Léon Bloy

Poèmes en prose

Xylographies d’Eugène Grasset

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

Пренепорочная Мария, моя Повелительница и Госпожа, прими смиренную молитву своего раба.

У меня нет ничего, кроме своих страданий, и вы знаете, как они велики…

Я приношу вам это единственное сокровище как букет скорбных цветов.

Будучи стар и, возможно, уже в преддверии смерти, я приношу его вам на коленях, с сердечным плачем, в беспросветной нужде, чтобы вы сжалились надо мной и моими близкими; и я заклинаю вас, о Мать Господа, умирающего на кресте, Семью Мечами вашего ужасающего Сострадания, вымолить для нас благодать стать святыми.

Maria Immaculata Conceptio, per septem Dolores tuos,

Adjuva nos.

16 октября 1901 года

Когда Дух Саваофа впервые заговорил обо мне, ему нужно было напомнить людям, что они видели меня пламенеющим на пороге потерянного Эдема.

Я был в тот далекий день пламенным лезвием в огненной руке Херувима, преграждавшим тропу к «Древу жизни».

Человеческая Семья, над которой так страшно насмеялся Господь, бежала сквозь тернии усеянного отныне проклятиями незнакомого мира под взглядами враждебных им теперь огромных зверей.

Ах, какими печальными Богами вы тогда были, как странно было видеть вас обездоленными! Вы испытывали предсмертные муки юности, и неискушенность в Мучениях ваших будущих Прародителей была сродни невыразимой усталости грядущих для Человечества последних веков.

В сумерках этого изгнания навряд ли было место мечте. Допотопные потоки и вершины выставляли свою грандиозность будто напоказ, а горные плато тщеславно кичились своею пышной растительностью.

Солнце навеки поблекло, и на творение навалилась всей тяжестью печаль Гордости.

Вы слишком много вспоминали о Рае и слишком много вспоминали обо мне.

И наконец однажды, много лет спустя после первого Человекоубийства, не знаю, каким образом содеянного, один ужасный мальчишка, потомок Человека с окровавленными руками, выковал блестящий предмет, который напоминал меня.

Поскольку Сад Наслаждений был лишь порождением зависти земнородных к Небу, и Херувиму надоело сохранять символ ограды того, по чему ни один изгнанник уже не испытывал ностальгии, я получил позволение воплотить свой блистающий образ и странствовать по Долинам Смерти как свидетельство Наказания и божественное напоминание об Экстазах.

И вот я обернулся Войной, а мое грозное имя стало повсюду знамением Величия.

Я оказался возвышенным орудием провиденциального Кровопролития и, бессознательный избранник Судьбы, на века стал спутником человеческих чувств, способных ее подстегивать.

Гнев, Любовь, Воодушевление, Жадность, Фанатизм, Безумие – всем им я послужил инструментом столь безупречным, что история о многом предпочитает умалчивать.

В течение шести тысяч лет я опьянял себя по всему шару земному убийствами и резней.

Ни справедливости, ни жалости от меня не требовалось. Достаточно было, чтобы я безоговорочно следовал своему Призванию и ослеплял глаза смертных такими потоками слез, чтобы даже самые завзятые гордецы принялись на ощупь искать путь к небу.

Я умерщвлял стариков, которые были живыми обителями Страдания, отрезал сосцы женам, которые были подобны свету, пронзал младенцев, смотревших на меня глазами умирающих львов.

Каждый день я скакал галопом на бледном коне по ведущей «от утробы к могиле» аллее из кипарисов, обращая в кровавый фонтан любого сына человеческого, какой попадался мне на пути.

Лишь Иисуса я оставил нетронутым – я был слишком для него благороден. Мое величие не позволило бы ему принять смерть от моей руки.

Такая смерть хороша была для его Апостолов, его Мучеников, его Девственниц и их палачей, погибавших за ними вслед. Для Иисуса, этого агнца Бесчестья, я не годился.

Мне по праву есть чем гордиться – ведь я был некогда предметом пылкого поклонения. Поскольку всегда, несмотря на видимую неправедность моих путей, я оставался вестником и служителем Господа Всевышнего, вы поняли, что я трудился во славу Бога, и пришел день, когда героический Запад придал мне священную форму того самого орудия казни, которому в деле Искупления передо мною отдали предпочтение.

Мир приходил тогда в исступление от моей красоты. Обо мне мечтали христианские юноши, меня лобызали христианские монархи на одре смерти, закованные в железо завоеватели преклоняли передо мною колена, и целые континенты были залиты кровью вдохновленных мною молитв.

Когда почитание Креста угасло, я снизошел до служенья тому, что Люди назвали Честью, но даже в унижении этом во мне достало величия, чтобы положить однажды Европу под ноги единственного Господина, который заключил меня в дароносицу своего сердца.

Конечно, он не молился, этот Император Смерти, – это я окружал его вселенской молитвой Жертвы и Преданности, страшной красной молитвой, горланящей на человеческих бойнях.

Ах, далеки были эти дни от былого величия, но как, Бог свидетель, были они прекрасны! Кому об этом знать, как не мне, Мечу, которому предстоит в конце веков, по Писанию, истребить вселенную.

Но до тех пор я остаюсь униженным окружающей меня несказанной скверной. Потребовалось, после многих тысячелетий поклонения идолам, не меньше девятнадцати столетий христианства, чтобы меня окончательно проституировать, но сегодня это произошло безвозвратно – вот что приводит меня, бесстрастного убийцу, в отчаяние!

Ах, как часто приходилось мне переходить в руки палачей или лапы бандитов! Случалось мне попадать даже в святотатственные руки трусов, от которых я убегал прочь каждый раз, когда они слышали удар грома.

Вам невдомек, каким тяжелым грузом я ложусь на весы победителей, и вы не знаете, насколько легок я становлюсь, когда рукоять мою сжимает десница отцеубийцы или прелюбодея.

Ибо царство мое всецело от этого мира, я господин обширной империи Падших, и все виды искупления принадлежат мне. Люди недальновидные могут поэтому, если нужно, взваливать всю вину на меня, ибо я и Преступление и Наказание вместе.

Но наш отхожий век, которого гнушается даже населяющая Бездну сволочь, столь отвратителен, что я не представляю себе, чем сможет Истребитель однажды омыть меня, чтобы сделать чистым от неслыханных мерзостей, которые ныне совершаются с моей помощью.

Я стал последней надеждой, шлюхой, дарованной судьбой дерущимся за меня сутенерам и околоцерковным писакам, чья гнусность даже Содому показалась бы нестерпимой!

Мало того, что эти подобия людей, эти карликовые Иудушки, эти плоды зловонного спаривания грязных и ядовитых стариков и старух окатывают друг друга дерьмом своих душ, они еще и вспарывают друг другу внутренности, пытаясь решить с моей помощью проблемы своего лупанария.

Они осмеливаются подставлять мне свои груди, эти выгребные ямы, очистить которые не под силу ни одному небесному золотарю, груди, в которых слышится грозное урчание их воинских доблестей.

В прежние времена, когда были еще существа, способные повелевать, эти люди наверняка разводили бы отличных свиней на обоссанных подстилках тех самых лесов, которые оскверняют они сегодня своими нечистоплотными склоками.

Они были бы счастливы искать себе пищу в тени дубовых деревьев, мечтая стащить у собак господина лишний кусочек, не угодив при этом под дубинку надсмотрщика.

Эти нечистые твари ведут себя нынче так, словно они сожительствуют со славой, а стадо рыл, что они пасут, это, похоже, три четверти современного человечества, ставшего настолько безвольным, что выбрало себе таких пастырей.

Чудовищно злоупотребляя Словом, которое они смешали с дерьмом, эти недоношенные гермафродиты кликушествуют в собраниях и газетах, вымазывая друг друга своими экскрементами и сукровицей.

Французский петух не осмеливается больше петь свою песню, а три-четыре последних орла, упрямо остающиеся в живых, чтобы стать свидетелями близящегося потопа, не знают теперь, где сложить свои печальные крылья, уставшие поддерживать их на лету над этой выгребной ямой.

Так выстраиваются на наших глазах в вечерних или утренних сумерках, в тени унылой листвы ряды бледной падали – выстраиваются для смехотворных стычек, где дело идет – подумать только – о чести!

И я – ветхий клинок мучеников и боевых вождей – служу орудием в этой мерзкой возне!

Но берегитесь же, вы, ночные конюхи народной кобылы!

Я истребляю тех, кто меня касается, и сам воззову к себе, прося покарать моих осквернителей.

Мои жалобы таинственны и страшны. Первая пронзила небо и затопила землю; вторая, две тысячи лет спустя, пролила Ориноко человеческой крови, и вот теперь, когда настал черед третьей, я готов вернуть себе свой исконный образ. Я стану Мечом Пламенеющим, и люди узнают наконец, подыхая от ужаса, о каком мече обращающемся говорит Писание!..

ЭЛОИ, ЭЛОИ, ЛАММА САВАХФАНИ? В прежние времена молящиеся простирались ниц на каменных плитах, когда раскрывалось на богослужении второго дня Страстной седмицы лицевое евангелие и звучали в храме эти еврейские слова. Каждый испытывал столько горя, сколько он мог вместить, ибо люди тогда, все без исключенья, были детьми, а чем человек сильнее, тем более он похож на дитя.

Люди буквально умирали от горя, слыша, как покинут был Иисус на кресте в муках своим любимым Отцом.

Видеть Бога в мучениях! Видеть Бога оставленным! Вот зрелище, от которого разрывалось сердце!

Как далеки мы ныне от этих детских времен, какими разумными и учеными успели мы стать с тех пор, как люди не плачут уже более от любви под объясненными до конца небесами!

Спаситель человеческих душ выставлен теперь на позор в свете электрических ламп.

Их мертвенные лучи освещают это угасшее Солнце, которое не дает больше света и само место которого так прочно забыто, что даже плачущие о нем отказались от его поисков.

Вот он, наш бедный Бог, который не в силах больше выдерживать одиночество, который не в силах более умирать, но вновь и вновь умирает, лишенный помощи, от того Срама, которым покрывает Его наука.

Гнусные пожиратели падали могут теперь к Нему приблизиться безбоязненно. Они не так отвратительны, как тусклое свечение манящего их к себе гноища.

Ego sum Resurrectio et Vita. Не твои ли, Господи, это слова?

Твои последние друзья, сами бедняки, обратились в бегство. Твоя Голгофа в конце пути слишком страшна, и если бы мертвецы, лежащие во прахе, восстали, не думаешь ли ты, что даже они с воплями бросились бы от тебя прочь? Ты, страдающий искупитель, был некогда беднякам их Отцом. Ты называл себя некогда их Главой, а их – своими Членами, ибо они надеялись узреть тебя в твоей Славе.

Но зрелище твоих нынешних страданий поистине слишком ужасно, и если ты промучишься еще столетие, тебя можно будет наречь Отцом Мертвецов.

Но кто-то всё же пришел к тебе – пришел весь в слезах.

Это не Мать. Не евангелист. Не златовласая Влюбленная, великолепная Невеста, пламенная Магдалина, чьи слезы «тверды», как кристаллы Ада.

Не Мученик, не Девственница, не исповедник. И, уж конечно, не один из тех закланных Праведников, что вот уже две тысячи лет играют, увенчанные пальмовыми ветвями, у подножия Небесного Алтаря.

Это Чужак, чужак из чужаков, одинокий Невинный, который не ждет никого и которого не ждет никто.

Не к нему ли взывал Христос в своих муках, к таинственному Избавителю, которому предстоит его снять с креста?

Но почему, Господи, так долго он медлил?

Ах, конечно же, когда христианство было еще незапятнанным, когда бурлящая Кровь Иисуса Христа бежала в жилах его первых Святых, как кипящий ток расплавленного металла по бронзовым желобам; когда малые дети и юные девушки пели «голосом водопадов» среди стад присмиренных львов и армии палачей; когда христиане шли, словно гуляя в дивном саду, от одной пытки к другой и от зрелища их мучений на стенах городов Азии проступал смертный пот – тогда, в те времена, не могло быть и речи о том, чтобы снять Спасителя мира с древа, где он был распят.

Немало столетий легло с тех пор у подножья Креста. И когда Церковь утвердила наконец столпы своего престола на четырех углах земли, Средневековье, укрывшееся за зубцами базилик, уповало лишь на страдание.

Понадобилось, чтобы исполнились, как ныне, все сроки и обрушился на нас циклон мерзостей, принесенных дыханием протестантизма.

Но, опять же, как поздно! И каким жалким выглядит этот пресловутый Освободитель, этот Илия грязного человеческого отребья, что явится, плача, в скорбный момент Последнего Дня.

Если это и есть Утешитель, то участь его страшнее любого несчастья и даже страшная Нищета Христа покажется в сравнении с ней верхом великолепия.

У распятого Господа по крайней мере есть его Крест. У него есть Церковь, хотя и облаченная ныне, это правда, в одежды поругания.

Есть у него поклонники, позволившие ради любви к нему содрать с себя кожу заживо. Есть множество других, принявших, взирая на него, стигматы его крестных ран…

Он Соломон бесчестья, и тщетно не желает вселенная более его знать – жалкая и вконец опаршивевшая, она повсюду носит в себе его Лик.

Тогда как у Другого нет ничего, абсолютно ничего. Даже отчаявшийся не обращает на него взора, даже ядовитые гады, что поныне кишат на Голгофе, не замечают его.

Что ж, тем лучше! Surge, illuminare, Jerusalem! Чтобы вызволить Короля бедняков, понадобился, возможно, Некто, кто был бы еще беднее его, кто явился бы… слишком поздно.

Это работник последней секунды последнего часа.

Веривший, что день никогда не может закончиться, и приходящий уже после того гнусного сброда, который боялся, как бы не прийти слишком рано.

Если Хозяин Виноградника вознаграждает работников «одиннадцатого часа» так же, как и понесших тяжесть дневных трудов, какая награда ждет его, их невероятного соработника, являющегося, когда наемники свою долю уже получили, когда все разошлись и отверзлись кладези Ночи?

Придется отдать ему сам Виноградник, увядший и заброшенный Виноградник, бедный ВИНОГРАДНИК умирающего Господина.

Женщина, которая, коварно растревожив сердце золотаря, тут же не отдастся ему, будет судима проститутками и убийцами. Таков закон, свидетели которому – девятнадцать столетий существования христианства.

– Ты заставил нас подыхать от желания и отчаяния, о висячий Сад Сладострастия, опирающийся на те колонны, что являются устоями нашего общества.

Безумная и вздымающаяся как море, ты щедро даришь муками тех несчастных, кто «принял всуе душу свою».

Жуткая Дева с запечатленной утробой, Кравчая смерти, потчующая пирующих ядом, Зверь, которому нет названья… Едва различимые звезды, бегущие в глубине небес по своим орбитам, и те нам ближе, чем Ты, гораздо ближе, и страшно даже подумать о мрачном полчище черных свиней, из которых состоит твоя свита и которые могли бы остаться людьми, будь ты достаточно великодушна, чтобы и вправду стать потаскухой!

Но нет, ты мудрая дева, ты не дашь своей лампе угаснуть и всегда готова разделить сладострастный пыл грядущего в полунощи Жениха. Ты не осквернила ни своих одежд – их на тебе, надо сознаться, не много, – ни своей пренепорочной плоти. Но это не волнует тебя, не правда ли? Разве все эти следующие за тобой мертвецы, бедные мертвецы, скончавшиеся без покаяния, не протягивают к тебе в мольбе призрачные свои руки?

Ты так уверена, безжалостная Мерзавка, что звездная твердь поклоняется тебе, что небесная механика тебе служит и в тебе нет части Червям.

Но берегись, они набрались терпения, эти маленькие сотрапезники на пиршестве разложения наших дам, они не просто чрезвычайно терпеливы – они бессмертны: это ими изъедены главы древних богов!

И вот мы вновь мятемся, мы, слабые человеческие существа, охвачены ужасным смятением – смятением, которое испытал во время борения в Гефсиманском саду сам Спаситель. Безымянная горечь обманутого вожделения лежала осадком на дне той Чаши, что предстояло Ему испить. И это самая чудовищная из всех пыток. Истязание, страшнее которого невозможно вообразить и которое вернее других уничтожает Человеческий Облик, ибо оно единственное, которое человек по своей воле не может выбрать.

Существа, созданные по Образу Божию, чьи души могли бы потоками вливаться в Тихий Океан света, утратили из-за тебя, мерзкий Идол, то изначальное Подобие, чья форма единила их с вечным Разумом.

Скатившись кубарем на десять тысяч ступеней, они превзошли тебя своим звериным обличьем, чтобы ползти за тобой на четвереньках к этой черной заводи – в самый низ, в лохмотьях лунного света.

Но это живые – те, кого мы зовем живыми.

А ты – ты вся полна мертвецов.

Кто их сочтет за эти столетья? Разве не была ты искони общим местом банальнейшей из человеческих мук?

Остригшая власы давшего слабину Самсона, Истребительница Невинных, Пророчица истязателей;

Дева гноящаяся, Дева безжалостная, Дева неверная;

Зерцало неправедности и Престол безумства;

Сосуд материи, Сосуд срама, Сосуд кощунства;

Тубероза удушья, Башня голода, Донжон плача и зубовного скрежета;

Траурная звезда;

Агония умирающих и Утешительница тех, кто не знает скорби;

Госпожа покровительница всех тех, кому никогда не суждено стать христианами;

Regine Tenebrarum et locorum Tristitiae;

Это ты невидимо носишь повсюду отрубленную Главу Предтечи, которой заплатила тебе эротомания старика Тетрарха.

Тебя зовут «мирской девушкой» – ты принадлежишь тому «миру», о котором не молит Отца Спаситель (Non pro mundo rogo).

Свиное отродье, Девственница, пропитанная ароматами, которые хорошо знакомы регулярно причащающим тебя приходским священникам, – не оскверненная ни единым мужчиной, ты элегантно преклоняешь колена, чтобы принять Тело Господне в отхожее место своего сердца!..

Знай же, голубушка, что все эти покойники, все эти жалкие мертвецы с пустыми глазницами и разложившимися утробами неисправимо тоскуют по твоей красоте, что их влюбленное ржанье доносится до тебя из земных глубин, и обещанья, что дает кокетливая девица, становятся для нее настоящим и нерасторжимым обручением с Падалью.

Они взыскуют тебя, эти разлагающиеся трупы. Неумолимо хранят они обязательства твоих улыбок, твоих взглядов, твоих кокетливых поз, и черные свиньи, что ухаживают за тобою в Салоне Ночи, неспособны их заменить. Этим супругам нельзя наставить рога: хочешь ты этого или нет, ты будешь принадлежать им. Ибо нет обещания, которому не суждено было бы в конце концов сбыться.

Гляди! – о всемогущий Боже, – гляди! Брачная могила уже разверзлась у тебя под ногами!

Вы вспомните, моя красавица, когда свадебные гости разъедутся и вы останетесь наедине с супругом, – вы, может быть, вспомните тогда, не правда ли, о том таинственном приглашенном, на котором не было брачной одежды и который был выброшен во Тьму внешнюю.

Плач и скрежет зубовный этого несчастного были так сильны, что звуки их проникали сквозь стены, а обитые бронзой двери сотрясались на своих петлях, словно под порывами сильного урагана.

Вы не знаете, кто был этот гость, и, честно говоря, не знаю этого и я сам. Мне показалось, однако, что жалобы его слышны были по всей земле. Была минута, клянусь вам, одна минута, когда мне показалось, что это стон всех плененных, всех отверженных – непременное сопровождение радости новобрачной. Страдание написано у человечества на роду, и час счастья, дарованный одной-единственной паре, едва ли оплатит мучительная агония всего мира.

Но вот ваш супруг, дрожащий и бледный от желания, заключает вас в свои объятия. В этот момент должно произойти – мне, по крайней мере, так представляется – что-то сказочно прекрасное.

Бросьте, если сможете, последний взгляд на маятник настенных часов и молите Бога, чтобы он удалил от вас злого ангела статистики… Истекла минута: сто людей умерло и сто родилось на свет. Сотня первых криков и сотня последних вздохов. Подсчет точен. В кишащем на земле человечестве поддерживается равновесие. Пройдет час, и у вас под кроватью будет шесть тысяч трупов, а шесть тысяч новорожденных, на земле или в колыбелях, огласят воздух вокруг вас своим плачем.

Но это всего лишь пустяк. Ведь есть еще бесчисленное множество тех, кому не нужно больше родиться и кто не настрадался достаточно, чтобы умереть. Есть те, с кого сдирают заживо кожу, кого режут на куски, поджаривают на медленном пламени, распинают, бичуют, кого рвут клещами, четвертуют, сажают на кол, душат, кому проламывают черепа. И происходит это в Африке, в Америке, в Азии, не говоря уже о нашей благословенной Европе, происходит в лесах и пещерах, на каторгах и в больницах по всему миру.

В момент, когда вы будете блеять от сладострастия, люди, прикованные к постелям и истерзанные пытками, число которых не поддается подсчету, взвоют, как в преисподней, под тяжестью ваших грехов. Вы хорошо меня слышите? Ваших грехов! Ибо навряд ли вы над этим задумывались, мой любезный призрак!

У каждого существа, созданного по подобию живого Бога, есть клиентура, о которой оно не подозревает и по отношению к которой оно выступает одновременно в роли заимодавца и должника. Страдая, оно оплачивает радость многих других, а предаваясь наслаждениям греховной плоти, заставляет других принять его наказание на себя.

Даже если вы полная дура, во что я верить отказываюсь, вы как-никак существо столь драгоценное, что будет, пожалуй, и справедливо, если понадобится десять тысяч кровоточащих сердец, чтобы обеспечить вам этот час опьянения. Сердец сирот, отцов, матерей, сердец преследуемых и угнетенных, сердец разбитых, сокрушенных, пронзенных, сердец, погружающихся в отчаяние, как мельничные жернова в бездну, и всё это для вас одной. Вот цена вашей радости.

Вы даже не подозреваете, что сонмы рабов трудятся для вас в кромешной тьме подобно тем проклятым, что роют землю в черных шахтах Англии или Бельгии.

Взгляните! Вот один из них. Он лежит на спине – как и вы сами в этот момент, только не в кружевных простынях, а в грязи. Месье ваш отец был таким жизнелюбом, что это, может статься, ваш брат. Он вгрызается в лежащий наверху пласт, чтобы отделить от него кусок того темного драгоценного вещества, которым согревается ваш альков. Но кусок угля обрушивается на него сверху, и вот душа его предстоит Богу! Его бедная слепая душа!.. Момент, согласен, неподходящий для чтения De Profundis.

У меня было бы, конечно, немного шансов быть выслушанным, заговори я с вами о мире невидимом, том просторном, молчаливом и неощутимом мире, где ласкам и поцелуям нет места.

Он, может, и будет интересен для нескольких погруженных в молитву картузианцев или для кого-то из тех, кто лежит на смертном одре, но бесполезно, по меньшей мере, напоминать о нем двум христианам с отличным пищеварением, которые с жаром тискают друг друга в объятиях.

Miseremini mei! Miseremini mei! Saltem vos, amici mei!.. Ах, они еще способны кричать, эти страдающие Покойники, эти Усопшие, за которых никто не возносит молитв. Их громкий зов, сотрясающий небесные Скинии, сотрясает нашу воздушную атмосферу не больше, чем крылышки мухи или веретено прядущего свою нить паука…

«Еще одно объятие, мой любимый! Еще одно, если это тебе по силам!» О счастливый час! О блаженная брачная ночь! Как напоминает она то Бракосочетание в конце веков, когда, распростившись с мирами и потоком времен, Агнец Божий, облаченный в пурпур, встретит свою несравненную Супругу.

Я знаю, вы скажете мне, что жизнь стала бы невозможной, если бы мы непрерывно думали о таких вещах, и что для счастья у нас не осталось бы ни минуты. Я не отвечу «Нет». Всё зависит от того, что вы зовете счастьем. Я знаю, что таинство брака позволяет вам наслаждаться супружескою любовью, и было бы самонадеянно утверждать, будто акт, которым вы, быть может, зачнете сына, не имеет значения для перемещенья небесных тел.

Всё, чего мне хотелось бы, о наследница Вечности, это привлечь ваше внимание к проходящему Часу! Проходящий Час! Вглядитесь в эту череду шестидесяти эфемерных минут, каждая из которых способна раздавить землю своей железной пятой…

Сосредоточенная тишина вашей спальни – знаете ли вы, из чего она состоит? Я скажу вам. Она состоит из многих миллиардов жалостных криков, которые каждую секунду звучат настолько одновременно и в унисон, что полностью гасят друг друга, сливаясь в неисповедимом молчании.

И для вашего вечно распятого Спасителя это возможность, каждый раз новая, возгласить то Ламма Савахфани, что вбирает и сосредоточивает в себе все человеческие стенания, жалобы и тревоги, – тот единственный глас, что может расслышать из глубины своего бесстрастия без начала и без конца наш Отец, который на небесах.

Поэмы в прозе, собранные в этой книге, вполне, казалось бы, в духе своего времени. Жанр, в котором они написаны, был тогда не в диковинку – вспомним хотя бы Бодлера, Малларме, Реми де Гурмона. Как в духе времени и те гравюры, что послужили автору источником вдохновения.

Но с первых же страниц книжки ясно становится, что это не так. Что поэмы эти не только не в духе своего времени, но идут решительно против него. Как, впрочем, и против нашего тоже. Больше того: можно сказать, что они идут парадоксальным образом против Времени вообще, Времени как такового. Что за каждой строкой их открывается Судный день, конец света, и каждая страничка календаря, любовно нарисованного Эженом Грассе, обращается под пером Леона Блуа в апокалиптическое видение.

Камерный, зачастую сентиментальный, импрессионистический жанр превратился здесь в инструмент пророчества.

Ибо Блуа – это прежде всего пророк. Не в смысле предсказания грядущих событий – в прошлом столетии уже сбылись все наихудшие предсказания, – а в подлинно библейском значении. Блуа – это человек, который кричит. Недаром французский критик Пьер Грипари назвал его христианским Селином. Это глас вопиющего в пустыне. Все его кошмарные инвективы в адрес мужчин и женщин, Церкви и Синагоги, литераторов и обывателей – словом, всего человечества в целом – движимы состраданием. Это вопль зрячего, который пытается предупредить окружающих его слепцов о неминуемой гибели, любой ценой открыть им глаза. Но что несет человечеству эту гибель? Что грозит девушкам, грезящим в райских кущах календаря Грассе?

Календарь, взятый как целое, знаменует собой Лето Господне благоприятно, время, замыкающееся на себя самое, – это образ круга, полноты времен. В творении Божием, как и в самом Боге, нет изъяна. Но это еще и небесный круг, круг Зодиака, круг лета совпадает здесь с кругом космоса, земная и небесная гармония между собою неразличимы: ритм человеческого отдыха и труда послушен музыке небесных сфер.

Но в космосе, как и в сознании, полнота возможна лишь при одном условии – при условии, что есть элемент, который исключен из нее. И если Грассе певец целого, то Блуа интересует то, что из этого целого выброшено, чему в его замкнутой сфере не нашлось места. Это отвергнутое, забытое, вытесненное он называет Бедностью.

Это, конечно же, бедность в прямом смысле этого слова, нужда, в которой жили в его время и живут по сей день миллиарды людей на земле. В мире, который открывается нам на гравюрах Грассе, ей, разумеется, места нет – о ее существовании и не подозревают его прекрасные обитательницы: бедности нет в этом земном раю. Но это значит, что в нем нет и реальной жизни, что хоровод этих изысканных девушек существует лишь на картинке, что гламурный мир, вытесняющий память о бедности и не желающий знать о ней, это лишь симулякр, имитация целого, за которое он выдает себя. Говоря словами Алисы из повести Кэрролла, перед нами «всего лишь колода карт».

Сам Иисус является для Блуа прежде всего бедняком, Бедняком по преимуществу. Слова псалма, произнесенные Им на кресте, – «Элои, Элои, Ламма Савахфани?», то есть «Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?», свидетельствуют о самой страшной утрате, которую только можно помыслить, об утрате Отца. Называя в господней молитве вслед за Иисусом своего Бога Отцом, христиане разделяют с ним и это переживание Богооставленности, эту утрату отцовства, эту высшую бедность. Христианство – это, по сути, безотцовство – то безотцовство, которое люди делят с Сыном Божиим. Только зная Отца, можно тосковать о его утрате, можно нуждаться в Нем. И отличает христиан от других людей не какое-то особенное, дарованное им благо, которого прочие лишены, а, напротив, нужда, лишение, бедность.

О ней, этой бедности, персонажи, населяющие мир Грассе, не имеют понятия. Вытеснив бедность из своего мира, они вытеснили из него Бедняка. Они не просто не знают нужды – они не знают нужды в нужде. Они не могут обрести рая, потому что успели забыть о его утрате, воображая себя его насельниками уже теперь. Их желанья слиты с природой, они живут и умирают, как те цветы, что окружают их жизнь в парадизе зодиакального круга – круга, ставшего тем силком, той петлей, в которую попались эти райские птички. Недаром называет их Блуа не иначе как зверушками и скотами – в адском эдеме, где они пребывают, нет бедности, а значит, нет Бога, нет той нехватки, которая сделала бы их людьми. Недаром подчеркивает Блуа тщетность любых попыток с ними заговорить – они, по сути, не люди, и языка у них нет, ибо в языке обитает Бог, а в Боге они более не нуждаются. Из ада нет выхода: его свойство – самодостаточность, замкнутость на себя самого, та зацикленность на себе самом, которая и заложена в самой идее календаря.

В этом замкнутом на себя аду мы внутри нашего общества потребления, собственно, и живем. В этом легко убедиться, ловя себя на невинном удовольствии, с которым рассматриваем мы картинки Грассе, любуясь его прелестными девушками в цвету, среди которых чувствуем себя, как в раю, не зная, что мы в аду. Но именно это и внушает нам Блуа: вы уже в аду. То, что вы видите на гравюрах, и есть ад. Потому что ад, как говорит герой Достоевского, – это место, где нельзя уже больше любить. А любовь – вспомним платоновский «Пир» – рождена Бедностью. Изгоняя из своего мира Бедность, мы изгоняем из него саму возможность любви. То, что выглядит как сад наслаждений, оборачивается пустыней, обольстительные гурии – вавилонскими блудницами, а звезды, которыми движет во вселенной Данте любовь, наливаются яростью. Перед нами рай наизнанку, куда «обращающийся меч» нашей собственной злобы преграждает Бедности путь. «Бедный да не войдет» – написано на его вратах. Царство небесное, которое нам рисует Грассе, – это царство собственников.

Но изгнанные из него бедняки не так уж безобидны. Соблазненные его красотой, они вожделеют к нему, желают его, взыскуют его. Мир не знает и не хочет их знать – для него они нежить, покойники, мертвецы. Но желание их не просто терпеливо – оно неистребимо, бессмертно. Бессмертно именно потому, что сами они мертвы. Одержимые своим бессмертным желанием, руки мертвецов невидимо тянутся из своих могил, и миру от них уже не уйти. «Эти покойники, эти жалкие мертвецы с пустыми глазницами и гнилыми утробами неизбывно тоскуют по твоей красоте, их влюбленное ржанье доносится до тебя из земных глубин, и обещанья, что дает кокетливая девица, становятся для нее истинным и нерасторжимым обручением с Падалью… Брачная могила уже разверзлась у тебя под ногами!»

Сказав это, Блуа умолкает. Показывая нам, счастливым обитателям преисподней, наше истинное лицо и ждущую нас судьбу, он, похоже, не питает иллюзий. Ибо понять его мы сможем, лишь став бедняками сами, сами испытав то желание, что способно вырвать нас из зодиакальной петли, желание, побуждающее нас «искать Бога в пищу себе… и крушенья миров». Но испытать это желание не дано нам, покуда мы остаемся собственниками. «Деньги – это кровь Бедняка», – пишет Блуа, посвятивший этой теме целую книгу. Цена нашей собственности – это цена Его крови. Проданный за тридцать сребреников, Он сделал свою кровь разменной монетой, пустил ее в оборот. Поэтому всякая собственность наливается изнутри кровью, как наливаются ею, когда мы читаем Блуа, страницы зодиакального календаря. Изгоняя Бедняка, мы питаемся его кровью; став собственниками, мы обращаемся в вурдалаков. Мы не «ищем Бога в пищу себе», потому что уже питаемся Им, уже присвоили Его себе в форме денег. Если мы не причащаемся этой крови, не приобщаемся ко Христу, став бедняками сами, не соединяем Его кровь со своей, нам остается лишь высасывать ее из тела Бедности, раздуваясь, как клопы, покуда не лопнем. Но живем мы, так или иначе, только ею – без нее мы всего лишь картинки из календарика для богатых, всего лишь бессмысленные зодиакальные знаки, всего лишь колода карт.

Александр Черноглазов

Двенадцать ксилографий, которыми вдохновлен и сопровожден этот текст, были выполнены в 1896 году швейцарским художником Эженом Грассе и напечатаны хромолитографским способом в виде календаря для универмагов Парижа. – Примеч. изд.