У последнего столика они остановились.

— Значит, сядем, — сказал Мик.

Шура сел, задрал подбородок и посмотрел на него снизу вверх.

Мик улыбнулся.

— Может, не стоит? — спросил Шура.

— Как это — не стоит? — удивился Селеви. — Сядем и выпьем. Или в ваше время не пили?

— В принципе — пили.

— Не понял, — сказал Селеви. — Что значит — «в принципе»?

— А ты у него спроси, — Шура снова повел подбородком в сторону Мика, — ты спроси у него, и он все тебе растолкует.

— Ладно, — примирительно сказал Мик, — ладно.

Он потянул к себе стул и тоже сел, с трудом размещая несуразные свои ноги под низеньким столиком.

Столик заходил ходуном.

— Старое доброе четвероногое, — засмеялся Мик, кладя ладони на его матовую поверхность. — А что, Шура, в ваше время встречались такие ходули?

Он хрустнул косточками, потягиваясь, и его ботинки выползли из-под стола с другой стороны.

Шура посмотрел на ботинки, пожал плечами и отвернулся.

— Не встречались, — проговорил он вполголоса. — В наше время такого вообще не встречалось. — И тут же спохватился. — А что мы пить будем? — спросил он как можно беззаботнее.

— Надо подумать, — флегматично сказал Селеви и, неуклюже повернувшись, пошел вдоль длинной, плавно загибающейся стены.

Зал напоминал лодку или, на худой конец, двояковыпуклую линзу; даже скорее линзу, чем лодку, потому что стены его были полупрозрачны; а более всего — сложенные лодочкой ладони, и свет, проникающий извне, проходя сквозь них, становился теплым и едва заметно пульсировал. Чертовски спокойно было сидеть за этим самым последним столиком, и совсем не шумно, и огромные нежные ладони смыкались вокруг, словно для того, чтобы не унесло тебя отсюда каким-нибудь ветром.

Хотя — куда же дальше?

— Старый коньяк, — сказал Селеви, подходя. — Просто не представляю, что можно пить в таком случае, кроме старого коньяка. А вы тут до чего договорились?

— Мы не говорили.

— Мы созерцали, — с аффектацией подхватил Мик. — Панорамно-круговой обзор, плюс субъективное опоэтизирование деталей интерьера. Получается старый добрый эгоцентризм.

«Ух ты, гад, — с определенным восхищением подумал Шура, — ты даже вот как?»

— А коньяк пусть негры пьют, — продолжал Мик, воздвигаясь. — Человека надобно приобщать, а не возвращать. Я сам займусь.

Мик задрал ногу, перешагнул через маленького кибер-уборщика и исчез в направлении бара.

Селеви сел на его место.

— Вы действительно не говорили? — спросил он.

— Не говорили.

— Ты это зря, Шура.

— Что — зря? Просто не говорили.

— Что-то тут не просто. Вот ты с ним сидишь и молчишь. И зря. Я это тебе говорю, потому что сам с ним четвертый год работаю.

— А я — второй день.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я ничего не хочу сказать, — спокойно проговорил Шура. Это было правдой. Второй день он только и думал о том, как бы ничего не сказать. Это был мир, в котором ему теперь жить, и нужно брать этот мир таким, каков он есть. Один раз он уже попытался вмешаться, и хватит.

— Я с ним четвертый год работаю, — снова начал Селеви, — ты его не знаешь, ему же цены нет.

Шура не возражал.

— А руки! Как экспериментатор он на голову выше меня. Всю жизнь мечтал с таким человеком работать…

Шура не отвечал.

— Думаешь, он болтун? Я сам удивился, когда услышал, на каком жаргоне он с тобой изъясняется. Но это он только с тобой, ведь в ваше время все так говорили, правда?

Шура молчал.

— Редкой чуткости человек…

Шура видел, что Селеви откровенно мучается, но страшно не хотелось что-нибудь врать.

— У него удивительная способность — абсолютно все делать не для себя, а для других, — продолжал Селеви. — Иногда мне даже кажется, что он ест и пьет только для того, чтобы составить мне компанию.

— Пусть это тебе не кажется, — быстро сказал Шура. — Он идет.

Мик вернулся.

— Что я вам сейчас закачу! — заорал он так, что за соседними столиками оглянулись.

— Он нам закатит, — тихо проговорил Шура. — Он закатит нам. — И снова спохватился.

Селеви изумленно глянул на него.

— Я вам сейчас закачу, дети мои! — подтвердил Мик.

Шура опустил голову.

Маленький официант медленно подъезжал к их столику. Мик защелкал пальцами, словно подгоняя его, но официант не стал от этого двигаться быстрее — он был перегружен.

— Это будет симбо, — приговаривал Мик, принимая от него бутылки и тарелочки с различной снедью, по большей части Шуре незнакомою, — это будет коломыньская, чтобы симбо разбавлять…

— Зачем разбавлять симбо? — спросил Шура у Селеви.

— Невероятная убойная сила, — заявил Мик. — Две трети коломыньской, одна треть симбо, перец и джис — получается «сафари», дикая штука, не для новичков. Но ты не бойся, тебе «колибри» будет — старое доброе пойло.

Шура сдержался.

— Ты уж не спорь, — сказал Селеви, — раз пошел, так уж теперь не спорь.

— А я и не спорю. — Шура выбрал себе маленькую коротконогую рюмку. — Я буду пить коньяк.

— Не пойдет, — сказал Мик, — не заказано.

— Коньяку, пожалуйста, — сказал Шура официанту.

— Он не принимает на слух, — заметил Селеви, — не снабжен фоном.

— Странно, — Шура критически оглядел официанта, — и вообще не мешало бы сделать его человекоподобным.

— Зачем? — сухо спросил Мик. — Антропоиды слишком дороги — это же уникальные киберы, без печатных схем. Их используют только на внеземных станциях.

— Не в том дело, — сказал Селеви, — не в цене дело. Просто антропоиды так точно имитируют людей, что неизбежно будешь забывать, что человекоподобный официант — это только кибер, и каждый раз будет подниматься раздражение: на что человек свою жизнь тратит.

— Вам здорово не хватает людей?

— А вам хватало?

Шура посмотрел на официанта и промолчал.

— Топай, — сказал Мик и нажал какую-то кнопку. Кибер плавно обогнул столик и исчез в нише.

Шура проводил его взглядом и, все еще глядя в сторону, как бы между прочим спросил:

— А ты когда-нибудь имел дело с человекоподобными?

— Нет, — сказал Селеви, — не приходилось. А что?

— Ничего. У тебя в лаборатории столько киберов…

— Вот антропоидов нет.

— Послушай, Селеви, а ты мог бы работать один, только киберы — и ты?

Селеви посмотрел на Мика, и они хорошо улыбнулись друг другу.

— Нет, — сказал Селеви, — откровенно говоря — нет. Работать в одиночку — это какой-то героизм. Или патология. Я бы просто не смог. Мне живой человек нужен.

— Понятно, — кивнул Шура.

— Что понятно?

— Дети мои, — вмешался Мик, — уймитесь. Все ясно. За добрый старый коллективизм.

Шура бережно поднял рюмку:

— Не осрамиться бы, — засмеялся он. — Все-таки…

Мик и Селеви тоже засмеялись.

— Мы можем не смотреть, — сказал Селеви.

— Черта с два, — возразил Мик, — упустить такое зрелище — первый глоток после трехвекового перерыва! Так ведь?

— Что-то вроде того, — согласился Шура.

— Счет потерял? — тихо спросил Селеви, и голос его дрогнул.

— Почему же, — сказал Шура, — можно прикинуть: три года — в школе космонавтов, четыре — в академии, да два — предварительных полетов… Дальше считать по-вашему?

— Валяй по-нашему, — сказал Мик.

— Значит, пока я летел, у вас тут прошло двести семьдесят три года.

Наступила пауза, как это было всегда в тех случаях, когда ему приходилось вспоминать о том, сколько он провел в Полете.

— Нечего чикаться, округляй до трех веков, — посоветовал Мик.

— Уже округлил, — спокойно сказал Шура.

— Еще полтора на Плате, — напомнил Селеви.

Вот об этом напоминать не стоило.

— Выпьем, — быстро сказал Шура. Он пил, а они смотрели на него и улыбались.

Шура поставил рюмку.

— Порядок, — сказал Мик. — Теперь закуси.

Шура потянулся за хлебом.

— Знаешь, чего я больше всего боялся, когда меня у вас в первый раз посадили за стол? — спросил он, обращаясь к Селеви. — Я испугался, что у вас не будет настоящего хлеба. Я ведь свой выращивал из обезвоженных концентратов, у меня совсем мало осталось.

Мик взял с тарелки кусок хлеба, отломил корочку:

— Ну и как? Может, хочешь взять на качественный анализ?

— Балда, — сказал Шура, — положи на место. Настоящий он.

— Сам балда. Даже при тщательном анализе невозможно…

— Хлеб и вино настоящие, — повторил Шура. — Ты не веришь? — спросил он у Селеви.

Селеви выпятил нижнюю губу, с сомнением покрутил головой:

— Ну, Шура, откуда же ты…

— Пол черный. Столик черный. Тарелки белые. Вино и хлеб настоящие. Откуда? Просто знаю, и все тут. Это как…

Шура запнулся. Уже давно надо было остановиться, потому что все это снова было о том, с чем он раз и навсегда решил примириться.

— Ну, а коломыньская? — не унимался Селеви. — Настоящая?

— Хватит о настоящем, — сказал Шура.

— Золотые слова, — Мик потянулся за бутылкой. — Тяпнем-ка лучше еще по одной. За хлеб. За старый добрый хлеб.

Они выпили, и на Шуру уже никто не глядел.

— Хорошо, — сказал он и поглядел вокруг себя.

Теплые большие ладони сдвинулись теснее, за соседними столиками уютно лопотали на незнакомом языке. Мик уже доливал рюмки.

— У нас сегодня чертовски легко идет. Ты, часом, не захмелел, парень?

— Нет, — медленно ответил Шура. — Но парнем меня называть не надо.

— Ладно, — сказал Мик, — ладно. Тогда — за работу. Как видишь, за двести с лишним лет ее не убавилось — все равно на каждого вагон и маленькая тележка. Так что за старую добрую работу.

— Нет, — Шура поставил рюмку на стол. — За работу будем пить тогда, когда у меня всерьез что-нибудь получится. Сегодня мы пьем просто так.

— За прибытие, — вставил Селеви. — За твое прибытие.

Шура выпил молча. Они действительно отмечали его прибытие, потому что сразу после Полета он попал не сюда, а на Плату. Он пробыл там полтора года, пока вчера не вышло так, что он все бросил и прилетел к Селеви. И еще вчера понял, что здесь нельзя говорить о Плате, иначе и здесь все закрутится, завертится и повторится сначала.

— Между прочим, — сказал Селеви, — почему ты улетел с Платы?

Это был совершенно естественный вопрос, и Шура боялся его уже два дня.

— Просто не справился, — как можно спокойнее ответил он. — И потом климат, знаешь, начал выводить из себя, я ведь никогда не был в тропиках. И без того сплошные чудеса, а тут еще вся эта экзотика… Вот и потянуло на север.

— Здесь тебе лучше? — спросил Селеви.

— Как пойдет работа.

— К черту работу, — сказал Мик. — Выпьем за старый добрый север.

Шура пил уже без всякого удовольствия.

— Сегодня в перерыв меня вызывали с Платы, — сказал Селеви, медленно обводя пальцем по краю пустой рюмки. — Это был Айрам.

Шура молчал. Молчал и Мик.

— Это был Айрам, — повторил Селеви. — Он бросил все и идет на базу, в Петропавловск. Бросил свои адмиксаторы и возвращается на базу.

Вот так. А ведь эти плазменные адмиксаторы были для Айрама делом всей жизни. Другой вопрос, что все это с самого начала было проблемой вечного двигателя, но Айрам убил на них десять лет. Правда, когда Шура попал на Плату, Айраму все уже стало ясно, он изменил постановку вопроса и переключился на соседнюю проблему, и все было бы хорошо, они с Ремом еще натворили бы чудес…

А теперь Айрам бросил Рема, бросил свою лабораторию на Плате и возвращается к отправной точке. Он, конечно, ничего не сказал Селеви — они ведь просто знакомые…

— Почему он все бросил? — спросил Селеви.

— Ты же в курсе.

— Я не об адмиксаторах. Почему он бросил лабораторию? Бросил Рема? Они же не могли друг без друга…

— Климат, — усмехнулся Мик, — потянуло в холодок.

Шура поднял голову и вдруг понял, что Мик знает все.

— На север, — повторил Мик, — в холод, в холод, в холодок, в захолустный городок. Был в ваше время такой захолустный городок — Петропавловск? Был, насколько мне известно. Вот и выпьем за него, дети мои. Выпьем за старый добрый городок.

Шура продолжал смотреть на Мика не отрываясь. Просто чудовищно, что Селеви не догадывается. Нет, допустить невозможно, чтобы он не почувствовал сам. Такая голова, а тут…

— Хватит, — сказал он.

— Налито. — Мик поднял рюмку. Усмехнулся, глядя прямо в глаза Шуре. Да, Айрам бросил лабораторию и лучшего друга, а ведь они могли еще столько сделать, и главное — Айрам был бы счастлив. Поэтому никто больше ничего не скажет. Никто больше не скажет того, что было сказано на Плате.

— Что случилось с Айрамом? — повторил Селеви.

Шура наклонил голову и принялся собирать хлебные крошки. Если бы это спрашивал Мик, ему можно было бы просто ответить: ничего там не случилось. Или еще проще: а пошел ты подальше.

Но спрашивал не Мик.

— Что у них с Ремом?

У них с Ремом. Все дело в том, что у Селеви с этим Миком — то же самое, что у Айрама с Ремом.

— Селеви, я не могу тебе ничего сказать. Айрам ни в чем не виноват. И Рем ни в чем не виноват. Просто они такие, какие есть, а кашу всю заварил я, потому что вмешался сдуру и…

«Черт, — безнадежно подумал Шура, — никто меня не просит, но и здесь я впутываюсь в ту же историю. Хватит с меня Айрама. Надо было уйти и оставить все как есть. Черт дернул меня впутываться».

— Что ты мог заварить? — горько усмехнулся Селеви. — Ты пробыл у них чуть больше года, а Рем с Айрамом работают чуть ли не десять лет.

«Ну, вот этого уж я тебе не скажу, — думал Шура. — Я не собираюсь объяснять тебе, какую кашу я там заварил. Просто завтра я уеду, и все останется тут, как было, всем тут хорошо, вот пусть все так и остается».

— Завтра я вылетаю в Петропавловск, — сказал Селеви.

— Эмоции, — заметил Мик, — старые добрые эмоции.

— Я лечу к Айраму, ты понял?

— Понял, — ответил Мик. — Но мы еще поговорим.

— Я улечу рано.

— Шура, — просто сказал Мик, — скажи ему, чтобы он не летел.

Шура облизнул губы. Неуклонно и неотвратимо все закручивалось так же, как на Плате, и Шура знал, что ему уже не выпутаться, и все-таки послушно сказал:

— Не надо лететь в Петропавловск.

Мик встал, наклонился над Шурой, обнял его за плечи:

— Вот и умница. Значит, нас двое, — он обернулся к Селеви. — Два взрослых, разумных человека говорят тебе: никуда ты не полетишь. Завтра у тебя в кюветах сдохнет уникальная культура, а Айраму ты нужен так же, как Рене Декарту — сгоревший предохранитель.

Шура стряхнул с плеча его руку, встал и отошел от столика.

— Уеду завтра я, — тихо проговорил он, но они услышали. Он понял это по тому, как они смотрели на него и молчали.

— Я уеду сейчас, — сказал он. — Прощайте, ребята.

Вот он и выпутался, блестяще выпутался, вот все и останется тут, как есть.

Он повернулся и пошел туда, где огромные, так бережно хранившие его ладони чуть расступались, открывая ему выход. И когда он дошел до самого конца, он повернулся и пошел обратно.

— Селеви, — сказал он, — Мик — не человек.

Селеви дернул нижней губой — пытался усмехнуться. Шура понял, что он всеми силами заставляет себя не верить.

— Это кибер, — сказал Шура. — Старый добрый кибер.

Селеви сидел, и лицо у него было такое же, как у Айрама.

— Вот, значит, как, — сказал он с расстановкой. — А мы четыре года работали с ним как человек с человеком.

Он сказал это так, словно Мика с ними уже не было.

— Четыре года мы честно делали свое дело, и нам было хорошо.

Ну да, и Айрам делал свое дело, и он тоже был всем доволен.

— Пойми, Селеви, — проговорил Шура, — я ведь потому и сказал, что тебе с ним было хорошо. Не понимаешь?

— Нет, — сказал Селеви.

— То, что ты примирился… — начал Шура, — и вдруг остановился.

Все, что нужно было сделать для Айрама и Селеви, он сделал.

— Хорошие вы люди, — сказал он, — но что-то вы потеряли.

И пошел к выходу, исполненный блаженной веры в то, что уж он-то никогда не примирится с ненастоящим.