Горы. Лес. Солнце в высоком небе. Серая деревенька, как некрасивая девка, накинула на плечи яркий плат огородов. За обдутым восточными ветрами елтышем крепко стоит большеглазый дом мастера Ильи Федоровича Варфоломеева. Широкими окнами своими и тем, что стоит в уединении, дом отличается от остальных. Илья Федорович строил его сам, неторопливо и любовно. И хоть было это давно, дом крепок, как медведь-трехлеток. Пологие горы и простор неба. И вокруг зеленый шум тайги.

В доме пахнет мытыми полами и лекарством. Илья Федорович отводит руку жены с таблетками, говорит тихо:

— Не мешай, мать… Помирать буду.

— Может, подождал бы, отец? Дай к окошечку пододвину тебя. Небо-то нынче лазуритовое.

— Нет, Анюта. Трудно веки держать. А камень лазурит и с закрытыми глазами вижу…

Илья Федорович лежал вытянувшись, большой, костлявый. Тонкие, узловатые пальцы, пропитанные каменной пылью, чуть подрагивали, словно протестовали против непривычного покоя, словно хотелось им что-то сделать напоследок.

Кто-то прошел мимо окна. У крыльца неохотно тявкнул Полкан и уступил чужому дорогу — от старости пес стал относиться к людям снисходительно.

— Кто идет? Не Серафим ли? — с надеждой спросил старик.

Серафим был их сын, последыш, рыжекудрый, буйный и пьющий. Остальные сыновья погибли в войну.

— Нет, чужой кто-то… — вздохнула Анна Назаровна.

— Помереть не дадут, — проворчал Илья Федорович. Однако приоткрыл глаза и посмотрел на дверь.

Чужой вошел. Был он молод. Не то, чтобы парень, но и не мужик еще.

— Мастер, Илья Федорович, здесь живет? — спросил он. Заметив больного, принизил голос.

— Здесь-то здесь, — ответила ему Анна Назаровна, — да плох он. Отходить собрался.

— Как — отходить?! — и не понимая, и уже догадываясь, шепотом воскликнул человек. Почти подбежал к постели, хотел сказать что-то. Посмотрел на сложенные руки на груди и не сказал.

— Пошто тебе мастер? — не открывая глаз, спросил Илья Федорович.

— Учиться хотел… — слова сказались неохотно, и скользнула в них наивная обида оттого, что невыполнимо желание.

Сложенные руки мастера зашевелились. Из-под морщинистых век взглянули и белесые вроде, и голубые сразу глаза. Смотрели неподвижно, непонятно как. Закрылись.

— А ты — кто? — спросил старик.

Молодой человек перевел взгляд на окно. Там к самому дому подступали таежные ели. И грибы, наверно, тоже под окошком растут. Ну, как скажешь о том, кто он, если он и сам толком не знает этого. Да и что можно сказать? Что не помнит родителей, что и фамилия у него — Найденов? Или что ему скоро двадцать пять и что был он почтальоном, трубочистом, столяром, механикой на обском катерке, что мотало его по стране от Калининграда до Сахалина? Что на земле миллионы дорог и что каждая по-своему хороша, но которая-то из них — единственная? Он почувствовал, что она где-то близко, когда бродил с геологами и поднял в горах несколько ярких камней. Любовался камешками, как ребенок, а геологи добродушно сыпали к его ногам новые сокровища. Как сказать о том, что камень заинтересовал его? И о том, как радовался, когда поступил на гранильную фабрику, как послали его в техникум, как весело учился вытачивать овальные броши из халцедона, потом вернулся на фабрику, и засосала его тоска, потому что брошки оставались брошками и тогда, когда камень хотел быть чем-то другим — фабрика гнала план. И как ушел он оттуда, охотником бродяжил по тайге, стал даже старателем, но прикипело сердце к цветным камешкам, и попробовал резать самостоятельно. Получилась дрянь, отдал мальчишкам на забаву. И опять тянулся в тайгу за камнем, опять резал и опять выбрасывал. Так разве расскажешь об этом, да еще сходу, да еще если человек умирает. И на вопрос, кто он, — он ответил:

— Алексей…

— Из города?

— По всякому было.

Старик молчал.

Алексей догадался, что молчание нужно старику, чтобы набраться сил для новых слов. Ждал.

— Про меня узнал — от кого?

— Краевед наш сказал… Анисимов.

— Григорьич?

— Он.

На этот раз и совсем надолго замолчал Илья Федорович. Лицо как из серого камня выточено, не дрогнет. Алексей взглянул на Анну Назаровну, а та стояла, не решаясь мужа окликнуть: если и умер — пусть подольше живым кажется.

— Покажи, что сработал, — внятно и строго велел Илья Федорович.

Алексей поспешно скинул с плеча потрепанный рюкзак, достал узелок. В узелке бренчало. Стал показывать цветные броши, ожерелья, белочек на дереве, медведя у муравьиной кучи. Из хрусталя, авантюрина, орлеца, яшмы. Илья Федорович долго не рассматривал, лить медведя с муравьями попридержал. Спросил:

— На гранильной работал?

— Было… Как догадались, Илья Федорович?

— По работе скучной… Накорми его, Анюта.

Оставшись один, старый мастер вздыхал гулко, будто грудь прочищал. К вечеру, когда закатное солнце позолотило небо, попросил придвинуть себя к окну. Сказал:

— Сейчас не лазурит. Сейчас хризолитом пошло, а по верху зеленью аквамариновой…

Когда заглянул к нему, скрывая растерянность, Алексей, Илья Федорович велел жене принести ящик с камнями, заготовленными для поделок. Долго выбирал, кряхтел, прищуривался, а выбрав, сказал:

— Вот тебе, Алеха, кусок малахитовый. И задача тебе одна: должон ты показать в нем камень.

Принял Алексей от мастера камень величиной с хороший кулак. Был камень поверху мутноват, рисунок затаил. А старик так и впился в Алексеево лицо, выискивал, вычитывал в нем что-то. Встретил Алексей дедов взгляд и понял, что не камень показать должен, а себя раскрыть через камень. Хотел знать Илья Федорович, не только с каким мастерством, но и с какой душой пришел к нему человек. Алексей побелел от волнения. Пальцы так сжали малахит, словно разломить хотели, чтобы выискать сокрытое внутри — не зря же старый мастер из всех выбрал этот кусок.

— К завтрашнему вечеру приготовь, — устало сказал Илья Федорович. — До завтра погожу помирать.

Срок был сказочно мал.

Но у старика времени было еще меньше. Почти совсем не было времени. Алексей подумал вдруг, что не приди он сегодня в эту бревенчатую избу за округлым гранитным елтышем, уже, может, и вовсе кончилось бы мастерово время.

Анна Назаровна провела Алексея в прохладную горницу, двумя окнами на север, со столом от стены до стены. На левом окошке висело на серебряной цепочке турмалиновое зеркальце — поперечный срез многоцветного кристалла турмалина. Алексей так и потянулся к нему, тронул цепочку — прозрачная пластинка засверкала жар-птицей, заиграли тонкие и чистые краски геометрически правильного рисунка. Сердце захолонуло от восторга.

Анна Назаровна пододвинула плоские ящички о инструментами, погладила по плечу и ушла. Алексей остался один в мастерской старика.

Долго сидел он, уставясь на цепочку с турмалином. Странное оцепенение не несло никаких мыслей, только поглощало минуты. Минуты, которых было так мало. Кусок малахита, как положил его Алексей на чистый стол, так и лежал нетронут. Окна, обращенные на север, потухали, словно покрывались пылью. Погас и яркий турмалин. Темнело. И в сумерках отчетливее стал шепот вековых елей.

Всю ночь просидел Алексей, прислушиваясь к шороху ветвей за окном, да смачивал малахит то здесь, то там, чтобы резче выступил рисунок, да так и не тронул резцом ни одной стороны.

Утренняя заря растворила ночь до прохладной голубизны. Голубизна поднялась вверх и стала дневным небом.

Наконец заметил Алексей, что взгляд его чаще всего останавливается на самой малой стороне камня. Он стал смотреть на нее осознанно, пытаясь определить, чем эта сторона предпочтительнее других, но причины такой не понял. И все-таки глаз выбирал именно ее, и Алексей доверился чутью, перед которым ум его был пока бессилен.

Он тщательно шлифовал сторону, отгоняя разочарование, — слишком незатейлив рисунок. Собственно, рисунка не было вовсе. Просто светлые линии уходили куда-то вглубь. Густота и сочность окраски усиливались к середине, и когда Алексей почувствовал, что шлифовать достаточно и отставил камень подальше, чтобы понять все-таки, ради чего столько бился над ним, его обдало холодком волнения. Та самая густота тона в середине и уходящие вглубь линии, а вокруг необработанная, нетронутая тусклость создавали впечатление входа в камень, и начинало казаться, что там, в глубине, сокрыто что-то тайное, и хотелось войти в камень и узнать, что же это такое.

Тут же Алексей заметил, что от разных поворотов камня это впечатление то усиливается, то уменьшается, и понял, что камень нужно закрепить неподвижно. Он выбрал на дворе полешко попригляднее, отпилил часть, грубо и свободно обстругал, усадил камень в нужном наклоне. И по дереву слегка, намеком, вырезал кирку.

И эта маленькая деталь, означенный на подставке для камня инструмент геолога, вдруг вдохнула жизнь, наполнила смыслом отшлифованную грань. За ней ощутилось присутствие человека, долгих трудов его, увенчавшихся успехом. И то, что зеленый камень не обнажился весь, а лишь приоткрылся и манил в свою глубину, давало ощущение неоконченного пути, и понятно делалось, что на пути этом еще много будет находок.

И не раздумывая больше, не давая себе времени на сомнения, Алексей взял свою работу и пошел к Илье Федоровичу.

Старик, как и вчерашним вечером, лежал у окна. Когда он посмотрел на Алексея, взгляд его был далек, словно не успел вернуться из дальних странствий в прошлое.

— А-а… Ты, Алеха? Подойди…

Алексей подошел, не совсем уверенно протянул мастеру сделанное, и тут же обругал себя последним дураком. Ну, что он смог? Где теперь та мысль, что казалась понятной еще пять минут назад? Ничего такого нет. Дерево и камень. Не ту, видно, сторону выбрал. Хотелось убежать от стыда.

Старик помалкивал, глядел.

— Бона как повернул… — сказал наконец. Вроде даже с уважением сказал. И помедлив еще, с горькой обидой воскликнул: — Где же ты ране-то был, Леха? Хоть бы на годик пораньше пришел…

И Алексея тоже охватила обида, и за старика обида, и за себя, словно виноват кто-то был, что не встретились они раньше. А Илья Федорович, то и дело прикрывая глаза от усталости, говорил:

— Сколь просил, чтоб мне парнишек способных в обучение дали… Невозможно, говорят, уж больно в глуши живете, — передразнил кого-то Илья Федорович. — Переезжайте, мол, в город, учите в техникуме… По два часа в день! — Руки старика сердито задвигались. — А чему я за два часа научу? Мастерству нужно жизнь отдать, а не по два часа, — жизнь, ты понимаешь?.. А в городе у меня рука не та, и голова шума не выносит, и глаз меркнет — свет в городе другой. Только в глуши этой самой я работать по-настоящему мог…

Он вздохнул, с усилием повернул голову к окну, посмотрел на мохнатые лапы елей.

— Глянь — гость какой…

На ветке у самого окна сидела ярко-желтая, как ранний одуванчик, иволга и любопытным глазом хотела рассмотреть, что делается в избе.

— А ты говоришь — город! — упрекнул старик, хотя Алексей ничего про город не говорил.

Иволга свистнула тонко, перескочила еще ближе и теперь заглядывала в окно другим глазом.

Вошла Анна Назаровна. Илья Федорович сказал:

— Обмыться приготовь, мать.

Встретив ее горестный взгляд, усмехнулся:

— Да ты не того… Не так поняла, Анюта. Раздумал я помирать покуда.

Остаток дня и ночь лежал он тихо, без сна. Утром велел подать чистую рубаху и порты, чистым застелить постель. Помолился истово, вдумчиво.

— Теперь приступим, Леха. Слушай и запоминай. А хочешь — записывай. Что узнал за свой век про каменное мастерство — расскажу. Только беда, малый, в том, что всего не расскажешь. Это, малый, как любовь — на сердце много, а слово одно. Ну, перво-наперво, когда работаешь, не отяжеляй себя пищей. Желудок тяжел — голова легка, брюхо набито — на душе пусто…

И тихо, размеренно, будто считывая с невидимых страниц, рассказывал старик о каменной премудрости. И о том говорил, где искать занорыши — божьи кошельки, и как сварить особый клей-бальзам, соединяющий самоцветы и не портящий узора, и в какое тесто лучше запечь дымчатый кварц, чтобы в нем родился золотистый тон, который так хорош в огранке, и в какой породе таится изумруд, и какую грань любит топаз, а какую турмалин, и на что лучше употребить редкий эвклаз, и какой камень обрабатывать летом, а какой зимой, какой — поутру, а какой в тихую ненастную погоду. Много каменных тайн знал Илья Федорович.

А по вечерам, когда утомленный старик дремал, Анна Назаровна подсаживалась к Алексею на крылечко и, как кружево, сплетала слова:

— А глянь-ко, милый, закат-то как играет… Вон то облачко синее — дудочкой, вот это, пожелтее, флейтой, а то алое — скрипкой. А все вместе — будто светлый орган из вышины звучит. Слышишь музыку, Алеша?

Алексей смотрел на неуловимую переменчивость закатных красок, то усиливающихся до пронзительной чистоты, то слабеющих, тихо тающих и тут же создающих что-то новое, детски радостное, и ему действительно начинало казаться, что закат должен звучать торжественной прозрачной мелодией. Может, и впрямь Анна Назаровна слышит ее.

И даже ночью, закрыв глаза, он все еще видел пологий склон с тропинкой в деревню, почти черные волны раздольной горной тайги и торжественный хорал заката над ней.

— Слышь-ко, милый, а рассказать ли тебе сказочку? Про то, откуда пошли горные камешки драгоценные?.. Было то, милый, давным-давно. Жил на свете один парень, и полюбил тот парень одну девку. Красивая была девка, и своенравная — все хиханьки да хаханьки. Парень к ней сватов шлет, а она зубы скалит. Сделай мне, говорит, такие бусы, чтоб были, как самая красивая заря вечерняя, тогда пойду за тебя. А надо сказать, тогда бусы из серых ракушек носили, девкам это, конечно, обидно. Ну, ладно. Парень тот, ясное дело, от своей любви отступиться не хочет, достану, говорит, тебе бусы закатные. И полез на самую высокую гору. Ну, конечно, заря вечерняя от того ближе не стала. Лезет парень на самую высокую сосну — все равно далеко заря. А выше сосны только ветер хрустальный носится. Недолго парень думал, вскочил на спину хрустальному ветру и помчался к алой заре. Забрался на зарю и давай от нее кусок отламывать. И все бы ничего, да тяжелым оказался кусок, не удержал его человек. Упал кусок, разбился, а осколки по всей земле самоцветными камешками рассыпались, горным хрусталем да топазами, солнечным камнем да сердоликами. А парень тот с зорьки алой кубарем вниз полетел. Да ничего, в речку глубокую угодил, жив остался. Насобирал по горам самоцветов, ожерелье выточил и к невесте заявился. Конечное дело, девка против такого ожерелья устоять не могла. Ничего, хорошо жили, весело. Детей много было, и все горщиками стали, мастерами по самоцвету… Не твоя ли бабка та девка была, Лешенька?

Подперев кулачком морщинистую щеку, Анна Назаровна всматривается в меркнущий закат. В эту минуту представляется она Алексею мудрой правительницей земли. Ему кажется, что заря потухает не сама по себе, а потому, что так приказала ей задумчивая старушка из тайги: пора, время позднее, пусть и тайга и люди уснут. И заря послушно свертывает свой шелковый шатер… Алексею нравится так думать.

Еще ему нравится смотреть на ее руки, короткие в ладонях, чуть припухлые, с редкими золотыми веснушками. Ее пальцы тоже словно припудрены каменной пылью, — всю жизнь была она помощницей мужу, и коли б не женская ее скромность, считаться бы ей тоже мастером. Не зря как-то Илья Федорович сказал Алексею:

— Анюта моя к камням душу имеет, ты ее советов слушай, Леха. Без нее и я был бы мастер вполовину… Глаз женский к красоте чуток, ты это помни, Алеха.

Когда старик говорил это, Анна Назаровна засмущалась, отвернулась, а потом из комнаты вышла вовсе, соврав, что пригорают пироги.

Руки в золотых блестках, руки доброй кудесницы, которая слышит, как поет закат…

А Илье Федоровичу, казалось, становилось лучше. Недели через две он поднялся и, покачиваясь тростинкой, сам добрался до мастерской. А отдышавшись, наставлял Алексея.

Потом настал день, когда он сказал:

— Все, что по силам было, передал, Алеха. Жаль, что не сын мой наследником становится, ну да мастерство родства не признает. У Серафима нашего хорошая рука была бы, да вот души совсем не осталось, водка всю сожрала.

— Да что ж о Серафиме-то… — тихо остановила его Анна Назаровна.

Илья Федорович вздохнул, не ответив.

— Но все же, — заговорил он чуть погодя, — поклон судьбе за тебя, Алеха, хоть не дала мне совсем сиротой помереть.

— Да что ты все о смерти-то, отец? — еще тише проговорила Анна Назаровна.

— Нет, мать, что ж тут в жмурки играть, и так в долг тянул… принеси-ка мне тот ящик из сарая.

Анна Назаровна кивнула, неслышно прикрыла за собой дверь.

Алексей видел, как она скрылась в стареньком, задом осевшем в тайгу сарае. Ее долго не было. Потом она вышла с небольшим ящичком в руках, голиком обмела с него сенную труху и засеменила к крыльцу. Илья Федорович ждал.

Анна Назаровна поставила ящик на стол и с осторожностью, с какой перед Новым годом достают елочные игрушки, вынула что-то завернутое в вату. Развернула и отступила, сложив руки под грудью, с лицом добрым и растроганным.

А напротив окна, над непокрытым столом, сколоченным из широких досок, повисла маленькая радуга. Алексей невольно посмотрел в окно, словно это сияющее чудо могло спуститься с верхушек смолистых сосен. Он шагнул к столу. Чудо продолжалось — радугу можно было взять в руки.

Она лежала на ладонях, и сквозь нее просвечивали пальцы. Цвета играли нежными тонами, и столько было их, что и не сосчитать, пожалуй, и ни в одном не было границы — так незаметно переходили оттенки один в другой. Один конец радуги был гуще, насыщеннее. Другой прозрачен до легкости, будто парил и таял в воздухе, и склонялся книзу почти бесцветной струей, а присмотришься — и там тончайшие радужные переливы.

Всматривался Алексей в радугу самоцветов, и казалось ему, что узнает он ярко-красные цвета вечерней зари, предвещающей ветер, и розовые, как цветущий на солнце кипрей, сибириты, и печально-фиолетовые аметисты, и нежно-голубые, как первая радость, как лен поутру, лазуриты, и винно-желтые топазы, и едва окрашенный горный хрусталь.

— Не успел… — словно издали донесся до него голос мастера. — Дело жизни всей — а закончить не успел. С молодости каменья к ней подбирал. Хотел так каменную красу воспеть, чтоб не было самоцвета, которому бы места тут не нашлось. А вот не успел — обратную сторону только начал…

Алексей повернул радугу другой стороной, а там нижний ободок только начат.

— Тебе передаю, Алеха. Обратную сторону такой же сделай, как и эта, чтобы одинаковы были, чтоб свет чистоту не терял…

— Да разве я могу?.. — едва выговорил Алексей.

— Делай с чистой душой — и сможешь. Не спеши только. Подставочку вот тоже к ней нужно придумать… Обещай, Алеха.

— Обещаю, Илья Федорович…

— Вот и ладно. Не пропадет, стало быть, жизнь моя.

В ту ночь не мог Алексей заснуть. Вспоминал, какие видел радуги в своей жизни. Но воспоминания были бледны, ни в какое сравнение не шли с давешней радугой каменной. И еще беспокойно было Алексею от обещания, данного старику: не по силам взял на себя задачу, к такой тонкой работе идти да идти, пути до нее многие годы. Потом вспомнилось ему народное поверье: кто радугу догонит, тот счастлив будет. Алексей поднялся с постели, сел за стол, делал наброски. В одном рисунке мелькнуло что-то нужное: солнечное поле спелой ржи, над ним радуга, а под самой радугой — женщина, хозяйка жизни. Пойманное, завоеванное, руками созданное счастье…

Утром понес Алексей набросок мастеру. И опять были у Ильи Федоровича старательно сложены на груди руки.

Алексей, чертыхаясь, натягивал ссохшиеся за зиму сапоги.

— На охоту, что ли? — засмеялся Борис Залыгин, товарищ по комнате.

— На свидание, — буркнул Алексей, с завистью взглянув на модные Борькины туфли.

Сапоги действительно были нужны для свидания: Ирина жила на Демидовской. Демидовская тянулась по верху горы, гора стояла за другой горой, и склоны обеих были зачерканы неказистыми улочками.

Алексей не раз спрашивал Ирину, почему она не переедет поближе к их школе, и она всегда отвечала сердито и одинаково:

— Принципиально.

В чем тут принцип, Алексей понять не мог, и еще осенью приобрел для свиданий кирзовые сапоги.

Он тащился по раскисшим улицам. Из окон на него смотрели раскормленные коты. Алексей ненавидел котов.

Дожидаясь, пока Ирина оденется, он стоял во дворе и смотрел на город. Отсюда он был виден почти весь — как многотысячная стая серых птиц, присевших на склоны гор. Здесь всегда Алексея охватывало странное чувство временности этой картины, и ему казалось, что стая домов вот-вот взмоет в небо, и останутся только горы и длинное озеро среди них да лес вокруг. Серый город с котами и собаками спутывал представление о сегодняшнем дне и уводил мысли к петровским и демидовским временам. То, что в стороне дымили гигантские трубы заводов, ничего не меняло в этом чувстве. И лишь далекая белизна нового города, стремительно растущего за лесом, километрах в десяти от Демидовки, возвращала Алексею необходимую радость и ритм современности. Да еще самолеты, прокладывающие в небе белые дороги…

— Привет! — поздоровалась Ирина и перепрыгнула лужу у крыльца. — Чем залюбовался?

Алексей кивнул в небо.

— Нам бы такой дорожкой пройтись, а?

— В сапогах? — спросила Ирина.

— Н-да. Что ж, спустимся на землю… Куда пойдем?

— Куда глаза глядят.

Они взялись за руки и пошли по Демидовской. Их провожали любопытные взгляды из окон.

Ирина проговорила:

— Ты заметил, что здешние жители признают деревья только в виде дров?

Стены домов щетинились поленницами. Зима кончалась, но поленницы высились, как крепости. На улице не было видно ни одного растущего дерева.

Алексей ответил:

— Хочешь в лес?

В лесу еще держался снег, он был тяжел и сочен и у земли напоен водой. За Ириной и Алексеем оставались глубокие следы, в них сразу набиралась талая вода.

Деревья еще спали. В ветвях старой ели едва слышно постукивала лесная капель. Лес был пронизан солнцем.

— Давай постоим немного, — сказал Алексеи.

Они остановились и ждали несколько минут. Качнулась ветка ели. Рыжая белка перебралась поближе к солнцу. И опять надолго установилась тишина. Неожиданно сверху раздалась короткая песня синицы. И это было так, как будто зазвенел разбуженный солнцем голубой воздух.

Лицо Ирины сделалось мягче, холодновато-серые глаза осветились. Она протянула Алексею руку и проговорила:

— Хорошо с тобой. Мне всегда хорошо с тобой.

Они пошли дальше. Ирина сказала:

— Скоро кончатся наши три года после института. И мы будем свободны, как птицы. Да, Алешка? В последний день распишемся и сразу уедем в Свердловск. Отец ждет нас. Он отличный человек, вы будете друзьями. Через два месяца… Неужели и они пройдут? Не могу дождаться!

— Я тоже, Иринка. Хотя немного жаль бросать нашу школу, уже привык.

— Везде те же школы и те же дети… Знал бы ты, как надоел мне этот грязный город!

— Да, грязноват… Но не ругай его особенно: мы здесь встретились.

— Мы бы везде встретились…

— Иринка, закрой глаза и дай руку!

Ирина послушно остановилась. На ее ладонь лег холодный подснежник.

Я врач «скорой помощи» и еду на вызов.

В нашей работе встречаются, как у нас говорят, ложные вызовы, и по некоторым репликам телефонного разговора я подозревал, что вызов, по которому еду, именно такого рода. Мне подумалось, что, может быть, в эту минуту я срочно необходим в другом месте.

Шофер Ахмат, молчаливый и загадочный парень, в свободное время читавший толстые медицинские книги, аккуратненько вел машину, огибая подошвы приземистых гор: горы разрывали город на много частей. Когда я приехал сюда после института, втайне довольный, что буду работать в большом городе, я был разочарован: одноэтажные деревянные дома, почерневшие от времени, высокие заборы… Со всех сторон за домами высились то лесистые, то лысые горы, и вначале я решил, что просто ошибся станцией. Лишь взобравшись на одну из лысин, я увидел в котловинах между горами все тот же город, на этот раз с белокаменным центром и частоколом заводских труб. По склонам так же взбегали темные домики, и я догадался, что и то, что я вижу отсюда, еще не весь город, что домики продолжаются и по другую сторону гор, и там тоже заводы, а весь город можно увидеть только с самолета или на крупной карте. В тот день я вдохнул грибной запах лесов, запах холодных родников и дымный запах труда. Теперь мне не нужно города, который пахнет иначе…

Как я и думал — вызов ложный. На такой-то улице, в таком-то подъезде лежит человек. Пьян вдрызг, в стельку, в лоск, в доску. Лежит у лестницы ненужной ступенькой. Те, кто спускаются вниз или поднимаются наверх, перешагивают через него. А сердобольная молодая девушка стоит над ним со стаканом воды. Я догадываюсь, что это она звонила в «скорую помощь».

Порой меня приводит в бешенство поразительное всепрощение женщин. Мой приятель, доктор Сачков, утверждает, что из обращающихся к нему с бытовыми травмами лиц третью часть составляют женщины, избитые мужьями. Да и самому мне не раз приходилось сталкиваться с этой мерзостью: сегодня пьяный супруг измывается над женой, а завтра на такси сопровождает ее в хирургический кабинет и выглядит более внимательным, чем в медовый месяц; и жена, довольная публичным вниманием мужа, рассказывает, что ненароком упала с лестницы и ребро себе переломила. Впрочем, моя заботливая девушка была очень молода и опыта в таких делах не имела.

— Дайте воды, — сказал я.

Девушка с готовностью протянула стакан. И вода, и стакан были хрустально прозрачны, и девушка была похожа на «Шоколадницу». Щеки ее алели — ей нравилось оказывать помощь.

— Не стакан, а ведро, — проговорил я с сарказмом.

Мой сарказм вряд ли понятен ей, но она вспыхивает и бросается выполнять просьбу. Приносит полное ведро воды, и я с удовольствием выплескиваю его на голову пьяницы.

— В другой раз при подобных обстоятельствах звоните, пожалуйста, в вытрезвитель, — сказал я с убийственной вежливостью.

Я ненавижу пьяных. Мой сосед, будучи навеселе, ударил по голове пятилетнего сына. Мальчик стал глухонемым.

Мы повернули обратно.

Солнце уже скрылось за круглой горой, и город, как в темную воду, погрузился в сумерки. В небе зеленовато переливается единственная звезда, и такая же звезда внизу, в таинственной глубине длинного озера, своенравно раскинувшегося посреди города. Звезда в озере мигает и кажется странным, недоумевающим глазом. Набережная полна гуляющих, некоторые стоят и смотрят на зеленую звезду. Я немного завидую им: у меня впереди целая ночь дежурства.

Два часа прошли спокойно. Я играл в шахматы с доктором Галичем. Он постоянно проигрывает и после каждой партии ходит мрачный, как морговский сторож Аким. Я отдал ему лишнюю пешку, и у Галича засветилась детская радость в глазах. Тут затрещал телефон, наша Люсенька приняла вызов. Мы с Ахматом выехали в темноту.

Небо было темно-синим, а горы черными, и по черному — мерцающие золотые россыпи, — уральская шкатулка с драгоценностями, мой город.

Мы приехали по адресу. У женщины сердечный приступ. Я сделал укол и все необходимое. Больная открыла глаза и проговорила:

— Спасибо, доктор…

Эти слова всегда волнуют меня до глубины души. Во мне возникает чувство, что люди не по делам моим щедрой мерой награждают меня, и я в бесконечном долгу перед ними.

Мать женщины, круглая старушка в широкой юбке почти до пола, догнала меня у дверей и протянула две банки с вареньем. Банки необыкновенные, круглобокие, похожи на старушку. Старушка все протягивала мне их и ласково спрашивала:

— Может, грибков еще? Маринованных? Груздочки такие славные получились…

— Нет, нет, мать. Не нужно.

— Да что ты, милый! Варенье-то возьми! От чистого сердца ведь я!

— Спасибо, мать. Только не возьму. Нельзя.

Старушка обиделась до слез.

И так бывает.

Потом снова были вызовы, и снова мне говорили спасибо, и снова что-то вспыхивало во мне, и хотелось сделать для людей больше, чем я делал.

Потом, далеко за полночь, меня вызвали к старой женщине. Я был удивлен, узнав, что женщина живет одна: она не могла двигаться, она нуждалась в постоянном уходе. Присматривают за ней соседки.

— А детей у вас нет? — спросил я.

Женщина глубоко вздохнула и промолчала. Ответила соседка:

— Есть! И сын есть, и дочь есть! И живут чуть ли не под боком! И уже год как не заглядывают к матери. Перечисляют денежки на алименты — и скажи спасибо…

Мать не смотрела на меня, но я заметил, что глаза ее полны слез.

Ее бы детям хоть на минуту испытать то, что чувствует она! И откуда в нас эта черствость? Почему соседка, чужой человек, оказывается лучше сына и дочери?

И придется мне завтра писать на работу к этим людям, через начальство, а может, через газету добираться до их уснувшей совести. Горько встречать такое, и горечь эта так сильна, что забываешь о тех людях, совесть которых будить не нужно, которые лаской сердца своего утишают чужое горе. Мне ли не знать, с какой готовностью идут на помощь, мне ли не знать, что сила человека в других людях! А вот забываешь же, и становится тебе трудно.

А тут еще произошел нелепый случай. На очередном вызове меня не пустили в квартиру больного. Соседи, извиняясь, объяснили:

— Сектанты они, науку не признают! Марья, сама-то, прибежала к нам: дочь, говорит, в жару, совсем при смерти. А Демьян, сам-то, дверь на замок: не пущу, говорит, никаких докторов, от дьявола они!..

Мы стучались, уговаривали — за дверью молчали. После нелепости этой мне и впрямь стало тошно.

Я пошел к машине. Дверца была открыта. При неясном свете занимающейся зари Ахмат дочитывал толстое руководство по внутренним болезням. Мы поехали. Разгоралась заря — алая, безоблачная, чистая, и по ней плыли силуэты высоких труб и заводских корпусов, темные прямоугольники домов, волнистые горные цепи. Дорога сделала петлю, и картина повторилась: горы, дома и трубы — четкий рисунок города на алом полотнище зари, грандиозная картина великого художника. И я невольно подумал, что больные и несчастливые такого города построить не могут, и обрадовался, что в этой картине, дышавшей разумной и мощной красотой, нет места моим ночным теням. Такова высшая правда — мелочи умирают в громадном. И еще я понял: мне было трудно, и город подставил мне свое плечо. Город был другом.

Мы спустились вниз, к озеру. На его матовой глади чернели сонно-неподвижные лодки рыбаков. До лодок больше километра, но я вижу полоски удочек и мгновенный серебристый блеск выдернутой из воды рыбы.

Я ищу на сиденье папиросы, но под руку попадается толстый том «Руководства по внутренним болезням». Я беру книгу. У Ахмата делается непроницаемое лицо. Кажется, он ждет очередной остроты по поводу своей необычной для шофера склонности к медицинским трудам. А я, не раз видевший в его руках толстые книги, впервые догадываюсь о его мечте.

— Ахмат, — говорю я, — почему же ты не идешь в медицинский?

Ахмат долго смотрит на озеро.

— Поймал! — удовлетворенно хвалит он далекого рыбака и только после этого отвечает на вопрос: — Сестренка у меня, Изинга. Родителей нету, умер. Изинга школу кончает. Кончит — вместе пойдем, вместе врач будем…

Ахмат открыто улыбается мне.

Озеро остается позади. Обогнув гору, по которой карабкаются старик и мальчишка с плоскими корзинами — за грибами! — мы выезжаем на центральную улицу. Она многолюдна — идут рабочие. Рабочие не умещаются на тротуарах и пестрой рекой текут по проезжей части улицы. Они расступаются перед нами и смыкаются сзади, и их так много, так радостно много, что наша машина, мчавшая нас ночью от одного несчастья к другому, кажется мне теперь не больше щепки в половодье.

Мать металась на постели, шептала, не открывая глаз:

— Сыночек, Василек… Как же ты будешь без меня?

Василь ходил по комнате, баюкал сестренку. Сестренке всего несколько дней, у нее туманные глаза и личико древней лесной старушки из сказок матери.

— Василек, — шептала мать, — умру я… Ты не пугайся меня мертвой-то, слышишь, Василек?

— Слышу, — хрипло ответил Василь. У него вдруг пересохло в горле.

Мать медленно выпрямилась под одеялом. Руки успокоились на груди.

— Не бойся, сынок, — сказала она. И больше не говорила и не двигалась.

А сестричка все плакала на руках, плакала громко, потом тише, а потом и совсем перестала плакать. И кругом была ночь, и были гитлеровцы, а Василю было десять лет.

Днем соседи похоронили вместе и мать, и синеглазую сестренку. Тетка Даша звала Василя к себе, но он только помотал головой. Прибегали мальчишки, товарищи и, войдя в дом, притихали, посапывали от неумения утешить. Петька Чебуков подарил биту, которая раньше очень нравилась Василю. За окнами, невдалеке, слышались выстрелы — кого-то расстреливали эсэсовцы.

Поплелись одинокие дни, длинные, как осенний дождь. Василь ложился спать засветло, потому что ложиться в темноте было страшно. И вот раз, когда на улице тихо тлели сумерки, раздался осторожный стук в окно. Василь спрыгнул с кровати, подкрался к окну, посмотрел сбоку: прижимаясь к стене дома, стоял парень в разорванной рубахе. Парень оглядывался и настойчиво, хотя и тихо, постукивал по стеклу.

— Хозяева, — вполголоса говорил парень, — откройте окошко, черти полосатые… Ей-богу, я не жулик!

— А кто же? — строго, но тоже вполголоса спросил Василь.

— Браток, — обрадовался парень, — открой окошечко, враз все объясню…

Парень легко перемахнул через подоконник, прислушался к чему-то и подмигнул Василю.

— Ну? — сдвинул брови Василь. — Ты кто?

— Я-то? А я — Степан.

— А-а… — протянул Василь. И предложил: — Картошки вареной хошь?

— Дай-ка полотенце — руку перевязать… Само собой, съедим и картошку. Только прежде вот тебе махра, пойди посыпь возле того желтого дома на углу. Чтоб в случае чего — собаки почихали малость! — И парень снова подмигнул.

Когда Василь, рассыпав махорку, где было велено, возвращался домой, в центре города ухнуло солидно и тяжело, и вслед заухало и затрещало часто и помельче, будто семечки жарили на гигантской сковородке. В небо повалил дым.

— Складики-то немецкие — тю-тю! — подмигнул ему Степан. — А теперь, друг сердешный, докладай, почему живешь один. Батя где? На фронте, так. А мать? Невеселая, брат, история… Но ты нос не вешай, понял? Давай картошку есть. Сам копал? Дело. Слушай сюда, курносый: хочешь, крестную тебе пришлю? Обыкновенная крестная, родственница тебе будет, понял? Порядочек тебе наведет, и все такое.

— А это ты — склады-то? — спросил Василь. В ответ Степан только щелкнул его по вздернутому носу.

Следующий день он просидел на чердаке. Василь сварил чугунок картошки и тоже забрался к нему. Они разговаривали и в слуховое оконце посматривали на улицу. Около полудня на дороге показались конвойные с собаками и колонна пленных. Колонна долго шла мимо дома.

— Куда это их, а? — шепотом спросил Василь.

— Тут лагерь для военнопленных, туда гонят.

И снова они смотрели на серую, пыльную колонну. Один из пленных, поравнявшись с домом, остановился на миг, ясно означилось его землистое лицо. Василь вцепился в оконце, закричал страшно:

— Па-а-пка-а!..

Пленный с серым лицом дернулся и опустил голову. Сзади его подтолкнули другие пленные, и стали видны только одинаковые серые спины. Степан держал рвущегося Василя, зажимал ему рот, уговаривал:

— Нельзя… Нельзя кричать, и бежать никуда нельзя… Молчи, Василь.

Колонна скрылась в пыли. И собаки скрылись в пыли. Василь перестал вырываться, заплакал судорожно. Степан до искр затянулся самокруткой.

— Не плакать надо, а ненавидеть, — сказал он.

В ту же ночь, он ушел.

Через неделю во двор зашла незнакомая женщина. Василь сидел на крыльце, гладил облезлого кота, вопросительно смотрел.

— Василек? — проговорила женщина.

И оттого, что женщина назвала его так же, как раньше называла мать, и оттого, что у женщины был протяжный, ноющий голос, и оттого, что глаза ее смотрели ласково, — Василь всхлипнул, бросился к ней и уткнулся лицом в мягкие, добрые руки.

— Ты — крестная? — спросил он, вдыхая теплый и тоже добрый запах ее платья.

— Крестная, сыночек, крестная… Пойдем-ка в дом, покажи, как живешь.

Принесла крестная что-то в узелке. Когда Василь полюбопытствовал, то увидел сапожные щетки и баночки с ваксой.

— А это зачем? — удивленно приподнимая белесые брови, спросил он.

— Тебе, — улыбнулась крестная. — Степан послал.

— Фрицам сапоги чистить?! — задохнулся Василь. — А они — моего батьку в лагере…

— Слушай меня, Василек. Пересыльный лагерь устроен прямо в городе. Ты выберешь место, откуда можно видеть его… Ты понял, Василь?

— А их освободят?.. И папку моего тоже?..

— Освободят, Василь. И папку твоего тоже.

И пошел Василь чистить сапоги. Он чистил немцам сапоги, а сердце прыгало от радости. Летали пушистые щетки, осеннее солнце отражалось в фашистских ботинках, а Василь мурлыкал поселку, которую любила петь крестная:

— Что ты поешь мальчшик?

— Песню, господин офицер.

— Про что есть эта песня?

— Про березу, господин офицер.

— Ты будешь петь песни всякий день, когда чистишь мой обувь. Яволь?

— Яволь, господин офицер.

— Ты хорошо работаешь, мальчшик.

— Стараюсь, господин офицер.

— Сегодня ночью много русских бежало из лагерь. Ты знаешь?

— Не знаю, господин офицер.

— Партизаны убили охрана, пленные бежали леса… Я буду платить тебе отдельно за мой обувь и за твоя песня. Хорошо?

— Я не продаю песни, господин офицер.

— Здравствуй, мальчшик. Ты работаешь на другой места?

— Здесь больше народу, господин офицер.

— Ты разумный мальчшик, йа. А знаешь, что строят в этот дом?

— Нет, господин офицер.

— В этот дом строят военный склад.

— Большой дом, господин офицер.

— В парке тоже хотят что-то строить, господин офицер?

— Йа, мальчшик.

— А почему мало строителей, господин офицер?

— Здесь много не нужно…

— Будут строить из дерева, господин офицер?

— Йа, мальчшик.

— Что же здесь будет, господин офицер?

— Виселицы, мальчшик.

— Сегодня ты плохо почистил мой обувь, мальчшик.

— Везде блестит, господин офицер.

— Да, но ты чистил мой обувь без песня.

— У меня сорвался голос, господин офицер.

— Не детским очам такой картина, йа. Не нужно смотреть на виселицы.

— Там моя крестная, господин офицер.

— Что есть крестная? Мать?

— Все равно что мать, господин офицер.

— О, мой мальчшик… Но слушай, что скажет тебе один умный немец: песня должна жить, мальчшик!

После короткого отдыха рота нагоняла фронт. Шли по проселочной, неправдоподобно тихой дороге. В черные воронки от бомб осыпались зерна из переспелых колосьев. Со стороны едва доносились скрежет и вздохи большака.

Показалось село.

Подошли ближе и увидали, что хоть и село это, а домов нет, одни уголья кучами, а из куч голо и страшно торчат закоптелые русские печи.

С огородов выбежала тощая коровенка с колокольцем на шее — колоколец был черен от копоти. Коровенка стояла и печально смотрела на людей. Чья-то рука потрепала ее по теплой морде, и коровенка долго трусила за ротой. Потом остановилась, расставив несильные ноги, недоумевающе мыкнула, и припустила обратно к сгоревшей деревне. Колокольчик побрякал глухо и умолк.

Потом была еще такая же мертвая деревня, и еще такая же. И оттого, что солдаты шли тут не с боем, а вроде как смотрели со стороны, черное горе этих деревень цепляло их за сердце больше обычного, и тоска разоренной и неухоженной земли тугим комом оседала в груди. И вспоминали они свои такие же деревни, свои крытые соломой избы, свои ждущие мужицкой ласки поля. И впивались в винтовки задубелые солдатские пальцы, металось мрачное нетерпение в глазах — скорее, скорее туда, где свистят и хлопают пули, где вспахивают землю тупорылые снаряды, скорее лицом к лицу с врагом.

На повороте к большаку сиплый голос сержанта Егорова возвестил смятенно:

— Товарищ командир… Ребенок в хлебах!

Рота остановилась.

Слева от дороги полегшие колосья раздвинулись, на мгновение мелькнуло чумазое личико. И тут же змеей заколебалась по верху рожь: кто-то невидимый убегал в глубь поля.

— Эй-эй!.. — закричал Егоров, вступая в хлеба. — Да ты стой, куды утекаешь? Стой, говорю, вертай обратно… Иди, иди сюда!

Змеи по верху больше не было. Во ржи остановились и слушали.

— Подь, говорю, сюда, — с сердитой лаской уговаривал Егоров. — Слышь, что ли?

— Слышу, — тоненько ответило поле.

— Ну, и давай сюда!

Рожь и раз, и другой качнулась к роте и снова замерла.

— А може — вы немцы? — остерегся тоненький голосок.

— Та ни же! — придвинулся к Егорову седоусый Потапенко. — Ни, доню, я вкраинець… Русские мы!

Рожь заколыхалась и выпустила девочку в рваном платьишке. Было девчушке лет пять.

— Чья ты? — присел перед ней на корточки Потапенко.

— Была мамкина, — ответила девочка, разглядывая его усы. — А теперь ничья. Это у тебя что?

— Усы.

— Усы-и!.. — восхищенно протянула девочка.

— Где же твоя мамка? — спросил Егоров.

— Там, — показала рукой девочка, — в овраге лежит.

— Зачем же она в овраге? — тихо спросил Потапенко.

— Немцы застрелили. А вороны глаза поклевали, — сказала девочка, трогая ладошкой Потапенков ус.

Потапенко поднял ее на руки. Рота двинулась дальше.

— Звать-то тебя как? — расспрашивал Потапенко.

— Маша.

Из конца роты донеслось:

— И у меня дочку Машей зовут…

— И у меня, — сказал Егоров. — Потапенко, дай я девочку понесу.

— Ни, — ответил Потапенко, — я сам. У тебя же нема усов…

Командир протянул Маше ломоть хлеба:

— Ешь.

— Хлеб!.. — тоненькие ручки прижали ломоть к груди.

— Ешь, ешь!.. — разом заговорили солдаты. Маша серьезно на всех смотрела. Потом стала разламывать хлеб на куски и по кусочку протягивала каждому.

— Ты тоже ешь, — строго говорила она и Егорову, и Потапенко, и командиру, и тянула хлеб к тем, кто находился еще дальше. — Нужно делить на всех. А то все помрем.

И не смели солдаты отказаться от своей доли, глотали кусочки.

— Доню, у нас еще хлеб есть, — чуть погодя сказал Потапенко.

Девочка недоверчиво на него посмотрела. Поняла, что с ней не шутят, и сказала голосом старой женщины:

— Другой хлеб съедим завтра.

И вздохнула:

— Хлеб надо беречь.

Егоров все-таки взял Машу, и Потапенко уже не стал возражать, только улыбнулся девочке да погладил пыльную ножку в царапинах. Маше протянули сахар, но она спрятала руки за спину:

— Что это?

— Да это же сахар, доню!

— А почему он, как мел?

— Сахар всегда белый, доню.

— Нет, сахар, как хлеб. Только еще вкуснее. Чего ты плачешь, дяденька?

— Ни, я не плачу, доню. Скажи-ка лучше, что ты делала в поле?

— Жила.

— Разве в твоей деревне никого нет?

— Никого. Всех немцы постреляли. В овраге. Туда нельзя ходить, там страшно. Там ворон много.

— Я тоже не люблю ворон, Машенька. Давай лучше на жаворонка посмотрим. Видишь, над самой головой?

Маша посмотрела вверх, и все в роте посмотрели вверх. Один из бойцов удивился:

— Странный жаворонок, товарищ командир, без песни. В воздухе трепещет, а песни нет.

— Это — Кешка, — проговорила Маша. — Он тоже был раненый. Теперь выздоровел. Только петь не может.

И отчего-то замолчали все в роте, смотрели, как немой жаворонок парит над поседевшими хлебами.

Маша переходила с плеч на плечи. Навстречу ей светлели солдатские лица, и руки, заскорузлые солдатские руки осторожно и нежно поднимали ее над головой.

Когда вышли на большак, остановили машину с ранеными и передали Машу шоферу. Строго наказали беречь ее и, молчаливые, осиротевшие вдруг, тяжело прошагали оставшиеся до фронта километры.

Отец и братья погибли. И мать не дотянула до победы, растаяла, как свечка, тихо и незаметно. Была седа, легка, гроб несли две женщины.

А девятого мая, в первый мирный день, исполнилось Манефе двадцать пять лет. Тогда под вечер надели женщины самое лучшее, всю войну ненадеванное, собрались на широкой залысине у пруда. Пробовали веселиться, кто-то даже каблуками постукал. Да не шли, деревенели ноги, и улыбка не получалась, только губы кривила, и глаза полнились слезами, будто озера вешней воды. И потихоньку, отворачиваясь, стали расходиться женщины по избам, и деревня в тот первый мирный день смолкла раньше обычного.

Манефа хотела заглянуть к подружке Наташе, и на крыльцо уже поднялась, но услышала в доме плач. И не посмела войти даже для того, чтобы утешить: прямо со свадьбы проводила Наташа мужа на фронт, и родился у нее сын, когда отца уже не было на свете. И в соседней избе было то же — запертая дверь и воющий плач внутри. И по всей деревне были запертые двери, и по всей деревне осиротелыми волчицами выли вдовы. И охваченные ужасом собаки тоже стали выть.

Не помня себя, добежала Манефа до своего дома. Но в черный провал его, безмолвный, как могила, не хватило сил войти. Манефа шагнула в хлев, где шумно дышала корова, и просидела ночь, прижавшись к ее теплому боку. Хоть что-то живое рядом.

Через месяц была радость: вернулось трое мужчин. А всего дворов в Колтышах было шестьдесят семь.

Не осталось в Колтышах ни одного дерева. В лихие годы сгорели в печах и три ракиты, что стояли у пруда, и горькие черемухи, и яблони. У каждой избы торчали почерневшие пеньки. И хоть была жива деревня — все равно казалась пепелищем.

И вдруг от дома к дому понеслась весть, что зашлепанные мальчишечьими ногами пеньки у пруда выкинули ростки. Не было женщины, которая не пришла бы на них посмотреть, которая не постояла бы над ними в молчании, вспоминая свою молодость с гармошками и свиданками у старых ракит.

Манефа отодрала в сарае пару досок, распилила, расколола, и на следующее утро, над прудом поднялся первый послевоенный сад — три тонких побега, обнесенные заборчиком, чтоб ненароком не сжевала скотина. И после этой работы, прислонив топор к крыльцу, Манефа впервые вошла в свой дом свободным шагом хозяйки, впервые ей не было страшно одной и впервые захотелось думать о будущем. Она распахнула все окна, вытащила на солнце вещи, стала разводить мел. И запела. Сначала негромко, в такт мыслям и движениям, а потом громче, а потом понеслась песня над всей деревней. Женщины отрывались от работы, прислушивались с недоумением, осуждающе хмурились. А чистый и тонкий голос все пел и пел, и женщины вдруг поразились: неужели и впрямь — мир?..

Звенело зноем лето. Пруд, откуда брали воду, пересох, приходилось ходить километра за полтора, к Дальним ямам. Они были окружены буйным переплетением кустов, вода в них была прозрачна, темна, и когда ее застывшую гладь разбивало ведро, по ней во все стороны разбегались водяные блошки и длинноногие пауки-водомеры. Манефа направилась к маленькой яме за картофельным полем, до которой вряд ли добрались сегодня соседки. Она шла медленно, ведра мелодично позванивали на коромысле. Усталые ноги отдыхали в вечерней прохладе травы, и огромное солнце впереди тоже, казалось, спешило улечься в прохладные травы, и звенели по сторонам кузнечики, откуда-то пахло мятой, воздух светился прозрачным золотом, и совсем не хотелось останавливаться, а идти бы и идти, пока не скроется за травой малиновое солнце.

Манефа вздохнула и сняла с коромысла ведра. Брызнули в стороны, будто ими выстрелили, водомерки.

— Дай попить, сестрица.

Манефа быстро выпрямилась.

Гимнастерка, солдатский мешок за плечом, босые ноги в пыли. И смутно знакомое лицо. Не наш. Из Починка, деревушки подальше. Кому-то счастье этой ночью. Протянула ведро:

— Пей…

Смотрела в чужое лицо, на глубокие, как борозды в поле, складки у рта, на седину в светлых волосах и большие руки, охватившие ведро. И хотелось ей плакать от счастья, что вот он, чужой ей человек, жив и сегодня войдет в свой дом. Она смотрела на него и догадывалась, что он оттягивает эту минуту встречи с домом. Он столько думал о том, как пройдет по этой поросшей травой дороге, и столько раз смерть была около, и столько смертей он видел, что поверить происходящему почти невозможно. И она пожалела его за все это — за его долгую разлуку с семьей и за все то страшное, что видели глаза его.

Он пил, вода проливалась на грудь, скатывалась с гимнастерки на пыльные ноги, а он все пил, и потому, что он так долго и жадно пил, ей опять стало жалко его. А когда он напился и остатки воды вылил на свои ноги, она подняла другое ведро и тоже вылила ему на ноги.

Он замигал, улыбнулся как-то неуверенно, и от этого лицо его стало странно растерянным, и она с болью догадалась, как давно он не улыбался.

Потом в глазах его возник вопрос, а в себе она ощутила ответное движение, и оба они, вместе и молча, пошли в сторону картофельного поля.

Тихо таял малиновый вечер. Утробно орали лягушки у ямы, дружно пилили кузнечики, сухо и остро пахло землей. Между резными листьями картофеля теплилось истонченное вечернее небо, сквозь него уже просвечивала темнота ночи.

Она еще ощущает прикосновение его шероховатой ладони — уходя, погладил ее по голове, в утешение и благодарность. И слабо удивляется: пережив столько, не сказали ни одного слова. Она чуть улыбается этой странности и закрывает глаза. В теле гул крови и гул земли.

С той поры Манефа как на крыльях летала. Работала так, что и двое не угнались бы, и была сущим кладом для председателя — шла, куда бы ни послали.

— Манефа, свинарник чистить!

— Отчего ж не почистить!..

И день за днем из узких окошек свинарника льются такие звонкие песни, что несколько девчат приходят к председателю:

— С Манефкой хотим работать.

Председатель рад-радешенек, а еще через несколько дней и вовсе глазам не верит: девки наскоблили в овраге мела и белят свинарник снаружи.

— Манефа, пастух заболел, коров пасти некому.

— Можно и коров пасти!

И пасет. Да так пасет, что то ли от песен ее, то ли оттого, что не ленится поискать свежие места для пастьбы, заметно поднимаются удои.

— Шла бы к нам дояркой, — зовут на ферме.

— Могу и дояркой, — говорит Манефа. Только на утро председатель кричит ей:

— Манефа, навоз возить!

— Иду, Осип Петрович.

А соседушка Лизавета приглядывается к ней все пристальнее и наконец не выдерживает:

— Девка, аль женишка нашла?

— Моих женихов гитлеры поубивали, Лизавета Анисимовна.

У соседки округляются глаза:

— Аль правда? Без мужа родить хочешь?

— А чего мне без пользы сохнуть? — спокойно возразила Манефа.

Ах, страсти! Сколько поднялось на деревне пересудов! По древней привычке своей бабоньки осуждающе поджимали губы, а девки отплевывались: позор! А ночами и те, и другие изнывали в беспредельной тоске по ребенку. Наедине с Манефой допытывались:

— Как произошло-то?

— Обыкновенно — как.

— Ну, а кто он-то?

— Человек.

— Тьфу! Знамо — не ворона… А как зовут-то?

— Как назвали, так и зовут.

— Эка ты скрытная, девка! А как жить будешь?

— А хорошо буду жить!

И пела песни, и работала в поле и на фермах, и обихаживала свой огородик, и успевала весело переделать тысячи дел, своих и чужих, и незаметно деревня стала сочувственно следить.

— Эй, председатель, ты ей получше работенку подбрось!

— Манефа, возьми-ка мои вилы — полегче.

— А ты, милая, ноги в сухе да тепле держи…

По весне, когда солнцу окончательно обласкать землю, родилась девочка. К Манефиной избе потянулись с подарками:

— Девочка — хорошо. К миру.

— Ты, Манефка, мужних жен опередила: первое дитя после войны.

— Ничего, им и догнать не трудно!

Назвали девочку именем не деревенским, но понятным — Мира.

Пришла с дальнего конца Колтышей старуха Потаповна — оголила ее война, как ветер березу осеннюю, был у нее муж, и детей шестеро, а осталась одна, как богу укора.

— Манефа, возьми меня к себе бабкой. Я одна, ты одна — чего нам бобылками тосковать. У меня характер покладистый, сердце доброе, буду тебе матерью, ребеночку — бабушкой… Пожалей меня, Манефа, дай дитя понянчить!

Манефа обрадовалась:

— Живи, Потаповна!

Потаповна скоренько пожитки свои в узелок собрала, на домишко замок навесила и — к Манефе. Над люлькой воркует, лицо светом светится, помолодела, будто лет десять с плеч сбросила.

Ладно стали жить, не часто и родные мать с дочерью так живут. Потаповна тоже мастерица была песни петь. Запоют в два голоса — не наслушаешься. Песня течет, работа спорится, сердце радуется.

Как оправилась Манефа после родов, так взяла лопату да топор и пошла в лесок, что стоял километрах в десяти от Колтышей. Еще без листвы был лес, только почки наливались. Выкопала Манефа несколько молодых рябинок да черемухи куст, нагрузила на спину и обратно. Посадила рябинки у крыльца, а черемуху под окошко. Подошла к люльке, дочь на руки взяла, показывает ей деревья:

— Твои будут, расти скорей.

Потаповна носит с пруда воду, деревья поливает, говорит:

— Сад бы насадить. Ни одной яблони в деревне нет.

Подошли соседки, любуются деревьями:

— Не осталось ли, Манефа, хоть кустика малого? И что это, господи, живем, как в пустыне!

Манефа положила дитя в люльку и снова в лес. Несколько раз ходила, пока каждому рябина досталась. Хозяева кланялись, принимали немудреное деревце как дорогой подарок.

На другой день Манефа явилась к председателю:

— Отведи участок для сада, Осип Петрович.

— Какой там сад, Манефа! И так рук не хватает.

— Дай участок да денег на саженцы, Осип Петрович. Ночью работать буду, а сад выращу. И девчат подберу — не в урон остальной работе пойдет. Нельзя на голом месте жить.

— Твоя правда — нельзя…

Через неделю выстроилась за деревней первая сотня тонких яблонек. Манефа ведрами таскала воду для поливки, тянула с Потаповной проволоку вместо забора и с тревогой следила, не жухнут ли почки на ветках. И был для нее ярче солнечного тот теплый туманный день, когда развернулись первые трепетно-бледные, острые листочки. Яблони принялись. Хорошо росли в этот год, и в другой. А на вторую осень произошло у Манефы несчастье.

Пришла раз с фермы на обед. Едва открыла дверь — ударил в нос сладкий запах угара. Шагнула в комнату — лежит Потаповна с девчоночкой на кровати, глаза закрыты, лица зеленые. Закричала Манефа страшно, дочь на руки схватила, выбежала на чистый воздух, целует ребенка, зовет, а девочка не дышит и холодеет уже. Пошатнулась Манефа от горя, на землю хотела пасть, да опомнилась. Кинулась в дом, старуху под плечи выволокла из комнаты. Сбежались соседки. Потаповну кое-как откачали. Открыла она глаза, смотрит на людей, не понимает ничего. А как увидала, что случилось, в седые волосы себе вцепилась, бросилась Манефе в ноги, землю перед ней царапает.

— Убей меня! — кричит. — Убей меня, дуру старую!.. Деточка моя, солнышко ненаглядное, да как же я тебя не уберегла!.. Убей, ради Христа, Манефа Матвеевна!

Стоит Манефа, слово сказать нет сил. Ни уйти, ни оттолкнуть старую не может. Вздохнула, потом подняла ребеночка на руки, нога за ногу поплелась в дом. Потаповна за ней на коленях ползет.

— А мне-то что делать?.. — кричит. — А мне как убийцей жить?.. Не скажешь мне ничего, Манефа Матвеевна, — руки на себя наложу!

Остановилась Манефа. Сказала глухо:

— Встань. Помоги дитя убрать.

Потаповна поднялась. В дом идет и в голос от отчаяния голосит.

Схоронили девочку осенним ненастным днем. Моросил дождик, серо было. Только рябины по всей деревне красным огнем горели.

Притихла Манефа. Плакать не плакала, только все время была задумчива. Работала больше прежнего. Ей даже наряды перестали давать, знали, что часа не станет сидеть дома и что лучше всякого бригадира знает, где и что нужно делать. Совсем не в шутку сказал как-то Осип Петрович, что колхоз на Манефе держится.

Зимой — новая беда. Повадились в молодой сад зайцы, почти начисто ободрали яблони. Расплодилось их в те годы невидимо. Манефа только губы сжала, да за отцову двустволку, да самодельные лыжи на ноги. Обозлилась на зайчишек, перестреляла их без счету. Потом раздобыла где-то стрихнину и совсем отвадила косых.

Раз встретил ее Осип Петрович за околицей. Вместо здравствуй — на беляков, на ружье смотрит и говорит тихо:

— Эх, была бы моя Варька на тебя похожа!

Тоже молодым на фронт ушел. Вернулся без руки — не ахти какой работник, особенно если жена начнет куролесить, нос воротить:

— Какой от тебя прок — обнять как следует и то не можешь.

Не долго помнились Варваре дни и ночи военные. Родила двойню, бесится.

— И на поле — я, и в огороде — я, и дрова колоть, и у коровы — все я! Когда тому конец будет?!

И здоровому человеку от таких слов смутно станет, а ему, безрукому, и вовсе тошно.

Не ответила тогда ему Манефа ничего. Однако стали вскоре поговаривать, что зачастил председатель к Манефе Саниной. Варвара всполошилась. Так — не надо, а коль отнимают — лучше помру, чем отдам. Выследила, подстерегла, скандал закатила:

— Отца у детей отнимать?! Ах ты, шлюха, змея подколодная…

Стоит перед ней Манефа. Ни слова не говорит и не уходит. И виновата вроде, и виноватой себя не признает. С другой бы — полезла Варвара глаза царапать, а тут посмотрела Манефе в лицо и утихла. И тоже не уходит. Стоят так одна против другой, и заревели обе. Потом повернулась Варвара, кулаки к небу подняла, небу за что-то грозит. Ушла. На другой день сказала Манефа Осипу Петровичу:

— Не ходи ко мне больше, Осип. Придешь — на всю деревню осрамлю.

А весной новый сад насадила. И теперь уж смотрела за ним, как за ребенком больным.

И опять пошли усмешечки — не могут у нас без этого. Теперь уж и Осипу, и Варваре шпилек хватало. Ну, да поболтали и перестали, а мальчишка у Манефы родился отличный, рос, как на дрожжах вздымался. Потаповна его с рук не спускала, до того нянчилась, что Манефа и ругала ее не раз.

А Варвара опять родила двойню. И ходила перед Манефой гордая, бедрами качала, словно мужика завлекала.

К тому времени стало веселее на деревне. Подросли парни, что бегали в войну мальчишками. Правда, росточком все с военных харчей не удались, но все равно у молодых ракиток, которые поднялись у пеньков над прудом, снова страдала гармошка, и девушки сочиняли озорные и грустные частушки. Даже свадьбы пошли.

Кузька шальной вырос парень. И маловат, и не больно красив, и чуб у него такой, будто завивал его не местный парикмахер, а десяток куриц-несушек. Кажется, невообразимым чубом этим и полонил он колтышевских девчат. Только вдруг оставил Кузька девичьи гулянки и стал садоводством интересоваться. Походил вокруг-около Манефы, выбрал минутку и сзади облапил за полную грудь.

Манефа повернулась изумленно, стряхнула парня с себя:

— Я тебе что — девка гулящая?!

Кузька усмехнулся кривовато:

— А кто же ты?

— Вона ты как… Мальчишка, сопляк… Я — мать! Понятно тебе это?..

И так взглянула на него, что Кузька будто в землю врос.

Только, видно, и вправду зацепила Манефа его сердце. А может, с поражением смириться не захотел. Опять явился, застал врасплох.

Манефа без большого труда свалила его на землю, дотянулась до куста матерой крапивы и отходила Кузьку, не больно заботясь о тишине. Слезами плакал Кузька, убегая от нее. А хуже всего было то, что девки при встрече с ним стали прыскать в кулак.

Впервые буйно зацвели сады. Цвел и колхозный сад за околицей, и маленькие садики у деревенских домов, тоже появившиеся по Манефиной заботе: когда-то уговорила председателя раздать часть саженцев по дворам — не смог ей отказать Осип Петрович. И теперь деревня в платье из цветущих яблонь и вишенья была похожа на девчонку, что впервые пришла на свидание.

— Благодать-то!.. — вздыхала Потаповна и от радости сходила помолиться в потрепанную церквушку в соседнем селе.

— По всему району первые сады! — хвалился председатель заезжим городским гостям.

— С урожаем нынче будем, — говорила и Манефа. Теперь уже называли ее люди Манефой Матвеевной.

Под вечерок пришел к ней в дом Осип Петрович. О саде, о делах толковал. А когда говорить стало не о чем, молчал тяжело. И наконец, решился:

— Неладно я живу с женой, Манефа Матвеевна.

— Эка сложность — с женой поладить!

— Не скажи, Манефа Матвеевна…

— Да я-то при чем?

Вздохнул. Ляпнул, что в прорубь кинулся:

— Прими меня к себе.

— Сдурел ты, Осип Петрович. Ведь дети у тебя!

— Да ведь и у тебя мой сын есть…

Припомнила Манефа, как увидела однажды, что председатель ее сыну дудочку из прута вырезал и играть учил, и по белой голове гладил, — всколыхнулось сердце. Но пересилила себя, ответила:

— То тебя не касается — у тебя своя семья.

— С тобой бы мы славно жили…

— Ступай домой, не береди душу, Осип.

— Неуж тебе надобно про любовь слова говорить? Слова — ведь они слова. А я тебе дом поправлю, и жалеть тебя буду, и у сына твоего отец будет…

— А твоих-то детей куда?!

— Возьму у нее детей.

Помрачнел Осип:

— Какая же баба детей отдаст, Осип? Что ты, как маленький, глупый какой.

— Нет мне возможности жить с ней, Манефа… Пожалела бы меня хотя, что ли!..

— Да как же ты теперь можешь такие слова говорить, Осип? Все одно что семейная теперь я… Жена у тебя есть, пусть она тебя и жалеет. И ступай ты прочь, бога ради!

Поднялся Осип Петрович. Рукой единственной за стол держится, медлит. Глаза на Манефу поднял:

— А с детьми — взяла бы меня, Манефа Матвеевна?

Манефа глаз не опустила, ответила:

— С детьми — взяла бы.

И кто его знает, может — на хитрость пустился председатель, а может, и правда, что его жизнь дошла до поворота, только через несколько дней сказал он Варваре, что уходит от нее. Жена — в вой. Даже поцарапала малость. Он это терпеливо снес и давай мешочек в дорогу собирать. Варвара взбеленилась:

— А я как с детьми останусь?! Мало я в войну маялась, тебя ждала?.. Теперь бросить хочешь, осрамить надумал? А вот не будет по-твоему!..

Детишек вмиг скликала, к отцу подтолкнула:

— На вот тебе их всех — корми!

А сама пальтишко с гвоздика и была такова. Осип Петрович только глаза вытаращил: отдала-таки детей. С той поры имени ее слышать не мог. Твердо было его желание перейти в Манефе.

Варвара и в самом деле уехала. Завербовалась на торфоразработки, а потом поселилась в городе и, кажется, наново вышла замуж.

На другой день после ее отъезда Осип Петрович шел со своей оравой через всю деревню — с одного конца на другой, где Манефа жила. Бабы носы по окошкам прилепили да позади него — шу-шу-шу: председатель все-таки, его жизнь всем интересна, да в толк не возьмут, к кому это он путь держит. А когда один только Манефин дом на пути остался, всем миром присудили, что лучше Манефы не нашел бы хозяйки Осип Петрович.

Осенью, после того, как поздние яблоки сняли, свадьба была. Ничего получилась семейка: у него пять, да у нее один, самих двое, да Потаповна. Потаповна на свадьбе сказала:

— Счастливая ты, Манефа Матвеевна. И я с тобой счастливая стала.

И до земли ей поклонилась.

Два года жили душа в душу, со щедрым сердцем к людям. Любили их в деревне.

Раз ночью застонал Осип Петрович. Манефа ласково его окликнула, а он проснуться не может, стонет и свое выкрикивает:

— Не отступай, Вася… Пулемет разворачивай! Ленту, ленту давай… Держись, Вася! А, гады!..

Война снилась.

Манефа плечо его израненное тихонько гладит, уговаривает. Постонал Осип Петрович и затих. Подумала Манефа — успокоился. Да вдруг прислушалась, а он и не дышит. Видно, не выдержало сердце боя. Наяву выдержало, а во сне отказало.

Шестеро детей, да еще один у груди притулился — седьмой. Подняла и эту ношу Манефа. Бабы только глаза широко раскрывали, когда на Манефу смотрели. Потаповна вконец поседела. Манефа тоже по виду старше стала, и речь тише сделалась.

Два дела было у нее: сады и ребятишки.

По субботам, в банный день, бывал в доме праздник. Манефа по-особому топила русскую печь, выгребала угли, начисто подметала кирпичный под. Потаповна вносила охапку ржаной соломы. Манефа ловко расстилала солому в печи и прикрывала заслонку. Когда солома пропитывалась печным жаром, на нее выплескивали ковш горячей воды, и печь снова быстро закрывалась. Баня была готова. Ребятня поменьше радостно плясала и скидывала рубашонки. Наступал самый захватывающий момент. Манефа подхватывала пацанят и одного за другим, как сдобные хлебы, кидала в печь. Потаповна, торжественная, как священнослужитель, захлопывала заслонку. В печи восторженно визжали.

Там, в жаркой темноте, можно было растянуться на пахучей соломе. От жары и влаги солома шелковиста, от нее пахнет летом и хлебом. Можно стукнуть пяткой в заслонку — ее тут же приоткроют, в печное нутро вонзится свет, за ним хлынет прохладный воздух внешнего мира. Полные руки матери вдвинут ушат с водой, подадут мочалку и мыло. Теперь можно драить друг друга до хруста и ждать того блаженного мига, когда жилистая бабкина рука протянет кринку с ледяным квасом…

Потом они вылезали из печи, их ставили в корыто и окатывали холодной водой, и они, душистые, как антоновские яблоки, прыгали в постель и оттуда смотрели, как мать ловко кидает в печь других братишек и сестер.

Потом веселая, смеющаяся мать садилась к ним на кровать, они громоздились вокруг нее, и кто-нибудь просил:

— Пой…

И мать пела им, пока Потаповна с нарочито сердитым лицом не приходила к ним с заваренным сушеной малиной чаем и не говорила, пряча улыбку:

— Пожалели б мать-то!..

Они пили малиновый чай и смотрели на веселую и красивую мать, и еще не догадывались, что она стала первой великой любовью их жизни.

Дом отдыха раскинулся в лесу, жидкие зимние облака цеплялись за пики елей, котельная работала на совесть, в номерах стояла духота, окна были распахнуты навстречу сугробам, радужные синицы влетали в комнаты и воровали сигареты, и шел снег, и вчера весь день шел снег, и все давно уже стало белой сказкой, а снег все шел, и сказки все прибавлялось, лес справлял безмолвный праздник фантазии, праздник равных — потому что и хилая ветка, исковерканная придорожной судьбой, и могучая ель, унизанная царственно красными шишками, были одинаково прекрасны.

После завтрака все устремились к лыжам. От криков и смеха вздрогнули придавленные снегом деревья, кинулись по дуплам зимне-седые белки. Но в такую погоду нельзя было двигаться шумной компанией. Безмолвно падающий снег требовал тишины.

Он пошел один.

Кем-то проложенная лыжня вела к вершине холма. Вершина. Остановка. Мглисто-синие лесные дали. Белая долина реки, белое небо. Напевает синица. И одна, и другая. Стремительный спуск, белый воздух. Мощные толчки сердца, как толчки надолго заведенного мотора. Мысли кратки, как точки.

Выходной. Отлично. Чьи-то следы. Лиса. Ружье бы. Нет, не надо. Увидеть. Хотя бы хвост. Белый снег и рыжий хвост. Смешно. Зато красиво. Не надо ружья. Нужны отступления. Не все потреба. Есть другое. Стоп. Нет лыжни.

То есть лыжня продолжалась впереди метра на три, но дальше ее не было. Дальше во все стороны лежал нетронутый снег.

— Что за черт, — пробормотал он, оглядываясь и для чего-то щуря глаза, — Эй, куда вы девались?

Неслышно падал снег, медленно падал снег, падал снег.

— Эй! — крикнул он. — Какого черта!

Снег, один снег, тихий снег.

— Взгреть за такие штучки, — не очень уверенно пообещал он. Сверху засмеялись. Негромко, чуть слышнее снега.

— Что вы там делаете? — спросил он.

— Ем, — ответила девушка.

Он ощутил невыносимый приступ голода.

— Э-э… Да, что вы едите, черт возьми?

— Хлеб. С горчицей.

Ну, конечно, сейчас самое лучшее — черный хлеб с горчицей.

— Хотите? — спросила девушка.

Он никогда не понимал, зачем спрашивать об очевидных вещах. Девушка засмеялась.

— Я, конечно, извиняюсь, но почему вы на дереве?

— Тут вкуснее.

Ну, разумеется. Только такой тупица, как он, может задать подобный вопрос. Разве не яснее ясного, что хлеб с горчицей может быть оценен по достоинству только на дереве?

Льдистый стук березы, горячее усилие срабатывающих мышц. Черт, какой же ловкости эта девушка. И как она ухитрилась поднять лыжи — ее лыжи покоятся поперек березовых ветвей. И вообще говоря, все это довольно нелепо. Но разве не таким же нелепым было и желание не убивать лисицу, а только увидеть среди снегов ее огненный хвост? Опять этот изъедающий анализ, игра слов, болезнь века. Когда был мальчишкой, не вопрошал, есть ли смысл в разодранных штанах. Тогда лез до вершины, терялся, как в океане, в зеленой листве, качался на гибком суку, над ухом дружелюбно шумел шмель, грудь распирало отчаянным восторгом, — какой был в этом смысл? Не знаю, не знаю, как обстояло насчет смысла, но это было жуткое счастье, и материнский подзатыльник из-за рваных штанов был лишь отнятой копейкой по сравнению с несметными богатствами вершин.

Она протянула ему хлеб. Он взял. Полыхнуло ощущение давно оставленного в стране детства восторга. Значит, не навсегда утеряны вершины.

Молчали. Слушали, как падает снег. Снег слышно, если он крупный и садится на шапку около уха. Похоже на шепот, на полслова, на неоконченность, на чей-то недолетевший призыв, и хочется знать, хочется знать, что же он говорит, и снова полслова, и снова неоконченность, а знать хочется, а знать хочется, и все слушаешь, а снег идет, а снег идет…

Девушка вдруг сбросила вниз лыжи и спрыгнула. Пока он выбирался из сугроба, она как ветер унеслась прочь.

Он долго возился с креплением, чертыхался. И догнал ее только часа через два.

Она увидела его и приветственно помахала палкой. Остановилась у крутого спуска. Блеснули в улыбке зубы. Оттолкнулась, полетела.

«Черт подери, не меньше первого разряда», — подумал он. Удержал заскользившие лыжи, сел на краю склона.

Девушка кричала что-то снизу, махала красными варежками. Он не отзывался. Тогда она стала подниматься вверх. Споткнулась и, лежа на лыжах и смеясь, скатилась вниз, и опять стала подниматься.

— Что же вы? — крикнула она еще издали.

— Вы меня загнали. Я взмок, как лошадь.

Она засмеялась и стала кидать в него снегом. Он все сидел и понимал, что глупо вот так сидеть, что никакого смысла вот так сидеть. Крепкий снежок хрустнул на щеке. Он застонал и вскочил. Ничего себе сила в нежных ручках. Ну, ладно же.

Она увертывалась, смеялась.

Как она смеется, думал он. Словно удерживает себя от радости. Или боится кого-то разбудить. А я, подумал он. Я совсем не смеюсь, только глупая улыбка на сытой физиономии, хотел бы взглянуть со стороны — глупость, факт. И зачем, зачем все это. Уже пропустили обед.

Она вдруг перестала смеяться, бросила к ногам приготовленный снежок. Посмотрела вокруг, один сугроб ей понравился, она села в него.

— Устала. Давайте посидим.

Мяла еловую ветку, покусывала крохотные почки.

— Смолой как пахнет. И снегом. На обед мы опоздали.

При чем тут обед, подумал он. Ни при чем, подумала она, просто идет время, просто кончается день. Выходной день, подумал он, у меня давно не было выходного дня. Выходной день, подумала она, только выходной день. Кто ты, подумал он. А ты кто, подумала она. Кто мы. Можно спросить об этом, но можно ли ответить. И зачем отвечать, если у нас только выходной день. Но я не хочу уходить. И я не хочу уходить. Мне кажется, я знаю тебя давно. И мне кажется. А почему ты смеялась так осторожно, а почему ты только улыбался. Я знаю все, и я знаю, мы пришли поздно. Но я не хочу уходить, я тоже, посмотри на меня, посмотри, а посмотри какой снег, белый снег, белый снег, неслышный снег, я запомню этот снег, холодный снег, какой холодный снег, нелепость, я не хочу уходить, мне холодно, мне холодно, а время надает, время давит, сейчас конец, ничего не будет, зачем ты плачешь, мне холодно, какая нелепость, какая нелепость, как бьется сердце, почему не встретились раньше, почему только выходной, у тебя замерзли руки, мне жарко, мне больно, где же ты была, где же ты был, а посмотри какой снег, а глаза, какие у тебя отчаянные глаза, а у тебя, я тебя теряю, я теряю, что же это, закричать бы, тише, тише, я теряю, тише, я поцелую, поцелуй меня, пусть растает снег, белый снег, белый снег…

Митяка живет в комнате на первом этаже, окна во двор. У него нет правой руки, и от этого он злой, как десять псов. Усы у Митяки бывают двух цветов: цвета спелого овса и черные, как мазь для Колькиных ботинок. Колька знает: если усы черные, Митяка устроит во дворе какую-нибудь пакость, а если белые — будет сидеть на пороге, мешать всем входить в дом и тянуть бесконечную песню:

Хотя он никем не позаброшен: к нему каждое воскресенье приходит жена с ребенком. Перед ее приходом Митяка надевает чистую рубаху, садится на крыльцо и застывает, надменный, как падишах. Жена неслышно появляется во дворе, останавливается у крыльца и зовет Митяку домой, а Митяка оголяет обрубок руки и с надрывом говорит, что не хочет портить ей жизнь. Они долго спорят, женщина начинает плакать, а Митяка ругается последними словами.

Эта проблема кажется Кольке разрешимой очень просто: женщине не нужно приходить сюда, и Митяка, прождав ее напрасно, в тот же вечер сам отправится к ней и своему сыну.

Кольку Митяка ненавидит. Наверно потому, что у Кольки две руки. А может, потому, что Колька меньше всех в доме и ненавидеть его просто.

Сегодня у Митяки усы черные. Колька поежился и не стал выходить через дверь. На такой случай он недавно вколотил гвоздь под подоконником. За гвоздь можно прицепить веревку и, если мать не видит, благополучно спуститься со второго этажа прямо на цветочную клумбу.

Мать ничего не заметила. И Митяка не заметил. Сидел на крыльце и ругался с Маркизом, нахальным рыжим котом, умудрившимся достать ночью колбасу из привязанной к форточке Митякиной авоськи.

Колька нашел в сарае заступ, взял топор и побежал к лесу.

Он любил лес. Еще он любил книги, но у книг всегда была последняя страница, на которой все кончалось, а у леса последней страницы не было. Лесная жизнь, полная тайн и неожиданных открытий, была бесконечна.

В летнюю жару, взобравшись на крутую гору, можно прижаться щекой к атласному стволу березы, станет прохладно и легко, даже усталость куда-то исчезнет. Это потому, что береза добрая. Мать Кольки, когда распустит волосы, тоже похожа на белую березу. Можно поймать божью коровку и проверить, сколько пятнышек на крыльях. Колька давно убедился, на одном крыле три, на другом — четыре. Убедился, но все равно ловит — а вдруг у этой коровки по-другому?

Когда мать затевает стирку, Колька бежит в лес узнать, не будет ли дождя. Нужно найти цветущий куст волчьих ягод и понюхать. Если цветы пахнут — непременно будет дождь. А когда волчьи ягоды перестают цвести и предсказывать погоду, Колька бежит по лесу дальше, в сырую низину, где растут бледно-зеленые папоротники. Концы их кружевных листьев спирально закрутились вниз — будет солнце, мать может стирать.

Лес кажется Кольке живым. Он и в самом деле живой: растут деревья, растет трава, летают птицы. Даже земля, черная, влажная, лесная земля, рождает из себя то гриб, то выкинет пушистую и мягкую стрелку молодой ели. Добрая земля. Умная земля. Колька подолгу рассматривает ее, пересыпает с руки на руку. Серая пыль, прозрачные кристаллики песка, преющие коренья. Все знакомо. И все вместе обладает неуемной силой жизни. Глаза Кольки широко раскрываются, земля сыплется меж пальцами. Загадка.

В лесу тихо. Небо ровно-белое, как будто над всей землей натянули холст. Солнца не видно. Но в лесу солнечно от желтых березовых листьев.

Между кустами можжевельника провисла сетка паутины. Каждая нить, как бисером, унизана каплями росы. Колька протягивает руку. Росистое ожерелье вздрагивает, вспыхивает жемчужным светом, несколько водяных бусин опадает на землю. Колька отдергивает руку и обходит куст стороной. Пусть висит лесное ожерелье.

Наконец он нашел то, что искал. На поляне, усыпанной палым листом, стояла маленькая желтая березка. Колька обошел ее кругом. Ни одной искривленной или поломанной ветки не было на ней. Отличная березка.

Он долго и старательно подкапывал ее. Когда рубил слишком длинный корень, березка вздрагивала и роняла листья. И под конец, когда вытаскивал ее из ямы с комом материнской земли, осталось на ней только два листа на верхушке. Они, как стражи, стояли над крохотной верхней почкой, из которой будущей весной двинется в рост основной ствол дерева. Обернув корни мешковиной, Колька отправился домой.

По дороге он думал о том, как расскажет учительнице, что выполнил урок и посадил у дома первое в своей жизни дерево.

Он посадил его. Утоптал ногами землю, сбегал на колонку и вылил под корень ведро воды. А когда все было закончено, засунул грязные руки в карманы и пошел в дом. И даже не ощутил обычного трепета перед черными усами Митяки.

— Боже, какой ты чумазый, Колька! — взмахнула руками мать. А глаза ее светились ласково и влажно.

Он сосредоточенно смотрел на нее, думал о чем-то. Попросил:

— Надень бусы.

Мать положила мягкую руку ему на голову.

— Какие бусы, дурачок?

Колька выскользнул из-под руки, побежал к зеркалу, достал грязными руками прозрачные бусы, протянул матери:

— Эти…

Мать засмеялась, надела, разрумянилась, но все заглядывала Кольке в глаза:

— Что с тобой, малыш?

Колька смотрел, как вспыхивают и переливаются, и светятся, и вздрагивают, и вот-вот оторвутся и росой падут на землю бусы на шее матери, и сказал:

— Как там…

— Где там, дурачок?

— В лесу.

Мать не спрашивала больше, снова провела рукой по Колькиной голове и отошла к окну. И вскрикнула тихонько. Колька подбежал тоже и увидел, что березка выдернута из земли, переломлен в двух местах ее тонкий крапчатый ствол. И слышно, как на крыльце Митяка с удовольствием ноет:

— Вставай, соня-засоня!

Колька открыл глаза. После вчерашнего нехорошо внутри. Засопел сердито — проспал. А думал пораньше в лес и снова березу посадить, пока Митяка дрыхнет. И не успел вот — солнце уже в крайнее окно заглядывает, значит, восемь было, девятый.

— Засоня-соня-соня! — смеется мать.

Когда мать смеется, — вроде еще одно солнце в комнате. Щеки тянет к ушам, глаза сами щурятся, а в горле само собой хохочет.

Колька соскочил с постели, зашлепал босыми ногами по приятно-холодному крашеному полу, исполнил утренний танец дикаря — от радости, что солнце, что лучатся синие мамины глаза, что невероятно длинный день впереди, что прыгает, прыгает сердце, что дышится, дышится, невозможно вкусно дышится утренним воздухом, голубым воздухом, золотым воздухом…

— Мама!..

— Ой, уронишь, ой, задушишь! — хохочет мать.

А глаза сияют, сияют, сияют. И он останавливается, он смотрит, как они сияют, и что-то большое и тугое возникает в груди, и от этого нечем дышать, совсем нечем дышать, и чтобы не задохнуться, из глаз брызгают слезы, и тугое растворяется и течет по телу счастьем.

— Ты чего, дурачок? — спрашивает мать.

Он понимает, что на этот вопрос можно не отвечать, и говорит о другом:

— Мама, какого цвета счастье?

— Счастье?

— Желтого, да?

— Почему?

— Потому что, как солнце.

У матери делается особенный взгляд — долгий, долгий взгляд. У Кольки загораются уши, он краснеет и бежит умываться.

Признаться, он не очень любит умываться. Его удивляет — почему по утрам моют только лицо и руки? Потому что на них не надевают платья? А то, что под платьем, — может быть неумытым? Фу, человек с самого утра начинает врать. Лучше совсем не умываться. А еще лучше — сбегать на речку и окунуться с головой. Или в бочке, что стоит во дворе, — тоже с головой. Но сегодня Колька умывается без лишних рассуждений. Все еще горят уши и помнится долгий взгляд матери. Может, он сморозил глупость насчет счастья?

На крыльце давно сидит Митяка и кидает камешками в кота на заборе. Маркиз оскорбленно верещит — сегодня ему не удалось украсть у Митяки ни крошки. Камни щелкают у его лап, но с забора он не уходит, лупит облезлым хвостом по серым доскам. Маркиз совершенно не переносит Митяку. Собственно, из-за Митяки он и стал подлецом. Почти ежедневно он ворует у своего врага то сало, то колбасу, а когда смекалка подводит и спереть ничего не удается, он гадит Митяке под дверь. У других жильцов мясо может лежать на столе — Маркиз даже не посмотрит на него. Будет сидеть посреди кухни и укоризненно глядеть хозяину мяса в затылок, пока того не проймет совесть и он не бросит Маркизу здоровый ошметок. Бросал и Митяка. Но в ответ Маркиз брезгливо дергал хвостом и уходил с кухни. Митяку он мог только грабить. А пока Митяка не поселился в доме, это был совершенно честный и порядочный кот.

— Где ты, соня-засоня?

— Умываюсь…

— А сказать тебе что-то?

— Сказать!

— Мы едем к морю. Мы едем к морю, соня-засоня!..

Пропало верещанье Маркиза, пропал Митяка, пропало все. Только мать в светлом проеме двери, от солнца желтым светятся волосы. И что-то небывало счастливое впереди, с каждым мгновением подступающее ближе.

На новом месте спалось беспокойно. За стенами глухо рокотало, вздыхало то шумно, то чуть слышно, будто кот Маркиз стал огромным, как ночь, и бесконечно мурлыкал сквозь дрему.

Перед завтраком Колька вышел на крыльцо. Мурлыканье стало громче.

— Что это?

— Шумит-то? А море, деточка, — ответила хозяйка дома.

Сказано было уважительно и любовно. Кольку поразило, что о чем-то неживом можно говорить таким голосом.

— Не видал моря-то? — спросила хозяйка.

— На картинках, — ответил Колька.

— Тогда не видал, — покачала она головой. И пообещала, словно подарок дарила: — Увидишь…

Мать позвала пить чай. Колька помотал головой, почувствовал обиду: чай каждый день, а море — впервые в жизни. Почему мать не поняла?

Он прислонился к нагретой солнцем бревенчатой стене. Стена пахла по-особому, совсем не так, как пахли стены там, где они жили. Тревожный и острый был запах. Колька долго вдыхал его, запоминая и стараясь понять. Лизнул щелистое бревно. Бревно было соленым.

Вышла мать. Не стала пить чай. Вспыхнуло прежнее доверие к ней.

— Почему? — спросил Колька, касаясь щекой стены.

— Что?

— Почему соленый дом?

— Море, — ответила мать.

Колька взглянул требовательно и нетерпеливо. Мать взяла его за руку, и они молча пошли в ту сторону, где вздыхало равномерно и бесконечно.

Редкой цепочкой росли впереди деревья. За ними земля обрывалась, и дальше ничего не было. Только голубело между стволами, будто небо продолжалось вниз.

— Где же море? — спросил Колька.

Мать взглянула с улыбкой, не ответила.

Они свернули на спускающуюся вниз тропинку. Тропка извивалась змеей, уводила в земляное ущелье. По сторонам ущелья висели крючковатые корни — те деревья, что недавно были впереди, стояли теперь наверху, зелеными кистями упирались в небо, и было удивительно видеть и корни, и листья одновременно.

Тропинка вывела из земляного коридора и оставила их на крупных голубых голышах. Голыши сдвигались под ногами, стоять на них было непривычно.

Мать остановилась. И Колька остановился, едва не налетев на нее.

— Зажмурься, — сказала мать.

Он послушно закрыл глаза. Мать взяла его за плечи и поставила перед собой.

— Теперь — смотри, — сказала она.

Он передохнул сначала. Потом взглянул.

Сверкающая голубая бесконечность обняла его, и это объятие было нежнее, чем прикосновение матери. Он перестал дышать. Оступаясь и соскальзывая с окатанных голышей, побежал навстречу искрящемуся голубому зову.

Полоса голышей кончилась. Песок. Сначала сухой. Потом напоенный водой, словно талый снег. Набегают полукружия волн, вздувают пену из воздуха, оставляют ее на песке.

Он остановился. Волна выгнула спину, подкатилась к ногам. Не достала. Он сбросил сандалии. Волна снова выгнулась и лизнула пальцы. Он засмеялся. Упругий удар — на коленях повисли безвольные водоросли, сзади глотал воду сухой песок. Опав, волна скатилась обратно. На ней стояли две стоптанные сандалии. Он засмеялся еще громче и кинулся в воду, туда, где было солнце, и солнце разбилось на тысячи желтых брызг, и брызги опустились в море, и море засверкало тысячами солнц.

— Ма-ма!.. — кричал он. — Мо-ре!..

Потом Колька стал воспринимать море по частям.

Колеблющаяся игра изумрудных водорослей, музыка плавных движений — хочется рассмотреть это ближе, он вытаскивает горсть зеленых нитей, но, едва соприкоснувшись с воздухом, нити умирают, липнут к пальцам, превращаются в грязь, — музыка разрушена. И это море.

А это? Похоже на носовой платок концами книзу, болтается на волнах, туда-сюда, дай-ка я его — рука тянется, хватает — и разжимается мгновенно. От неожиданности даже вскрикнуть не удалось. Колька вытаскивает руку из воды, смотрит — ладонь краснеет от ожога, а носовой платок, волнообразно работая концами, улепетывает подальше от берега. Медуза. И это море.

Темнокрылые чайки отдыхают на далеких камнях, садятся на волны, перекликаются в полете, пикируют к воде и взмывают с пойманной рыбой — рыба блестит в клюве, как лезвие ножа. И это море.

А еще море под ногами, прямо на земле. Когда Колька нашел каменную загогулину и когда мать объяснила, что это остаток древнего моллюска, и когда оказалось, что под его ступней еще три таких же окаменевших жизни, и когда он хотел переступить, и переступить оказалось некуда, так много везде было этих серых завитушек и оранжевых прямых цилиндриков — «чертовых пальцев», и когда ему показалось, что вся масса прибрежных камней, вспомнив свое живое прошлое, начинает шевелиться и уползать из-под ног, и он поднялся на цыпочках, чтобы не раздавить, а потом сделал испуганный прыжок в сторону зеленеющих деревьев, — это тоже было море.

Он долго сидел на привычной, доброй траве, внимая странным особенностям моря. Потом медленно, настороженно, выбирая куда поставить ногу и отодвигая подозрительно живые камни, вернулся к воде. Присел на корточки и, захватив горсть сырого песка, стал сосредоточенно разглядывать каждую песчинку. И оказалось, что то, что он принимал за песок, было множеством мелких-мелких ракушек. Он вытер руки о штаны и опять вернулся на привычную, добрую траву. Морщил лоб, смотрел на серебристую, как рыбья чешуя, рябь моря. У самого горизонта темнели игрушечные катера. Уже больше часа прошло, как Колька у моря, а катера не сдвинулись с места.

— Они что — сломались?

— Они ловят рыбу, — ответила мать.

Колька еще больше наморщил лоб.

Вчера их хозяйка, тетя Нюта, жарила угрей. Угри были длиннющие, больше метра, черные, как сажа, и круглые, как змеи. Их потрошили, а они извивались и дергались. Разрезанные на части, аккуратно уложенные на сковородку, они все еще жили и нарушали порядок, в котором тетя Нюта собиралась их жарить. Тетя Нюта сердилась и шлепала их ложкой.

Теперь по утрам, презирая домашний умывальник, он убегал к морю. Окунался с головой и возвращался на крутой обрыв — смотреть. Сидел, прислонившись к щербатому стволу старой сосны. Не замечал времени. Растворялся в синеве.

Море всегда было прекрасно. Но в то утро с морем произошло что-то такое, что Кольке и вовсе уже невозможно было смотреть на него, невозможно было стоять, невозможно молчать.

Он ветром пронесся по тропинке, врезался в упругую воду, барахтался в ней, хохоча и выкрикивая что-то, потом помчался вдоль прибоя с ликующим:

— А-а-а!..

И не было больше ни моря, ни гальки, ни неба. И его тоже не было. Был только крик, только радость, только свет.

— А-а-а!..

Радость неслась вдоль прибоя, радость летела над морем, радость вонзалась в небо, и шумели светом сосны, и пели светом камни, и рвалась от восторга грудь.

Захлебнулся. Упал. Зарылся лицом в ракушечный песок.

— Я знаю… Я знаю… — шептал он ракушкам и водорослям. — Теперь я знаю…

Когда появились силы встать и идти, он встал и пошел. И когда мать обеспокоенно взглянула на его измученное лицо, он сказал:

— Я знаю.

— Что ты знаешь, дурачок?

— Я знаю, зачем человек.

— Зачем же человек?

— У них нет голоса — для этого.

— У кого нет голоса?

— У камней. У воды. У неба. И они нашли человека — чтобы он говорил.

— О чем?

— Обо всем. О радости. Там везде радость, но они молчат. Они ждут, чтобы кто-то сказал.

— И ты сказал?

— Нет, я только кричал.

Можно часами сидеть на одном месте и перебирать мокрые камешки. Они разные. Они блестят свежей нежностью красок, а высохнув, — блекнут, становятся неинтересными, как лицо с закрытыми глазами. Тогда Колька подставляет полные пригоршни набегающей волне, и камни разом открывают глаза.

Нежно-розовый. Желтый с прозрачностью. По белому красные полосы. Серый с блестками, как иней в морозную ночь. Матовый, будто вареный сахар. Слоистый, как зебра: тут и черное, и светлое, и красное. А причудливое сплетение рисунков, неожиданное и всегда гармоничное, смотришь — и внутри начинает звенеть музыка, никогда не слышанная, рожденная безмолвными прибрежными камешками, которые смылись зеленой морской волной. Новая горсть, новая музыка. Бесконечен морской берег. Бесконечно звучание камней.

Мать говорит, что у каждого камня есть свое имя.

— Назови, — просит Колька.

Мать качает головой.

— Я не знаю, малыш.

— Хоть один назови, хоть один, — настаивает Колька, рассыпая перед ней пригоршни камней.

Мать смеется.

— Если бы я знала, что тебе это будет интересно, я стала бы геологом. Но тогда я не могла бы лечить людей.

— А есть, кто знает все?

— Все знают все. Если бы знал один, были бы не нужны остальные. Это было бы несправедливо, не так ли?

— Так… А как называется этот цветок?

— Не знаю.

— А этот жук?

— Не знаю.

— А этот куст?

— Ты долго будешь так спрашивать?

— Это камнеломка, на камнях растет. А жук — карапузик, вредителей уничтожает, а куст — облепиха, а под кустом, смотри, кулик стоит, от нас спрятался.

— Когда ты успел узнать все это?

— Вчера, неделю назад — не помню, когда. Ты ведь знаешь, как зовут твоих знакомых? И это знакомые.

— Вот как… Спасибо, теперь я буду знать, что на камне цветет камнеломка, а жука зовут карапузиком, а под облепихой стоит кулик… Дай мне вон тот желтый камень, сын.

— Этот?

— Да.

— Почему ты улыбаешься?

— Потому что я знаю, как называется этот камень.

— Вот видишь!

— Много лет назад, много миллионов лет назад здесь стоял болотистый тропический лес. И тоже росли деревья, похожие на эти сосны. Солнце вытапливало из их коры смолу, она капала в воду и там застывала. Потом сюда пришло море, вот это зеленое море, и волны, размывая берег, нашли застывшую смолу — она уже давно стала камнем. Нашли, раздробили и отдали нам… Это чудесный солнечный камень. Раньше считали, что он излечивает болезни. И еще считали, что он приносит счастье. Ты будешь счастлив, малыш.

— Но ты не сказала, как он называется.

— Янтарь. А еще его называют слезами земли.

— Слезы земли? А, да — дерево будто плакало, понимаю.

— Ученые и женщины любят этот камень. Ученые за то, что в янтарной смоле застывали древние насекомые, которых не встретишь больше нигде, женщины — за красоту.

— Посмотри — все камни высохли и потеряли цвет, а этот — будто только вышел из моря. Желтый-желтый. И прозрачный. И пузырек внутри. Это воздух?

— Воздух, которому миллионы лет.

Мальчишка осторожно коснулся пальцами желтого камня:

— Красивые слезы у земли…

Море выносило на берег коряги, до белизны обглоданные волнами, похожие на скелеты фантастических чудовищ. Как хищные щупальца, топорщились обломанные корни. Иногда на них висела тина — будто остатки растерзанной добычи. Обычно коряги появлялись по ночам, и утром Колька пробегал по берегу, знакомясь с новыми пришельцами. Вначале было жутковато подходить к ним близко. Но они лежали смирно и день, и другой, и страх проходил, и уже было жаль их, огромных и сказочных, и Колька подтаскивал те, что были полегче, к воде и сталкивал в море, и там они оживали, щупальца двигались и словно что-то искали в волнах, и море уносило их.

В устье узкого ручья коряги были навалены одна на другую. Под ними обитало множество жуков и отдыхали отчаянные бездомные коты. Когда Колька забирался в их владения, у котов желтым загорались глаза, они шипели, как примусы, а встретившись с взглядом человека, истошно вякали и припадали к земле. Колька выгонял их. Коты вылезали из-под коряг, но не уходили совсем — усаживались против Кольки полукругом и раздирающе мяукали, строго соблюдая очередность.

Под корягами было не только сумрачно и таинственно. Под корягами был янтарь.

Когда Колька нашел там первый желтый камень, у него отчаянно забилось сердце. Он вылез на солнце, коты дружно рявкнули, торжествуя победу. Колька посмотрел на них.

— Ага, — сказал он, — я знаю, почему у вас желтые глаза. У всех кошек зеленые — у вас желтые. Потому что вы смотрите на эти камни. Так?

Коты молчали. Вероятно, обдумывали сказанное человеком. Колька вернулся под коряги. Коты опомнились и поочередно выразили протест.

Дни мелькали, как страницы интересной книги. Были наполнены страницы светом, криком чаек, шумом моря и смолистым запахом сосен. Казалось, только и есть на земле этот берег от мыса до мыса, да волны, да нагретая солнцем пустынность, да он сам, загорелый, грязный и счастливый.

Иногда у коряг появлялась мать. Он замирал в своем убежище. Мать раздевалась и входила в воду, отплывала подальше и долго качалась на волнах. В эти минуты он ничего не делал, сидел неподвижно, подперев голову рукой, бездумно слушая песню моря. Мать поднималась из волн, шла, залитая солнцем, светящаяся и прекрасная.

И опять было пустынное море. И опять из дальних далей бежали волны. И проносились, и кричали над головой темнокрылые чайки. Колька осторожно переводил дыхание и принимался за работу.

Потом настало утро, то раннее, хрустко-свежее утро, утро с только что проснувшимся солнцем и еще сонным морем, утро, когда краски густы и не разбавлены лишним светом, когда прозрачная тишина вот-вот рассыплется на дальний крик петуха, на сиплый гудок грузовой машины — и пойдет, заструится по земле шум людского дня, утро, когда то там, то тут над морем стелется туман, утро, которое вошло в его память со всеми подробностями своими — потому что было его последним утром у моря.

Он думал, что первым пришел к своим корягам. Но на старом коленчатом корневище уже висело платье матери. Сегодня мать встала раньше.

Ее долго не было.

Он сидел. Пестрое платье вздрагивало и трепетало у его плеча. Нанизанные на нитку кусочки янтаря покачивались на его руке.

Потом мать появилась из воды и тумана. Поднялась и стояла. Туман медленно таял позади нее.

Он уловил ее колебание и подумал, что сейчас она прикажет ему уйти. И ему придется уйти, и он уже встал, чтобы уйти. Но она не прогнала его.

— Ты что, малыш?

Голос был прозрачен, как море.

Он пошел ей навстречу.

Как всегда, от нее исходил свет. Но раньше он замечал этот свет только в ее глазах, а теперь свет шел от всего тела. И опять у него внутри зазвучала музыка, и ему стало холодно от восторга.

Он подошел, положил на песок сделанное им ожерелье, зеленая волна подхватила его и поднесла к ногам матери, и мать наклонилась за ним, а сама все смотрела на Кольку, и море было таким необъятным, и у него захватило дыхание, а мать выпрямилась и снова стояла, и с янтарных камней падали серебряные капли, и на руках матери тоже были капли, и на всем теле были капли, и красота тела была, как взрыв, он закрыл лицо и побежал прочь, и упал в траву, и там плакал, плакал оттого, что море так красиво и бесконечно, оттого, что есть солнце и желтые солнечные камни, и серебряные капли, и все это прекрасно, и прекраснее всего его мать среди волн и тумана, и было ему больно, и счастливо, и невозможно, и был внутри гул, как гул моря.

Он плакал.

Чем ближе подъезжали к дому, тем холоднее становилось на остановках. А когда земля стала вскипать отрогами старых гор, пошел дождь. Однообразный осенний дождь. Который будто устал, которому будто надоело за лето изливаться бурными потоками, которому хочется одного — застыть, наконец, и превратиться в медленный белый снег.

Когда вошли во двор, на крыльце в прежней позе сидел Митяка и привычно тянул:

Это было странно. Колька стоял у окна, морщил лоб. Спросил у матери, распаковывавшей чемоданы:

— Разве время у каждого разное?

— Какое время, малыш?

— У нас было столько — столько всего было! А он все сидит на крыльце… Будто только сел. У него минута растянулась, как резинка. Разве он забыл, что нужно жить?

— Забыть можно то, что знаешь, — сказала мать.

Он не очень понял смысл этих слов, но спрашивать не хотелось. Он опять смотрел в окно, на дождь.

Странно. Неужели где-то солнце. И море. И желтые камни…

Он вздохнул. И когда мать ушла в другую комнату, распахнул окно и по веревке спустился вниз.

К вечеру под окнами была посажена березка с неуспевшей опасть листвой. Утром она была сломана.

Колька не вылезал больше в окно. Вышел через крыльцо, мимо черных Митякиных усов. Поздоровался:

— Здравствуйте, дядя Митя.

И заметил, как удивленно взлетела Митякина бровь.

И опять пошел Колька в лес, и опять посадил под окнами березу. С неуспевшей опасть желтой листвой.

Утром сломана была береза.

И лежали рядом две березы. С неуспевшей опасть желтой листвой.

И больше не ходил Колька в лес. И не лазил больше через окно. Он шел мимо Митяки. И говорил вежливо:

— Здравствуйте, дядя Митя.

И лежали под окнами сломанные березы. И никто не сказал о них Митяке ни слова.

А он все ждал, что скажут. Что прибежит мальчишка со слезами. Что загалдят женщины. И он несколько дней красил усы в воинственный черный цвет. Потом перестал красить. Пегими стали усы. Посветлели. И окончательно пробился цвет спелого овса. И в глазах замелькала растерянность. Он хотел защищаться, а на него никто не нападал.

— Эй, малый… Слышь, как тебя… Эй, что ли… — заговорил Митяка, когда Колька проходил мимо.

Колька головы не повернул, не взглянул, будто не слышал. А на следующий день поздоровался:

— Здравствуйте, дядя Митя.

Зачем он делал так, он не знал. Само собой так выходило. Ни обиды, ни злости на Митяку у него не было. Даже вроде и самого Митяки не было. И Митяка это, наконец, понял. И возмутился. Уцепился за хлястик Колькиного пальто единственной рукой:

— Ты, парень, чего? Ты это почему?

Не остановился Колька. Треснул хлястик.

Совсем забеспокоились, заметались Митякины глаза. Жена пришла — не ругался с ней. Но и не слушал. Она, удивленная, замолчала. И он молчал.

— Ты это из-за дерев, да? — допрашивал он Кольку. — Ты из-за этого самого, да?

Как на пустое смотрел на него Колька.

— Убью вот — будешь знать, — пригрозил Митяка. А в голосе неуверенность. Такое в голосе, что Кольке впервые стало жаль его. Но он снова прошел мимо.

— Это как же, а? Живого человека не замечать! — говорил Митяка сидящему на заборе Маркизу. — Это он что?.. И ты, паразит, такой же. А у меня, может, душа. Душа, это тебе понятно?..

Маркиз нагло смотрел Митяке в глаза и лупил по забору облезлым хвостом. Явно не признавал за ним никакой души.

— Ну, и подумаешь, — сказал Митяка.

Нехотя встал и поплелся в сарай. За заступом.

И так же нехотя принес из леса три березки.

И встал на дороге у Кольки:

— Ну?.. Посадил вот. Понятно?..

Колька поднял на него глаза:

— Так это те березы, что посадил я. А что сделал ты?

Алла Бархоленко — член Союза писателей СССР. Родилась в 1933 г. в г. Костроме. После окончания средней школы училась в педагогическом институте, работала воспитателем, медрегистратором, кассиром, продавцом в книжном магазине, много ездила по стране.

Печататься Алла Бархоленко начала в 1965 г. Ее пьеса «Обуховке нужны чудаки» получила премию на Всесоюзном конкурсе, а газета «Пионерская правда» присудила первую премию рассказу «Отдых».

Первый ее сборник «Сколько стоит песня» состоит из рассказов, написанных в разное время. Они объединены темой гуманистической морали советских людей. И это определяет их идейно-воспитательное значение.

Персонажи ее рассказов любят труд, понимают его смысл и подходят к своему делу творчески, дерзновенно.