Новая книжка Василия Ряховского, которая заинтересует читателя своей неподдельной занимательностью, жизненной правдой и героическим порывом действующих лиц.
Написанная просто, бесхитростно, книжка займет подобающее ей место в детской библиотеке и, без сомнения, найдет путь к своему юному читателю.
1.0
Степка с Ванькой всегда очень радовались приезду отца. Приезжал он редко. Говорил, что в городе много работы. Какой работы — они не знали, но лучше б ее не было, и отец жил бы всегда дома. Мать много хлопотала по хозяйству, постоянно дергала их, отрывала от игры. Только-только наладится игра с ребятами на выгоне, она уже кричит с крыльца:
— Куда вас укатило! Степка, воды принеси!
И Степка должен сейчас же бросать, иначе мать в волосы залезет. А без Степки и Ваньке не игра. Отец сразу оживлял все. Приезжал и, пыльный, первое дело к ребятам.
— Ну, огольцы, прыгаете?
И улыбался в повисшие косицы рыжих усов.
Привозил книжек, игрушек всяких. И целые дни, пока отец жил дома, ребята висли у него на руках, ни на шаг не отходили. Мать вступалась:
— Чего ты с ними няньчишься? Пошли их куда-нибудь…
А отец обхватывал обоих сразу за спины, прижимал к себе.
— Ладно-ладно. Без них обойдется.
Степка вступал с отцом в деловые разговоры. Хмуря веснущатый лоб, раздувал губы:
— Скажи, папа, хорошо быть коммунистом?
— Эка ты какой! — Отец смеялся, заглядывал в серые Степкины гляделки. — Хорошо. Вот вырастешь, узнаешь.
Ванюшка жался к отцу под руку.
— Папа, а мы с Степой будем коммунистами?
— И ты тоже?
Отец шершавил Ванюшкину голову.
— Будете. Вам сейчас сколько годов-то, ну?
— Мне двенадцать скоро, — отвечал Степка.
— А мне десятый пошел.
— Ну, вот. Когда вам будет побольше, тогда и в коммунисты. Степа поскорее, а тебе, Ваня, подольше.
И о коммунистах долго говорили ребята, когда укладывались вместе спать в сенцах. Им думалось, что в городе все время заседают коммунисты, такие все большие, в кожаных пиджаках и с громадными револьверами. Заседают, воюют со всякими бандитами, сажают в Чеку, расстреливают. Степка, вглядываясь в темноту широкооткрытыми глазами, развивал планы прижавшемуся теплому Ванюшке:
— Вырасту большой, — первое дело в Вечеку подамся. Я этой всякой банде, буржуям, кровь спущу! Револьвер буду носить во-какой, всех больше.
— А я?
— Ну, а ты будешь у меня Исполком. Это штука полегче, потому ты маленький еще.
— Я вырасту тоже с тебя, — робко говорил Ванька и затихал под неожиданный крик Степки:
— Много ты вырастешь, шишгарь! Не сбивай!
В этот раз отец приехал поздно ночью. Ребята живо вскочили с постели, выбежали на крыльцо. Фыркала лошадь. Отец — невидный в потемках— возился с чем-то и вполголоса говорил матери:
— Потише. Сведи лошадь… Утром уеду.
И прошел мимо ребят в избу, пробежав рукой по их головам.
— Спали бы…
И по тому, как суетилась мать, побледневшая, озирающаяся на занавешенные окна, и как необычно строго держался отец, ребята поняли, что случилось что-то.
Поздно пришли к отцу сельские коммунисты: Вася Тарарай — председатель — и черный, как жук, Митрофан Серов. Засиделись долго. Сидели, склонив головы над столом с затухшим самоваром, шептались о чем-то. Мать — вытянувшаяся— сидела у печки, сцепив туго на коленях руки.
Степка, свесившись с кровати, слушал, отталкивая мешающего Ваньку. Тот толкал в спину, шептал, готовый заплакать:
— Пусти, и я… Ну, пусти же, Степа.
Наконец Степка внял просьбам, уладил Ваньку рядом. Слушали, запирая в себе дух.
Отец срывающимся голосом, часто переходя в неслышный шопот, говорил:
— Опасность здоровая… Может все перевернуть. Банды идут ходом. Приготовиться нужно. Тут тоже могут…
Дальше ребята не разобрали. Гулко ударил голосом об стол Митрофан:
— Как ты говоришь?
— Мамонтов, — говорил отец. — Атаман деникинский. Прорвался. Нигде сдержать не могли. Неожиданно. Теперь всё на ноги подняли. Передают, казаки все громят, ни с чем не считаются.
Всколыхнула тишину мать. Шумно вздохнув, громко сказала:
— Доделались… Говорила я, добром не кончится. Эх!
Взметнулся отец:
— А, не хнычь ты! Не до тебя!
— Тебе, конечно, совсем не до меня… Закрутился… У тебя вон они, о них надо подумать.
Махнула головой в сторону прижукнувших ребят, замолчала готовая заплакать.
Опять бухнул Митрофан:
— Не об том, Матрена. Погоди, не сбивай…
Кричал петух в сенях, хлопая крыльями, завозились овцы где-то, а они все сидели. Степка, пересиливая сковывающую голову дрему, слушал, как отец говорил, стуча ребром ладони по столу. Ванька, уткнувшись в спину Степке, уже спал.
— Держите ухо востро. Дежурьте на почте. Чуть что, из городу вам знать дадут. Следите за всяким элементом. Бумаги всякие соберите в кучу, и ежели какая тревога, не оставляйте, с собой берите…
Дальше Степка не слыхал. Не совладев со сном, ткнулся в подушку.
Проснулись утром, отца уже не было. Мать ходила невыспавшаяся, с окружившимися бессонными глазами. Степка видал, как она в амбаре, ткнувшись головой к закрому, плакала, приподнимая костлявые плечи.
Для выяснения вопроса устроили в картофельной грядке совещание. Собрались: Митяха, Кутырь и Серега Пичок. Засели в грядке, где самая высокая ботва. Степка, обводя всех широко раскрытыми от выпиравшей тайны глазами, сделал доклад:
— Большевикам конец, ребята, приходит… К городу идет с огромадными войсками атаман казаков Мамонтов.
Ребята, затаив дыханье, слушали. Первый не выдержал Пичок. Шмыгнул курносым носом, спросил:
— Стрельба будет? Ух, здорово!
— Пушки будут бить… Во, как!
И Степа присунулся вплотную к кругу голов.
— Все громить будут. Сраженье предстоит— я те дам.
Митяха, махнув руками, перебил:
— Коммунистов вешать будут.
— Кто?
Степка презрительно оглядел замызганное лицо Митяхи. Тот, сбившись, замялся, а потом отвел глаза в сторону, процедил:
— У мужиков нагорело. Все говорят. А я што?
— Руки не выросли! — Степка поднялся на ноги. И не сдерживая больше тайны, обрушился на Митяху — Дюже их боятся, мужиков-то! У коммунистов небось сколько силы-то, револьверы. Вон, папа показывал бомбы. Трахнут одной, и от нашего села может только дым столбом. А то!
Ни до чего не договорились. Мать сбила. Крикнула с риги:
— Степка, Ванька! Где вас придушило!
Разошлись.
А вечером на выгоне играли в Мамонтова. Вооружились палками, деревянными лошадями, выстроились. Ванька лез вперед:
— Кто за Мамонтова?
— Уйди ты!
Степка путался: не знал, кого ему играть, — Мамонтова или большевика. Плохо, что большевикам отступать придется, а Мамонтова неловко, — отец коммунист, а он в эту банду полезет. Ломал голову. Ребята ждали, сдерживая нетерпеливых коней. Наконец решился.
— Ладно. Ты, Вань, будешь Мамонтов. Тебе нескоро в коммунисты, ты пока бандой побудешь. Ладно? А я — большевик, Вечека.
Ребята рассыпались по выгону, залегли за валами. До ночи шло сраженье. Кончили, когда заплакал Пичок, — щеку ему напырнули палкой в сраженьи. Напырнул ретивый большевик Степка, но ему не хотелось сознаваться. Обозлившись на ревущего Пичка, он ткнул его в бок:
— Какая с тобой игра! Тоже казак, орешь, как зарезанный.
Пичок сильней заплакал. За него вступились Митяха, Кутырь и другие ребята. Отделившись в сторону, начали ругаться.
— Коммунист — и лезешь! Конопатый. Вздуть тебя, тогда узнаешь, как лезть.
И натолкали зазевавшемуся Ваньке в загривок.
Долго ругались. И Степка шел домой до крайности расстроенный. Ванька шмыгал носом, поддерживая штаны.
— Суки, — ругался Степка. — Не я большевик, я б их всех к стенке за такие дела.
В эту ночь спали оба крепко.
От отца не было никаких известий. Приезжавшие из города мужики говорили, что в городе военное положение, суета и чего-то ждут. Мать все туже сжимала губы, часто плакала и ругала отца. Дед тоже кряхтел недовольно.
— Нехватало чего-то. Ввязал его родимец.
По селу пошли всякие слухи. Говорили, что всех коммунистов Мамонтов на кол сажает, а их семейных сжигает живыми. Степке с Ванькой делалось страшно от этих разговоров, а больше всего жалко было отца.
Один раз, проходя вечером мимо барского сада, слышали они разговор мужиков, сидевших на корточках у стены. Говорил Старостин Петруха:
— Мы с своими сами разделаемся. Духу не оставим. Вот еще Захар Уткин. Я ему за свою лошадь покажу.
Услыхав имя отца, Степка толкнул Ваньку, чтобы молчал, и оба залегли в высокой крапиве со стороны сада за стеной. Мужики гудели все враз. Потом опять Петруха:
— Надо подгадать, когда приедет. Сцапать его, да придержать до выяснения дела. Ежели Мамонтов пропрет дальше, ну, и прикончить.
Кто-то, сомневаясь, спрашивал:
— Ну-ка, хуже будет?
Петруха отрезал:
— Ни черта! Если этого атамана отгонют, выпустим, а до время пусть в подвале посидит…
Тут только ребята поняли, почему отец приехал
ночью и так скоро уехал.
Дома хотели сказать матери, да раздумали, — еще больше будет плакать. Степка по-другому думал: надо отца предупредить. А как? И долго шушукались с Ванькой на кровати, закрывшись с головами попонкой. Дельная мысль пришла прежде всего в голову Ваньке:
— Пойти в город.
— Не пустит мамка…
Степка отдувался носом. Вглядываясь в потемки, старался представить дорогу до города, где он был один раз с отцом. Все полем, полем, потом деревни и опять поле. Под конец железная дорога, там до города полчаса езды, уж соборные главы видать за полугорой.
Ванька шептал в ухо.
— А ежели они папу так сгробастают? А? Степа? Пойдем!
Степке понравилась решительность Ваньки, только он сомневался за него — не дойдет.
— Ты-то дойдешь?
— Ну, а как же? Какая даль, даже не подумаю! Я с мамой, помнишь, в Чернаву ходил, даже ни разу не отдыхал. Спроси у мамы…
— Ладно.
Степка думал.
Утром мать подняла ребят чем свет. Над рекой еще остался седой туман, и только верхушки рощи на горе чуть тронуло солнце. Дед возился у телеги, укладывая косу, грабли и пухлые охапки мокрых свясел. Собирались убирать овес. Мать вынесла кувшин с квасом, размещала в телеге и на ходу приказывала:
— Вы не отходите. Запирайтесь на засов. Смотрите, если что случится, обоим влетит, Степка, ты смотри не шалыгань.
Степка помогал в телеге, переглядывался с усевшимся на камне озябшим Ванькой, кивал головой.
— Ладно… Вот увидишь…
Дед тронул за вожжи и телега запылила по дороге в поле. Мать сидела посредине телеги и долго белелась ее новая чистая рубаха.
Степка проводил глазами телегу, почесался.
— Ну, Вань, как же?
Ванька, нахохлившись, глядел вверх, еле продирая заспанные глаза.
— Пошли?
Ванька затруднительно молчал. Потом заглянул в глаза.
— Может завтра, Степа, а?
— Опять ты дрефишь!
Степка цыкнул, отходя в сторону.
— С тобой разве можно что-нибудь…
И боясь, что Ванька на самом деле струсит, Степка решительно спросил:
— А ежели папа нынче соберется приехать, тогда как?
Ванька замигал глазами, поеживаясь плечами. Степка наседал:
— Вчера так говорил, нынче — по-другому. Я теперь тебе ничего говорить не буду. На кой ты мне, такой трус!
Ванька всегда боялся, что его назовут трусом. И теперь он живо вскочил на ноги, замахал руками.
— Трус? Разве я боюсь? Испугался, как же! Пойдем хоть сейчас, не испугаюсь.
— Пойдешь?
Степка обернулся.
— Пойду!
— Ладно.
Сборы были недолги. Отыскали сумку отцову с лямками, приладили к Степкиным плечам — подошла. Положили хлеба, луку, огурцов нарвали в грядах — и готово. Степка захватил горсть табаку у деда в ящике, бумаги и высекалку.
— Покурим дорогой для веселья.
Потом, выпроводив за задние ворота Ваньку, запер все двери и перелез через крышу сарая.
И озираясь по сторонам, пригнувшись, прошли огородом, чуть было не попались на глаза соседу Егорке, отбивавшему у риги косу, добрались до вала и припустились в гору на поле. Бежали что есть духу. Остановились только в лощинке за бугром. Сели, глубоко вздыхая.
— Вот это дали конец! Сердце смотри, как бьется. Смотри!
И Степка схватил руку Ваньки и приложил к левой стороне груди.
— Ого, прыгает! А у меня, Степа?
Потом оба смеялись. Ванька вспомнил Егора.
— Сидит, губы развесил, верно?
— Губошлеп! Ему в рот лошадь заедет и то не услышит.
Лежали на бугорке, глядели в небо. Солнце поднималось выше и выше, играло золотым кругом в росистых овсах. Где-то кричал кобчик.
— Ну, пойдем!
Степка встал. И взглянув напоследок на ветлы по канаве, на трубу своей избы, ребята быстро зашагали по дороге, вливающейся в бурый большак — на город.
В поле было безлюдно. По щетинистому жнивью плавала серо-знойная пыль. В придорожной траве, вымазанной дегтем прошедших телег, одиноко стрекотали кузнецы. В спину жгло горячее солнце.
Прошли уже три деревни. Еще у первой — скрылись из глаз, чуть видные за буграми верхушки рощи, колокольня своего села. Глянув на посерелое от пыли лицо Ваньки, на широко открытые блеклые глаза, обращенные назад, Степка понял, что Ванька боится идти дальше и хотел бы вернуться домой. И сам бы он не прочь повернуться спиной к безвестной дороге, да возникшая решимость во что бы то ни стало увидать отца и, пожалуй, боязнь перед матерью — сдерживала.
Подтряхивая повыше на спину оттянувшую плечи сумку, он размахивал шапкой, подбадривая Ваньку:
— Теперь, Вань, скоро. Осталось меньше, чем прошли. Гляди, вон гора с ветелкой. Видишь? Спустимся с ней, там и машина пойдет. Ты видал как она ходит?
Ванька жевал ссохшимися губами и кивал головой.
— А как она, Степа?
Степка рад тому, что Ванька забывает про дом. Растопырил руки, присел в коленях и раздул щеки:
— Пух-пух-пух! Колеса — трр-тр!.. Потом — ву-у-у! Здорово!
Деревни обходили мимо. Боялись злых собак и ребятишек. Пробирались задами, мимо валов, озираясь на видневшиеся крыши, точно в них были скрыты целые оравы драчливых ребятишек и кусачих собак.
Когда солнце стало почти над головой и с боков по пыли пошли коротенькие-коротенькие черные тени, спустились в балочку. Лощинка уходила, завиваясь и вправо и влево, разрезая поля. В самом низу, то там, до здесь, залегли мочежники, поросшие обтерханными ножами какой-то будылястой травы. Трава под ногами мялась, и ноги уходили в прохладную землю по щиколотки.
Здесь решили отдохнуть. Отошли от дороги вниз по лощинке влево. Нашли кустик дикой яблони, нависшей над невысоким обрывом. Бока обрыва были желтые, кое-где выступали белые камни. А в самом низу монотонно тренькали капли воды. Стояла вода круглой лужицей, и в ней отразилось небо и голова свесившегося за обрыв Степки. Потянуло прохладной влагой.
Разлеглись под яблонькой, царапающейся корявыми ветками, пожевали хлеба, огурцов. Попили из лужицы прямо ртом, лежа пузом на влажной земле. Маленько попрыскались изо рта друг на друга, потом оба легли. Ныли ноги, стучало в каждом суставчике усталостью, в глазах плыл зной, пыль и нагоревшее бесцветное небо. Солнце словно замерло на одном месте, палило и палило поля, яблоньку и уставшие головы. По краям неба неудержимо текло, как поток речной, марево.
Степка закурил, пуская седой едкий дым через ноздри. Ванька лег на спину, жевал сухую травинку, спрашивал:
— Степа, а што-то там бежит и бежит, — а?
Тот кашлял от дыма и глотал горькую слюну.
— Энто? Жар плывет…
И разморенный отдыхом, едой, Степка захотел немножко пофантазировать.
— Это, — начал он, глядя в небо, — машина такая… бее бежит и бежит, без останову… А йу-скает ее лесник в нашем лесу. Знаешь — избенка там стоит. Захочет он, отвернет крантик, она и побежит…
Ванька слушает одним ухом еле-еле. Глаза замыкает сладкая дрема. Перебросившись еще несколькими словами, оба заснули.
Проснулся Степа — прохладно. Глядь, солнышко уж совсем почти на бугор село. Живо разбудил Ваньку, собрались, и торопливо, не оглядываясь, пошли по завилистому проселку к далекому городу.
Отошла взад последняя деревня, наполненная собачьим гамом, ревом пригнанной с полей скотины.
Ванька, спотыкаясь, бежал вприпрыжку за широко шагающим Степкой, сопел устало носом.
— Степа, — наконец спросил он, глядя готовыми заплакать глазами, поздно. Я боюсь. Давай останемся тут… А?
Степка, недовольный тем, что долго проспали, злой на себя и на Ваньку, не отвечая спешил скорей выйти за околицу. И когда последняя ветла деревенских огородов отошла взад, он обернулся к Ваньке:
— Дурачок ты…
Тот скулил:
— Солнце село… Боюсь я…
— Ничего ты не понимаешь… Дюдя… Осталось может вовсе верста, а ты реветь.
И обняв Ваньку за плечо, подталкивал вперед.
— В деревне тут тебе хуже, чем в поле… Не пустят. А мы с тобой живо домчим. А там к папе чай пить. Дурашка. Папа в театр сведет. Вот мы с ним тогда видали в театре картины, интересно — дух вон… А ты… пойдем.
И сам опасливо глядел на синеющие от надвигавшихся сумерек поля, на безлюдную дорогу, уходящую далеко-далеко.
Сзади в деревне сквозь темную стенку ветелок мелькнул красный глазок, — зажгли огонь. Справа белым кругом показалась невидная днем луна. Где-то прошумела крыльями запоздавшая в пути птица. Перекинув через палку сумку, ребята бежали уже рысью, жадно вглядываясь в мутнеющую даль, в надежде увидеть желанный город.
Железная дорога разрезала поле пополам — рядом уходящих столбов, высокой насыпью. Ребята облегченно вздохнули, точно эта насыпь, тающие столбы связывали их с городом, и не была страшна более надвигающаяся ночь, темные перелески, гулкие крики, долетающие Издалека.
Небо над зашедшим за темный край земли солнцем было желтое, ясное. Столбы виднелись на нем четко черными палочками. Степка с Ванькой, словно сговорившись, одновременно свернули с дороги и пошли жнивьем прямо к светлому небу, к железной дороге.
Шли быстро, не говоря ни слова. Вдруг тишину прорезал крик. За ним послышался топот нескольких лошадей, свист. И кто-то без останову кричал жутко, точно его били чем-то или тащили, а он упирался, крича во весь голос.
Этот безнадежный крик резнул ребят и застыл над полями, застонал, перекатываясь вдали.
Ребята застыли, упав камнем на землю. Ванька, дрожа всем телом, прижался к Степке.
Топот приближался. Казалось, гудела земля. А крик погасал, замирал и отдавал только одной скорбной ноткой.
Вперясь вдаль широкими, от охватившего ужаса, глазами, Степка различил врезавшиеся в небо головы в картузах, лошадиные морды. И немного дальше от них бежал кто-то лохматый, высоко подпрыгивая. Затем все сразу провалилось в лощину. Крики затихли. А ребята все лежали, боясь двинуться. Ванька плакал, глотая слезы.
Тишина стояла над вечерним полем. Откуда-то еле-еле доносилось ржанье лошадей, собачий брех. По самой насыпи дороги промчались верховые. Один-другой, — Степка сосчитал, — четверо. И на ясном небе видно было, как у двоих сзади торчком стояли какие-то палки. И эти палки сразу напомнили Степке картину сраженья русских с германцами. Там так же были нарисованы бородатые с чубами верховые и с этими палками.
— Казаки это, Ваня.
И обернувшись лицом к Ваньке, замолчал с захолонувшим сердцем. Обоим показалось, что все теперь погибло: нет ни отца, ни города, — все взяли эти скачущие по всем дорогам казаки. Первый раз за весь день Степка не знал, что делать дальше. Царапал пальцем глыбу земли и очень хотел, чтобы ничего этого не было, — ни ночи, ни полей, ни верховых: сидеть бы теперь на крыльце, и хлебать с дедом молоко с хлебом.
Потом оба встали. Поглядели вокруг, прислушались и потихоньку поплелись к линии. Сзади поднималась луна. От нее поле стало все серым, словно дымкой затянулось, впереди показались жидкие тени. Вблизи было хорошо видно, а вдали, сколько ни приглядывайся, ничего не разглядишь.
Дорога нырнула в лощинку, заросшую мелким кустарником, и опять поднималась вверх. Когда Степка с Ванькой, осторожно ступая, спустились вниз, их обдало застоявшейся здесь прохладой, словно платком обмахнуло головы. Кустики по бокам стояли неподвижно и были похожи под луной на темное настороженное стадо.
Пугливо озираясь, ребята торопились скорей выбраться на ровное место. Ноги стукались, как деревянные, громко, и каждый шаг отдавался в голове.
Вдруг Ванька охнул и повис у Степки на руке. У Степки поползли по спине мурашки.
— Что ты?
Ванька мотал головой, еле выговаривая:,
— Глянь, глянь!
Степка глянул и, готовый закричать от охватившего страха, не отводил взгляда. В стороне, у самой почти дороги, разбросав руки в стороны, лежал мужик в синей рубахе. Голова его свешивалась вниз и глядела на ребят большими блестящими на луне глазами. По лицу до самых волос легла темная полоса.
Степка цепко сжал руками Ваньку и, отпихивая, начал пятиться задом. И глядя на неподвижно лежавшего мужика, ждал, что вот он встанет, и… Спиралось дыханье, и ноги не двигались совсем. Потом опять бежали, схватившись руками, к линии. И обоим казалось, что сзади за ними бежит мужик с блестящими незрячими глазами.
У линии вздохнули. Взглянули в ту и другую сторону — ни души. Монотонно о чем-то гудели столбы.
— Вот там город, — указал Степка и погладил рукой блестящие рельсы.
Ванька сидел бледный, губы дрожали, а глаза глядели широко — сухие, — слезы перегорели и застряли в пересохшем горле.
— Папа, — выговорил он и, обняв Степкины колени, застучал о них беловолосой головой.
Плач перепуганного на смерть Ваньки, безвыходность их положения раскалывали голову Степки на части: и так прикидывал, и так. Потом решил:
— Ладно, Ваня, найдем выход. Чего ты? Эка. испугался. Пойдем.
— Куда? — шептал Ванька, не поднимая с колен головы.
Степка решительно встал, приподнимая Ваньку.
— Пойдем в ту сторону… Дойдем. В городе теперь казаки, разорвут нас.
И подбадривая себя, затормошил Ваньку.
— Ты не робей… Пойдем линией — дорога прямая…
Ему хотелось покурить, пожевать чего-нибудь для веселья, но сумка осталась где-то сзади, вместе с картузами. Больше всего жалко было сумку, потому что отцова она.
Стояла на небе луна, покойная, словно щурилась ласково на бежавших ребят. Вверху ныли проволоки, и это нытье напоминало дом, вздохи коровы под сараем, шорох спящих кур. Где-то проскрипела телега, протарахтела и упала куда-то, проглотив скрип. Потом поплыл неизвестно откуда гул. Казалось, шел он сверху от луны вместе с жидким светом. Громче запели столбы.
Степка обернулся на ходу. В глаза метнулся красный огонек, движущийся по тающей насыпи.
— Машина.
И оба скатились под насыпь. Стали на бугорке и ждали. У обоих зародилась надежда, что машина увидит их, станет и заберет их с собой.
Огонек бежал по насыпи, грохот рос. Уж можно было отличить, как стучали колеса — ту-ту-ту… ту-ту-ту… Сначала выросла труба с седым чубом, потом что-то большое, темное, и грохот, стук — громада промчалась мимо,
Ребята замахали руками. Кричали:
— А-а-а!
Крик угасал рядом с ними.
Вагоны заспешили под уклон, чаще мелькали светлыми полосками прогалы между ними. Один-другой— не сочтешь. Прошла открытая платформа, на ней — двое. Увидали ребят, должно быть, тоже помахали руками. Черкнул последний вагон с красным глазком. Глазок становился все меньше и меньше и совсем погас. Опять— луна, пугающая темь за лунным кругом, жалобный стон столбов и тоска, крепко схватившая за сердце.
Не знали ребята, что отца уже в городе не было. Еще утром прискакали к ревкому красноармейцы, увидавшие верст за десять отряды казаков. За день вывезли из города на станцию всех, посадили в поезд, и когда показались по дорогам верховые с пиками, паровоз дал пары и утащил вагоны. С этим поездом ехал и отец их Захар Уткин.
Поезд шел без гудков, тихо, выжидая словно. Раза два остановился на перегоне, подбирая появляющиеся разъезды красноармейцев.
Захар Уткин с матросом-комиссаром ехали на платформе. Здесь стояли ящики с ружьями, с бумагами и пулемет.
Матрос беспрерывно сосал трубку и ругался на казаков. С разъезда поезд пошел полным ходом. Неожиданно показавшиеся из леса казаки дали залп по вагонам, рассыпались по полю, скакали наперерез.
Матрос наладил пулемет, улегшись на живот рядом с ним. Поезд спешил по вымершим полям.
Вдруг, мелькнули двое. Махали руками, шумели что-то, не разобрать.
Захар вгляделся и, обернувшись к поднявшемуся на ноги матросу, сказал с улыбкой:
— Ребята какие-то. Двое…
Матрос цыкнул.
— Мало ли…
А Захар, помахав ребятам руками, сказал со вздохом:
— У меня, брат, тоже двое растут… Не увидишь теперь…
— Да…
Ребят проглотил жидкий сумрак. Поезд шел, все усиливай ход.
Шли, широко шагая по шпалам, схватившись рука с рукой. Ванька пригнулся, увеличивая шаг, старался итти в ногу, устало сопел. Глядели под ноги, точно боялись, что если взглянут в сторону, то увидят еще более страшное, чем не выходивший из головы мужик с прорубленной головой. Ванька шопотом пожалился: «Поесть бы». Степка кое-как утешил его, отвлекая от еды.
Дорога без конца вилась, то падая в темные низины, то приподнимаясь вверх блестящими полосами рельс.
Задержались у будки, стоящей на переезде. Она чернела большим пятном, не было ни огня, ничего, что говорило бы, что там есть люди.
Подходить боялись. Постояли, вглядываясь в темноту. Торчала труба, какой-то шест врезался в небо, в окне отразилась луна. И пустынно кругом.
Степка решил было дать околёсину, обойти мимо, да Ванька пристал:
— Попить бы, Степа. Попросим, а?
— А ежели собака? — попробовал попугать Степка.
Ванька не отставал;
— Чего собака? Может, нету. Попроси, Степа. И ночевать, может. И, словно решившись стоять на своем, сел на рельсу.
Степка поскреб пальцем в голове, махнул сердито рукой, тронулся… Ванька сиротливо обнял руками голову, согнулся, глядел в ту сторону, куда мелькнул брат. Ноги страшно болели, тело ныло, и больше всего мучила сухость в горле. Хоть бы слюной смочить. Лизал губы, натягивал щеки, — слюна не шла.
Время тянулось очень долго. Ему уж начало казаться, что со Степкой что-нибудь случилось, убили его, а может, еще хуже, чего он еще и не знает. И хотелось ему закричать во весь голос, заплакать и позвать маму.
Степка вынырнул неожиданно, напугал даже.
— Что?
Тот, не говоря ни слова, задергал.
— Пойдем, пойдем!..
— А что?
И, поддаваясь Степкиной руке, Ванька скатился с Степкой под откос. Упал, уткнувшись головой в росистую траву. Влажность охватила лицо, смочила губы, и слегка отпустила жажда.
Только в тени, притаившись, Степка рассказал:
— Будошника убили. Я видел, жуть. В избе храпит кто-то. За избой лошади привязаны…
Голос у Степки рвался от страха, и глаза страшно блестели.
— Вот черти… Казаки — Не иначе.
Сидели и думали, не зная, куда тронуться и что делать. Им казалось, что впереди они никогда не найдут никого живого, в поле удариться— боялись заблудиться. И оба с тоской вспомнили промчавшийся поезд: сесть бы и живо. Оба тяжело вздыхали.
Степка вдруг надумал. Торопливо выложил план:
— Ваня, знаешь что?
— Что?
— Давай лошадей отвяжем, а?
— Каких?
— А вон у будки…
И Степка приподнялся на коленях, махая руками.
— Спят они, понимаешь, не услышат. Сядем и айда! А?
Ванька не соглашался.
— А ежели они увидят?
— Дурачок, слушай! Мы прокрадемся, мышь не услышит. Только сесть, а там давай бог ноги.
Ванька глядел усталыми тихо мерцающими глазами.
— Боюсь я… Степа.
А Степка решительно затянул пояс, приготовился к делу. Тихо говорил:
— Не понимаешь, нам только сесть… Мы с тобой сразу дома будем… Поезд нагоним.
И видя, что Ванька все не решается, припугнул:
— Ну, один оставайся, когда так!.. Ага, испугался, так не трусь.
С минуту оба стояли, тяжело вдыхая прохладный воздух. Слышно было, как сердце колотилось и стучало в висках. Потом поползли на корточках.
Вылезли на насыпь, огляделись и по очереди переползли рельсы.
Будка пугала чернотой и притаившейся тишиной. Передохнули в канаве, поползли дальше. Отчетливо виднелись белые ступеньки крылечка и на них что-то черное, большое.
Степка оглянулся на Ваньку и кивнул головой. Проползли еще шага три, Ванька увидал, что черный ворох на ступеньках был мужик с бородой и с бляхой на поясе, блестящей на луне.
Ползти пришлось как раз мимо него, чтобы скорей попасть в тень. Обернувшись еще раз, Ванька увидал, что у мужика был раскрыт рот и на бороде застыла слюна.
Из окна донесло тяжелый храп. Было похоже, что кто-то рвал там мокрые холсты. Лошади стояли кучей, голова с головой. Степка дал знак остановиться, а сам шмыгнул к лошадям. Слышно, как они зафыркали. Острая боль затеснила в груди у Ваньки. Он ждал, что сейчас распахнется дверь и…что дальше будет, он не знал, только будет очень страшно. Фырканье прекратилось, послышались шаги и что-то надвинулось черное, метнув тень на откос. Ванька отполз в канаву, черное двигалось за ним. Только он хотел было крикнуть в ужасе, как услыхал Степкин шопот:
— Куда ты? Ползи за насыпь.
Ваньке показалось, что все остановилось. Нет ни поля, ни рельс, ни месяца, только билось готовое выпрыгнуть из груди сердце. Звякнуло копыто о рельсу — почудился шум. Приподнялся, Степка уже стоял рядом.
— Садись!
Лошади переступали ногами, глядя скучливо на луну.
Ванька взобрался на скользкое седло, уцепился за повод, вместе с гривой. Степка стегнул лошадь. Она рванула в сторону, понесла. Топот отдавался в ушах, бежал следом. Неслись во весь дух. Степка, державшийся сзади, то и дело наезжал на Ваньку, стегал лошадь. Она всхрапывала, уплывала из-под Ваньки, высоко подкидывая. Замершими пальцами держался цепко, низко склонившись к гриве. Рядом бежала насыпь, черные столбы.
Не видали ребята, как выскочили из будки два казака, пристегивая на ходу шашки, ругаясь друг на друга. Подскочили к лошадям и, обнаружив кражу, кинулись в сторону, прислушиваясь ухом к ночи. Услыхали угасающий топот. Опять ругались. Один, вскинув к плечу винтовку, уперся дрожащими пьяными ногами, выстрелил. Эхо метнулось по полю и угасло, перекатываясь по заглохшим балочкам и перелескам.
— Догнать надо.
Другой почесал за ухом, опустил ружье, протянул.
— Чорта ли… Теперь нельзя… нарвешься…
И оба ушли в сторожку, толкнув черного мужика ногами. Он перевалился на край лестницы, тяжело шлепнулся на землю.
— Скотина…
И в будке долго стоял шум, пьяный, крикливый говор. Потом открылось, звякнув, окно, высунулась лохматая голова и хрипло заорала:
— Ко-онь! Буйный! Буйный!
Прислушалась к тишине. И неожиданно метнулась опять в пасть окна.
В будке завыло все. Обрывками выбегало за окно:
— Хамье! Дьяволы! Моего коня! А-а!
Треснула под озлобленными руками дверь, выскочили на крыльцо — один-два-три, затрепались в лунном пятне под непрестанные хриплые крики:
— Сейчас штобы! Слышите! Изрублю в мясо!
Трое тянулись в струнку, один бегал, размахивая змеившейся шашкой. Потом подскочил к одному-другому — раз-раз! Хряско ударился кулак об откачивающиеся в сторону головы.
— Сотру с пылью! А-а!
Споткнулся на черный сверток, привалившийся к стенке, заплел ногами и чуть не упал. И, словно найдя выход напиравшей злобе, принялся крошить лежавшего шашкой. Исступленно рыча, ударял, не считая, пока двое торопливо вскочили в седла, взмахнули нагайками, трепнулись на углу будки и разослали по дремотному полю сбивчивый топот.
В сарайчике весело пропел петух.
Шло утро.
В эту ночь банды Мамонтова неожиданно повернули назад. Говорили после, что их здорово потрепали красные где-то, а может что и другое помешало им, только к утру казаки, как в воду канули — не было видно ни одного.
И перед рассветом пробежала по проводам телеграмма, посланная заспанным напуганным телеграфистом, остановившая все уходящие вглубь поезда.
На рассвете поезд, с которым ехал Захар Уткин, подошел к затихшей станции. Начальник станции подал матросу белый сверток, тот пробежал глазами строчки, сдвинул на затылок фуражку, угукнул:
— Здорово! Захар, читай!
Известие обежало поезд. Откуда-то повылезли заспанные красноармейцы, тянулись, чесались, разгоняя сладкий сон.
Матрос собрал всех в кучу. Коротко распорядился.
— Выставить дозор на линию. Пулемет спрятать на случай.
И обернулся к Захару:
— Ты погляди пока, я поговорю по прямому проводу.
Поезд стоял сонный, на крыши вагонов, на рельсы упала седая пленка росы. Кучка красноармейцев вышла на станцию, и когда кончились последние стрелки, все спустились в канаву. Залегли на шинелях, глядя в сторону города на ряды поседевших под росой столбов.
Захар Уткин — в измятой кожаной фуражке — ходил по насыпи, разгоняя желание уснуть.
Красноармейцы тихо переговаривались, подняв воротники шинелей, сидели в кружок, как большие нахохлившиеся птицы.
Вдруг Захар остановился, вглядываясь в седую даль, и быстро сбежал к красноармейцам.
— Ну-ка, кто поглазастей, глянь!
Вскочили двое, звякнув винтовками. Что-то моталось по линии. Послышался топот. Красноармейцы, пригнувшись, напрягали глаза, — ничего не разобрать. Ясно: скачут на лошадях, быстро-быстро, но кто — не видно. Тревога легла всем на лица. У всех одна мысль — казаки. Быстро рассыпались в цепь. Пулеметчик залег рядом с пулеметом, вправив ленту.
— Без знака не стрелять!
И Захар лег рядом с красноармейцами на скате насыпи. Топот приближался. Теперь можно было разглядеть, что по шпалам бежали две лошади.
Ребята скакали рядом. Лошади фыркали, под седлами у них что-то ёкало, билось. Копыта звонко ударялись о шпалы. Гудели провода. Прямо перед ними над леском обозначалась красная полоска. Луна побледнела, поля стали серыми. Падала роса. Сзади остались три будки, ответившие гулом на пробежавший топот. Подъезжали к оврагу.
Степка все нахлестывал то ту, то другую лошадь поочередно. Ванька врос в седло, пригнулся, и у него бились стремена, — ноги коротки, недоставали. Не оборачиваясь, он спрашивал Степку, надувался, стараясь заглушить голосом топот:
— Не догоняют, Степа?
Тот обертывался назад и бодро от сознания безопасности кричал, постегивая лошадь и затягивая повода:
— Нету! А, голубка!
Потом, когда он еще раз обернулся, на лицо его упала тревога: сзади кто-то кричал и глухо бежал топот. Обернулся еще раз — стало ясно — нагоняют. Ваньке не сказал — не пугать чтоб пока. Еще пуще захлестал лошадей. Они дернулись, перешли в галоп, в ушах засвистал ветер. Топот сзади на минуту заглох, потом — опять. И Степка, повернувшись лицом назад, слушал, без останову хлестал лошадей. Подбадривал Ваньку:
— Держись, Ваня, крепче! Не упади!
Тот, стиснув зубы, еле слышно выдавливал:
— Н-нет… Держу-усь…
Отбежал взад овраг, поросший лесом. Рельсы изогнулись, уходя в гору к красноватой полоске, расползающейся вверх. Мелькнула еще будка, загудевшая вслед. Теперь уже топот был совсем ясный. Скакали быстро. И, еще раз повернувшись назад, Степка еле разглядел по извилине дороги что-то черное, приближающееся. Обернулся и Ванька:
— Догоняют, а, Степа?
Степка ударил по лошадям:
— Ни черта!.. Уедем. Ты только держись, не падай смотри.
Лошади чаще фыркали, и из ноздрей у них валил седой пар. Стало отчетливо видно шпалы, проволоки вверху. Спереди шла навстречу светлота. У Степки распирало башку: ежели не догонят они поезд, говори — пропали. Теперь уж казаки не посмотрят, что они маленькие, — убьют непременно. Ныла в груди неясная боль. Больше за Ваньку, — он виноват, сманил его. И вглядывался вдаль сверх лошадиных ушей. Далеко отбежали рельсы, загнулись за какой-то лесок— поезда нет, ушел.
Ванька, не разгибаясь, сидел, туго сцепив ногами бока лошади. У него — гнедая, а у Степки— вороной, рослый конь. Жеребец — не иначе. И если бы не топот сзади (нагоняют окаянные!) — Степка вполне отдался бы удовольствию промчаться на такой лошадке.
Опять стегал лошадей, устало сопевших. У Ванькиной уже легли на пахах пятна — в мыло запотела.
Когда поровнялись с лесом, стало светло. И стало совсем страшно. У Степки перехватило дыханье — совсем близко показались двое верховых. Не больше, как с версту. Скакали они шибко, не жалея лошадей. Что-то кричали. Степка заметался в седле. Ванька, совсем бледный, шептал что-то дергающимися губами. Куда? — В лес трахнуть, ну-ка хуже. И чуть было не закричал от охватившей радости — станция! Чуть виднелся седой дымок — не иначе — поезд.
— Ваня! — крикнул он. — Видишь, станция, держись!
И уже не обертываясь, прилег к гриве, подгоняя лошадей. Ванюшкина отставала. Тогда он прихватил ее за повод, подтянув лошадиную морду к своей коленке. В голове билось, стучало в такт еканью в животе у лошади. Столбы отходили взад. Еще немного. Пустяк… Сзади доносило:
— Стой! Стой!..
Топот назойливо лез в уши, больно отзывался в груди, — точно стучало там, распирая рубаху. Станция словно отодвигалась дальше. Не доскачешь. Кричал:
— Эй! Уноси!
И крик еле сходил с сохнущих губ. И вдруг сзади что-то треснуло и отдало в руку. Повод Ванькиной лошади с силой отняло. Обернулся— Ваньки нет. Лошадь лежала на шпалах, ржала тонко, жалобно. Пропал Ванька. В голове молнией пробежало — скакать, иль остановиться. Вдруг:
— Степа, Сте-епа!
И уж не рассуждая, Степа сдернулся с седла. Подбежал к Ваньке, трясущимися от страшной торопливости руками схватил его за руку к своей лошади. Кричал, задыхаясь.
— Лезь! Лезь!
И глазом — взад. Вот они — пропали! Одним порывом подкинул Ваньку вверх, взобрался сам, охватил его сзади одной рукой, вдарил по лошади — раз-два. Дернул поводом, лошадь свернула в сторону, перекинулась через яму… В уши опять треск. Стреляют — билось в мутной голове. Топот был совсем близко за спиной. Говорили что-то, кричали. Вдруг часто — та-та-та! Еще кто-то кричал в стороне. Степка все нахлестывал, цепко схватив Ваньку. И — тишина. Топот провалился. Приближался лес. Только когда захлестали по лицу ветки, Степка обернулся. Сзади никого не было. Что такое?
— Тпру!
Огляделся.
На насыпи стояли лошади, кучка людей. Серые, с ружьями. Потом отделились трое и двинулись к станции. А от кучки замахали руками. Тут только догадался Степка. Не веря глазам, обхватил, затрепал Ваньку.
— Ваня! Свои это, наши! Голубчики! Ваня!
И первый раз за эту ночь заплакал теплыми слезами от радости.
Когда красноармеец сообщил, что сзади двух всадников появились еще, — Захар Уткин решил, что это не одна группа. Задние догоняли передних— это ясно. Кто впереди, кто сзади — разобрать нельзя.
— Сатурнов, — обернулся он к лежавшему рядом красноармейцу, — возьми троих — вкалывай наперерез. Беги что есть мочи. Казаки — выстрел, свои — сами догадаемся.
Тот, трепнув полами, перекинулся к цепи, и скоро четыре серых шинели отошли вперед и провалились в балочке.
Захар наблюдал. Не оборачиваясь, крикнул пулеметчику:
— Если что — пугни!
Теперь ясно было, что передние удирали. Лошади скакали, что есть духу — трепалась рука, беспрестанно опускавшаяся на лошадиные спины. Красноармейцы переговаривались, приложившись головой к прикладу.
— Нагоняют… Здорово тянут.
— Уйдут.
— Ну, задние тоже наяривают крепко.
Вдруг все перемешалось. Взвился кудреватый дымок, ухнуло над полем. Передние замешкались. Одна лошадь упала. Захар нетерпеливо дергался, лежа на животе.
— Накроют. Ребята — гляди!
Одна минута — стала лошадь, видно взобрались двое, шарахнулись с насыпи вниз. Опять кудреватое серое облачко. Пуля прожжужала где-то в стороне, ударившись о столб.
Захар замахал руками.
— Дай, пулемет!
Та-та-та! И вдали на насыпь выскочили красноармейцы. Пулемет подавился. Расскакавшиеся лошади прямо попали на красноармейцев. Замешалось там все, запуталось. Захар Уткин, махнув рукой красноармейцам, бросился по шпалам вперед, размахивая револьвером.
На рельсах легла пятнами краснота. Глянуло багровое, надувшееся солнце. Туман таял в низины, в перелески.
Проснулись ребята к вечеру. Бессонная, страшная ночь сковала голову мертвым сном. Когда их уложили на вокзале в маленькой комнатушке, где стучал какой-то аппарат, Степка слышал отрывками разговор отца с матросом. Отец, обняв сопевшего носом Ваньку за спину, кивал головой, а глазами все — по лицу Ваньки. Матрос грубым голосом говорил:
— В кобуре у седла бумаги важные. Лошадь офицера какого-нибудь. Молодцы ребята…
Отец тихо смеялся, и в глазах у него вместе с влажностью дрожала ласка.
Вечером разъезд красноармейцев на громыхающей дрезине привез из далекой будки двух казаков. Те двое, что гнались за ребятами ночью, сидели в запертом вагоне, около которого ходили двое часовых.
Навстречу дрезине вышли все толпившиеся по вокзалу, вокруг вагонов.
И Степка с Ванькой. Они видели, как один, с ясными погонами, без шапки, сидел, уткнув голову в колени, другой — бледный, бегал испуганними глазами по толпе и дергал длинные обвисшие усы.
Степке хотелось крикнуть им весело, задорно:
— Попались? Это мы вас притяпали! Знай наших!
Но он только выпятился вперед к самой дрезине и заглянул в глаза испуганному казаку. Их посадили в тот же вагон.
И вечером на вокзале заседал ревком. Пришел еще поезд, целиком набитый серыми шинелями, с пушками, выставившими черные горла вверх к небу. Вокруг станции в вечеру закурились костры, красноармейцы грели чай. Вместе с этим поездом приехал какой-то большой начальник— весь черный, с злыми нависшими бровями— с бомбой, висевшей у пояса. Он-то и собрал ревком.
Пока там заседали, Степка с Ванькой толкались среди красноармейцев. Те узнали — кто они, хвалили их, звали чай пить.
— Э, герои! Идите-ка!
И Степка в десятый раз рассказывал о том, как они удирали от казаков. Немного привирал для весу и незаметно дергал Ваньку за рубаху, чтоб молчал.
Ребята сидели на каменной решотке у самого входа в вокзал, когда на платформу вышел отец.
— Подите-ка сюда, — позвал он их.
И подталкивал слегка в спину, ворчал домашним, простым голосом:
— Вот вам теперь мать задаст гонки… Баловники…
В ярко освещенной комнате их встретил тот самый черный, что приехал с другим поездом. Бросил из-за стола на них колкий взгляд, улыбнулся, изогнув усы:
— Ну, вы, герои… Подходите…
И обернувшись к сидящим вокруг стола военным, сделал серьезное лицо, заговорил. Говорил он непонятно, обрывисто. Ребята хлопали глазами, не двигаясь с места. Степка одно понял: хвалит их, называет красной порослью. Это — непонятно, но вместе приятно.
Потом подошел крупными шагами, обнял их и ткнулся щетинистыми губами в голову то одному, то другому.
— Спасибо вам, ребята. Будьте и вперед такими.
И подал им две фуражки с красными звездочками.
— Это вам награда.
Степке подарил еще весь в серебряных бляхах тонкий черный ремешок.
Опять выплыла луна на небо, пряталась за белые облачка. По полю стлался седой полумрак. Ребята ехали домой. Вез их мужик — крепкий, здоровый, куривший злой едкий табак. Отец с красноармейцами в ночь выехал в наступление на отходивших куда-то казаков Мамонтова.