трупы вывозили за город, где складывали в штабеля до потепления. Повезло с командировкой!

Не мудрствуя лукаво, я направился к дворцу генерал-губернатора. Где ж еще мог остановиться царь? Дворец по нынешним временам огромный, места много. Выглядел он, конечно, не так нарядно, как Президентский в моем времени, но силуэты построек узнаваемы. На площади перед дворцом горели костры, у них грелись караульные. При виде нас они сняли ружья с плеч, но целиться не стали – обозначили намерения.

– Кто такие? – спросил подошедший к нам гвардейский унтер-офицер.

– Командир первого батальона Лейб-гвардии Белорусского егерского полка капитан Руцкий с денщиком. Прибыл по повелению его императорского величества.

– Лейб-гвардии Белорусский? – удивился унтер. – Не слыхал о таком.

– Образован неделю назад указом государя. Позови кого-нибудь из офицеров.

– Ждите здесь, – сказал унтер и направился в кордегардию[70]. Обратно вернулся с молоденьким офицером. При виде его я спешился.

– Гвардии подпоручик Пущин, – поднес офицер руку к киверу. – Лейб-гвардии Московский полк. С кем имею честь?

Я представился, достал из сумки сопроводительную бумагу и протянул ему. Он взял и пробежал глазами.

– Никаких указаний на ваш счет, господин капитан, я не получал, – сказал, покончив с чтением. – Потому пропустить не могу, да еще с лошадьми, – он улыбнулся. – Не желаете ли подождать в кордегардии? Отогреетесь в тепле. Я тем временем схожу и справлюсь у начальства.

– Благодарю, господин подпоручик, – кивнул я. – Моему денщику место найдется? Оба намерзлись.

– Раз он тоже гвардеец… – пожал плечами Пущин. – Следуйте за мной.

Мы подошли к зданию с колоннами, примыкавшему к дворцу слева. Выскочивший из дверей солдат принял у меня повод лошади, и они вместе с Пахомом отправились куда-то устраивать коней. Мы же с Пущиным вошли внутрь. Подпоручик отвел меня в комнату, где на стульях за столом сидели двое юных прапорщиков. Завидев нас, они вскочили.

– Вольно, – махнул им рукой Пущин. – Гвардии капитан, – слово «гвардии» он выделил интонацией, – побудет здесь, пока я справлюсь о нем у начальства. Раздевайтесь, господин капитан, – сказал, повернувшись ко мне. – Ждите. Я постараюсь скоро.

Он повернулся и вышел. Я снял шляпу и примостил ее на стоявшую справа от порога вешалку. Затем расстегнул пуговицы и стащил шинель, повесив ее рядом. Повернулся к прапорщикам. Они, не сговариваясь, уставились на крест на моей шее.

– Ого! – не сдержал восклицание один из них. – Георгий третьего класса! Простите, господин капитан, – добавил, смутившись.

– Ничего, господин прапорщик, – улыбнулся я. – Понимаю ваше удивление. Такой орден у обер-офицера – редкость.

– Позвольте отрекомендоваться! – вскочил восклицавший: – Князь Голицын Александр Петрович.

– Граф Толстой Петр Аркадьевич[71], – встал второй.

– Капитан гвардии Руцкий Платон Сергеевич, – кивнул я. – Командир батальона Лейб-гвардии Белорусского егерского полка.

– Не слыхал о таком, – удивился Голицын. Толстой кивнул.

– Преобразован указом государя из сорок второго егерского, – пояснил я, проходя к столу и размещаясь на свободном стуле. – В знак великих заслуг перед Отечеством. Присаживайтесь, господа.

– И чем вы отличились? – поинтересовался Голицын, в свою очередь опускаясь на стул.

– Убили Бонапарта.

– Так это вы? – выпучил глаза Толстой.

– А еще отстояли Малый Ярославец, – добавил я. – Одним батальоном против корпуса. Не позволили французам навести переправы до подхода наших войск. За то государь и пожаловал мне орден, – я коснулся креста на шее. – Георгий четвертого класса у меня к тому времени уже имелся. Получил за Бородино.

У прапорщиков отвисли челюсти. Вот так, мальчишки! Это вам не титулами козырять.

– Расскажите, господин капитан! – выдохнул Голицын.

– О чем? – поинтересовался я. – О сражении под Смоленском и в самом городе? Или о битве под Бородино, где стояли на Семеновских флешах? Жаркое было дело. Или об уже упомянутом Малом Ярославце? О диверсиях нашего летучего отряда на пути к Смоленску? Мы тогда лишили неприятеля пятидесяти орудий. Я полгода в непрерывных боях и сражениях, видел и испытал многое.

Прапорщики переглянулись.

– Про Бонапарта! – решительно сказал Толстой.

– Что там рассказывать? – пожал я плечами. – Встали в засаду у дороги, дождались кортежа Бонапарта и выпалили из пушек и ружей. Тут узурпатору и конец пришел. Забрали его мертвое тело и отвезли в Оршу.

– И все? – удивился Голицын. – Неприятель так просто позволил?

– Нет, конечно, – кивнул я. – Пришлось пострелять немного. После погоню за нами отрядили – полк кавалерии. Мы его пушками и ружейным огнем встретили. Правда, пришлось трудно. Повезло, что казаки на помощь подошли. Так что я теперь перед вами, а французов, полагаю, уже снежком замело.

– Вы немногословны, господин капитан, – вздохнул Голицын, – как и наш подпоручик. Николай Николаевич, в отличие от нас, успел повоевать. Дрался под Бородино, был ранен в ногу, получил золотую шпагу с надписью: «За храбрость». Но рассказывает о сем мало.

Дверь в комнату отворилась, и вошел Пущин. Прапорщики вновь вскочили.

– Сидите, господа! – махнул им подпоручик и сказал мне: – Разузнал о вас, господин капитан. Сегодня не примут, его величество занят. Велели приходить завтра к семи часам вечера. Светлейший князь Кутузов дает бал в честь дня рождения государя, вы приглашены. Бал начнется в восемь, вот до него и примут.

– Благодарю, господин подпоручик, – кивнул я и встал. – Не подскажете, где тут можно найти квартиру или снять комнату?

– С этим трудно, – покачал головой Пущин. – В городе много войск, да еще из Петербурга понаехали, – он сморщился. – Гостиницы и постоялые дворы переполнены, за квартиры просят немыслимые деньги. Разве что в зачумленных домах, но я бы не рекомендовал.

Самой собой. Не хватало еще подцепить заразу. Чума в этом времени не лечится.

– Что же делать? – расстроился я. – Не в поле же ночевать?

– Если не боитесь тесноты, могу предложить разделить со мной комнату, – сказал Пущин. – Она невелика, но весьма уютная и теплая. Для меня честь приютить человека, убившего Бонапарта.

Ага, уже знает.

– Благодарю, – кивнул я. – Непременно воспользуюсь. Кстати, господа, предлагаю без чинов. Меня зовут Платон Сергеевич.

– Николай Николаевич, – улыбнулся Пущин.

– Каковы наши действия, Николай Николаевич?

– В шесть часов нас сменит караул Лейб-гвардии гренадерского полка, – сказал Пущин. – Охранять государя – великая честь, поэтому меняемся. До этого времени можно подождать здесь. Я прикажу подать чаю.

– У меня есть бренди, окорок, французские консервы, – поспешил я. – А вот хлеба нет, только сухари.

– Найдем, – улыбнулся Пущин и глянул на Толстого.

– Распоряжусь! – сказал тот, вскакивая.

– Прикажите заодно прислать моего денщика, – попросил я…

Посидели славно. Гвардейцы оказались нормальными людьми. То, что прапора передо мной титулами козыряли, так этот от смущения – за душой-то больше ничего нет. Весть о том, что в кордегардии гостит офицер, убивший Бонапарта, чудным образом разнеслась по дворцу, и через час в нашей комнате было не продохнуть. Набежали незнакомые офицеры, они представлялись, жали мне руку и просили поведать подробности. Стол ломился от бутылок и яств, которых нанесли. Кушанья, как я понял, были из дворцовой кухни – наверное, кто-то из гостей имел к ней доступ. Ели и пили стоя, разместиться сидя не было возможности. У меня от такого пренебрежения к дисциплине на лоб глаза лезли. Офицеры караула (!) пьянствуют во время несения службы! Никого это, однако, не смущало, а я благоразумно промолчал – не мое дело.

Устав повторять одно и то же (при этом услыхавшие мой рассказ офицеры не уходили, оставаясь в комнате – новых подробностей, что ли, ждали?) я предложил спеть. Этому удивились, но согласились. Пахом принес гитару.

– Героям Отечественной войны посвящается! – объявил я и тронул струны.

Летом этого года я пел эту песню в Смоленске, посвятив ее тогда героям Фридланда и Прейсиш-Эйлау. Теперь пришло настоящее время.

Я закончил петь, поставил гитару и достал часы.

– Без четверти шесть, господа. Кажется, вам, Николай Николаевич, пора на смену караула?

Офицеры поняли намек и стали расходиться. Спустя полчаса мы с Пущиным шли к его дому. Пешком. Лошади у подпоручика не оказалось, и я топал рядом из солидарности, ведя на поводу Каурку.

– У вас сегодня появилось много друзей, – сказал поручик. – Скажу честно: у нас не любят офицеров, которые перевелись в гвардию, не служив в ней изначально. У вас несколько иной случай, но все равно: новый полк, прежде бывший обычным егерским. Но теперь, когда вас узнали близко, никто слова худого не скажет.

– Все это хорошо, – вздохнул я. – Но где мне раздобыть бальный мундир? Все эти кюлоты, белые чулки, туфли? На полях сражений, сами понимаете, было не до танцев. Не подскажете?

– Даже не пытайтесь! – покрутил головой он. – Это Вильно, а не Петербург. Во-первых, отыскать практически невозможно. Во-вторых, коли и найдете, никаких денег не хватит купить. Дороговизна страшная[73].

М-да, пир во время чумы.

– Идите в сапогах, – продолжил Пущин. – Государь примет вас до бала. Вы из Действующей армии прибыли, а не из Петербурга. Танцевать не обязательно. К тому же сомневаюсь, что вас внесли в бальные карты, – засмеялся он. – У меня замечательная квартирная хозяйка, полька. Летом они радостно встречали Бонапарта, а сейчас в страхе не знают, как угодить. Она приведет в порядок ваш мундир, начистит сапоги, пострижет волосы. Будете выглядеть, как должно гвардейскому офицеру.

– Благодарю, Николай Николаевич! – сказал я. – Что бы без вас делал?

– Пустое! – махнул он рукой. – Любой на моем месте предложил бы такие услуги брату-гвардейцу.

За недели, которые Лейб-гвардии гренадерский полк потратил на путь от Малого Ярославца к Смоленску и далее к Орше и Вильно, Серж Болхов пришел в крайность. Постоянные марши, холод, ночевки у костров под открытым небом, грубая пища… Все это было непривычно обитателю петербургских салонов и бесило невероятно. Расчет отличиться в сражении и вернуть офицерский чин не оправдался. Лейб-гвардии гренадерский полк не участвовал в боях под Вязьмой и Красным – до него не дошло дело. Поэтому Серж просто шагал, таща на плечах тяжелое ружье и ранец, страдая от морозов и скудного питания. Даже офицеры на протяжении похода не ели досыта, что уж говорить о солдатах. Объективно говоря, роптать Болхову было не на что. Офицеры с сочувствием отнеслись к разжалованному князю, хотя запрет шефа полка принимать его в свой круг[74] соблюдали неукоснительно. Правда, командир роты наказал солдатской артели, в которую определили Сержа, взять Болхова под опеку. Он не ходил в караулы, не готовил пищу, за его одеждой следили, на ночлеге выделяли лучшее место. Серж принимал это как должное – он ведь князь! Ему все обязаны по праву происхождения. Но и в таких условиях изнемог.

Когда полк пришел в Вильно, Серж попросил ротного поставить его в караул во дворце губернатора.

– Зачем это вам, Сергей Николаевич? – удивился капитан.

– Хочу увидеть государя. Он должен меня вспомнить. Глядишь – и помилует, – объяснил Серж.

– Может получиться, – кивнул ротный. – Хорошо, будет вам караул. Только не вздумайте заговорить с государем. У меня будут неприятности.

– Обещаю! – заверил Серж.

Исполнять данное слово он не собирался. Состоя в Свите царя, Серж прекрасно знал, что караульных гвардейцев при дворе воспринимают как нечто вроде мебели. В лучшем случае скользнут взглядом. Ему нужно обратить на себя внимание, и он это сделает. Ну, а там… Если государь проявит милость, ротному ничего не грозит. Если нет, Сержу все равно – жизнь его кончена. Тянуть далее солдатчину он не собирался. Смерть избавит его от мук. Подобно азартному игроку, коим он и являлся, Серж решил поставить все на одну карту. Далее – как судьба распорядится.

Солдаты помогли Сержу собраться в последний караул. Вычистили ему мундир, надраили сапоги, кокарду и пряжки. Болхов с ними щедро расплатился. Зачем беречь деньги? Став офицером, он их раздобудет, ну, а если нет… Тогда они вовсе ни к чему. Накануне вечером, заплатив рубль (цены в Вильно ужасали), он сумел помыться в бане, где его заодно постригли и побрили. Свежее белье, одеколон… Серж прекрасно знал, насколько государь строг к внешнему виду людей в мундирах, поэтому сделал все, чтобы произвести на него благоприятное впечатление.

Командир роты сдержал слово: Сержа с напарником определили в караул у приемной губернатора. Тот уступил свой кабинет, как и весь дворец, царю, поэтому возможность увидеть государя у Болхова была. Серж занял место справа от двери и принялся ждать. В приемную постоянно заходили и выходили люди: военные, статские, чиновники. На Болхова и его напарника не обращали внимания – деталь интерьера. Они, в свою очередь, стояли спокойно, не реагируя даже на генералов – ружья «на караул» гвардейцам положено брать только при виде царя. Разглядеть его не трудно: коридор у приемной ярко освещали люстры с горевшими в них свечами.

Прошло около часа, когда по лестнице поднялись два офицера. Они направились к приемной. Один из них нес на плече адъютантский аксельбант, и его Болхов не знал, а вот лицо второго показалось князю знакомым. Офицеры приблизились, и Серж разглядел спутника адъютанта. Руцкий! Тот самый, из-за которого сломалась его жизнь. Мизерабль, отнявший у него невесту (Серж, ничтоже сумняшеся, считал графиню Орлову-Чесменскую таковой) и сумевший расправиться с нанятыми им убийцами. Что, в конечном счете, ввергло князя в юдоль, в коей он пребывал ныне. Руцкий приблизился, и Серж разглядел на нем гвардейский мундир, горжет капитана и крест Святого Георгия на шейной ленте. Высоко взлетел подлец! Болхов едва удержался от желания ткнуть мизерабля штыком. Не сейчас… Нужно дождаться государя.

Адъютант и Руцкий прошли мимо Болхова, не обратив на того внимания. Мизерабль даже не посмотрел в его сторону. Ничего, придет время, и Серж утолит свою ненависть. Сейчас главное другое. Словно отвечая желанию Болхова, судьба, наконец, смилостивилась и послала желанную встречу – в конце коридора показался царь. Он шел в сопровождении высокого человека в красном мундире. Оба – в бальных мундирах, то есть в кюлотах, белых чулках и туфлях. Болхов узнал спутника царя – видел его при дворе. Граф Кэткарт, британский посланник[75]. Следом поспешал Кутузов в таком же бальном мундире. Царь с послом приблизились, и Серж понял: пора! Прислонив ружье к стене, он бухнулся на колени.

– Ваше императорское величество! Помилуйте!

Серж выпалил это по-французски. Царь, не ожидавший такого от солдата, испуганно отшатнулся.

– Что это значит? – по-французски спросил посланник, посмотрев на Александра. – Чего хочет этот солдат?

– Ваше императорское величество! – поспешил Серж. – Я князь Болхов, в прошлом майор гвардии, офицер Свиты вашего величества. Высочайшим указом разжалован в рядовые и направлен в Действующую армию. Прошел маршем от Малого Ярославца до Вильно, ночевал на снегу у костров под открытым небом, претерпел морозы и нужду. Желал отличиться в сражении, но случай не представился. Помилуйте, ваше императорское величество! Изнемог в походе, сил нету более терпеть!

– Как посмел! – рявкнул на князя выскочивший из-за спины Александра Кутузов. – Или вас в полку не учили, как должно вести себя в карауле? Извините, государь, – повернулся он к царю. – Я с этим разберусь.

– Извольте, Михаил Илларионович! – кивнул Александр. – Чего себе позволяют! И это гвардейцы… Идемте, граф!

– Встань, князь! – велел Кутузов после того, как царь с послом скрылись за дверью приемной. Болхов подчинился. – Дурак ты, – вздохнул он, когда Серж с ружьем в руках занял прежнее место. – Нашел время просить! Показал перед посланником, что с воинской дисциплиной у нас скверно. Теперь жди грозы. Ладно, попрошу государя, чтобы не наказывал строго.

Сказав это, светлейший прошел в приемную. Серж стоял опустошенный. Все рухнуло. Как уже не раз бывало, его карта оказалась бита. Эполеты не вернуть, более того – предстоит испытать новые унижения. Нет уж! Терпеть их Серж не станет. Пусть он проиграл, но зато свершится его месть. Рано или поздно Руцкий выйдет из приемной…

В назначенное время, чистый и расфранченный, я прибыл во дворец. Пущин сдержал слово: его хозяйка, пани Катажина, хлопотала надо мной, как курица над цыпленком. Мне согрели воды помыться, подстригли отросшие волосы. Пахом выбрил мои щеки и подбородок до синевы. Мундир вычистили и отгладили, сапоги надраили до зеркального блеска. Заодно привели в порядок денщика, которого я решил взять с собой. Подождет с лошадьми, пока буду у царя. Пущин заверил, что Пахома приютят в кордегардии: хоть там и новый караул, но денщика гвардейского офицера, да еще приглашенного к царю, за дверь не выставят.

Утром нас с Пущиным угостили чаем с булками, после полудня подали сытный обед – словом, жизнь заиграла красками. Во дворец к назначенному времени я прибыл в прекрасном настроении. Пришлось, правда, обождать, пока обо мне доложат, и начальство распорядится, но это привычно. За мной в прихожую спустился адъютант, я оставил в гардеробе шинель, и мы поднялись по лестнице на второй этаж к кабинету губернатора. В просторной приемной находились многочисленные офицеры и чиновники в мундирах, мое появление не вызвало у них интереса. Я и сам его не желал, поэтому примостился в уголке, ожидая, когда позовут. Скоро понял, что царя в кабинете нет. Никого туда не вызывали, никто не входил и не выходил в роскошную дверь, да и поведение ожидавших приема показывало, что в кабинет они не стремятся.

Царь появился ровно в семь. Его сопровождал неизвестный мне вельможа в красном военном мундире. Англичанин? Скорее всего. Наверняка, посол. При виде государя офицеры в приемной вытянулись во фрунт, чиновники и штатские склонились в поклоне.

– Бонжур, господа! – сказал Александр по-французски и обвел взглядом ожидавших приема. Остановил его на мне. – А вот и Руцкий! Заждались мы вас, капитан.

– Здравия желаю, ваше императорское величество! – поспешил я. – Извините, что задержался. Дороги в ужасном состоянии, да еще эти обозы. Провиант из Минска везут.

– Нужное дело! – кивнул царь. – Заходите в кабинет! Раз мы вас долго ждали, то примем первым.

Как-то угрожающе звучит. Настроение у царя, похоже, неважное. Это кто ж его испортил? Тем временем в приемную вошел Кутузов. Царь вместе с ним и англичанином направились в кабинет, я устремился следом.

– Мы внимательно прочитали ваше донесение, капитан, – начал Александр после того, как я притворил за собой дверь и встал за порогом. – Скажите, Бонапарта нельзя было захватить в плен?

– Не вышло, ваше императорское величество, – покаялся я. – Кортеж двигался слишком быстро. Мы целили в коней, но выстрел пушки пришелся на экипаж.

– Жаль! – вздохнул Александр.

– Думаю, вы излишне строги к этому офицеру, ваше императорское величество, – неожиданно заступился за меня англичанин. – Из его донесения следует, что он напал на конвой Бонапарта, имея двести солдат против полутысячи французов. При этом сумел их рассеять и вывезти мертвого узурпатора. Французы устроили за ним погоню, но капитан отважно вступил с ними в бой и одержал победу.

Хм! Откуда англичанин знает о моем донесении? Дали почитать? Хотя, чему я удивляюсь? У царя нет тайн от союзника.

– Капитану помогли казаки, – подключился Кутузов.

– С ними или без них, но офицер и его люди бились как львы, – парировал англичанин. – Что касается смерти узурпатора, то ни я, ни кто другой в Британии не будет из-за этого скорбеть. Злодей получил по заслугам. На сей счет я отправил депешу принцу-регенту[76]. Полагаю, он ее уже получил, и Британия ликует. В письме я ходатайствовал перед его высочеством и парламентом о награждении отличивших при нападении на кортеж узурпатора русских офицеров, особенно – капитана Руцкого. Сам же из имеющихся в моем распоряжении сумм выдам ему тысячу фунтов. Думаю, парламент утвердит эти траты, – британец улыбнулся.

Это ж сколько будет в рублях? Точно не помню, но более двадцати[77] тысяч. Ни фига себе!

– Погодите, граф! – улыбнувшись, запротестовал Александр. – Платон Сергеевич – подданный русского императора. Право наградить его первым принадлежит мне.

– Извините, ваше императорское величество! – поклонился англичанин.

– Итак, – посмотрел на меня царь. – За подвиги, совершенные во славу русского оружия, жалую вас, Платон Сергеевич, майором гвардии. Этот чин был упразднен, но я решил воротить, поскольку за капитаном в гвардейских полках сразу следовал полковник. Майор гвардии равен подполковнику по армии. А еще жалую золотую шпагу с надписью: «За храбрость».

– Служу престолу и Отечеству! – вытянулся я.

– Не спешите! – погрозил мне пальцем Александр. – Вдобавок, за заслуги перед троном получите пятьдесят тысяч рублей из казны.

Он довольно глянул на англичанина: дескать, видал? Мы щедрее.

– Благодарю, ваше императорское величество! – поклонился я.

– Награды вручат в зале перед гостями, дабы все видели и слышали, как мы чествуем героев Отечества. Кстати, майор, – он перевел взгляд на мои сапоги. – Почему обуты не для бала?

– Не смог найти в Вильно кюлоты, чулки и туфли, – повинился я. – Простите, ваше величество!

– Ладно, – махнул он рукой. – Герою не обязательно. А теперь расскажите подробно, как проходил тот бой. Донесение ваше мы прочитали не раз, перевели его на французский для посланников, но хочется знать подробнее.

Да за пятьдесят тысяч я вам роман сочиню! С дарственной надписью… Вам надо героев? Их есть у меня. «Остапа понесло», как писали классики. Вот пушкари и егеря выпалили по кортежу Наполеона. Вот капитан Руцкий резво мчится к карете узурпатора, лихо раздавая по пути удары палашом. Вот он вытаскивает из экипажа мертвого Бонапарта и живого камердинера, швыряет их в сани и скачет обратно. Следом устремляются десятки озверевших шеволежеров. У них длинные пики и острые сабли. Но не тут-то было! Капитан Руцкий достает из кобуры пистолеты и, управляя лошадью коленями, стреляет с двух рук. Бах – и ближний преследователь выпадает из седла, бах – падает в снег второй. Я с трудом заставил себя не продолжить стрельбу – у меня же кремневые пистолеты, а не револьверы. Значит, стрелять закончил, взялся за палаш…

Александр слушал, приоткрыв рот. Я заметил ироничный взгляд Кутузова и недоверие в глазах британца.

– Что делали в это время ваши егеря? – спросил граф, когда я на миг смолк.

– Стреляли по шеволежерам! – не моргнув глазом, ответил я. – Если б не они, не отбился бы. Егеря в моем батальоне меткие. Что стрелки? Когда французская кавалерия прижала нас к лесу, за оружие взялись даже нестроевые. Вот мой денщик Пахом. Он не только лихо вывез мертвого Бонапарта и его камердинера, но, когда французы насели, схватил пику и заколол ею нескольких кавалеристов неприятеля.

– Денщик? – удивился Александр. – Неужели?

– Спросите его сами, ваше императорское величество. Он в кордегардии меня дожидается.

– И спрошу, – кивнул царь. Он взял колокольчик со стола и позвонил. – Сходите в кордегардию, – велел заглянувшему адъютанту, – и приведите сюда денщика капи… майора Руцкого. Как его зовут? – спросил меня.

– Рядовой Пахом Курицын.

– Вот этого Курицына и приведите, – улыбнулся Александр.

Адъютант убежал. Пока он ходил, царь отвел Кутузова к столу, и они о чем-то заговорили вполголоса. Англичанин же подошел ко мне и, в свою очередь, взяв под локоток, отвел дальше.

– Мы с вами не знакомы, господин майор, – начал он, ласково улыбнувшись, – поэтому представлюсь. Посол его величества короля Британии при русском дворе, первый граф Кэткарт. Хочу спросить вот о чем. Ваше военное министерство любезно передало мне образцы ружейных пуль, которые летят дальше обычных и уверенно поражают противника на дистанции в двести-триста ярдов. Говорят, вы их придумали.

Вот же суки! Слили секретную информацию. Хотя, чему удивляться? С англичанами мы сейчас крепко дружим. Они помогают нам вооружением, материалами и деньгами. На восстановление сгоревшей Москвы выделили двести тысяч фунтов. Получается что-то вроде ленд-лиза периода Второй мировой войны. Ладно, воевать с ними не скоро, к тому времени они на штуцера перейдут.

– Это так, ваше сиятельство.

– А еще говорят, – оживился посол, – что вы придумали пули, которыми можно заряжать штуцера так же быстро, как и обычные ружья.

И это знает? Хотя, чему тут удивляться? При Кутузове обретался британский представитель генерал Вильсон. Следил, чтобы русские выполняли союзнические обязательства, то есть воевали за английские интересы. Лез в управление войсками, писал царю доносы на Михаила Илларионовича, ну, и шпионил, само собой.

– Есть такое, ваше сиятельство. Только у этих пуль большой недостаток: нарезы в стволе скоро забиваются свинцом, после чего стрелять новыми пулями бесполезно – кувыркаются в полете.

– Как скоро начинают? – не отстал нагличанин.

– Где-то после пятого-шестого выстрела. После чего штуцер нужно долго чистить специальным инструментом.

На самом деле, где-то после тридцатого выстрела. Но зачем это знать послу?

– Это плохо, – вздохнул Кэткарт. – Но я все же хотел бы взглянуть на пули.

– К сожалению, с собой нет. Не на войну ехал.

– Вы можете прислать их мне?

– Как только, так сразу, – пообещал я.

Британец удивленно посмотрел на меня, видимо, не уловив смысла русского выражения в переводе на французский. В этот момент дверь в кабинет распахнулась, и вошли адъютант с Пахомом. При виде столь высокого начальства денщик застыл у порога, как соляной столб, забыв поприветствовать царя. Александр нахмурился.

– Простите, ваше императорское величество, – сказал я по-русски. – Мой денщик никогда не видел вас вблизи, потому онемел. Это от почтения. Для него вы вроде живого бога.

Морщины на лбу царя разгладились.

– Подойди ближе, солдат! – сказал ласково.

Пахом деревянной походкой сделал несколько шагов навстречу и, сообразив наконец, выпалил:

– Здравия желаю вашему ампираторскому величеству!

– Прямо оглушил! – засмеялся царь. – Молодец! – сказал, перестав улыбаться. – Мундир новый и отлично сидит, сапоги блестят. Бравый гвардеец, хоть и не строевой. Скажи, Курицын, это ты мертвого Бонапарта от дороги вез?

– Так точно, ваше ампираторское величество!

– А что делал в это время майор Руцкий?

– С нехристями бился. Один его даже саблей по спине приложил. Штуцер порубил, но до тела не достал.

– Вот как? Капитан этого не поведал. Скромный. Говорят, ты и сам с французами сражался?

– Точно так, ваше ампираторское величество, – кивнул Пахом. Похоже, освоился. – Они нас к лесу прижали, наседали крепко. Я схватил пику и стал их колоть.

– Много заколол? – поинтересовался Александр.

– Не считал, ваше ампираторское величество, но с пяток наберется, – ловко соврал Пахом. Надо же! Хотя, чему удивляюсь? С кем поведешься… – А пусть не лезут! – добавил лихо.

Царь захохотал. Кутузов и я его поддержали. Один англичанин смотрел недоуменно. Русский надо учить, первый граф Кэткарт! Отсмеявшись, царь подошел к столу, открыл стоявшую на нем шкатулку и достал из нее знак Военного ордена и банкноту.

– Держи! – протянул Пахому, подойдя к нему. – Жалую тебя за храбрость Георгиевским крестом и ста рублями.

– Рад стараться, ваше ампираторское величество! – рявкнул Пахом, приняв награды.

– Иди, солдат! Служи престолу и Отечеству.

Пахом повернулся и, неумело печатая шаг, вышел из кабинета.

– Пойдем и мы, – сказал царь по-французски. – Гости ждут. Объяви, что приема сегодня больше не будет, – приказал адъютанту. – Завтра.

Тот поклонился и скрылся за дверью.

– С вашего разрешения, государь, я пойду вперед, – торопливо сказал Кутузов. – Мне надобно распорядиться. А вы погодите чуток.

Он скорым шагом вышел из кабинета. Понятно. Александра ждет торжественная встреча. К его ногам будут метать взятые у французов знамена и орлы. Навалят огромную кучу.

– Что тут было? – поинтересовался англичанин. – Кто этот солдат?

Я объяснил.

– О! – сказал Кэткарт. – Передайте ему это от меня.

Он протянул мне золотую монету. Я взял: тяжелая. Соверен. Ну, будет сегодня радость у Пахома! Напьется в хлам.

– Идемте, граф! – сказал Александр. – Пора. Майор, сопроводите нас!

Мы вышли из кабинета. Через расступившуюся толпу в приемной проследовали в коридор и направились к лестнице.

– А-а-а! – раздался позади крик.

Я оглянулся. Выставив перед собой ружье со штыком, на нас мчался гвардеец с безумными глазами. Твою мать! Уже совсем близко… Мысли вылетели из головы, остались только рефлексы. Шаг в сторону, уклониться… Бок обожгла боль. Попал, сука! Удар сжатыми в кулак костяшками пальцев в горло придурка. Хруст ломаемой трахеи…

С громким стуком на паркет упало ружье. Следом повалился на спину гвардеец. Засучил ногами, схватившись за горло. Лицо его посинело, но я узнал скотину – Болхов! Вот же сука! Не унялся…

Князь еще раз дернул ногами и затих. Готов. Мир вокруг закачался и стал сужаться. Откуда-то со стороны, словно через стену, доносились голоса:

– Что тут происходит?!..

– Майор Руцкий только что спас вам жизнь, ваше императорское величество. Негодяй намеревался вас убить…

– Меня?!..

– Разумеется. Солдат просил у вас милости, но не получил ее. Затаил злобу и решил отомстить.

– Арестовать преступника!..

– Не выйдет, ваше императорское величество – майор сломал ему горло. Замечательный удар! Хотя жаль: негодяя следовало четвертовать…

– Что с Руцким, граф? На нем лица нет…

– Солдат угодил в него штыком, ваше императорское величество. Похоже, пропорол бок. У майора мундир в крови…

– Эй, кто-нибудь! Найдите Виллие!..

Это было последним, что я слышал. Мир перестал качаться и исчез.

Не было ни тоннеля, ни света в его конце, ни двух ангелов, ожидающих душу новопреставленного раба Божия. Кстати, почему их там двое? Не знаю. Я вообще не умирал – просто потерял сознание. То ли от болевого шока, то ли от потери крови.

Очнулся от зверской боли в боку. Ощущение было таким, будто кто-то выдирает из меня ребро. Открыл глаза – передо мной была стена. Я лежал на правом боку – похоже, на кушетке. Кто-то, невидимый, крепко держал меня за плечи, а другой стоял за спиной и занимался ребром. Бок снова обожгло болью, и я вскрикнул.

– Терпите, Платон Сергеевич! – сказали позади, и я узнал характерный акцент Виллие. – Вы же лекарь. Нам часто приходится причинять людям боль, потому следует самим подавать им пример. Закончу – дам вам лауданум.

– Благодарю, Яков Васильевич, – выдавил я. – Что там у меня?

– Ничего страшного, – буркнул Виллие. – Штык скользнул по ребру и распорол мускулюс[78]. Нутро не задето. Крови вытекло много, выглядит ужасно, но на деле пустяк. Рана чистая. Если не загноится, заживет быстро.

– Только не толкайте в нее корпию! – попросил я. – Зашейте шелковой ниткой и наложите повязку.

– Думаете, будет лучше? – засомневался по-прежнему не видимый мной Виллие.

– Уверен.

– Как скажете. Придется подождать, пока найдут иголку с нужной ниткой. Пока просто забинтую, чтобы остановить кровь.

Меня приподняли, Виллие ловко наложил на рану тугую повязку, после чего уложили на спину. Я приподнял голову. Незнакомая комната, довольно большая. Окно занавешено шторами, возле кушетки стоит шандал со свечами. Возле него обнаружились Виллие и Пахом – это денщик держал меня за плечи. В отдалении стояло несколько человек – судя по одежде, лакеи. На Виллие – кожаный фартук, под ним – бальный мундир. Руки у Якова Васильевича в крови. У ног – раскрытая кожаная сумка, похоже – с инструментами.

– Постоянно с собой вожу, – объяснил Виллие, заметив мой взгляд, устремленный на сумку. – На таких балах всякое бывает, вот и вы сподобились. Надо же! – он покачал головой. – Кто бы мог подумать? Безумец в карауле. На государя руку поднял!

Сильно сомневаюсь, что Болхов собирался убить царя, но спорить не стану.

– Благодарю, Яков Васильевич!

– Пустяк! – махнул он рукой. – Можно подумать, вы не помогли бы на моем месте. А, вот и игла с ниткой! – оживился он при виде спешащего к нему лакея.

– Смочите ее в спирте, – попросил я.

– Знаю! – буркнул он. – Ваша метода держать инструмент в спирте перед операцией уже применяется в армии. Крепко помогает – раны загнивают куда реже. А пока будет мокнуть, накапаю вам лауданум.

Словом, меня зашили. То ли лауданум помог, то ли я притерпелся к боли, но выдержал без стонов, только иногда стреляло в ране так, что сердито шипел. Закончив, Виллие помыл руки в поднесенном лакеем тазике, вытер их полотенцем и снял с себя фартук.

– С удовольствием поговорил бы, Платон Сергеевич – давно не виделись, но государь приказал: как закончу, немедля доложить в вашем состоянии. Отдыхайте!

Он ушел. Ко мне подошли лакеи и, взяв под мышки и за ноги, перенесли в другую комнату, где раздели и уложили в кровать – видимо, получили такое указание. После чего ушли, а Пахом остался.

– Крепко спужался, ваше высокоблагородие, – сказал он, подтащив к кровати стул и усаживаясь на него. – В кордегардии сидел, тут вбегает гвардеец и кричит: «На царя покушались! Убили майора Руцкого!». У меня аж заледенело внутрях. Кинулся сюда, а вы на полу в непритомности, а из живота кровь текет. Хорошо, что этот генерал прибежал и вами занялся. Я таперича от вас не отойду.

– Хорошо… – пробормотал я, проваливаясь в сон.

Пробудили меня шум и говор голосов. Открыв глаза, с удивлением увидел на стуле перед собой вместо Пахома царя. За его спиной толпились придворные, среди которых я узнал Кутузова и Виллие.

– Как себя чувствуете, Платон Сергеевич? – спросил Александр, заметив, что я открыл глаза. – Мы тут закончили бал и решили вас навестить.

– Благодарю, ваше императорское величество, – ответил я. – Яков Васильевич говорит, что поправлюсь.

– Это мне надо вас благодарить, Платон Сергеевич, – покачал головой царь. – Если бы не вы… Подумать только: гвардеец покусился на помазанника Божьего! Презрел присягу и честь дворянина!

Как будто в этом что-то необычное. Твоего дедушку, царское величество, кокнули гвардейцы. Отца – тоже. Ладно, молчим.

– Этого подлеца еще в Петербурге следовало забить в кандалы и отправить в каторгу, – сердито продолжил царь. – Но нашлись ходатаи. Ничего, я с ними разберусь, – пообещал он зловеще. – Теперь о вас, Платон Сергеевич. Никто не смеет упрекнуть меня в неблагодарности. За великую услугу трону, оказанную сегодня, возвожу вас в графское Российской империи достоинство вместе с нисходящим потомством.

Ох, ни фига себе!

– И еще, – добавил он. – В полк вы не вернетесь. Такой офицер, как вы, нужен подле трона. Зачисляю вас в свою Свиту.

– Благодарю, ваше императорское величество, – сказал я. – Могу я попросить?

– Если о возвращении в армию, то лучше помолчите! – нахмурился царь.

– Нет, ваше императорское величество, – поспешил я. – Для меня честь служить вам. Дело личное.

– Какое? – заинтересовался он.

– У меня есть дочь, рожденная вне брака. Ее мать, французская дворянка Аврора Дюбуа, недавно умерла. Девочка осталась сиротой. Я отвез ее в имение графини Хрениной, попросив присмотреть за дитем до окончания войны. Она ведь маленькая, всего три годика. У Мари никого нет, кроме меня, да и я круглый сирота. Проявите милость, ваше императорское величество, позвольте записать ее законной дочерью.

– Хм! – улыбнулся царь. – Чего, чего, а этого не ожидал… А вы шалун, граф! – он шутливо погрозил мне пальцем. Придворные за его спиной заулыбались. – Хорошо! – кивнул он. – У меня нет причины отказать вам в такой малости – тем более, сейчас. Хотя, будь у вас сын, подумал бы. Распоряжусь. Поправляйтесь, граф!

Он встал и вышел, следом потянулись придворные. Кутузов, оставшись в одиночестве, подошел и сел на стул.

– Примите и мою благодарность, Платон Сергеевич, – сказал хмуро. – По моей вине все произошло. Следовало снять этого негодяя с поста, а я пожалел. Эх! – вздохнул он.

– Не переживайте, ваша светлость! – поспешил я. – Такое не угадаешь. В конце концов, все для всех кончилось хорошо, исключая Болхова, конечно. Но туда ему и дорога. Как ваше здоровье? Помогает ли питье, которое вам прописал?

– Чуток легче, – кивнул он, – но сердце все равно щемит.

– Пусть ставят пиявок.

– Что? – удивился он.

– Полагаю, в аптеках найдутся. А ежели нет, не составит труда наловить в любом пруду. Пиявки высасывают порченую кровь из человека.

Именно так говорят в этом времени. Умер от нетяжкой раны – кровь порченая.

– Как их ставить? – заинтересовался Кутузов.

– Для начала пяток на грудь. Дать им присосаться и подождать, пока отвалятся сами. Повторить через три дня. Ежели заметного улучшения не наступит, ставьте уже десяток – и так два месяца подряд, после чего перерыв. Не забывайте после процедуры смазывать ранки спиртом.

– Благодарю, Платон Сергеевич! – кивнул он.

– И еще, ваша светлость. Уговорите государя не наказывать гвардейцев за Болхова. Нельзя из-за паршивой овцы…

– Уже имел беседу, – сказал Кутузов. – Государь поначалу был очень сердит, но потом смилостивился. Полк отстранили от несения службы во дворце, командир роты, в которой служил князь, разжалован в рядовые, но временно. Через год чин вернут, а то и раньше, если отличится. Большой души вы человек, Платон Сергеевич! Сами ранены, а о других хлопочете. Не забуду.

Он кивнул и вышел, а я снова уснул. Следующим утром меня навестил Виллие, осмотрел рану, сменил повязку и стал расспрашивать про пиявок – видимо, Кутузов поделился. Я слил ему рецепт, рассказав, от чего пиявки помогают, и Виллие ушел довольный. Наибольший интерес у него вызвали мигрени – ну, так многие дамы света от них страдают. Попьют теперь из них кровушки… Следом меня навестил чиновник канцелярии императора, выспросил про Мари, тут же настрочил от моего имени прошение государю, которое я подписал. Чиновник ушел, пообещав к вечеру принести нужный документ. Вот и славно! Будет у меня законная дочь и наследница – графиня Мария Платоновна Руцкая. Думал я, как Мари легализовать, а тут само вышло. Болхов – сука, конечно, но подвернулся вовремя. За такое можно и с дыркой в боку смириться.

После чиновника потоком пошли визитеры – засвидетельствовать почтение спасителю государя. Министров я еще принял – о как! – остальных велел Пахому не пускать, сославшись на плохое самочувствие. Меня и вправду лихорадило, ощущалась слабость – обычное дело после ранения. Бок ныл, но не дергал – слава Богу! Не хватало нагноения. Виллие наложил поверх шва бальзам моего имени – проверим его действие на себе. Пахом помог мне совершить утренний туалет, лакеи накормили завтраком – булками с чаем, пообещав в полдень принести куриный бульон и паштет. После чего я снова уснул.

Пробудился от легкого поглаживания по щеке. Открыв глаза, я с изумлением увидел склонившуюся надо мной графиню Орлову-Чесменскую.

– Анна? – спросил, не веря глазам.

– Я, – улыбнулась она и присела на стул. – Здравствуй, Платон!

– Здравствуйте, Анна Алексеевна.

– Что так холодно? – фыркнула она. – Сердишься на меня?

– Нет, – качнул я головой. – Просто удивлен. Как ты здесь очутилась?

– Сопровождаю государыню, – пожала она плечами.

– Елизавета Алексеевна здесь?

– Как и весь двор. Кстати, – улыбнулась Анна. – Государыня беременна. Помог твой календарь.

Ну, царь, ну, орел! Притащить беременную жену в зачумленный город!

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Анна.

– Терпимо.

– Твой денщик говорит всем, что ты плох, и никого не пускает, – улыбнулась Анна, – но мне разрешил. Сказала, что пришла по поручению государыни справиться о твоем здоровье. Она сама хотела, но я отговорила. В ее состоянии вредно волноваться.

А танцевать на балу можно?

– Я мундир, который ты у меня оставил, привезла, – продолжила щебетать Анна. – Как знала, что тебя встречу. Принесут. Там только золотую ленту на воротник и обшлага пришить – и готов. Твой-то испорчен. Надо же! – она покачала головой. – Опять в том же месте, и опять штыком. Вот и не верь после этого в Божий промысел! Только в этот раз еще и кровь пролил. Бедненький! – она вновь погладила меня по щеке и улыбнулась: – И колючий.

– Спасибо, – поблагодарил я.

Некоторое время мы молчали.

– Вспоминал меня? – спросила она внезапно.

– Нет.

– Все же сердишься.

– Не в том дело, – вздохнул я. – После возвращения в армию постоянно в боях. Кровь, смерть, гибель товарищей. Не до сердечных дел было.

– Забыл, значит! – она всхлипнула.

Вот только слез мне не хватало! Я погладил ее по руке.

– Не плачь, Аннушка! Ты хорошая. Красивая, добрая, ласковая. Сотни мужчин мечтают сделать тебя счастливой. И какие! Генералы, вельможи…

– Но не ты!

– Мы слишком разные. Ты фрейлина, а я всего лишь солдат.

– Не лги! – покачала она головой. – Победитель Бонапарта, граф, майор гвардии, кавалер орденов Святого Георгия, офицер Свиты императора. Любая знатная семья в России почтет за счастье составить тебе партию. Может, ты уже нашел себе женщину? – спросила ревниво.

– Да, – кивнул я.

– Кого? Я ее знаю? – подобралась она.

– Нет.

– Как ее зовут?

– Мари. Графиня Мария Платоновна Руцкая.

– Ты о дочери? – догадалась Анна. – И что с того? Думаешь, не смогу стать ей доброй матерью? Ошибаешься! Я ее непременно полюблю.

– Не знаю, Аннушка, – вздохнул я. – Извини, но не хочу сейчас это обсуждать. Не в том состоянии. Голова кружится, бок болит. Позже поговорим. Как-нибудь.

– Поправляйся! – она встала и, наклонившись, поцеловала меня в щеку. – Я люблю тебя, Платон! Каждый день вспоминала. Знай это!

Она повернулась и вышла. И вот что теперь делать? Анна не угомонится, она такая. Пожалуется государыне, и та решит, что это отличная идея – сочетать браком свою фрейлину и геройского майора. Вдует в уши царю, тот распорядится – и получай, Платон, на шею хомут! Не хочу! Дело даже не в том, что не люблю Анну.

– Любовь быстро проходит, – сказал мне как-то знакомый врач, с которым я поделился сердечными переживаниями – под водочку разговор шел. – Потому и распадаются браки, заключенные по страстной любви. Вот она минула, и что в остатке? Чужие люди с разными интересами, – он закусил соленым огурчиком и продолжил: – А вот если в семье царит понимание и есть общая цель – брак устоит. Вот мы с Аллой оба медики. Если задержусь на работе и приду поздно, пилить не станет – сама такая. Я, в свою очередь, пока она на дежурстве, и ужин приготовлю, и квартиру уберу, и уроки у детей проверю. Никакой страстной любви между нами давно нет, зато уважение присутствует. Так и живем. Счастливо, между прочим.

Я эти слова запомнил. Жену-медика здесь, конечно, не найти – нету их, а вот родственную душу поискать стоит. Анна под этот критерий никак не подпадает. Двор, высший свет, приемы, балы – вот что у нее на уме. Мне же это все ни на что не упало. Не семья у нас будет, а Аустерлиц и Бородино в одном флаконе. И еще. Анна – самая завидная невеста России, на ее руку десятки претендентов. После брака станут врагами. Хватит с меня Болхова… Подумав, я попросил Пахома разыскать чиновника, который помог мне составить прошение к царю. Когда тот пришел, спросил:

– Просветите, Кондратий Мефодьевич. Могу я рассчитывать на отпуск по ранению? Если да, к кому обратиться?

– К государю, – ответил тот без запинки. – Вы теперь офицер Свиты его величества. Вам помочь написать прошение?

– Будьте так любезны, – попросил я. – Извините, что утруждаю.

– Что вы, ваше сиятельство! – покачал он головой. – Для меня честь оказать услугу спасителю государя.

Назавтра ко мне явился царь собственной персоной в сопровождении придворных. Вручил награды: шпагу, деньги, грамоту о возведении в графское достоинство и прочие бумаги, в том числе отпускное свидетельство.

– Поправляйтесь, Платон Сергеевич! – пожелал на прощание. – Постарайтесь не задерживаться долго. Повидаетесь с дочкой, оправитесь от раны, и обратно. Мне понадобятся ваши знания о Франции. Михаил Илларионович вчера поведал, как ваши советы помогали ему в войне с покойным Бонапартом. Признаюсь, не удивлен. Помню, как вы в Петербурге предсказали скорое оставление неприятелем Москвы и его последующую гибель. Тогда никто этому не верил, да и я, признаться, но сбылось. В Париже сейчас неразбериха, и кто знает, что взбредет французам в голову? Добрый совет мне не помешает.

– Буду всенепременно, ваше императорское величество! – заверил я.

Зря Кутузов обо мне царю сказал. Понимаю, что отблагодарил из лучших побуждений, только вышло наоборот. Ну, какой из меня советник? Наполеон мертв, история пошла по другому пути, мои знания превратились в труху.

– Я распорядился, чтобы вас довезли должным образом, – сказал Александр. – В покойном экипаже, с конвоем из казаков. Пусть все видят, как мы чтим героев Отечества!

Я поблагодарил, и царь ушел. Следующим утром меня отнесли к утепленному возку на полозьях, загрузили внутрь, и мы тронулись.

В первый день нового года Хренина решила навестить дальние конюшни. Дни после возвращения в Залесье она провела деятельно. Побывала во всех своих деревнях, поговорила со старостами и, собрав крестьян, вручила отличившимся в обороне имения мужикам вольные. Других, воевавших с французами, освободила от податей. Накладно, конечно: за крестьян придется платить самой, но деньги у графини имелись. Неделю тому в Залесье заглянул интендант с обозом. Выяснилось, что он ищет не разоренные войной имения с целью закупки провианта и фуража для армии. Узнав, что, кроме хлеба и овса, графиня может предложить сало, бычков и лошадей, интендант прямо воспарил от восторга. Срядились быстро. Единственное условие, которое поставила Хренина – никаких расписок, только наличные. Спорить интендант не стал. Правда, в расписке, которую он поднес графине, сумма стояла несколько иная, чем он выложил за лошадей и припасы, но Хренина только усмехнулась – знакомое дело. Подписала без звука – все равно выгодно. Цены интендант предложил хорошие – выше, чем в Смоленске до войны. А туда еще везти надо. Интенданту графиня сбыла трофейных французских лошадей. Конюхи сочли их не годными на племя, крестьянам привередливые к корму «французы» не нравились. Хренина поменяла их на своих – к обоюдному удовольствию сторон. Мужики получили простых русских лошадок, а трофейных графиня сбыла по сто рублей за голову – крестьянская стоила куда меньше. А еще бычки, хлеб, сало, овес – за все вышло больше шести тысяч рублей. Небывалое дело – до войны таких доходов Залесье не приносило.

Конюшни ее порадовали. Лошади сытые, ухоженные, многие кобылы из тех, что принадлежали полякам, напавшим на ее имение летом, ходили жеребыми. Значит, ожидается приплод, а такую лошадку в армию не по сотне рублей, а за все двести сбыть можно. Графиня милостиво поговорила с конюхами, в том числе из пленных – поинтересовалась, нет ли у тех жалоб. Французы заверили, что никаких: их сытно кормят и не обижают. Хренина довела до них весть о смерти Бонапарта (интендант сообщил) и о близком окончании войны, французы воскликнули: «О-ля-ля!» и задумались. Хренина предложила им остаться в Залесье и работать за жалованье. Пообещала, если выберут в жены девок из ее крестьян, то отпустит тех на волю, дабы дети не росли крепостными[79]. Предложение она повторила и на русском, с удовольствием заметив, как загорелись глаза у крепостных конюхов. Теперь те из них, у кого есть незамужние дочки, приложат все усилия, чтобы окрутить французов. Всем охота, чтобы внуки стали вольными. Ну, а Хренина получит знающих конюхов.

В поездках ее сопровождала дочь. Одной в имении скучно, а тут какое-никакое, но развлечение. Хренину это радовало. Рано или поздно Груша унаследует Залесье, пусть приучается к хозяйству. Быть помещиком в России – труд. Он отвечает перед государством за крестьян и земли. Запустеют те от скверного управления, перестанешь платить подати за крестьян – и имение заберут в казну. Неизвестно, будет ли у графини зять, и какой из него хозяин выйдет, но пусть Груша учится.

Погода стояла солнечная, и они отправились в поездку в открытых санях. Свежий морозный воздух полезен для здоровья, особенно если на тебе шуба, меховая шапка и валенки. К дому мать с дочерью подъехали во второй половине дня и еще издалека заметили раскрытые ворота и какую-то суету возле них.

– Кто-то в гости пожаловал, – определила Хренина, привстав со скамьи.

В своей правоте графиня убедилась, въехав во двор. В стороне от крыльца стоял крытый возок, из которого уже выпрягли лошадей. У конюшен Хренина разглядела казаков, кормивших своих коней. «Это кого ж такого важного принесло?» – подумала она и почти немедля получила ответ.

– Его сиятельство Платон Сергеевич Руцкий приехали, – сообщил подбежавший к саням лакей. – Ранены оне-с.

– Ох! – выдохнула Груша, прижав руки к груди.

– Тяжко, что ли? – спросила графиня.

– Не сказать, чтоб очень, – покачал головой лакей. – В баню сами шли-с, денщик под руку поддерживал. После бани откушали и легли отдыхать в комнате для гостей. Попросили дочку к ним привести, и с тех пор там с нею.

Хренина переглянулась с дочерью.

– Я его навещу! – сказала Груша. – Прямо сейчас.

– Неловко незваной, – засомневалась графиня. – Отдыхает ведь.

– У него рана, – возразила дочь, – а я в лазарете офицеров лечила. Чем Платон Сергеевич хуже?

– Ладно, – согласилась Хренина, поняв, что Груша не отступится. – Только приведи себя в порядок. Вон, волосы растрепались. И лицо умой. Пусть он тебя красивой увидит.

Спустя четверть часа Груша с корзинкой в руке подошла к дверям комнаты для гостей. Замерла, прислушиваясь. Из-за двери доносился звонкий детский смех. Груша ощутила укол ревности – с ней Маша так не веселилась. Помедлив, она осторожно постучала в филенку. Ей не ответили, и Груша нажала на ручку. В комнате ее глазам предстала удивительная картина. Платон, укрытый до подмышек одеялом, лежал на кровати спиною к двери, а перед ним, под тем же одеялом, пряталась девочка. Причем так, что снаружи торчали ножки в вязаных чулочках.

– Где моя дочь? – громко спрашивал Платон по-французски. – Куда спряталась? Не могу найти. Ага, вот из-под одеяла чья-то ножка торчит! Это ее?

Он тронул маленькую ступню.

– Нон! – пискнули из-под одеяла, и ножка исчезла.

– Тогда эта!

– Нон!

Вторая ножка тоже исчезла.

– Где же Мари? – с деланой тревогой в голосе вопросил Платон.

– Здесь! – девочка сдернула одеяло с головы.

– Вот она! – радостно воскликнул Платон, подхватил Мари под мышки и поднял над собой, перед этим опрокинувшись на спину. Девочка радостно взвизгнула и заболтала в воздухе ножками. Весело смеясь, она завертела головкой и увидела Грушу.

– Тетя, – сказала, указав пальчиком.

Платон повернул голову, и Груша заметила, что он смутился.

– Здравствуйте, Аграфена Юрьевна! – сказал, усадив девочку на постель. – Воротились? Яков сказал, что вы с матушкой в отъезде.

– Воротились, – кивнула Груша и подошла ближе. – Здравствуйте, Платон Сергеевич! Мне нужно осмотреть вашу рану.

– А зачем вам на нее смотреть? – удивился он.

– Затем, что в Твери я три месяца подвизалась в лазарете, – объяснила Груша, решительно подтащив к кровати стул и водружая на него корзинку. – Лечила раненых офицеров. Сам начальник лазарета хвалил: мои подопечные выздоравливали скорее прочих. У меня и лекарский припас с собой. И не возражайте, Платон Сергеевич! В дороге рана могла загноиться.

– Изумлен, Аграфена Юрьевна, – покачал он головой. – Ладно, смотрите.

– Следует увести Машу. Не след ей на такое смотреть.

– Я с папа́! – закапризничала девочка.

– Пусть останется, – поддержал ее Платон. – Дети в ее летах не боятся крови. Им просто любопытно.

– Как скажете, – вздохнула Груша. Девочка помешает им объясниться, а она на это рассчитывала.

Платон тем временем отсадил Мари дальше, откинул край одеяла и задрал рубаху, после чего повернулся на бок. Груша осторожно размотала полотняный бинт и склонилась над раной.

– Больно? – спросила, ткнув пальцем возле шва.

– Чуток, – сказал он.

– А здесь? Здесь?.. Рана сухая и не гноится, – заключила, закончив обследование. – Хотя покраснение кожных покровов наблюдается. Придется полежать. Чем вас так? Саблей?

– Штыком, – ответил он.

– Сейчас я смажу шов бальзамом и наложу повязку, – сообщила Груша.

Внезапно в разговор вмешалась девочка.

– Папа́ бо? – спросила, указав пальчиком на рану.

– Да, милая, – ответил Платон. – Папе больно.

Мари погладила его по щеке, а затем поцеловала. Груша увидела, как из глаза Платона выкатилась слезинка и побежала по щеке.

– Простите, Аграфена Юрьевна, – сказал Платон, шмыгнув носом. – Не помню уж, когда меня жалели. Да еще дите…

«Какая у него нежная душа! – подумала Груша. – Вот не ожидала: через столько сражений прошел! Впору ожесточиться».

– Приподнимитесь! – попросила.

Закончив бинтовать, она сложила медицинский припас в корзинку.

– Присядьте, Аграфена Юрьевна! – попросил Платон. – Хочу на вас посмотреть. Полгода не виделись.

Груша поставила корзинку на пол и села на стул.

– Вы изменились, – сказал он минуту спустя. – Разительно. Летом прошлого года я видел барышню – очень милую, добрую и немножко восторженную. Сейчас же передо мной совершенно взрослая женщина, знающая, чего хочет.

– Это плохо? – спросила Груша.

– Что вы! – покачал он головой. – Нисколько. Наоборот. Рад видеть вас такой, хотя, признаюсь, не ожидал.

– Будет время привыкнуть, – сказала Груша. – Вы к нам надолго?

– До выздоровления, если не прогоните.

– Не обижайте, Платон Сергеевич! – возмутилась Груша. – Отказать в приюте раненому офицеру, Герою Отечества? За кого вы нас принимаете?

– Простите! – повинился Платон. – Ляпнул, не подумав. Позвольте ручки?

Груша протянула их. Он взял и стал поочередно целовать.

– Что вы делаете? – возразила она слабым голосом.

– Благодарю, – сказал он, отпуская ее руки. – За себя и офицеров, которых вы лечили. Самое малое, что могу сделать для вас.

«Ты можешь больше», – подумала Груша, но вслух этого не сказала. Сидела с покрасневшим лицом, не зная, как быть дальше. Он же смотрел на нее странным взором и тоже молчал.

– Пойду, – наконец, сказала она и встала. – Машу забираю – ей пора полдничать.

– Я хочу с папа́! – закапризничала девочка.

– Будут блины с медом и топленое молоко с пенкой, – вкрадчиво сказала Груша.

– Мед? – задумчиво повторила Мари. – Пенка́?

Она решительно перелезла через Платона, заставив того зашипеть от боли, и спрыгнула на пол.

– Идем! – сказала, протянув ручку Груше.

Та взяла ладошку девочки и повела ее к двери.

– Продала меня за мед и пенку, – пробурчал за спиной Платон, и Груша едва сдержалась, чтобы не рассмеяться.

За дверью ее встретила графиня – ждала в коридоре.

– Ну, как, объяснились? – спросила по-русски.

– Нет, – покачала головой Груша. – Только руки мне целовал.

Мать поджала губы.

– Сама поговорю! – сказала и решительно постучала в дверь.

Грушенька меня сразила – прямо в сердце. Нет, не ангельским личиком и гибким станом, как пишут местные пииты, хотя этого не отнять – все при ней. Пойти работать в лазарет! Здесь это, мягко говоря, не принято – время сестер милосердия еще не пришло. Могут покрутить пальцем у виска и объявить блаженной. Она же не испугалась молвы. И еще. Лазарет – это не розарий с его дивными ароматами. Воняет там, проще говоря, да еще как! Пот, кровь, гной, моча… Люди стонут и кричат. Чтобы лечить раненых в такой обстановке, нужно иметь в душе стержень – это вам не корпию в салонах щипать. М-да… Другую такую девушку поискать, и еще не факт, что найдешь. Подозреваю, от кого Груша подхватила страсть к медицине. На пути к Смоленску она наблюдала, как я лечу егерей, многое о том спрашивала. Я охотно отвечал – лучше о медицине болтать, чем о моем прошлом. Вот и загорелась… Подытожим. Надо брать, как говорила героиня популярного советского фильма. Вот только захочет ли? Я-то, конечно, герой – с дырочкой в левом боку[80], но кто знает, что у девушки на уме? Вдруг у нее жених имеется? Подцепить его в лазарете – проще простого. Пролетишь ты, Платон, как фанера над Парижем.

Внезапно я ощутил острый укол ревности. Это с чего? Вроде не питал к Грушеньке особых чувств, а тут прямо скрутило. Что происходит, блин? Влюбился? Прямо сейчас? Додумать я не успел. В дверь постучали, и в комнату решительной походкой вошла Хренина-старшая.

– Добрый день, Платон Сергеевич! – заявила она с порога и, пройдя к кровати, устроилась на стуле. – Пришла справиться о вашем здоровье.

– Здоровье мое не очень, – вздохнул я. – То лапы ломит, то хвост отваливается.

– Какие лапы, какой хвост? – изумилась она. – Вы о чем?

– Извините, Наталья Гавриловна, – поспешил я. – Пошутил. Вижу – неудачно. Рана моя заживает, Аграфена Юрьевна подтвердит.

– Ох, Платон! – покрутила она головой. – Что ты за человек? Слова не скажешь в простоте. Не будь раненым, так и треснула бы по лбу! И не смотри, что графиня – в простой семье росла.

Я виновато потупился.

– Нам нужно поговорить, – вздохнула Хренина.

– О чем? – спросил я.

– О Мари. Будет трудно признать ее законной дочерью. Требуется дозволение государя.

– Уже, – сказал я.

– Что «уже»? – нахмурилась Хренина.

– Не сочтите за труд, Наталья Гавриловна, подать мне это, – я указал на стоящую у стены сумку. – А то я неглиже.

Она хмыкнула, но встала и принесла мне сумку. Я порылся в ней, достал и протянул ей бумагу.

– Читайте!

– Божиею поспешествующею милостию, Мы, Александр Первый, Император и Самодержец Всероссийский… – забормотала она. – По прошению графа Платона Сергеевича Руцкого, за великие его заслуги перед престолом и Отечеством повелеваем: девицу Марию, 1809 года рождения, прижитую им вне брака от французской дворянки Авроры Дюбуа, считать законной дочерью означенного графа с внесением ее в надлежащем порядке в Бархатную книгу… Погоди! – воскликнула Хренина, подняв голову от грамоты. – О каком графе идет речь?

– Обо мне, – сказал я и протянул ей вторую грамоту. – Ознакомьтесь.

– Ты граф? – изумленно спросила она, прочитав текст. – Но как? Покойный Юрий Никитич три десятка лет верой и правдой Отечеству служил, пока титул пожаловали. Тебе-то за что?

– Повезло, – пожал я плечами. – Оказался в нужное время в нужном месте.

– Рассказывай! – потребовала она.

– На балу, который в Вильно давал светлейший князь Кутузов в честь дня рождения государя, на императора набросился обезумевший гвардеец с ружьем. Намеревался проткнуть штыком. Я закрыл Александра Павловича собой, там и получил рану, а гвардейца убил. За то и пожалован.

– Надо же! – покачала она головой. – А как ты на балу оказался?

– По приглашению государя.

– Простой капитан?

– Во-первых, не простой, во-вторых, не капитан. Перед вами, Наталья Гавриловна, майор гвардии, что равно подполковнику в армии, и офицер Свиты его императорского величества.

– Чем же так отличился?

– Мой летучий отряд убил Бонапарта.

– Слыхала, – кивнула графиня. – Но не знала, что это ты.

– Если быть точным, узурпатора застрелил знакомый вам Ефим Кухарев, выпалив в экипаж из пушки. Государь щедро наградил нас за сей подвиг. Мой полк стал гвардейским, а я, как уже слышали, получил чин майора и место в Свите. Еще Александр Павлович вручил мне золотую шпагу – вон в углу стоит, и вот это, – я достал из сумки перевязанную бечевкой толстую кипу ассигнаций. – Пятьдесят тысяч рублей. Тысячу фунтов пожаловал британский посланник, – поверх кипы легла пачка поменьше. – Это еще двадцать семь тысяч в русских рублях. Пятнадцать тысяч в векселях у вас на сохранении. Что скажете, Наталья Гавриловна? Гожусь я в женихи Аграфене Юрьевне?

– Ты и без них годился, – буркнула она. – А теперь… Такого жениха в любую семью примут. Экие деньжищи! Да еще титул и место при дворе. Впору спросить: годимся ли мы тебе?

– Мне никто не нужен, кроме Аграфены Юрьевны.

– Любишь, значит? – прищурилась она. – А что ж предложение не сделал? Заходила ведь.

– Побоялся, – признался я. – Дочь у меня. Как она к этому отнесется?

– Нашел, о чем горевать! – улыбнулась Хренина. – Эта маленькая француженка очаровала всех. Дворня ее на руках носит, норовит вкусненьким угостить. Груша в Машеньке души не чает, даже не скажу, кого больше любит: тебя или ее. Хочешь, позову дочку, и вы объяснитесь?

– Не сейчас, Наталья Гавриловна! – взмолился я. – На мне даже штанов нет.

– Ну, так надень! – хмыкнула она. – Мундир, ордена, шпагу – все, как надлежит. Груша это заслужила.

– Дайте мне четверть часа, – попросил я. – И велите кликнуть моего денщика…

Спустя означенное время я стоял у себя в комнате при полном параде: мундир – тот самый, от Анны, шпага на боку и орден на шее. Хоть сейчас на прием к царю. Только вот в боку колет, а на душе кошки скребут. Хренина сказала, что Груша меня любит, но так ли это? Откажет – стыда не оберусь. Хоть съезжай потом из Залесья…

В дверь постучали.

– Войдите! – сказал я.

В комнату вошла Груша. Следом явилась Глафира с Мари на руках. В ручке дочка сжимала завернутый в трубочку блин. Они-то зачем?

– Машенька пожелала вас угостить, – улыбнулась Груша и посмотрела на Глафиру. Та подошла ближе.

– Ня! – сказала Мари, протянув мне блин.

– Откусите чуток и похвалите, – шепнула подошедшая Груша.

Я послушно отщипнул зубами крошечный кусочек и закатил глаза:

– Ой, как вкусно! Спасибо, милая.

– Ня! – Мари протянула блин Груше.

Та поступила аналогично. Дочка осмотрела блин, убедилась, что тот практически не пострадал, и впилась в него зубками.

– Уложи ее! – велела Груша, горничная поклонилась и унесла девочку. – Мама́ сказала, что хотите говорить со мной, – обернулась ко мне Груша. – Зачем вы встали, Платон Сергеевич? И еще этот мундир…

– Так нужно, – ответил я и запнулся. С чего начать? Пока меня одевали, целую речь мысленно выстроил. Но тут дочка с этим блином… Все из головы вылетело.

– Дорогая Аграфена Юрьевна, – промямлил я. – Хотел сказать вам… – тут меня заклинило. А, будь, что будет! – Я люблю вас и прошу стать моей женой. Согласны ли вы?

– Да! – ответила она и всхлипнула.

– Что ты, милая? – я обнял ее. Она спрятала лицо у меня на груди. – Почему плачешь?

– Я так ждала этих слов, – пробормотала она. – Сотни раз в мечтах представляла. И вот ты сказал, но… – она вздохнула.

– Праздника не случилось? – догадался я. – Не было стихов, горячих объяснений?

– Да, – прошептала она.

– Услышишь. Я буду читать тебе стихи о любви, петь песни. Хочешь, прямо сейчас?

Она посмотрела на меня влажными глазами.

– Хочу, – сказала тихо.

– Садись и слушай.

Я снял перевязь со шпагой, отнес ее в угол и взял стоявшую там гитару. Устроился на кровати и пробежал пальцами по струнам.

Умели предки сочинять песни. Это вам не рэп и не Шнур с его матюками.

Допеть мне не дали – распахнулась дверь, и в комнату ворвалась Хренина.

– Что тут происходит? – спросила грозно.

– Мама́! – Груша вскочила со стула. – Платон Сергеевич сделал мне предложение, и я его приняла. А сейчас он поет мне.

– Поет он, – проворчала будущая теща. – А родительское благословение испросить? Яков! – крикнула в распахнутую дверь. – Неси икону!

Лакей появился тут же – наверняка ждал в коридоре. В руках он держал большую и явно тяжелую икону Богородицы в серебряном окладе. Хренина забрала ее и повернулась к нам.

– На колени!

Груша схватила меня за руку, и мы опустились на колени. В боку ощутимо кольнуло, я едва сдержал стон.

– Благословляю вас, дети!

Графиня грозно вознесла икону над моей головой. Я невольно зажмурился. Обошлось – не треснули. Перекрестили и заставили поцеловать – икону, а не тещу. После чего мать с дочерью обнялись и пустили слезу. Глафира внесла Машу, которую, как я понял, никто и не собирался укладывать. Дочь в свою очередь расцеловали – уже как члена семьи. Набежавшая дворня наперебой стала поздравлять Хрениных, вставая на колени и прикладываясь к ручкам старой и молодой барынь. Под раздачу попала и юная графиня Руцкая – ручки стали целовать и ей. Маша приняла это за новую игру, вырвалась у няньки и с радостным визгом стала носиться вокруг нас. Словом, было весело…

Свадьбу сыграли через неделю. Графиня торопилась: на Святки венчать нельзя, а потом Крещение и какие-то неподходящие дни[82]. Я в этом не разбираюсь, но Хренину поддержал – ко двору нужно вернуться женатым, иначе от Орловой не отбиться. И не только поэтому. Груша завладела моим сердцем, как пишут в романах. Такое случается. Вроде знаешь женщину давно, считаешь ее лишь знакомой и просто милой, и вдруг – раз, и понимаешь, как она тебе дорога. После объяснения мы с Грушей почти все время проводили вместе, я засыпал с мыслью, что завтра увижу ее снова, и просыпался радостным, потому что этот день наступил.

Несмотря на спешку и войну, все прошло как нельзя лучше. У Груши уже имелось подвенечное платье – сшили к несостоявшейся свадьбе с кавалергардом, о чем она мне смущенно сообщила. Спросив, не буду ли я тем обижен. Ответил, что мне на это фиолетово, то есть все равно. Обручальные кольца нам сделал ювелир из числа беженцев, осевших в Залесье из-за войны. Это французов сюда не пускали, а вот православных – охотно. В Залесье получили приют не только мещане, но и десятки крестьянских семей из разоренных селений, которые, как я понял, возвращаться не собирались. Во-первых, некуда, во-вторых, незачем. Приняли их радушно – кормят, поят, обещают дать землю, построить избу и дать скот. Барыня здесь добрая… Чувствую, что число податных душ в Залесье возрастет. Привечать беглых крестьян – преступление, но графиня сошлется на военные обстоятельства – в случае, если беглецов обнаружат. А за взятку чиновник скажет, что в глаза их не видел…

Ювелира французы обобрали до нитки, а вот инструмент не тронули – зачем он им? Я дал ему пару золотых наполеондоров[83] из трофеев и получил взамен кольца. Остатки золота пошли в уплату за работу. Нашлись необходимые жениху дру́жки и свидетели – дворяне из соседних имений. Принадлежащие им деревни французы разорили, а Хренина, узнав о том, ссудила несчастных деньгами, хлебом и скотом. Соседи не знали, как ее благодарить, поэтому с удовольствием согласились. К тому же побывать на свадьбе героя войны, офицера Свиты императора… По моей просьбе за свадебный стол усадили Егора и Пахома. Если в отношении первого вопросов не возникло – заслуги отставного унтер-офицера были хорошо известны в округе, то на денщика местные дворянчики поначалу косились. Но я рассказал им о приеме у царя – про то, как тот лично награждал Пахома, и косые взгляды сменились на уважительные. Не каждому дворянину удается даже увидеть императора, а тут пусть и простой солдат, но получил из рук его величества крест и деньги. Пахом, уловив это настроение, после чарки рассказал, как они с гвардии майором геройски прорвались к кортежу Бонапарта и вывезли труп узурпатора, а затем стойко отбивались от французов. Рассказ прерывался на очередную чарку, после которой число убитых нами супостатов росло, а сам Пахом, если и отставал в этом деле от его высокоблагородия, то ненамного. Его слушали, открыв рты. По рукам пошли золотая монета английского посла и сторублевая ассигнация. Последнюю гости брали в руки с благоговением – бумажки касался сам царь! Хрениной с трудом удалось остановить этот поток самовосхваления и вернуть свадьбу в нормальное русло.

А потом был медовый месяц. Здесь я в полной мере осознал, почему он так называется. В моем времени пары годами живут вместе, а когда, наконец, идут в ЗАГС, ничего нового в их жизни не происходит – оформили отношения, и только. Здесь же были робость и смущение новобрачной перед первой ночью, нежность мужа, не желавшего причинить ей боль, пробуждение у юной жены чувственности и страсти. Мы не разлучались и днем. Вместе завтракали, обедали, ужинали, катались на санях, навещали соседей. Компанию нам составляла Маша. Ей очень нравилось, что любимая тетя Груша́ неразлучна с дорогим папа́. Стоило нам присесть на диван, как дочка карабкалась на колени и пыталась устроиться между нами. Дети чувствуют любовь и хотят находиться в ее окружении. Еще Груша расспрашивала меня о медицине, причем интерес ее был столь велик, что по моему предложению в имении организовали прием больных. Их везли в Залесье даже издалека. По округе прошел слух, что явился лекарь, чуть ли не генерал, который по своей барской прихоти принимает бесплатно – вот и понеслось. Лекарств у нас, естественно, не имелось, но нередко грамотный совет помогает победить болезнь. Заваренная сухая малина при простуде, ивовая кора, цветки ромашки и прочие травки, которые не сложно найти – все это реально помогает. Я накладывал шины на сломанные конечности, вправлял вывихи, иссекал нарывы и фурункулы, высасывал через трубочку, сделанную из толстого гусиного пера, дифтерийные пленки в горлах детей. Дифтерит здесь лечить не умеют, это практически смертельная болезнь[84]. Высасывать пленки чрезвычайно опасно – можно заразиться самому, но у меня имелась прививка. Груше, к слову, делать это я категорически запретил, в остальном она мне деятельно помогала.

Счастье длилось недолго: на исходе февраля в Залесье прискакал гонец с пакетом. В нем был приказ: майору Руцкому, не мешкая, явиться ко двору императора в Варшаву. Из чего стало ясно: Заграничный поход русской армии все же начался…

Я расцеловал жену и дочь, взобрался на Каурку и в сопровождении Пахома и пары вьючных лошадей двинулся к месту новой службы. От гонца узнал последние вести. Даву удалось увести из России Старую гвардию и остатки Молодой, а также ополовиненный корпус Понятовского. Преследовать французов у русской армии не хватило сил: за время наступления от Тарутино до Березины она понесла существенные потери. Голод, холод и болезни косили и наши ряды. Пусть меньше, чем у французов, но чувствительно. В расстроенном состоянии пребывали армии Витгенштейна и Чичагова. Требовалась передышка, и Даву ею воспользовался. Он не повторил ошибки Богарне, которому в моем времени Наполеон, отъезжая в Париж, поручил оборону восточных рубежей империи. Тогда принц оставил в крепостях крупные гарнизоны в надежде, что они задержат продвижение русских. Вышло наоборот: летучие отряды нашей кавалерии легко перерезали пути снабжения французов, осадили крепости, и те одна за другой капитулировали. Франция потеряла десятки тысяч солдат и много орудий. В этот раз Богарне находится в русском плену, а в руках Даву оказался карт-бланш, которым он воспользовался – отвел гарнизоны крепостей за Эльбу, где встал в оборону, и стал наращивать силы. По приказу маршала взорвали мосты через реку и прикрыли артиллерией удобные для переправы места. Вместе с гарнизонами крепостей и подошедшим из Франции подкреплением под его началом оказалось около 100 тысяч солдат и офицеров.

В Париже тем временем произошли интересные события. Получив весть о смерти Наполеона, Сенат поначалу поступил по закону: объявил наследником малолетнего сына Бонапарта при регентстве старшего из братьев Наполеона – Жозефа. Это вызвало ропот парижан – Жозеф не пользовался популярностью. Король Испании, изгнанный собственными подданными, запойный пьяница и недалекий человек, он не мог, по мнению многих, возглавить империю в сложный момент. Недовольными оказались и другие братья Наполеона – им казалось, что с регентством они управятся лучше. Случился скандал, который едва не вылился в уличные столкновения. Почесав в затылках, сенаторы образовали Регентский Совет, включив в него всех Бонапартов – пусть сами разбираются, кто из них центровой.

В отличие от Наполеона, его братья умом не блистали и, придя к власти, принялись чудить. Они решили, что вполне смогут справиться с империей и после поражения в России. Регентский Совет Бонапартов сохранил континентальную блокаду Великобритании, утратив шанс вывести из войны опасного врага, продолжил войну в Испании и с Россией, отвергнув предложенный ею мир. Его условия были примерно такими же, как и в моем времени: уничтожение герцогства Варшавского и раздел его территорий между Россией, Пруссией и Австрией; восстановление Пруссии в размерах 1806 года, с возвратом ей Данцига и его окрестностей; роспуск Рейнского союза и восстановление независимости германских княжеств, в том числе Гамбурга и Любека. Франция должна уйти из Нидерландов (требование англичан), но сохраняла в своем составе части Германии, Италии и Швейцарии. Царское предложение, однако квартет Бонапартов его отверг. Ведь Луи Бонапарт терял королевство Нидерланды, а Жером – Вестфалию. Никак нельзя! Единственное, что Бонапарты сделали умного, так это назначили Даву главнокомандующим французской армией. Выбора, впрочем, не имелось – маршал был чрезвычайно популярен в Париже. То, что он сохранил остатки Великой армии, да еще укрепил ее ряды, оценили по достоинству. Даву даже предлагали ввести в Регентский совет, но тут Бонапарты встали стеной – делиться властью они не собирались.

Назревала кровопролитная война, что меня огорчило чрезвычайно. Я-то думал, что смерть Наполеона приведет к скорому миру. А вот фиг вам! Произошло, к слову, еще одно изменение в истории. Кутузов попросился в отставку и получил ее. В моем времени царь ему этого не позволил. Как только светлейший заводил речь об удалении на покой, император российский начинал обнимать и целовать фельдмаршала. Михаил Илларионович растроганно пускал слезу и сдавался. Не то чтобы Александр проникся любовью к Кутузову – просто понимал, что одно его имя вдохновляет войска. Когда в апреле 1813 года светлейший умер, об этом долго не объявляли в армии – боялись, что дух ее упадет. Это, кстати, и произошло. В этот раз у Александра имелся Багратион, не менее любимый и популярный в армии, а после победы под Красным занявший в глазах многих место рядом с Кутузовым. Петра Ивановича назначили главнокомандующим, но фактически им стал Александр – в этот раз он решил не оставлять армию. Не завидую я Багратиону.

Царь встретил меня прохладно.

– Вы не слишком спешили, граф! – сказал, выслушав мой доклад о прибытии. – А ведь я, помнится, просил не задерживаться.

– Виноват, ваше императорское величество, – поклонился я. – Но у меня есть смягчающее обстоятельство.

– Какое? – поднял бровь Александр.

– Женился.

– Вот как? – хмыкнул он. – А почему не спросили дозволения у меня? Офицер Свиты обязан.

– Простите, ваше императорское величество, – я принял покаянный вид. – Не подумал. Офицеры моего полка ранее одобрили сей брак. Избранница – дочь покойного графа и генерал-лейтенанта артиллерии в отставке Юрия Никитича Хренина.

– Ладно, – кивнул он, – но вы все же поспешили, граф. Мы нашли бы вам лучшую партию.

Ага, Орлова подсуетилась.

– Приступайте к службе, – продолжил Александр. – Сегодня состоится совет близких к трону лиц, будем обсуждать ситуацию в Европе. Мне интересно мнение человека, хорошо знающего французскую армию изнутри. Извольте присутствовать.

– Слушаюсь, ваше императорское величество, – поклонился я.

На постой меня определили в императорском дворце – не в самом, конечно, а в одном из его зданий, выделив небольшую комнату. Из чего я сделал вывод: у Александра на меня виды – хочет иметь под рукой. Ну да, вдруг очередной Болохов вздумает штыком пырнуть? Руцкий прикроет. Смех и грех. Столоваться, как тут говорят, мне определили с дворцовой кухни, что порадовало Пахома. И забот меньше, и вкусные куски со стола его высокоблагородия перепадут. Деньги опять-таки целее будут. Пахом, как и прежде, заведовал моей кассой, и каждая сэкономленная копейка воспринималась им как личный доход. Я тоже радовался. Проезжая улицами Варшавы, не раз ловил на себе ненавидящие взгляды. Милорадович занял Польшу стремительно и практически без боев, но поляки не смирились. Они и дальше не успокоятся. Так что ну его нах квартировать у какой-нибудь шляхтянки и есть в их ресторанах. Плеснут в суп крысиного яду – и прощай, граф!

Отдохнуть с дороги мне не дали. Лакей принес обед, а едва я успел перекусить, как явился посыльный от царя – совещание. У Александра явно подгорало. Меня ввели в небольшой зал, где от золотого шитья на мундирах зарябило в глазах. Блин, сплошь генералы! Поздоровавшись, я скромно отошел в уголок, откуда принялся рассматривать присутствующих. Узнал Багратиона, Милорадовича и Раевского, затем разглядел Аракчеева. Остальные незнакомы. А, нет, вон Толь о чем-то беседует с Багратионом. Среди военных мундиров выделялся один гость в статском платье – худощавый, с длинным носом, рожа явно нерусская. Кто это может быть? Нессельроде? Будущий бессменный министр иностранных дел на долгих тридцать лет? Александр в это время как раз приблизил его к себе в качестве советника по международным делам. Точно он, больше некому. Повезло мне влезть в этот компот!

На мое появление присутствующие не обратили внимания – подумаешь, какой-то майор. Только Толь, закончив говорить с Багратионом, подошел и дружески пожал руку.

– Вы здесь по приглашению государя? – спросил вполголоса.

– Так точно, ваше превосходительство! – вытянулся я.

– Без чинов, Платон Сергеевич, – улыбнулся он. – Добро пожаловать в наш клоб[85] советников. Который раз заседаем, но все не можем выработать нужное решение. Может, вы чего умного подскажете. Здесь…

Он не договорил – в зал вошел царь.

– Присаживайтесь, господа, – сказал, подходя к креслу. – Продолжим наше совещание.

Он сел, вслед ему стали занимать места в креслах остальные. Я примостился позади всех.

– Итак, – объявил Александр, – нам предстоит выработать способы продолжения войны. Вы знаете, что французская армия сосредоточилась на левом берегу Эльбы, удерживая переправы. Ее численность, по донесениям лазутчиков, составляет не менее ста тысяч человек при трехстах орудиях. Из Франции постоянно подходят подкрепления. К началу кампании силы неприятеля значительно возрастут. А наши, князь? – он посмотрел на Багратиона.

– В настоящее время в армии около восьмидесяти тысяч штыков и сабель, три сотни орудий, – доложил вскочивший Петр Иванович.

– Сидите, князь, – махнул рукой царь. – У нас приватное совещание. Как скоро сможем нарастить силы?

– Полагаю, к лету, – неуверенно ответил Багратион.

– Алексей Андреевич? – Александр посмотрел на Аракчеева.

– Князь прав, – подтвердил военный министр. – Раньше лета никак. По всем рекрутским депо разосланы приказы, там формируют маршевые колонны. Но пока дойдут, особенно издалека… Не сегодня-завтра дороги развезет – весна на дворе.

– Сколько сможем выставить к лету?

– От ста пятидесяти до двухсот тысяч, – ответил Аракчеев. – Неизвестно, сколько рекрутов отстанет дорогой, сколькие из них заболеют.

– То есть мы, в лучшем случае, сравняемся с французами, – грустно заключил царь.

– Побьем их, ваше императорское величество! – заверил Багратион.

– Не сомневаюсь в вашем воинском даровании, Петр Иванович, – вздохнул царь. – Как и в храбрости русских солдат и офицеров. Но я должен быть уверен в победе. На нас смотрит Европа.

– А что пруссаки? – спросил Аракчеев. – Собираются выставлять армию?

– Требуют отдать им герцогство Варшавское, – скривился царь. – Им мало Данцига с окружающими город землями. Без этого согласны только пропустить нашу армию через свои земли и обеспечить ее провиантом и фуражом.

– Неблагодарные! – послышались возгласы. – Мы спасли им королевство, которое Бонапарт собирался разделить… Дибич вместо того, чтобы разбить Йорка[86], заключил с ним соглашение…

– Тихо, господа! – повысил голос Александр, и голоса смолкли. – Я разделяю ваши чувства, но они помеха в большой политике. Жду ваших советов.

– Отправьте меня к Фридриху Вильгельму[87], – предложил Нессельроде. – Попытаюсь его уговорить.

– Это будет трудно, Карл Васильевич! – хмыкнул царь. – Моему царственному брату недостает решимости. У него нет уверенности ни в себе, ни в своем народе. Знаете что, господа? Давайте выслушаем мнение нового члена нашего совета. Я забыл его представить. Прошу любить и жаловать: граф Платон Сергеевич Руцкий, майор гвардии, офицер Свиты императора.

Я вскочил и раскланялся, поймав при этом несколько удивленных взглядов.

– Часть присутствующих с ним знакомы, другие наверняка слышали, – продолжил Александр. – Это батальон Платона Сергеевича расправился с Бонапартом. Однако здесь он по другой причине. Мало кто знает, что граф, будучи к тому принужден силой, служил в армии узурпатора, но, улучив удобный момент, сбежал в Россию, где поступил на военную службу в егерскую роту. У французов он обретался при маршале Викторе, убитом под Полоцком…

Хм! А вот этого я не знал. Что ж, одной проблемой меньше.

– Граф отлично осведомлен о нравах неприятеля и его методе ведения войны, благодаря чему неоднократно оказывал ценные услуги русскому командованию. Его очень хвалил светлейший князь Кутузов, – заключил Александр.

– Подтверждаю, – кивнул Толь. – Граф абсолютно точно предсказал оставление французами Москвы и их выдвижение к Малому Ярославцу. Сам во главе батальона не позволил неприятелю захватить город. Другие его советы оказались не менее полезны.

– Это граф предложил разбить неприятеля под Красным, безошибочно предсказав его выдвижение по Оршанской дороге, – подключился Багратион. – У меня не было возможности поблагодарить Платона Сергеевича ранее, делаю это сейчас.

– Как видите, господа, – заключил царь, – Руцкий не случайный человек в нашем собрании. Итак, Платон Сергеевич, ваше мнение насчет услышанного здесь?

– Прусская армия необходима, – сказал я. А то! Без пруссаков не случилось бы поражения Наполеона под Ватерлоо. Не подойди армия Блюхера, от Веллингтона только клочья полетели бы. – Не в обиду будет сказано князю Багратиону, но сами не справимся. Даву – лучший маршал покойного Бонапарта. До Красного не проиграл ни одного сражения. Он умен, решителен и жесток. Дисциплину в армии наводит, не боясь крови, за что получил прозвище «железного». Почитаем в войсках. Французы под его рукой будут биться до последнего – тем более, что сейчас они защищают свою Родину. Мы получим второе Бородино. Простите за дерзость, ваше величество, но если пруссаки хотят герцогство Варшавское, то надо отдать.

По залу пронесся ропот, царь нахмурился.

– Поясню, ваше императорское величество, – поспешил я. – В завершившейся кампании мне трижды пришлось иметь дело с поляками, да и ранее сталкивался с ними в Испании. Это храбрые и умелые бойцы, но не это главное – французы не хуже. Однако, в отличие от них, поляки люто ненавидят Россию и русских. Они никогда не простят нам раздела их державы. У каждого шляхтича в голове, словно надпись на камне, высечена мечта о Речи Посполитой от моря до моря. Что бы им ни предложили, даже царство в составе империи со своей конституцией, не смирятся. Мы получим земли с враждебным населением, постоянные заговоры и бунты, на подавление которых придется посылать армию. Зачем это России? Под свою руку следует брать православных – вот те будут верными подданными, но никак не католиков.

– Не соглашусь, – покачал головой Аракчеев. – В русской армии служат католики-поляки. Тот же Ожаровский, к примеру. Дерутся отважно.

– Сколько их, ваше превосходительство? – возразил я. – Сравните их число с теми, кто пошел за Бонапартом. Скажу больше: я не советовал бы принимать на русскую службу шляхтичей из тех, кто воевал против нас. Непременно предадут.

По тому, как генералы стали переглядываться, я понял, что попал в точку. Видимо, этот вопрос обсуждался.

– Знаете, ваше императорское величество, – внезапно подключился Нессельроде, – я поддержу графа. Победа над французами сейчас важнее герцогства Варшавского. Одержав ее, мы будем диктовать свою волю Европе.

– Я подумаю над вашими предложениями, господа! – недовольно сказал царь. – Совещание закончено. Граф Руцкий, задержитесь.

Кажется, попал – сейчас меня вышибут из ближнего круга. Ну и ладно, в полку лучше.

– С чего вы взяли, граф, что поляки будут бунтовать? – спросил Александр, когда мы остались наедине. – Я встречался с представителями местной знати и получил заверения в их лояльности.

– Они будут улыбаться вам в глаза, а потом сунут в спину нож, – не отступил я. – Что хотите со мной делайте, ваше императорское величество, но нет у меня доверия к полякам. Сколько от них бед было России, начиная от Смутного времени и кончая нашествием Бонапарта! Зачем пригревать на груди змею?

– Против нас в этой кампании воевали не только они, – возразил царь. – Те же пруссаки.

– Их принудил Бонапарт, поляки же пошли своей волей. Я сказал бы: с воодушевлением. Что до польской магнатерии, то она будет лебезить и кланяться вам, потому что опасается конфискации поместий за поддержку узурпатора.

– Предлагаете сделать это? – сощурился Александр.

– В этом нет смысла, если герцогство Варшавское перейдет Пруссии. А вот обложить контрибуцией стоит. Западные губернии России разорены – в том числе тщанием поляков. Понадобятся годы и много денег, чтобы восстановить их до довоенного уровня. Так что пусть платят! Хорошо б еще вывести из герцогства всех православных крестьян и осадить их на опустевших литовских землях. Если дать мужикам волю, освободить от податей лет на десять, ссудить скотом и зерном, которые, к слову, можно взять здесь же, они сами побегут в Россию. Мы получим процветающий Северо-Западный край.

– Хм! – царь с интересом посмотрел на меня. – А вы не только в лекарском и военном деле разумеете, граф. Мы подумаем о вашем предложении.

– Благодарю, ваше императорское величество! – поклонился я. – Можно просьбу?

– У вас завелся очередной бастард? – улыбнулся Александр.

– Никак нет, ваше императорское величество. Когда наши армии встанут против французов, позвольте мне встретиться с Даву.

– Захочет ли он с вами говорить?

– Полагаю, да.

– Вы знакомы?

– Имел такое несчастье, ваше императорское величество.

– Почему несчастье? – удивился он.

– Возвращаясь из Петербурга в действующую армию, я заплутал близ Москвы и угодил в плен к французам. Даву пожелал допросить меня лично, и у нас состоялась длительная беседа. Я был зол и напророчил маршалу гибель его армии в России и смерть узурпатора. Даву в ответ пообещал меня расстрелять. Но ночью в Кремль пробрался подполковник Фигнер и вывел меня из Москвы.

– Этот может, – улыбнулся Александр.

– Мои слова впечатлили маршала, а теперь, когда напророченное сбылось… Полагаю, он меня обязательно выслушает.

– Вы рискуете, Платон Сергеевич! – покачал головой царь. – Даву может пожелать исполнить свой приказ.

– Отечество дороже, ваше императорское величество. Если мне удастся убедить маршала отказаться от сражения, оно того стоит.

– А вы нахал, граф! – засмеялся Александр. – Беретесь сделать то, что не получилось у людей, стоящих много выше вас по положению. Хорошо, препятствовать не буду. Но лишь в том случае, если прочие усилия не дадут результата.

Людей, стоящих много выше меня, не связывают с Даву особые отношения. Маре вышел на связь со мной не по своей воле – за его спиной маячил маршал. И я знаю, что ему предложить.

– Благодарю, ваше императорское величество! – поклонился я.

– И еще, Платон Сергеевич, – сказал царь. – Приведите себя в надлежащий вид. Офицеры моей Свиты носят аксельбанты вместо горжетов. Обзаведитесь бальным мундиром – в Варшаве это не составляет труда. Завтра в мою честь дают бал, извольте присутствовать и танцевать.

– Прошу простить, ваше императорское величество, – повинился я. – Танцевать не смогу – не обучен.

– Наконец-то у вас нашелся недостаток, – улыбнулся Александр. – А то, право, неудобно: в моем окружении появился офицер, состоящий из одних достоинств. Каково прочим? Не умеете – не танцуйте, но присутствовать извольте.

– Непременно, ваше императорское величество, – заверил я…

Приказ царя обошелся мне в кругленькую сумму – даже вспоминать не хочется. Местные портные драли безбожно. Не из патриотизма – какой патриотизм у евреев? Делали гешефт: спрос на их услуги превышал предложение. В занятой русской армией Варшаве балы следовали один за другим, и везде ждали военных. Собственно, для них балы и давали – магнатерия замаливала грехи. Не успев приехать в Варшаву, я уже получил несколько приглашений. Нечему удивляться: прислуга во дворце большей частью из поляков и уже настучала кому нужно. Знали бы эти графы и князья, кого зовут!

Как бы то ни было, в назначенный день и час я прибыл на бал. Гости еще съезжались, и я прошел по ярко освещенному хрустальными люстрами залу, наблюдая себя в высокие зеркала. Ну, и рожа у тебя, Шарапов![88] Ладно, рожа, но наряд! Белые кюлоты до колена, белые же шелковые чулки, туфли с пряжками. На правом плече пышный золотой аксельбант. Еще губы подкрасить – и пожалуйте в бар «Голубая лагуна».

Царь появился, когда все собрались. Рука об руку с супругой Александр прошествовал через живой коридор из склонившихся в поклоне придворных и других гостей. Возле некоторых останавливался, милостиво говорил несколько слов и шел дальше. Я затесался подальше, но царь меня разглядел и поманил ладошкой. Пришлось, расталкивая дам и их спутников, выходить на всеобщее обозрение.

– Вижу, что исполнили мой приказ, – заключил Александр, окинув меня взглядом. – Мундир в надлежащем виде и сидит отменно. Дамы и господа! – обратился он к присутствующим. – Рекомендую офицера моей Свиты, человека, упокоившего Бонапарта и спасшего жизнь своему государю, графа Платона Сергеевича Руцкого. Прошу любить и жаловать. К сожалению, – улыбнулся он, – вынужден огорчить присутствующих здесь барышень – Платон Сергеевич женат. И еще он не танцует – не обучен. Воевать у него получается лучше.

Царь засмеялся своей шутке, вслед ему захихикали и другие. Я стоял, чувствуя себя полным идиотом. Милостиво кивнув мне, Александр под руку с женой прошел в конец зала. Распорядитель стал выстраивать пары для мазурки. Оркестр заиграл. Воспользовавшись суетой, я отошел в уголок, надеясь затеряться. Не тут-то было. Внезапно от толпы гостей отделилась дама в платье персикового цвета и решительно направилась ко мне. Орлова! Я мысленно вздохнул: будут ездить по ушам.

– Здравствуйте, Анна Алексеевна! – поклонился, когда графиня подошла ближе.

– Негодяй! – прошипела она. – Клялся мне в любви, а сам женился на другой!

Никому я не клялся, но как объяснять это разъяренной женщине?

– Прошу меня великодушно простить, – повинился я. – Так вышло.

– И кого мне предпочел? Наверное, какая-то провинциальная дворяночка? Чего тебе не хватало?

– Мы не созданы друг для друга, Анна Алексеевна, – покачал я головой. – Между мной и вами пропасть. Кто я? Вчерашний мещанин, волею случая ставший дворянином и графом. Вы же – знатная дама и самая завидная невеста империи. Вам под стать князья или генералы, причем не из последних. Чем плох, к примеру, Милорадович?

– Откуда ведаешь, что он ухаживает за мной? – удивилась Анна.

Читал в своем времени… Генерал втрескался в Орлову по уши – настолько, что ходил как чумной, вызывая смешки у знавших его офицеров. И она его выделяла – подарила отцовский меч с бриллиантами. Только не срослось…

– Легче отыскать того, кто этого не делает, – улыбнулся я. – Вы – мечта мужчин. Милорадович – идеальный выбор. Генерал от инфантерии, красавец, человек с добрым сердцем и щедрой душой.

– Но не граф, – сморщилась она.

– Он им станет, причем в скором времени. Михаила Андреевича ждет блестящая карьера. Помяните мое слово: через несколько лет займет пост генерал-губернатора Петербурга. А теперь сравните: генерал-губернатор и какой-то майор.

– Ты что-то знаешь? – заинтересовалась она. – От кого? Государя?

– Тсс! – прижал я палец к губам. – Вы ничего не слышали. Строго между нами.

– Он мот и дамский угодник, – неуверенно сказала Анна. – Расточит мое состояние на своих подружек.

Ага, забрало! Уже прикинула расклад. Женщины во все времена падки на чины и должности.

– Это не беда, – пожал я плечами. – Пусть даст слово, что не станет претендовать на ваши имения.

– Он-то, может, и даст, – вздохнула она. – Только сдержит ли?

Говорит неуверенно. Анну можно понять: муж в этом времени приобретает право на имущество супруги с момента заключения брака. Потому и вьются вокруг Орловой женихи. Сегодня ты бедный генерал или князь, а завтра миллионер. Милорадович любит красивую жизнь. В моем времени после его смерти обнаружилась куча долгов – чтобы их выплатить, пришлось продавать имение генерала. Но, с другой стороны, умирая, Милорадович завещал отпустить на волю своих крепостных. Полторы тысячи человек обрели свободу. За такого стоит похлопотать.

– Михаил Андреевич – человек чести, – заверил я. – Ты же, чтобы он не чувствовал себя обделенным, положи ему содержание – скажем, десять тысяч рублей в год. Это возможно?

– Да, – кивнула она.

Думаю, что легко. Имения Орловой дают годовой доход в несколько раз больше. В моем времени она пожертвовала сотни тысяч рублей монастырям.

– Вот и договорились, – заключил я.

– Я еще ничего не решила, – капризно сказала она. – А ты все равно противный. Не люблю тебя!

Она повернулась и пошла прочь. Вот и поговорили… Я вздохнул и решил было направиться в соседний зал, где через распахнутую дверь наблюдался сервированный стол, но не тут-то было. В мою сторону решительно направился генерал, в котором я узнал Милорадовича. Этому-то что нужно?

– Нам нужно поговорить, граф! – буркнул генерал, встав передо мной.

А глаза-то горят, ноздри тонкого носа с легкой горбинкой трепещут.

– Слушаю, ваше превосходительство! – поклонился я.

– Анна Алексеевна обещала мне мазурку, – хмуро сказал он. – Вместо того направилась к вам и имела продолжительную беседу. Я требую объяснений!

– Нет ничего проще, ваше превосходительство, – вновь поклонился я. – Мы говорили о вас.

– Обо мне? – изумился он. – Почему?

– Графиня Орлова-Чесменская выделяет вас среди прочих поклонников. Спрашивала моего совета.

– И что вы ответили? – насторожился он.

– Охарактеризовал вас самым лестным образом.

– Благодарю, – удивленно сказал он и задумался. – Но почему графиня спрашивала совета у вас?

– Анна Алексеевна числит меня своим другом.

– Не знал, – покачал он головой. – И давно вы знакомы?

– С августа прошлого года. Мы с лейб-хирургом государя Виллие путешествовали в Петербург. По пути присоединились к поезду графини Орловой-Чесменской. Долгая дорога скучна, и Анна Алексеевна предложила мне развлечься верховой прогулкой. Вышло так, что мы выскочили на разбойников из беглых новобранцев. Те имели намерение ограбить и убить нас обоих. У меня при себе имелись пистолеты и шпага. Я застрелил троих мизераблей, остальные сбежали.

– Желал бы я быть на вашем месте! – воскликнул генерал.

– После этого случая Анна Алексеевна прониклась ко мне приязнью, – продолжил я. – Кроме этого, мне удалось избавить ее от головных болей – ведь я лекарь по образованию. Думаю, нет резона объяснять, что между лекарем и пациентом часто возникают добрые отношения. Графиня одарила меня своим доверием, чему я рад. К тому же, у кого и спрашивать совета, как не у женатого человека, – закончил я с улыбкой.

– Прошу извинить меня, ваше сиятельство, – сказал Милорадович. – Я был непозволительно резок. Не будьте строги к влюбленному. Посоветуйте – что мне сделать, чтобы Анна Алексеевна приняла мое предложение? Она уже многих отвергла. Не хочу оказаться в их числе.

– А вы первым делом заявите, что не претендуете на ее состояние. Что вам нужна только она, и ничего более. Поклянитесь в том.

Он удивленно посмотрел на меня. Дескать, а приданое как же?

– Видите ли, ваше превосходительство… – начал я.

– Без чинов, Платон Сергеевич! – перебил он. – Для вас я Михаил Андреевич.

– Благодарю, – кивнул я. – Дело в том, Михаил Андреевич, что в каждом соискателе своей руки Анна Алексеевна видит претендента на ее состояние. Ее можно понять – графиня баснословно богата. Как любой женщине, ей хочется любви, а не корыстных поползновений. Вот и уверьте ее в обратном.

– Но… – начал было он, однако я перебил:

– Взамен она назначит вам приличествующее содержание.

– Это как-то… – замялся он. – Жить на содержании у жены…

Можно подумать, ты не об этом мечтал.

– Десять тысяч рублей в год вас устроят?

– Сколько? – потрясенно спросил он.

Ну да, для Милорадовича это невероятные деньги. Почти в десять раз выше его генеральского жалованья.

– Вы не ослышались, Михаил Андреевич. Я назвал эту сумму Анне Алексеевне, и она согласилась. Но это для начала. У графини добрая и щедрая душа. Как только она убедится в искренности ваших чувств, увидит, что других женщин для вас не существует, – последние слова я выделил интонацией и увидел, как лицо Милорадовича поскучнело, – ждите большего.

– Благодарю, Платон Сергеевич! – генерал горячо потряс мне руку. – Извините, но оставлю вас.

Он устремился к танцующим парам. Я проводил его взглядом. Как низко ты пал, Платон! Вот уже стал сводником. Что еще ждет меня при дворе?

Если полководцем Александр I был никаким, то в государственных интригах разбирался блестяще. Операцию с Польшей он провернул ловко. Для начала собрал бывшее правительство Герцогства Варшавского и объявил свою волю: польскому государству не бывать, а его земли отходят Пруссии – те их них, что до 1807 года этому государству и принадлежали.

Ответом шляхты стало восстание. Сразу в нескольких городах бывшего герцогства случились разрозненные, но отчаянные нападения на русские гарнизоны. Возглавляли отряды инсургентов бывшие офицеры армии Наполеона – те самые, кого «светлые» головы в окружении царя предлагали взять на русскую службу. Успеха восстание не имело. Во-первых, отряды были малочисленными, во-вторых, нападения ждали – Багратион дал войскам соответствующий приказ. Бунт подавили быстро и жестко. Уцелевших главарей повесили, сошек помельче отправили по этапу во глубину сибирских руд. После чего царь собрал магнатерию и со скорбным выражением лица объявил, что глубоко разочарован неблагодарностью польской знати. Он-де проявил доброту и великодушие, приказав армии не чинить насилия и грабежей на территории бывшего герцогства, не желая уподобляться полякам, которые творили бесчинства на русских землях. И что же? Ответом стал подлый удар из-за угла. Погибли русские солдаты и офицеры. А раз так, то имущество организаторов и вдохновителей мятежа – в число вдохновители записали всех магнатов – будет конфисковано в пользу пострадавшей стороны, то есть Российской империи.

В поместья и дома знати отправились специальные команды, которые вывезли оттуда все ценное, оставив голые стены. Забирали провиант, скот – все, до чего дотянулись. А вот крестьян и их небогатый скарб не тронули. Во-первых, брать почти нечего, во-вторых – зачем? Специальным указом царь объявил, что православный люд или тот, кто готов перейти в православие, может переселиться в Россию. Желающие получат в собственность землю – по десятине[89] на члена семьи, волю, освобождение от податей на 10 лет и по пять рублей подъемных. Безлошадным дадут коня, совсем скудным – корову, заодно окажут помощь в переезде.

Указ всколыхнул польских крестьян. Как ни плохи были отдельные русские помещики, но в сравнении с панами они выглядели ангелами. Шляхта к «хлопам» относились хуже, чем к скоту. А тут земля и воля! Пусть в другом государстве, но не в немецком же! Язык близок, бог один, а креститься справа налево или наоборот, щепотью или ладонью – дело десятое. Что на латинском языке мессу слушать, что на церковно-славянском обедню – без разницы. В специально открытые вербовочные пункты повалил народ. Организовать переселение царь поручил генерал-интенданту русской армии Канкрину, и Егор Францевич блестяще справился с задачей. Крестьян предполагалось селить на белорусских землях в конфискованных имениях польских магнатов. Многие из них поддержали Наполеона – ну, и расстались с собственностью. Война не пощадила их поместья, крестьяне большей частью умерли от голода и болезней. Александр не страдал благотворительностью: эти земли перешли в собственность монаршей семьи, так что облагодетельствовал он, прежде всего, самого себя. Деньги для выплаты подъемных, лошади и другой скот брались из конфиската. Все сделали грамотно. Весной к новому месту жительства отправились мужчины. Их задачей было вспахать и засеять свободные земли. Пусть яровыми – они менее урожайные, чем озимые, но зато весь хлеб останется крестьянам – подати-то платить не нужно. Подтянувшиеся семьи засадят огороды – голодать не будут. Переселенцев заселяли в опустевшие избы; там, где их не хватало, отрывали землянки. Перебьются по первости, далее отстроятся. Местным властям было велено всячески в том помогать – в частности, выделить строевой лес.

В считанные месяцы селения в восточных землях герцогства обезлюдели – переселение начали с них. Следом пришел черед центральных областей. Тут всполошились пруссаки. Здесь захватывают земли не для того, чтобы прирасти территориями. Чем больше подданных, тем больше поступления в казну и богаче государство. Переселенческую программу остановили, но к тому времени из Польши уехали не менее 50 тысяч «хлопов». Считая с семьями – четверть миллиона человек. Если учесть, что в бывшем герцогстве до войны проживало около 2,5 миллионов – серьезный удар по экономике.

Пребывать во взбудораженной восстаниями Польше царь не пожелал, и двор переехал в Берлин – вернее, Потсдам. Фридрих Вильгельм выделил Александру свой дворец Сан-Суси. Время монархи проводили весело: балы, смотры войск – русских и прусских попеременно, балет, опера, охота… На офицеров обеих армий пролился дождь наград: Фридрих Вильгельм жаловал прусские ордена русским, Александр – российские пруссакам. Мне неожиданно перепал орден Черного Орла – голубой крест на оранжевой ленте. Вручая его, Фридрих Вильгельм нарушил устав ордена: эта высшая награда Пруссии полагалась аристократам с прямым дворянским происхождением от восьми предков, чего у меня и близко не имелось. Но король так ненавидел Бонапарта, которого мы грохнули, что наплевал на эти обстоятельства. Перепало и от англичан – орден Бани, я стал почетным рыцарем-командором. На Большой Крест британцы не расщедрились – чином не вышел. Вот был бы генералом… У англичан насчет этого пунктик – любая награда строго по чинам. Может, оттого, что они офицерские патенты продают, причем официально. Мало заплатил – и всего лишь лейтенант, дал больше – и полковник. Нация торгашей… Придуманные мной пули для штуцеров англичане получили, о чем мне довольно сообщил их посланник при русском дворе граф Кэткарт. Ну, и хрен с ними! Это вы еще про пули Минье не знаете, а они куда лучше. Англичанин и вручил мне орден, а вот денег не дал. Жлоб. Ну и ладно, нас и в России неплохо кормят.

Великосветская жизнь раздражала меня невероятно. Все эти поклоны, расшаркивания, строгое следование этикету. Советов моих царь больше не спрашивал, да и что я мог ему сказать? История изменилась кардинально, и мои знания, принесенные из своего времени, превратились в труху. Дворы веселились, противостоящие армии копили силы, готовясь к предстоящему сражению, а я тосковал. Из-за этого близко сошелся с государыней. У беременной императрицы проявились симптомы позднего токсикоза – достаточно редкое заболевание, в отличие от раннего. Обычно встречается у женщин старше 35 лет. Елизавета Алексеевна была моложе, однако нервная обстановка, неправильное питание, пребывание в душных помещениях… Лейб-медики обоих дворов не смогли помочь, и государыня вспомнила о Руцком. Я назначил строгую диету, прогулки на свежем воздухе и прочую нелекарственную терапию. Елизавета, будучи немкой, выполнила рекомендации скрупулезно и почувствовала себя лучше. После чего попросила супруга на время беременности прикомандировать графа к ней. Царь охотно согласился: желаниям супруги он потакал, ну, а граф ему на хрен не сдался. Теперь вместо балов и приемов я проводил время с императрицей: следил за ее здоровьем, сопровождал в прогулках по замечательному парку Сан-Суси, развлекал беседами. Меня даже допустили к монаршему столу – невероятная честь для безродного. Правда, пришлось перейти на диетическое питание – не просить же жареного барашка, в то время как государыня ест молочные кашки, но это не напрягало. Я был рад тому, что не приходится торговать лицом на пышных приемах, ловя на себе завистливые и неприязненные взгляды придворных. Мое возвышение многим не нравилось.

Елизавета оказалась милой и приятной женщиной. Мы много беседовали – и не только о медицине. Она расспрашивала о войне, жизни за границей (здесь я, как мог, переводил разговор на другие темы), дочке, женитьбе. Удивилась, узнав, что Груша подвизалась в лазарете для раненых. Как можно?

– Помяните мое слово, государыня, – ответил я, – придет время, и из числа женщин появится много достойных лекарей. Они к этому очень способны, поелику умны, прилежны и милосердны. Только наша косность не позволяет сегодня обучать их медицине. В нашем представлении женщина должна хранить семейный очаг и рожать детей. Но, во-первых, не всем выпадает такая возможность. Во-вторых, женщина может прекрасно совмещать эти занятия. Будь моя воля, я б открыл в России лекарское училище для дам.

– И кого бы стали туда принимать? – полюбопытствовала императрица, которой понравился комплимент женщинам.

– Тех же бесприданниц. Сколько их в дворянских семьях! Сегодня они чахнут, никому не нужные – даже родным[90]. А теперь представьте: их обучили лекарскому делу, тому же акушерству. Общество получит пользу, сами акушерки – цель в жизни и доход, за счет которого смогут содержать себя и помочь родным. Возможно, обретут семейное счастье. Ничего необычного в участии женщин в родовспоможении нет. У тех же крестьян и мещан имеются повивальные бабки, да и купцы их зовут. Не каждый может пригласить акушера, да и мало их.

Почему я выбрал дворянок? Потому что только они в России обучены грамоте. Почему акушерство? Другой специальности учить женщин не позволят, а мужчины не пойдут. Что говорить, если и я тут официально не лекарь – диплома-то нет.

– Вам приходилось принимать роды? – спросила императрица.

– Да, государыня, – подтвердил я.

Если работаешь в скорой помощи, рано или поздно примешь ребенка в карете – не всех рожениц удается довезти вовремя. Некоторые беременные тянут до последнего. В период моей работы в ФАП-е как-то принял роды в акушерском пункте – скорая не смогла пробиться по занесенным снегом дорогам.

– Не предполагала, что военные лекари этим занимаются, – удивилась Елизавета Алексеевна.

– Я не всегда был военным, государыня. С вашего позволения, дам совет. Когда придет время рожать, потребуйте от лейб-акушера, чтобы он тщательно вымыл руки с мылом. Пусть облачится в полотняный халат, тщательно выстиранный и проглаженный утюгом. Простыни должны быть такими же. Это убережет вас от родильной горячки, а младенца – от лихорадки.

– Вот как? – заинтересовалась императрица. – Мы, пожалуй, сделаем по-иному. Роды примете вы.

– Я?.. А как же лейб-акушер?

– Такова моя воля! – отрезала она. – Не смейте перечить!

Пришлось подчиниться. Это случилось в конце мая – ребенок появился на свет преждевременно. Тем не менее, роды прошли легко, мальчик оказался здоровеньким, хотя, конечно, не добрал веса. Наверстает. Царь в это время танцевал в Берлине на очередном балу. Вызванный гонцом, он примчался в Сан-Суси к шапочному разбору: роженица и младенец, чистые и довольные, уже спали каждый в своей кровати. Императрице я дал лауданум – все равно ребенка не кормить, здесь это не принято, а новорожденные, если не едят, то спят. Я уже без халата, в мундире и при шпаге дежурил у постели роженицы. Шпага – это чтобы отгонять придворных, которые лезли в спальню, аки мухи на дерьмо. Дескать, имеют право засвидетельствовать почтение и поздравить государыню. Бациллоносители трипперные… Пообещал проткнуть любого, кто переступит порог, не разбирая чинов и титулов. Угомонились.

Царь в бальном мундире ворвался в спальню и подбежал к нам.

– Поздравляю с наследником, ваше императорское величество! – сказал я, вскочив со стула.

– Как… они? – задыхаясь от волнения, спросил Александр.

– Здоровы, спят. Все прошло как нельзя лучше. Там, – я указал на маленькую кроватку, богато изукрашенную золоченой резьбой, – мальчик. Здесь – ее императорское величество.

Поколебавшись, Александр первым делом подошел к кроватке ребенка, некоторое время смотрел на него, затем склонился и осторожно коснулся губами лобика младенца. Вернувшись к кровати, поцеловал жену. Затем взял меня под локоть и отвел к двери.

– Жалуются на вас, граф, – сказал вполголоса. – Угрожали убить каждого, кто посмеет войти к государыне.

– Всего лишь охранял ее покой, – отмазался я. – Ее императорское величество нуждалась в отдыхе.

– А еще лейб-акушера к роженице не допустили, – сощурился он.

Ага, настучал немец. Небось, на лестнице царя перехватил.

– Такова была воля ее императорского величества, – поклонился я.

– Это она велела вам взять акушера за ворот, вытащить за дверь и пригрозить заколоть шпагой, если вздумает воротиться? – улыбнулся царь.

– Извините, ваше императорское величество, – вздохнул я. – Но что оставалось делать? Этот немец лез к ее величеству с грязными руками и в мундире, полном микробов. Я предложил ему вымыть руки и надеть чистый халат. В ответ он пренебрежительно заявил, что лучше знает, как следует принимать роды.

– Что такое микробы? – заинтересовался Александр.

– Мельчайшие крохотные существа, которые обитают вокруг нас. Можно рассмотреть только в микроскоп. Попадая в рану, могут вызвать воспаление – вплоть до заражения крови. Потому роды надлежит принимать в чистой одежде, проглаженной утюгом, руки не только тщательно вымыть, но и протереть спиртом. Если акушер этого не знает, то следует гнать его в шею! Убьет мать и ребенка.

– Забываю, что вы лекарь, – вздохнул царь. – В это трудно верить, глядя на ваш мундир и ордена. Ладно, с акушером сам поговорю. Вы принесли мне великую радость, граф. Что хотите в награду?

– Позвольте после войны открыть лазарет для рожениц и акушерское училище для женщин.

– Странное желание, – удивился он. – Почему для женщин?

– Они к этому способны. К тому же роженице легче с дамой-акушером, не будет стесняться. Ее величество, – я кивнул на постель, – одобрила.

– Если такова воля супруги, не возражаю, – развел он руками. – Но это не награда, Платон Сергеевич. Как понимаю, лазарет и училище собираетесь содержать за свой кошт?

– Именно так.

– Тогда жалую вам десять тысяч душ из казны.

– Благодарю, ваше императорское величество, – поклонился я.

– А теперь идите, Платон Сергеевич, – сказал он. – Хочу побыть с сыном и супругой. И постарайтесь никого не заколоть за дверью.

Он улыбнулся и пошел к постели…

15 июня объединенная армии России, Пруссии и Швеции (последняя присоединилась к коалиции в последний момент) форсировала Эльбу и подошла к Лейпцигу. По иронии судьбы, именно здесь, как и в моей реальности, должна была состояться грандиозная битва. Переправа через реку прошла без сучка и задоринки. Я подсказал Багратиону, как навести мост из заранее подготовленных понтонов, которые соединяют в цепь на своем берегу, а затем течение разворачивает ее поперек реки. Князь опробовал метод на Шпрее, убедился в его эффективности и отдал соответствующий приказ. Переправы наводили русские саперы. Наплавных мостов построили несколько – в тех местах, где французы нас не ждали. Первой на левый берег реки перешла кавалерия, следом двинулась пехота и пушки. Поняв, что его обыграли, Даву отвел войска к Лейпцигу, где и укрепился, заняв господствующие высоты. 21 июня обе армии встали друг против друга и принялись готовиться к сражению, которое обещало стать кровопролитным. Войска коалиции под командованием Багратиона (считай, Александра I) превосходили французов численностью, но уступали им в плане организации и дисциплины. Разноязыкая армия, где пруссаки и шведы подчинятся Багратиону номинально. Захотят – выполнят приказ, не захотят – саботируют, и что ты им сделаешь? Нажалуешься Фридриху Вильгельму или Бернадоту[91]? Ну, погрозят они пальцем виновнику, возможно, отберут какой-то орденок, но битва-то проиграна.

На душе у меня было погано: крови прольется море. В моей реальности французы под Лейпцигом потеряли около 70 тысяч человек, включая пленных, союзники – около 54 тысяч ранеными и убитыми, из которых 23 тысячи – русские солдаты и офицера. Получил смертельное ранение генерал-лейтенант Неверовский, были убиты еще семь генералов. В русской армии царила мрачная решимость: все собирались драться, но подъема, который имелся в России, не наблюдалось. Воспользовавшись паузой, я навестил свой полк, где по-прежнему числился командиром. Так здесь принято: служишь в Свите, но по спискам – в полку.

Услышанное от Спешнева встревожило. Полк собирались использовать как обычный егерский. То есть ставить в линию, стрелять по колоннам французов, а потом идти в штыки. Представляю потери… Мой бывший батальон – де-факто спецназ в этом времени. Бросить его в рукопашную – идиотизм. Только начальство не убедишь. Кто станет слушать майора, пусть даже из Свиты императора? Сходить к Багратиону? Пошлет. Он все понимает, но царь требует победы – решительной и безоговорочной. Тут не до какого-то полка.

Офицеры ходили мрачными, и я предложил Спешневу посидеть, как бывало. Он согласился. Быстро организовали стол. Провианта хватало – пруссаки поставляли его бесперебойно. Кое-что прикупили у маркитантов. Нашлось, что выпить и закусить. После пары тостов я взял гитару:

Лица старших офицеров посуровели, у юных прапорщиков – наоборот, приобрели мечтательное выражение. Сейчас добавим:

Офицеры заулыбались. Пою припев и завершаю:

– Умеете вы настроение поднять, Платон Сергеевич, – сказал Спешнев, когда я смолк. – Что ж: последний – так последний! – он сжал кулак.

– Хотел быть завтра с вами! – вздохнул я. – Только не позволят.

– Вам нельзя, – покачал головой Синицын. – Мы сгинем – невелика потеря, а вот вы у России такой один. Сколько уже сделали! Говорят, даже наследника у государыни приняли.

– Было дело, – кивнул я. – Ее императорское величество так пожелала.

– А еще немца-акушера пинками от государыни прогнали, – продолжил Потапович.

Надо же! И здесь знают.

– Пинать не пинал, но за шиворот волок, – признался я. – А вот нечего к русской императрице с грязными лапами лезть!

Офицеры захохотали.

– Какой он, наследник? – спросил Синицын.

– Младенец как младенец, – пожал я плечами. – Ест, спит, пачкает пеленки. Даст Бог, вырастет умным и здоровым.

– Сохрани его Господь! – перекрестился Синицын. Другие офицеры поддержали. Любят здесь царя, это не в двадцатом веке.

Из полка я вернулся в приподнятом настроении, но мне его мгновенно испортили.

– Где вас носило, граф?! – раздраженно напустился на меня царь, к которому меня потащили сразу по прибытии.

– Навестил свой полк, – ответил я. – Счел нужным сделать это перед сражением.

– Ваша обязанность – неотлучно находиться при моей особе! – отрезал Александр. – Почему вас должны искать?

– Виноват, ваше императорское величество! – поклонился я.

– Ладно, – махнул он рукой. – Слушайте меня. Даву, едва выслушав наши предложения, приказал отправить парламентеров обратно. Не вышло у них. Помнится, вы выказывали желание говорить с маршалом?

– Точно так, – подтвердил я.

– Вот и поезжайте! Если примет…

– Что могу ему обещать?

– Что угодно – в рамках разумного, конечно. Главное: пусть откажется от сражения. Багратион, прусские и шведские генералы не уверены в успехе – неприятель силен.

Понятно: у царя Аустерлицкий синдром. Тогда он грубо вмешался в управление войсками и потерпел поражение. Хлесткий удар по самолюбию. Не хочет ходить со славой битого императора.

– Мы позволим Даву беспрепятственно уйти в Париж и не станем преследовать, – продолжил Александр. – Сами встанем на границах, намеченных в наших предложениях. Французы не желают их признавать миром – посмотрим, что запоют, когда увидят наши армии.

Это кто ж такой «умный» совет царю дал? Если Даву вернется в Париж, отказавшись от сражения, его отдадут под суд. Маршал на такое ни за что не пойдет. А морковку ему предложить? Большую и сладкую? Не додумались?

– Разрешите отправляться, ваше императорское величество?

– Поезжайте, Платон Сергеевич! – кивнул царь. – Помогай вам Господь! – он перекрестил меня. – И знайте: убедите маршала – быть вам генералом. А еще за мной орден Андрея Первозванного.

М-да, крепко у Александра подгорело. Высший орден Российской империи! В штабе раздобыл белый флаг, сел на Каурку и отправился к французским аванпостам. На одном из них меня и остановили.

– Я офицер Свиты русского императора, – пояснил подошедшему лейтенанту. – Мне нужно видеть генерала Маре.

– Назовите ваше имя! – потребовал француз.

– Платон.

– И все? – удивился он.

– Этого достаточно. Генерал хорошо меня знает. Более того: будет рад видеть.

Пусть лейтенант думает, что я французский шпион в русском лагере. Не убедил: лицо офицера выразило сомнение.

– Генерал в городе. Это далеко, – буркнул он.

– Можете взять мою лошадь. Будет быстрее.

Я спешился и протянул повод французу.

– Ждите, мсье! – кивнул он, взобрался в седло и ускакал.

Ждать пришлось где-то час. Я маячил перед аванпостом, размышляя: приедет ли Маре? Вдруг прикажет приколоть посланника и закопать по-тихому? А вместе с ним – и неудобную для себя тайну. А так нет человека – нет и проблемы. Скажет солдатам: этот гад застрелил Наполеона, режь его! – и кирдык. Остается уповать на профессиональное любопытство француза.

Солдаты на посту не спускали с меня глаз. Дружелюбия в их взорах не читалось. Такие ткнут штыком – и не поморщатся. Побегу – пристрелят… Маре появился, когда я уже приготовился к худшему. Спрыгнув с лошади, он быстрым шагом подошел ко мне и отвел в сторону.

– Вы с ума сошли, господин посланник! – прошипел вполголоса. – Зачем явились? Если в лагере узнают, что я разговаривал с убийцей императора…

– Я не назвал своей фамилии, а в лицо меня не знают.

– Что вам нужно?

– Поговорить с Даву.

– Зачем?

– Я сделаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться.

Он насупился.

– Если вы решили шантажировать нас известными вам обстоятельствами…

– За кого вы меня принимаете, генерал? – в свою очередь возмутился я. – Те бумаги, если речь о них, давно сожжены, а пепел развеян. К тому же я дворянин – более того, граф. У меня есть сведения, которые маршалу, как я полагаю, будет интересно услышать. Не забывайте, что я из будущего. Решение в любом случае останется за вами.

– Хорошо, – сказал он, подумав. – Едем. Только мне придется завязать вам глаза. Офицеру вражеской армии нельзя видеть наши позиции.

Я кивнул. Раз завязывают – убивать не собираются. Так и трясся на Каурке где-то с полчаса, ничего не видя. Наконец, копыта застучали по мостовой, и повязку сняли. Мы въехали в Лейпциг. Маре отконвоировал меня к зданию с башней – как я понял, к ратуше, там мы спешились и поднялись на второй этаж. В приемной генерал оставил меня на попечении адъютантов, с любопытством воззрившихся на меня, а сам скрылся за высокой дверью. Обратно появился скоро.

– Заходите, граф! – пригласил, указав на открытую дверь. Мы вошли. Даву встретил нас, сидя за столом, заваленным бумагами. Выглядел он усталым.

– Бонжур, ваша светлость! – поклонился я.

Он в ответ окатил меня хмурым взглядом.

– Если вы пришли, граф, чтобы убедить нас отказаться от сражения и уйти во Францию, то напрасно тратите мое время, – сказал он, наконец. – Генерал уговорил меня принять вас, сказав, что вы принесли интересные сведения. Слушаю.

– Предлагаю капитуляцию вашей армии и Францию в границах 1792 года! – выпалил я.

– Что?! – он вскочил. – Вы посмели явиться ко мне с этим? Вы наглец, господин посланник! Помнится, в Москве я обещал вас расстрелять. Пришло время исполнить обещание.

– Сначала выслушайте, – поспешил я. – Приговоренный к казни имеет право на последнее слово.

– Хорошо, – сказал он, опускаясь в кресло. – У вас пять минут.

– Для начала вопрос: что случается с государством, армия которого капитулировала?

– Обычное дело, – пожал он плечами. – Его территорию займет противник. Ограбит население, обложит государство контрибуцией. Может свергнуть прежнего монарха и поставить своего. Или аннексировать земли.

– А теперь факты, ваша светлость. Аннексия Франции России не нужна – у нее достаточно своих земель. В моей реальности русская армия во Франции никого не грабила и ничего не разрушала. За все платила. Когда русские возвращались домой, их провожали с цветами.

Даву насупился. Ага, забрало. Вспомнил, как вели себя французы в России?

– Теперь о власти. Давайте представим: вы вручаете шпагу моему императору и тут же получаете ее обратно. Две армии встают плечом к плечу и отправляются в Париж. Там Сенат низлагает Регентский Совет и отправляет семейство Бонапартов туда, где ему самое место – пасти коз на Корсику.

Уголки губ маршала тронула улыбка. Угадал. Достали тебя Бонапарты.

– Вместо прежнего Совета регентом при малолетнем императоре Наполеоне до его совершеннолетия становится лучший маршал империи, герцог Ауэрштедский, князь Экмюльский Луи-Николя Даву. Мой император и регент подписывают договор о вечном мире, после чего русская армия отправляется домой.

– Полагаете, Сенат утвердит мое назначение? – сощурился маршал.

– А куда он денется? Если под окнами встанет Старая гвардия с ружьями и примкнутыми штыками – проголосуют единогласно, – заверил я. – Можно и пушки прикатить. Хотя, думаю, излишне. Ваше назначение Париж встретит с радостью. На улицах будут танцевать.

– Ваш император согласится сохранить трон за сыном Бонапарта?

– Почему бы нет?

– Британцы хотят видеть Бурбонов.

– Разве Англия победила в войне? Сколько лет они возятся в Испании? Чья армия стоит сейчас у Лейпцига? Решать будет русский император, а он не сторонник Бурбонов. Эта династия сойдет со сцены. В моем мире так и произошло. Последним императором Франции был племянник покойного Бонапарта Наполеон III.

В глазах Даву мелькнуло удивление. Ну, да, я об этом ранее не говорил.

– Хорошо, – сказал он, подумав. – Пусть так. Но границы 1792 года… Регентскому Совету ваш император обещал другое.

– Границы можно обсуждать, – не стал спорить я. – Это мое личное предложение. Император, отправляя меня к вам, не давал строгих инструкций. Почему предлагаю это условие? У Франции не останется врагов. В моем мире, утвердившись в старых границах, она получила мирную передышку на несколько десятилетий. Благодаря чему успешно развивалась и стала могущественной державой на континенте. Зачем вам нищие княжества и герцогства, за которые вдобавок придется воевать? На планете полно земель. В девятнадцатом веке европейские государства будут богатеть за счет колоний. Посмотрите на Британию. Что бы она значила без Индии и других земель за океаном? Впрочем, можете поступить, как вам заблагорассудится.

– Подождите в приемной! – велел маршал. – Мы с генералом обсудим ваше предложение.

Ждать мне пришлось больше часа. Адъютанты поглядывали на меня, но разговор не заводили. Я, в свою очередь, не стремился. Внутренне переживал случившийся разговор. Я прошел по лезвию ножа. Или еще нет? Стукнет Даву моча в голову, и за мной придет расстрельная команда. Кирдык посланнику. Груша останется вдовой, Маша осиротеет…

Мои грустные мысли прервал Маре.

– Зайдите, граф! – сказал, растворив дверь кабинета.

Я подчинился.

– Передайте это вашему императору, – маршал протянул мне пакет. – На словах: в семь утра жду ваших парламентеров. Следует обсудить церемонию. Генерал вас проводит.

Неужели срослось? Ай да Платон, ай да сукин сын! Я забрал пакет, сунул его в сумку на боку и пошел к двери.

– Погодите, граф! – окликнул маршал.

Я встал и повернулся.

– Император Наполеон II… Каким он был в вашем мире?

– Унаследовал от отца ум и отвагу, – ответил я. – Из внешности – только нос. Очень красивый юноша – стройный, с тонкими чертами лица. Его с матерью отправили в Вену, где мальчик рос, никому не нужный. Умер в двадцать один год от туберкулеза. Многие, однако, сочли, что принца отравили – слишком многим мешал. Ибо его имя могло поднять народы в Европе.

– Этот туберкулез… Вы сможете его вылечить?

– Вылечить – нет, здесь не существует нужных лекарств. Но я знаю, что делать, дабы им не заболеть. Это и вам нужно, ваша светлость – в моем мире вы умерли от туберкулеза.

– Хорошо, – торопливо кивнул Даву. – Мы поговорим об этом позже.

Глаза мне на обратном пути не завязывали, из чего следовало, что врагом более не считают. Это получило подтверждение за аванпостом.

– До свиданья, граф! – Маре протянул мне руку, которую я охотно пожал. – Знайте: если все сбудется, в моем лице у вас появится верный друг.

– Буду счастлив им стать, господин генерал! – церемонно поклонился я и поскакал к себе.

День клонился к закату. В приемной Александра меня встретил знакомый адъютант.

– Его величество занят, – ответил в ответ на просьбу доложить. – У него главнокомандующий и генералы. Обсуждают завтрашнее сражение.

– Сообщите, что прибыл Руцкий с пакетом от Даву, – настоял я.

Он поколебался, но скользнул в дверь кабинета. Скоро появился обратно и предложил заходить. Я шагнул за дверь. Кабинет был ярко освещен, в глазах зарябило от обилия золотого шитья на генеральских мундирах. Присутствующие с любопытством уставились на меня. Я подошел к Александру и протянул пакет.

– От маршала Даву.

Царь взял пакет, сломал печати, развернул бумагу и впился глазами в текст.

– Что?! – удивленно воскликнул он минуту спустя. – Французы согласны капитулировать?

Генералы изумленно загомонили.

– Это правда, граф? – Александр посмотрел на меня.

– Пакет вручил мне лично маршал. Перед этим мы имели беседу. Я предложил ему капитулировать, он согласился. На определенных условиях.

– Ах, да! – царь углубился в чтение. – Все свободны! – объявил, закончив. – Обсуждать завтрашнее сражение не имеет смысла. Попрошу остаться вас, граф, – он посмотрел на меня. – И еще вас, Карл Васильевич.

Когда генералы вышли, Александр протянул Нессельроде письмо Даву. Тот принялся читать. Царь ждал с выражением нетерпения на лице.

– Что скажете, Карл Васильевич? – спросил, когда Нессельроде закончил.

– Англичане будут против, – ответил будущий министр иностранных дел. – Они хотят видеть на французском троне Бурбонов.

Вот же англофил! Или хочет угодить царю: тот с британцами дружит.

– Ваше мнение, Платон Сергеевич? – спросил Александр.

– У нас есть возможность завершить кампанию с великой славой и пользой для России, ваше императорское величество, – решительно сказал я. – Мы несли основную тяжесть войны, пока британцы сидели на своем острове. Нам и решать. Англичане получат отмену континентальной блокады, из Испании и германских земель французы уйдут – чего ж им больше? Если станут возражать, можно предложить им завершить кампанию самим. Будет любопытно посмотреть, что выйдет.

– Не любите вы англичан, – покачал головой Александр.

– Я не люблю всех, кто пытается нанести вред моему Отечеству, ваше императорское величество. Почему русские солдаты и офицеры должны умирать за интересы британцев? Если им так дороги Бурбоны, пусть выделят им земли на своем острове. Или где-нибудь в Индии.

– Только не скажите это графу Кэткарту! – погрозил мне пальцем царь. – Мне предстоит неприятный разговор с ним. Хотя признаю вашу правоту – интересы России важнее. Что по поводу остальных условий маршала? – повернулся он к Нессельроде.

– Он просит даже меньше, чем мы предлагали Регентскому Совету – Австрийские Нидерланды и несколько германских герцогств.

Ага, Даву все же не удержался от территориальных претензий. Ну, это его проблемы. Австрийские Нидерланды, к слову, – будущая Бельгия, Брюссель отойдет к французам. Может, через двести лет оттуда не будут учить нас, как жить?

– Принимается, – кивнул Александр.

– В семь утра Даву ждет наших парламентеров, – сказал я. – Намерен обсудить церемонию капитуляции.

– Я знаю, кому это поручить, – кивнул царь. – Отдыхайте, Платон Сергеевич! Вы сегодня сделали много больше, чем я ожидал. Постарайтесь раздобыть к утру генеральский мундир. Орден за мной.

Я поблагодарил и вышел.

Что вам рассказать про следующий день? У придворных хроникеров получилось бы лучше. А так… Полдень. Стоит ясная и солнечная погода. Войска двух армий выстроены шпалерами друг против друга. В передних рядах русской стороны – гвардия, в том числе и мой полк. Широкий коридор между войсками. По нему навстречу друг другу рысят две кавалькады всадников. Впереди нашей скачет Александр, французскую возглавляет Даву. Оба на белых жеребцах. Сблизившись на десяток шагов, кавалькады замирают, царь и маршал спешиваются и идут друг к другу. Останавливаются на расстоянии шага, Даву что-то говорит, извлекает из перевязи золотую шпагу и с поклоном протягивает царю. Александр берет ее, после короткой речи возвращает маршалу, затем неожиданно для всех заключает Даву в объятия. В этот миг обе армии завопили. Французы кричали: «Вива Император!», русские: «Ура!». До всех окончательно дошло: войне – конец, вернемся домой живыми. Многие не сдержали слез, я – тоже…

Затем были смотр войск и торжественный обед бывших неприятелей, на который пригласили и генерала Руцкого. Спасибо Паскевичу: у него нашелся запасной генеральский мундир, а фигурами мы схожи. Иван Федорович был рад оказать услугу шефу Лейб-гвардии Белорусского егерского полка – в указе царя, к моему удивлению, оказалась такая строчка. Впервые за время, прожитое в этом мире, я обогнал Спешнева чином и должностью. Семен, впрочем, не переживал, даже радовался – лучше иметь в шефах друга, чем царского лизоблюда.

А дальше был поход на Париж. Пруссаки и шведы во Францию не пошли, потому что не фиг. Не вы Бонапарта победили. Пруссакам царь кинул кость – княжество Саксен-Виттенберг из саксонских земель, и те вприпрыжку побежали устанавливать там свою власть. Шведам не досталось ничего, но они не настаивали – англичане им хорошо заплатили. Британцы слегка побурчали, но в конце концов смирились – воевать в одиночку против Франции им не хотелось – тем более, за каких-то Бурбонов.

В Париже все прошло как по маслу. Бонапартов сместили, Даву стал регентом и от имени императора подписал мир с Россией, Британией, Пруссией и Швецией. Австрию в этот список не включили. Хитропопая империя тянула до последнего, выбирая, к кому прислониться, и в результате осталась без ничего. Даже итальянские княжества, которые Даву поначалу намеревался им отдать, не получила. Маршал заявил, что берет их под протекторат. Александр за австрийцев хлопотать не стал, хотя те очень просили. Память у русского царя хорошая, и зло он не забывает. Поддержали Бонапарта, отказались воевать против Даву? Ну, так сосите сухари. Никакого Венского конгресса в этом мире не случилось, все решилось в Париже. Заодно и я устроил кое-какие личные дела. Но об этом как-нибудь потом…

За столом в комнате доходного дома на окраине Парижа сидел немолодой мужчина. Скудная обстановка помещения и одежда его обитателя говорили о том, что некогда он знавал лучшие времена, каковые, увы, миновали. Подперев щеку рукой, мужчина смотрел в стену невидящим взглядом. Рассматривать на ней и в самом деле было нечего, но обитателя это не смущало. Мысли его витали далеко.

Внезапно в дверь громко постучали. Мужчина встрепенулся.

– Владелец дома? – удивленно пробормотал себе под нос. – Так недавно заплатил за комнату. Соседка? Она ушла на рынок.

Пожав плечами, он встал с табурета и, шаркая по деревянному полу подошвами штиблет, пошел открывать. К его удивлению, за дверью оказался не хозяин и даже не сердобольная соседка, забегавшая иногда проведать одинокого старика и забрать в стирку его белье. В коридоре стоял военный в мундире при эполетах с пышной бахромой и в шляпе с плюмажем. Наметанный взгляд старика определил, что мундир на госте не французский, а сам он в немалых чинах. Какой-то русский. Их армия на днях вошла в Париж. Что ему нужно? Ошибся дверью?

– Мсье? – удивленно спросил старик.

– Граф Руцкий, генерал Свиты императора России, – представился нежданный гость. – Я вижу перед собой Армана Дюбуа, учителя математики?

По-французски он говорил без акцента.

– Это я, ваше сиятельство, – поклонился Дюбуа. – Чем обязан?

– У меня для вас важные вести.

– Проходите, – Дюбуа отступил в сторону, пропуская графа в комнату. – Присаживайтесь, ваше сиятельство. К сожалению, не могу предложить вам вина и закусок. После смерти жены живу скудно. Все сбережения ушли на врачей, многое пришлось продать. К сожалению, Клодину это не спасло.

Он вздохнул. Граф снял шляпу, прошел к столу и устроился на табурете. Жестом пригласил Армана занять место напротив. Тот подчинился. Гость не спешил с разговором: передвинул брошенную на столешницу шляпу, поправил плюмаж, затем взял висевшую на его боку сумку и поставил ее на колени. Дюбуа с удивлением понял, что граф взволнован.

– Скажите, месье, – наконец начал гость. – Аврора Дюбуа, жившая в Москве в Глинищевском переулке – ваша дочь?

– Да, – ответил Арман, вскакивая. – Вы принесли сведения о ней? Что с Авророй?

– Присядьте, мсье, – потребовал гость, и Дюбуа подчинился. – К сожалению, у меня печальная новость, – добавил после паузы. – Аврора умерла.

– Боже! – старик закрыл лицо ладонями.

Несколько минут он тихо плакал, всхлипывая и размазывая слезы по щекам. Все это время гость терпеливо ждал. Наконец, старик достал из кармана несвежий носовой платок, трубно высморкался, после чего сунул платок обратно.

– Извините, ваше сиятельство, – промолвил он печально. – Это так горько. В один год потерять жену и дочь… Мне сказали, что французы, уходившие из Москвы с армией Бонапарта, почти все погибли, но я надеялся, что Аврора уцелела. Она молода, красива, ее мог подобрать какой-нибудь офицер, даже генерал. В своем последнем письме из Москвы она сообщила, что возвращается в Париж, но с тех пор вестей от нее не было. Прошло много времени, она так и не объявилась, но я продолжал надеяться. Она могла задержаться где-то в Европе или даже в России. Ваша весть разбила мне сердце.

– Возьмите, – граф подал ему пачку писем, которую перед этим извлек из сумки. – Это ваши, были при ней.

– Как она умерла? – спросил Дюбуа, машинально беря письма.

– Не знаю, – ответил граф. – Я увидел ее уже без признаков жизни. Полагаю, от болезни. Зима, морозы, скудное питание… А еще чума – от нее погибли многие французы. Если вас это утешит, похоронили ее по-христиански. Положили в могилу, прочитали молитву, поставили крест. Упокой Господь ее душу! – он перекрестился щепотью справа налево.

– Благодарю, ваше сиятельство, – Дюбуа повторил его жест, только слева направо и всей ладонью. – Эх, Аврора! – вновь вздохнул он. – Мы с супругой уговаривали ее не ехать в Россию. Что могло ждать дочку в этой дикой стране? Простите, ваше сиятельство! – смутился Дюбуа. Граф жестом дал понять, что не обижен. – Мы так думали в то время. Дочь только смеялась. Ее подруги уехали в Россию и писали, как замечательно живут. Авроре этого тоже хотелось. Из Москвы она написала, что устроилась модисткой во французском магазине, ей хорошо платят – таких денег она никогда бы не заработала в Париже, а еще у нее завелся богатый покровитель. Что она ходит в шелках и мехах, имеет собственный выезд и слуг. Мы с Клодиной так радовались. Проклятая война! – он сжал кулаки.

– Аврора писала вам, что у нее есть дочь?

– Нет, ваше сиятельство! – удивился старик. – Мы не знали.

– Полагаю, она родила ее вне брака и не хотела вас огорчать. Девочку зовут Мари, ей три года.

– Боже! – воскликнул Дюбуа. – У меня есть внучка! Что с ней, ваше сиятельство? Ответьте! Умоляю!

– С Мари все хорошо, – ответил гость. – Ее подобрал на дороге возле мертвой матери и удочерил русский дворянин. За будущее девочки можете не волноваться. Она будет расти в семье, где ее любят.

– Это были вы? – догадался Дюбуа. – Вы удочерили мою внучку?

– Да, мсье, – кивнул граф.

– Как бы я хотел ее видеть! – воскликнул старик. – Жаль, что это невозможно.

– Почему? – пожал плечами граф. – Поезжайте в Россию – и увидите. Я не стану прятать ее от вас.

– Увы, мсье! – Дюбуа развел руками. – Мне такое не по карману. Жалованье учителя не слишком большое, а у меня вдобавок долги.

– Сколько? – поинтересовался гость.

– Восемьсот франков. Огромные деньги для учителя, ваше сиятельство.

– Здесь сто наполеондоров[93], – граф достал из сумки и водрузил на стол тяжело звякнувший кожаный мешочек. – Заплатите долги, купите себе приличную одежду, нужные вещи. Вчера наш император подписал мирный договор с регентом Франции. Русской армии больше нечего делать в Париже. Мы возвращаемся домой. Можете присоединиться. Вас что-то держит здесь?

– После смерти жены – ничего, – вздохнул Дюбуа.

– Тогда составьте компанию. Я нанимаю вас учителем своих детей – хочу, чтобы они знали математику и французский язык. Положу хорошее жалованье, питаться будете с моего стола. Но с одним условием, – он сделал паузу.

– Понял, ваше сиятельство! – поспешил Дюбуа. – Мари никогда не узнает, что я ее дедушка.

– Со временем скажем, – сказал граф. – Но пока рано. Девочке три годика. Ей и без того хватило переживаний.

– Благодарю, ваше сиятельство! – Дюбуа встал. – Клянусь: вы никогда не пожалеете, что наняли меня!

– Собирайтесь, – кивнул граф и тоже встал. – Я пришлю за вами.

Он пошел к двери.

– Ваше сиятельство! – окликнул его учитель.

– Да?

Граф остановился и повернулся к нему.

– Вы вернули мне жизнь, – торопливо сказал Дюбуа. – Дали денег, сделали щедрое предложение. Могу спросить: почему? У вас нет причины любить Францию и французов. Наш император напал на Россию, его солдаты несли смерть и разорение. Я могу понять, почему вы приютили сиротку. Но облагодетельствовать ее дедушку, никому не нужного старика… Француз на вашем месте так не поступил бы.

– Я ведь русский, – улыбнулся граф…

Великая армия (франц.).

Этот дом сохранился. В нем, кстати, неоднократно бывал Пушкин.

Москва в то время была центром меховой торговли в России.

Магазинами в то время назывались склады.

Институт Франции был создан после революции взамен Французской академии. Прекратил свое существование после реставрации Бурбонов.

Реальный факт, описанный очевидцем.

Популярная оперная певица.

Итальянский певец, исполнитель классической и популярной музыки.

Л.Л. Бенигсен, генерал от кавалерии, в ту пору начальник Главного штаба русской армии.

Бернард Корнуэлл, популярный английский писатель, автор десятков исторических романов, в том числе о приключениях стрелка Шарпа.

Субалтерн – младший офицер, помощник командира роты, эскадрона, батареи в то время.

Егерские полки в русской армии того времени за редким исключением не имели собственных имен (например, Финляндский), а числились под номерами, в отличие от обычных пехотных. Служить в них было не престижно.

«Смерч» – советская и российская система залпового огня.

ПКМ – пулемет Калашникова модернизированный.

Нагалище – ружейный чехол, закрывавший замок от влаги и пыли.

Шпицрутен – длинный, гибкий, толстый прут из лозы, применявшийся для телесных наказаний в армии того времени.

Именно так пьянствовал русский атаман Платов с прусским фельдмаршалом Блюхером. Немецкого Платов не знал, а Блюхер не говорил по-русски. Поэтому пили молча. «Душевный человек!» – так отзывался о пруссаке казачий атаман. ☺

Епитрахиль – церковное облачение в виде длинной ленты вокруг шеи и на груди священника.

Иеромонах – монах, имеющий сан священника.

Эжен (Евгений) де Богарне, пасынок Наполеона, один из лучших генералов Бонапарта. Был вице-королем Италии (сам король – Наполеон), потому титуловался как принц.

Алексис Жозеф Дельзон, дивизионный генерал. Его стрелки первыми начали Бородинскую битву, выбив русских егерей из Бородино. Погиб под Малоярославцем.

Доменико Пино, итальянский и французский генерал, командир 15-й итальянской дивизии в 4-м корпусе Богарне.

То есть в 10 км.

Вперед, Франция! Да здравствует император.

Репеек – овальная кокарда на верхнем краю кивера в форме половинки яйца у пехоты и пешей артиллерии. Гренадеры вместо него носили султаны. По цвету репейка можно было определить род войск и не только.

Латунная кокарда на тулье кивера. Обычно представляла собой изображение факела.

Карл Федорович Толь, в ту пору генерал-квартирмейстер Кутузова в чине полковника. В реальности исполнял обязанности начальника штаба главнокомандующего, поскольку с официальным начштаба Бенигсеном Кутузов находился в неприязненных отношениях.

Реальный факт. Повытчика звали Савва Иванович Беляев. В 1889 году в Малоярославце ему установили памятник. Повытчик – должностное лицо, ведавшее делопроизводством.

Русский текст Леонида Агутина.

Перефраз молитвы Честному Кресту.

Наполеон действительно писал Кутузову жалобу на действия партизан. Письмо привозил его адъютант. Историки считают, что это было хитростью со стороны французского императора с целью разузнать, находится ли русская армия по-прежнему в Тарутино.

Помимо строевых казаков, носивших мундиры, в Отечественной войне 1812 года участвовало многочисленное ополчение с Дона, одетое и вооруженное не по уставам. Именно оно задавало тон в действиях казаков во второй половине войны.

Смешно, но именно так думали французы и в реальной истории, столкнувшись после отступления из Москвы с ополченцами, которых не успели переобмундировать. Их сочли особым родом войск.

В этой реальности Аракчеев стал военным министром после смерти Барклая де Толли.

Амант (устаревшее) – любовник.

Орден Святого апостола Андрея Первозванного – высшая награда Российской империи того времени.

Согласно Статуту ордена.

Козюля – гадюка.

Свобода и равенство (искаженное франц.)

Статский чин в Табели о рангах, занимавший промежуточное место между полковником и генералом в армии.

Салоп – женская верхняя одежда в виде накидки с прорезями для рук или короткими рукавами, обычно из дорогой ткани. Часто отделывался мехом или шился полностью из меха.

ФАП – фельдшерско-акушерский пункт.

Этот способ подсказал мой давний бета-ридер Вячеслав, он же Котыч, за что ему большое спасибо. Желающие могут посмотреть в интернете. Демонстрирует актер Леонид Каневский. https://youtu.be/gukI_4tAj50

Почему? (нем.)

Военный сюртук – повседневная форма русского офицера, носился вне строя.

Кутайсов Александр Иванович, командующий артиллерией 1-й Западной армии, а затем – и всей у Кутузова. В реальной истории погиб в битве под Бородино, тело его не было найдено. В этой АИ жив.

Потир – сосуд для христианского богослужения, применяемый при освящении вина и принятии Святого Причастия. Представляет собой чашу на ножке.

Товарищем в то время называли заместителей.

Су-лейтенант – младший офицерский чин во французской армии, эквивалентный подпоручику.

Так было и в реальной истории.

Реальный факт.

Таки да, платили. И серебро это у них охотно принимали.

Реальный факт из истории Отечественной войны. Калмыки любили так пугать французов. Те воспринимали их как дикарей-людоедов и приходили в ужас.

Стихи Михаила Ножкина.

В реальной истории в сражении под Красным французам неоднократно предлагали капитулировать, но они отвечали отказом, вследствие чего понесли огромные потери.

Граф Адам Петрович Ожаровский, поляк по происхождению, служивший Российской империи. Во время описываемых событий – генерал-майор. Под Красным действовал неудачно, но затем занял Могилев, где захватил заготовленные французами запасы провианта и фуража.

Мортье, Эдуар, маршал Франции. В описываемое время командовал корпусом Молодой гвардии.

Многие русские генералы того времени жили небогато. Например, Барклай де Толли, погибший в этой реальности, в 1813 году вынужден был испросить у Орденского капитула причитающиеся ему за два года выплаты за ордена. В результате длительных расчетов ему заплатили… 300 рублей.

То есть записать в крепостные.

Сыновья солдат в то время принадлежали государству, их еще подростками определяли на военную службу.

Авантажный – здесь: не представительный.

Гандшпуг – металлическая или деревянная палка вроде лома. Использовалась в артиллерии для правки лафета пушки при наведении на цель.

Бигос – блюдо литовско-польской кухни. Мясо с квашеной капустой.

Реальный факт. После ухода французов Москву основательно пограбили набежавшие подмосковные крестьяне.

Да, милая (франц.)

Выморозки – дешевый сорт водки, которую получали, вымораживая из нее воду. В результате содержание спирта в водке повышалось, но заодно оставались и сивушные масла.

Минск в ту пору был реальным захолустьем, Могилев, Витебск, Полоцк – куда больше.

Именно артиллеристам поручили вывозить из Вильно трупы умерших от чумы. При этом заразился каждый третий из них.

Кордегардия – помещение для караула.

К реальным родам Голициных и Толстых отношения не имеют.

Стихи Марины Цветаевой.

Реальный факт. Цены в Вильно на предметы роскоши были такие, что даже такой состоятельный офицер, как аристократ Чичерин, не мог купить золотые галуны для своего мундира.

Разжалованный в рядовые офицер в то время мог запросто проживать под одной крышей с офицерами и питаться с ними за одним столом. Происхождение рулило.

Посланниками в то время называли послов.

Номинально Великобританией в описываемое время правил король Георг III. Однако вследствие тяжелой болезни он сошел с ума и ослеп, из-за чего было установлено регентство старшего сына короля, будущего Георга IV.

Примерно 27500 рублей.

Мышцу (лат.)

По тогдашним законам мужчина, женившийся на крепостной, попадал в неволю и наоборот.

Перефразированная цитата из песни Никитиных: «Ежик резиновый с дырочкой в правом боку».

Стихи Михаила Матусовского.

Не венчают в Двунадесятые и престольные праздники, в посты, во вторник и четверг, потому что брачная ночь придется на постные дни и т. д.

Наполеондор – французская золотая монета 900-й пробы достоинством в 20 франков. Общий вес – 6,45 грамма, содержание золота – 5,8 грамма.

Для примера. У матери декабриста Кондратия Рылеева было пятеро сыновей, из них четверо умерли в детском возрасте от дифтерита. Кондратий чудесным образом выжил – для того, впрочем, чтобы закончить жизнь на виселице.

То есть клуб.

Йорк Людвиг, генерал-лейтенант Прусской армии, сражавшийся на стороне французов под Ригой. Его корпус был окружен русскими войсками под командованием Дибича, который заключил с Йорком соглашение о нейтралитете. Впоследствии Йорк умело сражался против Наполеона.

Фридрих Вильгельм III – король Пруссии. Восхищался Александром I, но был чрезвычайно нерешительным в политике.

Цитата из фильма «Место встречи изменить нельзя».

Десятина – мера площади в то время, примерно равная гектару.

Реальная проблема в то время, и весьма острая. Без приданого замуж редко брали.

Жан-Батист Жюль Бернадот, маршал Наполеона, в 1810 году усыновленный королем Швеции и ставший впоследствии основателем новой королевской династии этого государства, которая правит до сих пор. В описываемое время – регент при слабоумном короле Карле XIII и фактический правитель Швеции.

Автор стихов – Михаил Ножкин. Текст изменен автором.

Наполеондор равен 20 серебряным франкам.