Эя Мати, лекарь и дочь императора, нежно прижала пальцы к животу женщины. Раздутое тело было напряжено, под кожей бежали голубые с коричневым вены. Для всего мира она выглядела на седьмом месяце беременности. Она вообще не была беременна.

— Это из-за того, что отец моей мамы из Западных земель, — сказала женщина, лежавшая на столе. — У меня четверть западной крови, и это не подействовало на меня так, как на других девушек. Даже тогда меня не тошнило, как любую другую. Вы не можете это определить, потому что у меня глаза отца, но у мамы глаза более бледные и почти круглые.

Эя кивнула, ее умелые пальцы побежали по телу, отмечая, где кожа горячая, а где — холодная. Она взяла руку женщины и нежно согнула ее в запястье, чтобы посмотреть, насколько напряжены сухожилия. Она коснулась места внутри полового органа девушки, которого до этого касались только любовники. Муж, стоявший рядом с женой, растерянно посмотрел на Эю, но она не обратила на него внимания. Он был наименее важным человеком в комнате.

— Эя-тя, — сказал Парит, лекарь, — если есть что-нибудь, что я могу сделать…

Эя приняла позу благодарности и отказа. Парит слегка поклонился.

— Я была очень молодой, — сказала женщина. — Когда это случилось. Только шесть зим.

— Мне было четырнадцать, — сказала Эя. — Сколько месяцев назад была последняя кровь?

— Шесть, — ответила женщина так, словно это был знак почета. Эя заставила себя улыбнуться.

— Как ребенок? — спросил мужчина. Эя видела, как его рука обхватила руку жены. Как его взгляд вонзился в нее. Отчаяние наполняло комнату, как и запах уксуса и дым трав.

— Трудно сказать, — ответила Эя. — Мне не выпало счастья видеть очень много беременных. В эти дни среди нас таких совсем мало. Но даже если дальше дело пойдет хорошо, роды — сложное дело. Много чего может пойти не так.

— С ним будет все хорошо, — уверила его лежавшая на столе женщина; рука, не сжатая до бескровия мужем, гладила слегка выпятившийся живот. — Это мальчик, — продолжала она. — Мы назовем его Лониит.

Эя положила руку на ладонь женщины. В глазах женщины горели радость и, одновременно, горячка. Улыбка угасла быстрее, чем один раз ударило сердца, быстрее, чем она один раз мигнула. По меньшей мере какая-то часть женщины знала правду.

— Спасибо, что разрешили обследовать вас, — сказала Эя. — Вы очень добры. Я желаю всего лучшего вам обоим.

— Всем троим, — поправила ее женщина.

— Всем троим, — согласилась Эя.

Она вышла из комнаты, пока Парит договаривался с пациенткой. Переднюю освещал только свет маленького фонаря. Отделанная камнем и деревянной резьбой, она казалась более просторной, чем была на самом деле. Два тазика — со старым вином и со свежей водой — стояли, ожидая. Эя вымыла руки в вине. Холод в пальцах помог смыть жар, шедший от тела женщины. Чем скорее она забудет его, тем лучше.

Из кабинета лекаря доносилось эхо голосов. Эя не вслушивалась. Когда она опустила руки в воду, та стала розовой, из-за вина. Она неторопливо высушила руки куском материи, специально положенным рядом с тазиками, дождалась, когда мужчина и его жена уйдут, и только потом вернулась обратно.

Парит уже промыл сланцевый стол уксусом и вытирал жесткой щеткой. Именно это часто делала Эя, когда стала подмастерьем лекаря, много лет назад. Сейчас подмастерьев было мало, и Парит не жаловался.

— Ну? — спросил он.

— В ней нет ребенка, — сказала Эя.

— Конечно нет, — подтвердил он. — Но все признаки на месте. Сгущенная кровь, раздутый живот. Отсутствие ежемесячного потока. И, тем не менее, отеков в суставах нет, половой орган не закрыт. Странная смесь.

— Я уже видела такое, — сказала Эя.

Парит остановился. Его руки приняли положение вопроса. Эя вздохнула и оперлась об один из высоких стульев.

— Желание, — сказала она. — Вот и все. Если хотеть чего-то, чего тебе отчаянно не хватает, то желание переходит в болезнь.

Ее товарищ-лекарь и бывший любовник на мгновение застыл, обдумывая ее слова, потом посмотрел вниз и продолжил чистить стол.

— Я полагаю, мы должны сказать им что-то, — сказал он.

— Нечего говорить, — возразила Эя. — Они счастливы сейчас, и будут печальны потом. Зачем нам торопить несчастье?

Парит полуулыбнулся, привычка, которую она уже давно знала за ним, но не посмотрел вверх, чтобы встретить ее взгляд.

— Надо что-то сказать ради правды, — сказал он.

— Надо что-то сказать ради того, чтобы дать ей сохранить мужа еще несколько недель, — сказала Эя.

— Ты не знаешь, выставит ли он ее за дверь, — сказал он.

Эя приняла позу принятой поправки. Они оба знали, что это — слабый сарказм. Парит хихикнул и в последний раз окатил сланцевый стол: поток воды, как фонтан, превратился в маленькие узкие лужицы, которые напомнили Эе мокрые листья в конце ливня. Парит притащил стул и сел, сложив руки на коленях. Эя почувствовала внезапную неловкость, которой раньше между ними не было. Она всегда чувствовала себя лучше, когда могла играть какую-то роль. Если бы у Парита была рана на шее, она была бы уверена в себе. То, что он только глядел на нее, заставляло ее ощущать остроту собственного лица, седину в волосах, которая появилась в восемнадцатую зиму, и пустоту в доме. Она приняла формальную позу, выражавшую благодарность. Возможно слегка более формальную, чем было необходимо.

— Спасибо, что послал за мной, — сказала Эя. — Но сейчас уже поздно, и мне нужно возвращаться.

— Во дворцы, — сказал он, с теплотой и улыбкой в голосе. Как всегда. — Ты можешь остаться здесь.

Эя знала, что могла бы уступить искушению, по меньшей мере. Свет старой любви и наполовину забытого секса затрепетал в ноздрях, как пряное вино. Он все еще любит. Она все еще одна.

— Не думаю, что могу, Парит-кя, — сказала она, перетекая из формальной позы в интимную, чтобы удалить из нее жало.

— Почему нет? — спросил он небрежно, словно играючи.

— Сотня причин, — ответила Эя, говоря таким же легкомысленным тоном. — Не заставляй меня составлять список.

Он хихикнул и принял позу сдачи игры. Эя почувствовала, что расслабилась, до определенной степени, и улыбнулась. Она нашла у двери свою сумку и перекинула лямку через плечо.

— Ты все еще прячешься за ней, — сказал Парит.

Эя посмотрела на потрепанную кожаную сумку и потом опять взглянула на него, с вопросом в глазах.

— В моих рукавах много не помещается, — сказала она. — Я и так звеню, как инструментальная кладовая, каждый раз когда взмахиваю ими.

— Нет, ты носишь ее не поэтому, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы люди видели лекаря, а не дочь твоего отца. Всегда хотела.

Маленькое наказание за ее возвращение в собственные комнаты. Было время, когда ее возмущала любая критика. Это время прошло.

— Спокойной ночи, Парит-кя, — сказала она. — Была рада опять повидать тебя.

Он принял позу прощания, а потом вышел вместе с ней за дверь. Над двором его дома висела осенняя луна — полная, блестящая и тяжелая. Воздух пах древесным дымом и океаном. Ее все еще поражала такая теплая погода поздней осенью. На севере, где прошло ее детство, сейчас стоял смертельный холод. Здесь она даже не нуждалась в теплой одежде.

Парит остановился в тени широкого дерева, свет луны окаймил его золотые листья серебром. Эя уже взялась за ворота, когда он заговорил.

— Это было то, что ты искала? — спросил он.

Она оглянулась, остановилась и приняла позу просьбы о пояснении. Он мог иметь в виду слишком многое.

— Ты мне написала, что хочешь посмотреть на необычные случаи, — сказал Парит. — Ты имели в виду что-то вроде этого?

— Нет, — ответила Эя. — Не такой. — Она вышла из сада на улицу.

Полтора десятка лет прошло с того года, когда сила андата покинула этот мир. Многие поколения до этого города Хайема защищали поэты-мужчины, посвятившие свою жизнь пленению духов, дававшие плоть идеям. Одним из таких андатов был Размягченный Камень, которого Эя знала в детстве; он выглядел мужчиной с широкими плечами и приятной улыбкой. Он сделал шахты вокруг северного города Мати величайшими в мире. Поколения назад Нисходящая Влага заставляла дожди идти или переставать, а реки — течь или пересыхать. Исторгающий Зерно Грядущего Поколения, иначе называемый Бессемянным, собирал урожай с хлопковых полей Сарайкета и тайно прерывал беременность.

Каждый из городов имел своего андата, и каждый город использовал его силу, чтобы помочь торговле и коммерции к выгоде своих жителей. Война никогда не приходила к городам Хайема. Никто не осмеливался сразиться с врагом, который может заставить горы течь, как реки, смыть ваши города, уничтожить ваш урожай или вызвать бесплодие женщин. На протяжении почти десяти поколений города Хайема возвышались над миром, как взрослые над детьми.

И именно тогда генерал Гальта Баласар Джайс сделал чудовищную ставку и выиграл. Аднаты ушли из мира, оставив его в руинах. В течении кровавых весны, лета и осени армии Гальта смыли города, как волны смывают песчаные замки. Нантани, Удун, Ялакет и Чабури-Тан. Великие города пали перед иноземными мечами. Хайем умер. Дай-кво и его поэты были преданы мечу, их библиотеки сожгли. Эя еще помнила, как ей было четырнадцать зим, и она ждала прихода смерти. Она была только дочерью хая Мати, но тогда этого было достаточно. Гальты, которые уже взяли все остальные города, подошли к ним. Их единственной надеждой оставался дядя Маати, опальный поэт, и его попытка пленить последнего андата.

Она была на складе, когда он попытался пленить. Она видела, как все пошло не так. Она почувствовала это своим телом. Она и все остальные женщины в городах Хайема. И каждый мужчина в Гальте. Разрушающая Зерно Грядущего Поколения, последняя андат, имевшая имя.

Неплодная.

С того дня ни одна женщина в городах Хайема не рожала ребенка. И ни один мужчина в Гальте не мог стать отцом. Мрачная шутка. Враждующие, воюющие между собой страны попали под дополняющие друг друга проклятия. «Вашу историю напишут полукровки, — сказала Неплодная, — или не напишет никто». Эя знала слова, поскольку была в комнате, когда мир сломался. Ее собственный отец принял имя Императора, когда добивался мира, и стал императором. Императором павшего мира.

Возможно Парит прав. Возможно она выбрала профессию — и сосредоточилась на ней — только потому, что хотела стать кем-нибудь другим. Кем-нибудь, а не только дочерью отца. Как принцесса новой империи, она должна была бы выйти замуж за какого-нибудь иностранного малолетнего принца, короля или лорда, неспособного иметь детей. Рухнувшая валюта тела определила бы ее жизнь.

Лекарь и целитель — роли получше. Пока она шла по темнеющим улицам Сарайкета, ее одежда и сумка обеспечивали должную меру уважения и защиты. Не каждый рискнет напасть на целителя, частично потому, что однажды ему самому могут потребоваться ее услуги. Бандиты и нищие, бродившие по прилегающим к набережной переулкам, встречались с ней глазами, когда она проходила мимо, быть может даже приветствовали непристойностями или замаскированными угрозами, но никогда не следовали за ней. Так что она не видела никакой необходимости в охране. Если ее защищает работа, нет причины призывать на помощь кровь.

Она остановилась у бронзовой статуи Сиана Сё. Последний император грустно глядел за море или, возможно, через столетия назад, в то время, когда его имя знал каждый. Эя потуже натянула платье и села у его металлических ног, ожидая огнедержца и его паровую повозку. Днем она пошла бы пешком по улицам на север и вверх, до дворцов, но набережная была не самым худшим местом в Сарайкете. Надежнее подождать.

На западе, в веселом квартале, горели огни ночного праздника. На востоке лежали бани и большие каменные склады, сейчас редко наполнявшиеся даже наполовину. За ними шли когорты домов для рабочих, более темные, но по-прежнему совсем не пустые. С одной стороны Эя слышала мужской смех, с другой пьяные женские голоса пели задорные песни. Корабли, наполнявшие причалы, стояли тихими, их мачты походили на деревья зимой; серый океан за ними окутался низким туманом.

Привычное зрелище, по-своему красивое. Именно в таких местах Эя занималась своими исследованиями, в каком бы городе она ни была. Она зашивала раны шлюх и воров так же часто, как успокаивала кашель и боли утхайемцев в их надушенных дворцах. В самом начале карьеры она решила не становиться придворным лекарем и лечить всех, а не только богатых и знатных. Отец одобрил и даже, как она считала, гордился ее решением. При всех их многочисленных разногласиях, она любила его, в том числе и поэтому.

Паровую повозку она сначала услышала: грубый грохот окованных железом колес по кирпичной мостовой, пыхтение котла, низкий рев печи. Эя встала, стряхнула с платья пыль и повернулась к широкой улице, которая называлась Нантань и начиналась от статуи. В свете печи он заметила семь-восемь фигур, прильнувших к бокам повозки. Сам огнедержец сидел наверху, управляя повозкой при помощи системы из рычагов и педалей, которая заставляла самый изощренный ткацкий станок казаться простым. Эя ступила вперед и, пока повозка катилась мимо, ухватилась за одну из кожаных лямок и поднялась на боковой полоз, рядом с остальными.

— Два медяка, — сказал огнедержец, не глядя на нее.

Эя порылась в рукаве свободной рукой, достала две медных полоски и бросила их в лакированный ящичек у ног огнедержца. Мужчина скорее кивнул, чем принял более сложную позу. Его руки и глаза были заняты. Налетел порыв ветер, клуб дыма и густого пара окутал ее, дыхнул ядовитым запахом, повозка рванулась, вздрогнула и по привычной дороге опять повернула на север. Эя вздохнула и устроилась как можно удобнее. Луна сдвинется по меньшей мере на ширину ее ладони, прежде чем повозка доберется до дорожки, ведущей к дворцам. Тем временем она разглядывала ночной город, пролетавший мимо нее.

На улицах, близких к набережной, высокие крыши складов чередовались с низкими крышами лавок. В подходящее время года стук ткацких станков наполнял бы воздух, даже так поздно вечером. Улицы сливались в широкие площади, на которых отбросы еженедельного рынка все еще загрязняли мостовую: сыры, упавшие на землю и превратившиеся в месиво, грязная капуста, бататы и даже освежеванный кролик, слишком испорченный, чтобы его можно было продать, и не стоящий того, чтобы с ним возиться. Один из людей на другом боку паровой повозки сошел вниз, слегка нарушив равновесие. Эя смотрела, как его красно-коричневый капюшон исчезает в темноте.

Она знала, что было время, когда по улицам можно было безопасно ходить, даже в одиночку. Тогда нищие со своими коробками стояли на углах, наполняя воздух жалобными самодельными песнями. Она никогда не видела этого и никогда не слышала об этом. Но так говорила история о Старом Сарайкете, и это было много лет назад. Она знала это, как знала о Бакте, где никогда не была, как знала о дворах Второй Империи, ушедших из мира сотни лет назад. История. Когда-то у моря стоял город, где жили в богатстве и невинности. Но не сейчас.

Паровая повозка проехала мимо кварталов торговцев, где стояли дома в три, четыре и даже пять этажей. Они сами по себе были почти дворцами. Там было больше света и больше голосов. На перекрестках со столбов свисали фонари, бросавшие масляный свет на кирпичную мостовую. Еще трое попутчиков Эи спустились с повозки. Двое поднялись, бросив медные полоски в ящичек огнедержца. Они не разговаривали, не знакомились друг с другом. Она подвигала руками, державшимися за кожаную лямку. Скоро дворцы утхайема. И ее комнаты, кровать и сон. Печь заревела громче, когда огнедержец открыл ее и бросил еще одну лопату угля.

Слуги встретили ее у ворот, отделявших дворцы от города, гладкие, мощеные кирпичом улицы от разбитых мраморных дорожек. Воздух здесь пах иначе, дым угля и насыщенное зловоние людей сменилось благовонием и духами. Эя с облегчением почувствовала, что вернулась домой, и упрекнула себя за это облегчение. Она ответила позой приветствия и почтения на их позы узнавания. Она больше не была целителем. Среди этих высоких башен и дворцов, она была и всегда будет дочкой своего отца.

— Эя-тя, — сказал самый старший из слуг, сложив руки в позе ритуального предложения, — можем ли мы проводить вас в ваши комнаты?

— Нет, — ответила она. — Сначала еда. Потом отдых.

Эя разрешила им забрать сумку, но отказалась от собольего плаща, который ей предложили под предлогом холодного воздуха. На самом деле он не был холодным.

— Есть ли известия от моего отца? — спросила она, когда они шли по широким пустым дорожкам.

— Нет, Эя-тя, — ответил слуга. — И от вашего брата. Сегодня не было посыльных.

Эя сумела не пустить на лицо радость от этой новости.

Дворцы Сарайкета пострадали от недолговременной оккупации гальтов меньше, чем многие другие здания. Нантани почти лежал в развалинах. Удун был разрушен до основания и никогда не восстановится. В Сарайкете исчезли статуи, в которые были вделаны драгоценные камни, и отделанные золотом двери, но все здания, за исключением дворца хая и библиотеки, уцелели. Утхайем города не стал восстанавливать повреждения или прикрывать их. Как изнасилованная, но не сломленная женщина, Сарайкет без позора нес свои шрамы. Из всех городов Хайема он пострадал меньше всего, потому что был самым сильным и самым заносчивым, самым желающим выжить. Эя подумала, что могла бы полюбить этот город, хотя бы чуть-чуть, хотя он и наводил на нее тоску.

В саду, за апартаментами Эи, работал и пел раб. Эя оставила ставни открытыми, чтобы лучше слышать песню. В очаге горел огонь, в стеклянных башенках — свечи. Гальтские часы отмечали часы ночи — нежный металлический контрапункт певцу. Снимая одежду и готовясь спать, Эя с удивлением увидела, насколько вовремя. Ночь едва исчерпала первую треть. Ей казалось, сейчас намного позднее. Она потушила свечи, втянула себя в кровать и задернула полог.

Прошла ночь, за ней последовал день, а за ним еще день. Уже давно дни Эи в Сарайкете стали похожи один на другой. Утро она проводила в дворцах, работая с придворными лекарями, а после полудня спускалась в город или в предместья, тянувшиеся из Сарайкета. Там, где ее не знали, она представлялась беженкой с севера, из Сетани, приехавшей на юг из-за трудностей. Вполне правдоподобная история, которая была правдой для многих. И хотя она не могла полностью скрыть свое происхождение, она не хотела, чтобы ее везде знали, как дочь своего отца. Не здесь. Не сейчас.

Однажды утром, когда кончался ее второй месяц в городе, — две недели после Ночи свечей, — наконец-то появился тот, за кем она охотилась. Она была в своих комнатах, работая над руководством по снятию жара у пожилых пациентов. Огонь щелкал и шуршал в очаге, тонкий холодный дождь бился в ставни, словно сотни вежливых мышек просили разрешения войти. Скрипнула дверь, напугав ее. Она поправила платье и открыла дверь в то мгновение, когда рабыня снаружи опять подняла руку, чтобы тихонько поскрестись.

— Эя-тя, — сказала девушка, принимая позу, в которой слились извинение и приветствие. — Простите меня, но есть мужчина… и он говорит, что хотел бы поговорить с вами. Он принес послание.

— От кого? — спросила Эя.

— Он не сказал, высочайшая, — ответила рабыня. — Сказал, что может говорить только с вами.

Эя внимательно посмотрела на девушку. Ей было не больше шестнадцати. Одна из самых молодых в городах Хайема. Она из последних.

— Приведи его сюда, — сказала Эя. Девушка на мгновение приняла позу понимания приказа и вытекла обратно, в мокрую темноту. Эя вздрогнула и подбросила еще угля в очаг. Дверь она не закрыла.

Посыльный оказался широкоплечим юношей. Двадцать зим, возможно. Мокрые волосы падали на лоб, вымоченная дождем одежда тяжело свисала с плеч.

— Эя-тя, — сказал он. — Меня послал Парит-тя. Он в своей рабочей комнате. Он сказал, что у него есть кое-что и вы должны прийти. Быстро.

У нее перехватило дыхание, первые признаки возбуждения зажгли ее нервы. Время от времени другие целители, лекари или травницы этого города посылали ей сообщения, но тогда торопиться было ни к чему. Человек, который заболел сегодня, скорее всего будет больным и завтра. Но здесь не тот случай.

— Что случилось? — спросила она.

Посыльный принял позу извинения. Эя отмахнулась и позвала служанку. Ей надо плотное платье. И носилки; она не хотела ждать огнедержца. Сейчас, они нужны ей сейчас. Дочь императора всегда получала то, что хотела, и получала быстро. Меньше чем через пол-ладони она и юноша уже плыли по улице, носилки неудобно трясло, пока их несли через моросящий дождь. Посыльный пытался не выглядеть пораженным страхом, который дворцовые слуги испытывали перед Эей, пока Эя пыталась не кусать кончики пальцев от беспокойства. Улицы скользили за пологом носилок, а Эя приказывала носильщикам идти быстрее и быстрее. Когда они добрались до дома Парита, она пронеслась через сады во дворе, как генерал, идущий на войну.

Не говоря ни слова, Парит провел ее в заднюю часть дома, в ту самую комнату, где она осматривала последнюю женщину. Парит отослал посыльного. Слуг тоже не было. Вообще никого не было, кроме двух лекарей и тела, лежавшего на широком сланцевом столе, тела, покрытого толстой парусиной, пропитавшейся кровью.

— Ее принесли мне утром, — сказал Парит. — Я немедленно послал за тобой.

— Дай мне посмотреть, — сказала Эя.

Парит откинул ткань.

Женщина, зим на пять старше Эи, темноволосая и плотно сложенная. Совершенно голая, и Эя увидела раны, покрывавшие все ее тело: живот, груди, руки, ноги. Сотни колотых ран. Кожа была неестественно бледной — она умерла от потери крови. Эя не почувствовала ни отвращения, ни гнева. Ее ум следовал по колее, в которой проходила вся ее жизнь. Только смерть, только насилие. Здесь она чувствовала себя как дома.

— Кто-то был не слишком счастлив с ней, — сказала Эя. — Шлюха из веселого квартала?

Парит сильно удивился и руками почти изобразил вопрос. Эя содрогнулась.

— Слишком много ножевых ран, — сказала она. — Значит он не просто хотел убить. Трех-четырех было бы достаточно. И, судя по расстоянию между ранами, убийца не потерял над собой контроль. Кто-то послал сообщение.

— Ее не закололи, — сказал Парит. Он оторвал кусок рукава и бросил ей. Эя повернулась к трупу и стала стирать кровь с раны в боку мертвой женщины. Кровавое пятно уменьшилось, природа раны стала ясной.

Рот. Это был рот. Крошечные губки-бутончики, слабые, как сон. Эя приказала руке двигаться, но долгое мгновение тело отказывалось повиноваться ей. Потом она сумела неглубоко вздохнуть, потом еще. И еще.

Женщина была покрыта детскими ртами. Кончики пальцев Эи следовали за крошечными губами, которые пролили кровь женщины и выпили ее жизнь. Смерть, такая же гротескная, как и у поэтов, неудачно пытавшихся пленить андатов.

Ее глаза наполнились слезами. Что-то вроде любви, жалости или благодарности до отказа наполнило ее сердце. В первый раз она посмотрела на лицо женщины. Та не была даже хорошенькой. Тяжелая челюсть, густые брови, прыщи. Эя едва не поцеловала ее щеку. Парит и так был достаточно смущен. Вместо этого, она вытерла глаза рукавом и взяла руку мертвой женщины.

— Что произошло? — спросила она.

— Дозор увидел повозку, ехавшую из веселого квартала, — сказал Парит. — Капитан говорит, что в ней сидели трое, которые вели себя очень нервно. Как только он их окрикнул, они попытались убежать.

— Он их поймал?

Парит уставился на руку Эи, схватившую пальцы женщины.

— Парит, — опять спросил она. — Он их поймал?

— Что? Нет. Все трое сумели убежать. Но они бросили повозку. И в ней была она, — сказал Парит, кивнув на труп. — Я попросил, чтобы все необычное привозили ко мне. И отдал за нее полоску серебра.

— Они ее заслужили, — сказала Эя. — Спасибо, Парит-кя. Я даже не могу сказать, как много это для меня значит.

— Что мы будем делать? — спросил Парит, сидя на стуле, как свежеиспеченный подмастерье перед мастером. Он всегда поступал так, когда чувствовал себя как в бушующем море. Эя обнаружила, что в ее сердце осталось тепло для него, даже сейчас.

— Сожжем ее, — ответила она. — Сожжем ее с честью и отнесемся к пеплу с уважением.

— Не должны ли мы… не должны ли мы кому-нибудь рассказать? Утхайему? Императору?

— Ты уже рассказал, — сказала Эя. — Ты рассказал мне.

На мгновение настала тишина. Парит принял позу, которая просила внести ясность. Не совсем подходящую, но он был в растерянности.

— Это и есть, — наконец сказал он. — Это и есть то, что ты искала.

— Да, — согласилась Эя.

— Ты знаешь, что с ней случилось?

— Да.

— Не можешь ли ты… — Парит закашлялся, посмотрел вниз, по лбу побежали морщины. Эе захотелось подойти к нему и разгладить лоб ладонью. — Не можешь ли ты объяснить это мне?

— Нет, — ответила она.

Шел уже пятый месяц добровольной ссылки императора. Как всегда, день был наполнен встречами, разговорами и оценками полотен художников. Ота вернулся рано, сославшись на головную боль, лишь бы избавиться от еще одного приема с тяжелой гальтской едой, слишком острой для его живота.

В саду под его окном ночные птицы пели незнакомые песни. От широких бледных цветов шел остро-сладкий запах. Комнаты его апартаментов были увешаны тяжелыми гальтскими гобеленами, вытканные солдаты убивали друг друга в битве, о которой Ота никогда не слышал.

Случайность, но сегодня ему исполнилось шестьдесят три. Он решил никому об этом не говорить; Верховный Совет организовал бы еще одно торжество, а он уже сыт по горло всеми этими торжествами. Его бы позвали восхищаться золотыми часами, инкрустированными драгоценными камнями, чье религиозное значение оставалась неясным, для него; в составе медленной процессии он бы прошел по узким улицам и высоким залам неуклюжих квадратных зданий, странно пахнущих благовониями; он бы разговаривал с двумя членами Верховного совета, без видимого эффекта. Как раз сейчас он бы опять сидел с ними, приводя те же аргументы и страдая от тех же возражений. Вместо этого он с удовольствием глядел, как тонкие облака проходят над месяцем.

Он привык чувствовать себя одиноким. Да, одним словом или жестом он мог бы призвать своих советников, поющих рабынь, ученых или священников. И в другую ночь так бы и сделал, в надежде, что в этот раз все будет иначе, что это общество может сделать что-нибудь большее, чем только напомнить ему, как мало утешения оно дает. Вместо этого он подошел к богато украшенному письменному столу и взял то утешение, которое мог:

Маати Ваупатай узнал о смерти сына от рук гальтских солдат почти за десять лет до того дня, когда до него дошла новость о пакте Оты. Тогда он, беглец, только что брошенный собственными спутниками, отправился на юг, как раненая лошадь, ищущая путь домой. Но он искал не сам город, а женщину.

Лиат Чокави, владелица и распорядительница дома Каян, приняла его. Они дважды были любовниками — однажды еще почти детьми, а потом еще раз, сразу перед войной. Она рассказала ему о судьбе Найита — его зарезали во время последней атаки на Мати, когда он защищал сына императора, Даната. Она говорила бледным голосом женщины, которой больно до сих пор. Если бы Маати надеялся, что его бывшая возлюбленная возьмет его в мужья, они бы не пережили разговора. Он оставил ее дом с мукой в сердце и с тех пор ни разу с ней не разговаривал.

Два года спустя он взял первую ученицу, женщину по имени Халит. С того времени его жизнь приобрела цель. Он изменился, стал учителем, агентом надежды, дай-кво новой эры.

И это оказалось не так привлекательно, как звучало.

Все это утро он пролежал в маленькой комнатке, которая сейчас была его домом, щурясь от грязного света, пробивавшегося через промасленную бумагу на окнах, и думая об андатах. О мыслях, обретших плоть, об идеях, получивших человеческий облик и волю. Маленьких богах, которых держит в узде только существование поэтов, пленяющих их и знающих лучше всех. Исторгающий Зерно Грядущего Поколения, иначе называемый Бессемянным. Нисходящая Влага, называемая Росой или Стражницей Моря. Размягченный Камень, не имевший другого имени. И его собственная Разрушающая Зерно Грядущего Поколения, или Неплодная, которую Маати пленил неправильно и которая переделала мир.

Уроки, которые он получил, будучи мальчиком, разговоры, которые он вел как человек и поэт, все они вернулись к нему, хотя и смутно. Отрывки и отдельные мысли, догадки, но не все шаги, которые привели его сюда. В комнате запищал комар, Маати отмахнулся.

Обучать девушек было непросто, все равно, что рассказывать о своей жизни и находить в ней дыры. Он знал структуры грамматик и метафор, истории о жизни давно умерших поэтов и о пленениях, которые они сумели совершить, знал об оккультных связях между абстракциями, вроде форм и чисел, и материальным миром, хотя и не помнил, как выучил их. Любая прочитанная им лекция была наполовину изобретением. Чтобы ответить на любой вопрос, он должен был сам решить проблему в уме. С одной стороны, это было странно, все равно, что использовать огромный дворец для обучения того, как строить фундаменты. С другой, это сделало его более лучшим поэтом и более лучшим учителем, чем он стал бы при иных обстоятельствах.

Он сел, раскладушка застонала под его весом. Маленькая тихая комната, мокрые каменные стены и запах грибов. Думая об окружающих его предметах и о высших достижениях древней грамматики, Маати встал и поднялся по короткой лестнице. Склад стоял пустым, через высокие узкие окна лились звуки легкого дождя и приглушенный дневной свет. Эхо его шагов металось по импровизированному лекционному залу.

Скамьи из старого треснувшего дерева стояли около достаточно гладкой стены, на которой можно было писать мелом. На камне еще белели последние записи, сделанные прошлым вечером. Маати прищурился на них.

Возраст — вор. Он забрал его ровное дыхание, заставил сердце биться в неурочное время и украл сон. Но худшим из всех этих мелких оскорблений было зрение. Он никогда не думал о том, что нормальное зрение — благословление, пока глаза не начали подводить. От усилий слегка заболела голова, но он нашел диаграмму, о которой помнил, обвел ее кончиками пальцев, обдумал и только потом взял тряпку из ведра с водой, стоявшего за маленькой кафедрой, и стер записи. Сегодня вечером он начнет с четырех категорий бытия и их взаимосвязей. Тонкое место, но без него девушки никогда не создадут достойное пленение.

Сейчас их было пять: Ирит, Ашти Бег, Ванджит, Маленькая Кае и Большая Кае. Полгода назад, их было семь, но Амнит попробовала пленить, проиграла и была наказана. Лисат сдалась и ушла. К лучшему, на самом деле. Лисат была добросердечной девушкой, но тупой как корова. Итак, пять. Или шесть, если считать Эю.

Эя была даром богов. Она проводила дни в дворцах Утани, играя роль дочери императора. Он знал, что она не любила такую жизнь, но вела ее, чтобы еда и деньги добрались до Маати. Будучи частью двора, она могла слышать разговоры тех, кто прислуживал ей, и услышала про спор о праве собственности на находившийся в предместье склад, причем обеим сторонам было запрещено посещать здание, пока суд не вынес решение. Вот уже два месяца складом владел Маати и начал чувствовать его своим. Он бросил тряпку в ведро, нашел толстый кубик мела и начал рисовать схему для вечерней лекции. Интересно, сможет ли Эя присоединиться к ним. Она была хорошим учеником, когда могла ускользнуть из дворца. Она задавала хорошие вопросы.

Грубая железная ручка повернулась с таким звуком, словно упал молоток, и открылась маленькая, размером с человека дверь, находившаяся рядом с большими подвижными стенами, предназначенными для тележек и фургонов. Неяркий серый свет обрисовал силуэт женщины. Не одна из Кае, но его глаза не смогли различить черты ее лица. И только когда она вошла внутрь, закрыв за собой дверь, он по походке узнал Ванджит.

— Сегодня ты рано, Ванджит-тя, — сказал Маати, поворачиваясь обратно, к стене и мелку.

— Я подумала, что смогу вам помочь, — сказала она. — Как вы себя чувствуете, Маати-тя?

Ванджит была с ним уже почти год. Она пришла в его тайную школу так же, как и все остальные, благодаря ряду счастливых случайностей. Одна из его студенток — Амнит — разговорилась с ней и между ними обоими проскочила искра. Амнит представила Ванджит как кандидатку, готовую присоединиться к их работе. Маати принял ее, хотя и неохотно.

Девушка, несомненно, обладала блестящим умом. Но она была еще ребенком, когда в Удун ворвались гальты, и осталась единственной выжившей из всей семьи; память об этом убийстве время от времени касалась ее глаз. Она могла смеяться, говорить или петь, но носила шрамы как на теле, так и на душе. За те месяцы, которые он работал с ней, Маати понял, что так нервировало его при первых встречах с этой девушкой: из всех студенток она больше всего походила на него самого.

Он тоже потерял на войне семью — своего почти-сына Найита, свою любовницу Лиат, и человека, которого считал лучшим другом. Оту, императора Хайема. Оту, любимца богов, который если и падал, то только на ложе из розовых лепестков. Они не все умерли, но они были потеряны, для него.

— Маати-тя? — спросила Ванджит. — Я сказала что-то неправильное?

Маати мигнул и принял позу вопроса.

— Вы выглядите злым, — объяснила она.

— Ничего, — сказал Маати, перекладывая мелок в другую руку и стряхивая боль с пальцев. — Ничего, Ванджит-кя, просто мой ум куда-то уплыл. Входи, садись. Тебе ничего не надо делать, но ты можешь составить мне компанию, пока я готовлюсь.

Она села на скамью, подогнув под себя одну ногу. Он заметил, что дождь вымочил ее волосы и плащ, на сапожки налипла грязь. Она шла пешком по такой погоде. Маати заколебался, мелок наполовину вернулся к камню.

— Или, — сказал он медленно, — возможно я должен спросить, хорошо ли ты себя чувствуешь?

Она улыбнулась и приняла позу, отметающую все опасения.

— Просто плохой сон, — ответила она. — Вот и все.

— О ребенке, — сказал Маати.

— Я могла чувствовать его в себе, — тихо сказала она. — Я могла чувствовать, как бьется его сердце. И это очень странно. Я ненавижу сны о нем. Ночные кошмары, в которых я возвращаюсь на войну, заставляют меня кричать и просыпаться, но, по меньшей мере, я радуюсь, когда сон кончается. Но когда я вижу сон о ребенке, я счастлива. Я в покое. И потом…

Она показала на бездетный мир вокруг них:

— Самое худшее, что я хочу спать, видеть сон и никогда не просыпаться.

Сердце Маати зазвенело симпатией, словно кристальный бокал, который звенит при звуке большого колокола. Сколько раз ему снилось, что Найит жив? Что этот мир не сломан, или сломан, но не им?

— Мы приведем его в мир, — сказал Маати. — Надо верить. Каждую неделю мы подходим ближе и ближе. Как только мы построим достаточно надежную грамматику, все будет возможно.

— Мы действительно подошли близко? — спросила Ванджит. — Скажите честно, Маати-тя. Каждую неделю, которую мы потратили на это, я думаю, что мы на краю, и каждую неделю оказывается, что за краем есть еще что-то.

Он сунул мелок в рукав и сел рядом с девушкой. Она наклонилась вперед, и он подумал, что на ее лице не отчаяние и не стыд, а что-то связанное с обоими.

— Мы подходим все ближе, мы уже совсем близко, — сказал он. — Я знаю, ты не можешь этого видеть, но сейчас каждая из вас знает об андатах и пленении больше, чем я узнал после года учебы у дай-кво. Вы умные, самоотверженные и талантливые. И мы можем сделать эту работу, вместе. Я знаю, прозвучит ужасно, но когда Сиимат не сумела пленить и заплатила цену… я не говорю, что обрадовался. Я не могу этого сказать. Она была храброй женщиной и обладала блестящим умом. Мне не хватает ее. Но то, что она и все остальные умерли, означает, что мы очень близко.

Десять пленений, закончившихся неудачами, десять трупов. Его павшие солдаты, подумал Маати. Его девушки, которые пожертвовали собой. И вот Ванджит — мокрая, как крыса в канале, и печальная до мозга костей, — которой не терпится попытаться, не терпится рискнуть жизнью. Маати взял ее маленькую руку в свою. Девушка улыбнулась стене.

— Это произойдет, — сказал он.

— Я знаю, — тихим голосом сказала она. — Но очень трудно ждать, когда сон повторяется чуть ли не каждую ночь.

Маати какое-то время сидел с ней, их разделяли только стук дождя и пение птиц. Потом встал, выудил мелок из рукава и опять подошел к стене.

— Если хочешь, можешь зажечь огонь в очаге кабинета, — сказал Маати. — И мы сможем удивить остальных свежезаваренным чаем.

Не слишком надо, но даст девушке чем заняться. Он щурился на фигуру, которую нарисовал, пока линии не стали четко видны. Ах, да. Четыре категории бытия.

Дождь уже ослаб, когда появились остальные. Большая Кае проверила шторы на окнах, беспокоясь, что луч света может выдать их присутствие, а Ирит зажгла слабые мигающие фонари, похожие на воробьев. Малая Кае и Ашти Бег поправили стулья и скамьи, веселый голос женщины помоложе резко контрастировал с сухим голосом женщины постарше.

Запах древесного дыма и чай сделали их класс-склад более уютным. Ванджит налила чашки для каждой студентки, и они заняли свои места. Слабый свет затемнял камень, так что надписи мелом, казалось, висели в воздухе. Какое-то мгновение Маати медлил, вспоминая своих преподавателей, их лекции. Он добровольно стал одним из них.

— Мир, — начал Маати, — имеет две основные структуры. Есть физическая, — он шлепнул по камню рядом с собой, — и есть абстрактная. Два плюс два всегда четыре, независимо от того, говорим ли мы о крупинках песка или о скаковых верблюдах. Двенадцать можно было разбить на две группы по шесть или три по четыре задолго до того, как кто-то сформулировал этот факт. Абстрактная структура, вы понимаете?

Они наклонились к нему, как цветы к солнцу. Маати увидел голод в их лицах и развороте плеч.

— Теперь, — сказал Маати. — Требует ли физическое абстрактное? Давайте. Думайте! Может ли быть что-то физическое, не имеющее абстрактной структуры?

Последовало молчание.

— Вода? — спросила Малая Кае. — Если сложить вместе две капли воды с двумя каплями воды, получим одну большую каплю.

— Вы забегаете вперед, — сказал Маати. — Это называется доктрина о минимальном подобии. Вы еще не готовы изучать этот вопрос. Я имею в виду другое: есть ли что-нибудь физическое, что не может быть описано абстрактной структурой? Я ответил правильно на этот вопрос, когда мне еще не было десяти зим.

— Нет? — предположила Ирит.

— Сколько из вас думают, что она права? Займите твердую позицию, за или против. Вперед! Хорошо. Да, Ирит права, — сказал Маати и сплюнул на пол у своих ног. — Все физическое имеет абстрактную структуру, но не все абстрактное нуждается в физическом. Это и есть то, что мы здесь делаем. Это и есть та асимметрия, которая разрешает андату существовать.

На всех их лицах, повернутых к нему, было то же самое выражение. Голод, подумал он, или отчаяние. Или тоска, из которой на полпути выковали что-то более сильное. Это давало ему надежду.

После лекции Маати заставил их пробежаться по упражнениям в грамматике, а потом, когда встала луна, задымили фонари и вылезли крысы, которые шуршали и пищали из теней, он и студентки рассмотрели неудавшиеся пленения женщин, погибших до них. Медленно, но в них начало развиваться понимание того, что означает схватить андата, пленить мысль и перевести ее в другую форму. Дать ей свободу воли и человеческую форму. Всю оставшуюся жизнь сохранять пленение в своем сознании. Удерживать духа от возвращения в естественное состояние небытия — все равно, что держать камень над колодцем: поскользнись, и он исчезнет. Знание росло в них; Маати видел это по их позам и слышал по вопросам, которые они задавали. Он уже почти достиг конца программы на этот вечер, когда маленькая дверь на улицу опять распахнулась.

Внутрь влетела тяжело дышащая Эя. На ней был серый плащ, надетый поверх шелкового платья, украшенного всеми цветами заката. Остальные замолчали. Маати, стоявший перед стеной, покрытой белыми призрачными символами и графиками, принял позу, которая выражала тревогу и спрашивала о причине.

— Дядя Маати, — сказала она между вздохами, — пришли новости из Гальта. Мой отец.

Маати задвигался так, словно собирался принять несколько поз одновременно, но не принял ни одной. Эя мрачно посмотрела на него.

— На сегодня все, — сказал он. — Приходите завтра.

Он собирался дать им упражнения, загадки перевода, над которыми они могли бы поработать вне класса, но отказался от этой идеи и выпроводил их за дверь. Всех, кроме Эи, которая уселась на низкий стул в кабинете склада; ее лицо освещало движущееся пламя очага.

Быстрый посыльный привез письма. Против всех ожиданий, дурацкая миссия императора в Гальт принесла плоды. Данат женится на дочери одного из членов Верховного Совета. Условия договора включали перевозку тысячи гальтских женщин детородного возраста в города Хайема. Тысяча мужчин, подавших заявления, смогут бросить жизнь в Хайеме и переехать в Гальт. Первый обмен из многих, сказала Эя.

В нескольких городах начались протесты и волнения. Нантани и Ялакет, сильно пострадавшие во время войны, прислали петиции с осуждением договора. В предместьях гнев разгорелся ярче. Гальт по прежнему оставался врагом, и появились слухи о заговорах: дескать заговорщики собирались убить любого, кто осмелится поставить ногу на землю Хайема; разговоры и слухи, пьяная болтовня, не имевшая никаких оснований.

Многие утхайемцы уже собирали лучшие одежды и самые броские драгоценности, готовясь ехать на юг, в Сарайкет, чтобы приветствовать возвращающийся флот и увидеть гальтскую девушку, которая однажды сможет стать императрицей. Маати слушал все это, мрачнея с каждой секундой, пока его рот не начал болеть.

— Это ничего не меняет, — сказал он. — Ота может продавать нас врагам столько, сколько он хочет. На нашу работу это не влияет. Как только мы закончим работу над грамматикой, андаты вернутся в этот мир и…

— Это меняет все, — ответила Эя. — Данат женится на девушке из Гальта. Одни утхайемцы собираются выстроиться как моряки у дома утех и последовать его примеру, другие — сопротивляться и вновь начать войну, которую мы никогда не выиграем. А некоторые — хуже всего — собираются делать и то и другое. Возможно договор настолько разделит утхайем, что мы начнем сражаться друг с другом.

Маати снял чайник с огня и наполнил свою чашку. Чай оказался горьким, слишком горячим и ошпарил его язык. Он все равно его выпил. Эя глядела на него, ожидая ответа. Огонь танцевал на серых кусках угля.

— Женская грамматика будет никому не нужна, если мир пройдет мимо нас, — тихо сказала Эя. — Если нам потребуется еще пять лет для того, чтобы пленить андата, уже родится ребенок-полукровка, который впоследствии станет императором. И будет полным-полно полукровок в каждой обладающей властью семье, во всех городах. Неужели андат сможет это уничтожить? Неужели андат сможет уничтожить любовь, которые их отцы почувствуют к своим новым детям?

«Да, eсли это будет правильный андат», — подумал Маати, но не сказал. Он только уставился вниз, на чашку чая, ожидая, когда темные листья окрасят ее на всю глубину.

— Он переделывает мир без нас, — продолжала Эя. — Он приложил свою официальную печать к мысли, что, если женщина не может родить ребенка, она не имеет никакого значения. Он поступает неправильно: если рана плохо исцелена, дядя, вдвойне тяжелее вылечить ее по-настоящему.

Все, что она сказала, имело смысл. Чем позже появится андат, тем тяжелее ему будет исправить урон, который Маати причинил миру. И он не уверен, что все его усилия будет иметь смысл, если мир изменится до неузнаваемости прежде, чем работа будет завершена. Челюсти болели, и он сообразил, что сжал их.

— И что? — спросил Маати, принимая позу, которая превращала его слова в вызов. — Что ты хочешь от меня? Что я могу сделать такого, чего уже не делаю?

Эя откинулась назад, обхватив голову руками. Сделав так, она стала походить на Оту. Маати всегда нервничал, когда видел в ней черточку ее отца. Он знал, что она скажет, раньше, чем она заговорила. В конце концов, она с самого начала разговора подводила его к этому предмету. Они уже несколько месяцев спорили об этом.

— Дай мне попробовать пленить, — сказала Эя. — Ты видел мои наброски. Ты знаешь структуру. Если я смогу поймать Возвращение-к-Естественному-Равновесию…

Она дала словам затихнуть. Возвращение-к-Естественному-Равновесию, иначе называемая Исцеление.

— Я этого не знаю, — сказал Маати, наполовину стыдясь раздражительности, прорвавшейся в голос. — Я сказал только то, что не вижу в них изъяна. И я никогда не говорил, что его нет; только то, что я его не вижу. Кроме того, это может быть слишком близко к тому, что делали раньше. Я не хочу потерять тебя только потому, что какой-нибудь младший поэт Второй Империи уже пленил Сделать-Вещи-Правильными, Исправить-Сломанное или еще какую-нибудь идиотски-широкую концепцию вроде этих.

— Даже если они это и сделали, они не были обучены лечить. Я знаю такие детали работы тела, которые они не могли знать. Я могу привести состояние дел в такой положение, в котором оно должно быть. Я могу восстановить женщин, которых сломала Неплодная. Если бы мы могли только…

— Ты слишком важна.

Эя какое-то время молчала. Потом заговорила опять, тяжелым и горьким голосом:

— Ты понимаешь, что только сказал? Что другие не важны?

— Не «не важны», — сказал Маати. — Они все важны. Но не незаменимы. Подожди, Эя-кя. Наберись терпения. Как только у нас будет грамматика, которая, как мы будем уверены, работает, я не стану останавливать тебя. Но пусть первой будет кто-нибудь другая.

— Нет времени, — сказала Эя. — У нас всего несколько месяцев перед тем, как договор по-настоящему заработает. Может быть год.

— Тогда мы найдем способ двигаться быстрее, — сказал Маати.

Однако вопрос, как, преследовал его весь остаток ночи. Он лежал на раскладушке, ночная свеча почти разборчиво шипела и бросала призрачный свет на каменный потолок. Женщины, его студентки, вернулись в те помещения, которые Эя втайне снимала для них. Сама Эя вернулась в императорские дворцы, большие здания, предназначенные для Оты, а Маати лежал в почти полной темноте под складом. Сон ускользнул, и его сознание грызли проклятые вопросы о времени.

Ему уже пятьдесят девять. Отец был моложе, когда умер. В то время Маати был начинающим поэтом в селении дай-кво и не видел отца лет десять. Новость обожгла меньше, чем он мог предположить, не как свежая потеря, а, скорее, как напоминание о человеке, который уже страдал. Он умер от замедления крови, говорилось в письме, и Маати никогда не стремился узнать больше. Позже он обратил внимание, что спрашивает себя — сделал ли отец все, что хотел, гордился ли он тем, что его сын стал поэтом, сожалел ли о чем-то во время последней болезни.

Свеча почти догорела, когда Маати сдался и перестал надеяться заснуть. Снаружи певчие птицы уже приветствовали невидимый рассвет, но Маати им не радовался. Он зажег новую свечу, сел на гладкие каменные ступени и открыл маленький деревянный ящик, в котором лежало два действительно незаменимых предмета. Первый — портрет его сына, Найита Чокави, который он нарисовал по памяти. Маати, хотя и недолго, помогал растить мальчика, которого Ота — тот самый Ота, которому никакие правила были не писаны — привел в мир в Сарайкете и забрал из него в Мати. Второй — книга в черном кожаном переплете.

Маати открыл первую страницу и прищурился, стараясь ясно рассмотреть буквы. И не мог не вспомнить другую книгу — в коричневом, — которую ему подарили Хешай-кво и Бессемянный. Почерк Хешая был лучше, чем его, и он глубже чувствовал язык.

Подготовка к возвращению Оты в города Хайема заняла несколько недель. И если, выходя из Сарайкета, корабли выглядели как флот вторжения, то обратно возвращался город на воде. Море бороздили дюжины гальтских кораблей с высокими мачтами, на которые были натянуты красные, синие и золотые паруса. Каждая знатная гальтская семья стремилась послать судно большего размера, чем другие. Корабли утхайемцев — лакированные, изящные и низкие — казались маленькими и неуклюжими по сравнению со своими новейшими океанскими кузинами. Над ними кружились птицы, в замешательстве крича, словно удивляясь, что часть побережья отправилась в иностранные земли. Деревья и холмы бывших врагов Оты исчезли за ними. В первую ночь море, наполненное светом факелов и фонарей, казалось таким же звездным, как и небо.

Одним из маленьких даров богов Оте была любовь к путешествию на корабле. Качающаяся палуба под ногами, сильный запах океана, крики чаек — он словно вернулся туда, где когда-то жил. Он стоял на носу огромного гальтского корабля, данного ему Верховным Советом для путешествия домой, и глядел на поднимающееся солнце.

В молодости он провел много лет на восточных островах. Он был посредственным рыбаком, уже лучшим помощником акушерки и вполне хорошим моряком. Он был близок к женитьбе на островитянке и все еще носил на груди половину свадебной татуировки. За долгие годы чернила выцвели и расплылись, словно он был пергаментом, опущенным в воду. Он помнил те дни, помнил волны, бьющиеся о деревянный корпус, насыщенный солью воздух и утренний свет, золотой и розовый, танцующий по воде.

Так поздно утром он бы уже закинул сети, а пальцы окоченели бы от холода. Он бы уже съел традиционный завтрак из рыбной пасты и орехов из глиняного кувшина. Те мужчины, которых он знал тогда, сделали все это сегодня, те, кто остались живы. В другой жизни, в другом мире, он тоже мог бы заниматься этим.

Он прожил так много жизней: полуголодным уличным мальчишкой; хорошеньким вором; рабочим на набережной; рыбаком; помощником повитухи; посыльным; хаем; мужем; отцом; военным предводителем; императором. Глядя на них, расставленных по порядку, другой человек мог бы подумать, что его жизнь — бесконечная, поднимающаяся вверх спираль. Но он этого не чувствовал, просто все время делал то, что был должен. Один поступок вел за собой другой. Человек без особого честолюбия оказался над миром, и, точно так же, мир оказался над ним. И вот, вопреки всем вероятностям, он стоит здесь, одетый в самое богатое платье; его личная каюта больше, чем некоторые из лодок, на которых он работал, и он с любовью думает о рыбной пасте и орехах.

Погруженный в раздумья, он услышал, как грохочущий голос выкрикивает гальтские слова из маленького кораблика раньше, чем понял, кто приближается. Вахтенный его корабля ответил, потом спустил стул для сухопутных. Ота рассеянно глядел, как человек в цветах дома Дасин поднялся на раскачивающемся стуле и сошел на палубу. Тут же вокруг новоприбывшего образовалась толпа из клерков Оты и слуг. Ота сунул руки в рукава и отправился туда же.

Мальчик был слугой какого-то ранга — Ота не потрудился запомнить сложную гальтскую систему градаций. Волосы цвета песка на пляже, зеленоватый оттенок на лице. Увидя Оты, слуга принял позу смиренного почтения, не слишком удачно.

— Высочайший, — сказал он, сильно коверкая слова. — Советник Дасин передает вам привет. Он и его жена приглашают вас на ужин и концерт, на борту «Мстителя», завтра вечером.

Мальчик сглотнул и посмотрел вниз. Планировалась, несомненно, более длинная и гладкая речь, но тошнота заставила быть кратким. Ота посмотрел на Госпожу вестей, моложавую женщину с узким лицом и точным умом, который хорошо служил ей в любой сделке. Она приняла позу, которая отвергала мнение Оты, давала разрешение и предлагала извиниться, и все одновременно. Слуга Дасина не мог понять и трети ее значений. Ота посмотрел на сверкающую воду. Угол падения солнечных лучей изменился, свет тоже изменился и изменил цвет океана, который нес их. Ота разрешил себе слегка вздохнуть.

Даже здесь от этого не сбежать. Этикет и дворцовая политика, партии и личные аудиенции, услуги, запрошенные и полученные. Этому нет конца, потому что, конечно, он не может перестать. Не больше, чем фермер может перестать возделывать поля, рыбак — перестать забрасывать сети, а торговец — закрыть склады и ларьки и проводить долгие дни, напевая в чайных или моясь в банях.

— С удовольствием, — сказал он. — Передай, пожалуйста, мою благодарность Фарреру-тя и его семье.

Мальчик поклоном поблагодарил его, а не принял формальную позу, потом, покраснев, все-таки принял позу благодарности и отступил к стулу для сухопутных. Со скрипом и треском дерева и кожи, стол поднялся, закачался над водой и спустился. Ота наблюдал, как мальчик исчез за поручнями, но не стал смотреть, как тот, целый и невредимый, очутился в лодке. Приглашение напомнило ему обо всем, что его ждало в каюте под палубой. Ота глубоко вздохнул, почувствовал соль в легких и солнечный свет на лице и спустился к бесконечным делам империи.

Из Ялакета пришли письма с описанием заговора трех знатных семей утхайема, все еще озлобленных войной; они собирались объявить о независимости города и выбрать хая Ялакета, лишь бы не признавать гальтскую императрицу. Чабури-Тан опять подвергся нападению пиратов. Хотя захватчиков удалось отогнать, стало ясно, но наемники из Западных земель, нанятые для защиты города, договорились с бандитами; экономика города на грани коллапса.

Из дворцов Утани пришли несколько приятных новостей. Данат писал, что на фермах вокруг Патая, Утани и Лаши собрали хороший урожай, чума крупного рогатого скота, которой они боялись, так и не появилась, и, по меньшей мере, в следующем году эти три города не будут голодать.

Ота читал, пока слуги не принесли дневную еду, а потом еще две с половиной ладони. После этого поспал в откидной койке, намасленные цепи, негромко шипя, двигались вместе с раскачивающимся кораблем. Он проснулся, когда слабый вечерний свет проник в окно каюты, а приглушенный грохот ног над ним объявил о смене вахты так же ясно, как барабан и флейта. Он какое-то мгновение лежал, голова стала приятно пустой после отдыха, потом перекинул ноги через край койки, спустился на пол и составил два из семи писем, которые придут намного раньше, чем этот массивный торжественный флот.

Лучи полуденного солнца залили пышную сочную зелень; комары и мухи наполнили воздух. Река — не сам Киит, но один из его притоков — прокладывала себе дорогу на юг, как змея. Маати привязал своего мула под широкими листьями катальпы и уселся на подходящий валун. Вытащив из рукава мешочек с изюмом и семечками, он оглядел летний пейзаж. Дикие деревья, грубая дорога для повозок, по которой он приехал из маленького фермерского городка на северо-западе, обработанные поля на юге.

Несколько маленьких ферм образовывали непрочное содружество, выращивая коз, просо и, около воды, рис. Страна между городами была усеяна подобными маленькими общинами: сельские корни, питавшие большие процветающие города Хайема. Жители говорили на грубом наречии, казавшемся изнеженному и гнилому двору таким же чужим, как иностранный язык. Люди могли родиться, вырасти, полюбить, жениться и умереть, никогда не отходя больше, чем на день ходьбы от дома; родильная кровать и могильный памятник отстояли друг от друга не больше, чем на бросок камня.

И одно из этих полей с сочной зеленой травой вспахивал один из двух людей в мире, знавших, как пленить андата. Маати набрал полный рот изюминок и стал медленно жевать, думая.

Бросить склад за Утани оказалось тяжелее, чем он ожидал. Больше десяти лет у него не было дома, он бродил из одного города в другой, живя в тенях. Еще одно путешествие на юг, в летние города, значило, казалось, меньше, чем несколько потерянных недель и, конечно, сама задача. Но как-то за эти годы, начиная с нашествия гальтов, Маати привык путешествовать с попутчиками, и, пока его старый вьючный мул медленно шел по тропинкам и дорогам предместий, он чувствовал их отсутствие.

За те годы, что он бродил по нему, мир изменился. Без собеседников сознание Маати было вынуждено говорить с самим собой, и природа увиденных изменений оказалась более тревожной, чем, как он думал, она должна была быть.

Многое было так, как он и ожидал. Предместья и деревни стали спокойнее, их тишину не нарушали смех и игры детей. Люди стали старше и мрачнее. Улицы казались слишком большими, как одежда когда-то здорового человека, который похудел от болезни или старости. Шрамы войны почти стерлись, но не исчезли — сгоревшие города наполовину обжили лисы и молодые деревья, блестящая зеленая полоса протянулась от Утани до разрушенного Нантани на южном побережье, там, где когда-то прошла армия.

Недоверие к иностранцам глубоко проникло в тело народа. Он слышал истории о западных женщинах, приезжавших в предместья, чтобы выйти замуж; они думали, что их матки обеспечат им здесь бо́льшую ценность, чем в родных землях. Вместо этого к ним относились как к захватчикам, хотя и безоружным, и выпроваживали угрозами или камнями. Мужчины, безрассудно женившиеся на девушках других народов, платили цену сравнимую с той, которую заплатили не сумевшие пленить поэты. Отломанные суставы, брошенные в ночные горшки, свернутые шеи, тела, утонувшие в ручьях глубиной не больше наперстка.

И, тем не менее, эти истории могли быть только историями. Чем больше Маати путешествовал, тем менее уверенным становился.

По дороге он дважды встретил огромные рыгающие паровые фургоны. Ими управляли местные мужчины, на сами машины были из Гальта, остатки войны. Однажды он увидел столбы дыма и пара поднимавшиеся прямо от реки — плоская баржа, низко сидящая в воде, плыла, увлекаемая той же самой пыхтящей тусклой луковицей, что и фургоны. Даже поля перед ним обрабатывали по методу, который он не видел до нашествия гальтов. Возможно предательство Оты окрасило все восприятие Маати, но ему казалось, что гальты опять вторглись, только на этот раз медленно — они зарылись под землю и маленькими коварными способами изменяют все, чего касаются.

Что-то пощекотало ему руку. Маати вытащил клеща и раздавил его ногтями. Он зря тратит время. Ноги болели от ходьбы, платье прилипало к спине и ногам, но чем быстрее состоится встреча, тем быстрее он поймет, где находится. Он высыпал в ладонь последние семечки, съел их, убрал мешочек в рукав и отвязал мула.

Семь лет назад он и Семай расстались в последний раз на постоялом дворе в трех днях ходьбы на северо-запад от этих ферм, реки и затененного катальпой холма. Не самое дружеское расставание, но они согласились оставлять письма об их местонахождении в этом доме, на случай, если одному потребуется найти другого.

Маати легко нашел место. За прошедшие годы кухня сгорела, а во дворе выросло два огромных дерева. Мальчик, который ухаживал за лошадьми, стал мужчиной. Кирпичи, бывшие желтыми и коричневыми, покрасили в белое и голубое. И в ящике, за который они заплатили хозяину постоялого двора, лежало письмо, зашитое и запечатанное, с зашифрованными указаниями, которые вели к ферме Семая, которой тот владел под новым вымышленным именем. Жадит Нойгу.

Жадит Нойгу и его жена Сиан.

Маати опять вынул письмо и прочитал дешифрованный текст, который он вписал между строчками, написанными четким и ясным почерком Семая. Вперед по дороге, мимо развалин старой мельницы, потом на первом перекрестке повернуть восток и пол-ладони идти к грязному дому фермера с соломенной крышей, перед которым стоит кирпичная цистерна. Он цокнул мулу и пошел.

Он оказался на месте в полдень, в самую жару; даже тень под деревьями изнемогала от зноя. Маати помог себе кружкой воды из цистерны и дал другую мулу. Никто не вышел приветствовать его, но шторы на окнах были недавно покрашены, а дорога, ведущая вокруг дома, — хорошо ухожена. Очевидно, что ферма не пустовала. Маати обошел дом и подошел к нему сзади.

Маленькое стадо коз замычало на него из загона, волнующие умные глаза рассматривали его с такой же маленькой радостью, с какой он смотрел на них. Из высокого узкого здания, стоявшего в стороне от дома и загона, раздался тихий свист. Скотобойня.

Он вошел в дверь, закрывая собой свет. Воздух был насыщен дымом, призванным отгонять мух. Тело принесенной в жертву козы свисало с крюка, ведро с кровью и внутренностями стояло у ног мясника. Мясник повернулся и оказался женщиной. Вымазанные красным руки, кожаный фартук промок от крови. В ее руке сверкал кривой нож.

Маати и Семай расстались не только из-за нее, но и ее одной было бы достаточно. Идаан Мати, изгнанная сестра императора. Будучи не старше Ванджит, Идаан разработала кровожадный план убийства всей своей семьи, пытаясь завоевать Мати для себя и мужа. Оту едва не казнили за ее преступления, она соблазнила Семая и использовала его, а сам Маати все еще носил на животе глубокий шрам, оставленный посланным ею ассасином, пытавшимся зарезать его. Ота, по непонятным для Маати причинам, пощадил убийцу. Семай — вообще непонятно почему — нашел ее, разделил с ней ссылку и они стали любовниками. Но Маати все еще видел в ней ту, кем она была.

С возрастом она располнела. Волосы, связанные сзади в яростный узел, были скорее пепельными, чем черными. Длинное северное лицо сначала излучало любопытство, потом удивление и, меньше, чем через удар сердца, что-то вроде презрения.

— Значит ты хочешь увидеть его, — сказала ссыльная сестра Оты, которая когда-то послала ассасина, чтобы убить Маати. Которая обвинила Оту в убийстве, совершенном ею самой и ее честолюбивым мужем.

Он воткнула покрытый запекшейся кровью нож в бок мертвого животного, заставив труп раскачиваться, и пошла вперед.

— Иди за мной, — сказала она.

— Скажи мне, где я могу его найти, — запротестовал Маати. — Я вполне могу…

— Собаки тебя не знают, — возразила Идаан. — Иди за мной.

Как только Маати увидел собак — пять животных с широкими челюстями, ростом с пони, лениво валявшихся в грязи позади дома, — он обрадовался, что она провожает его. Она, решительно шагая, провела его мимо дома, мимо низкого амбара, в котором жаловались и прыгали цыплята, прямо в широкое поле с низкой травой; черная земля была на полдюйма покрыта водой. На дальней стороне поля стояла тонкая фигура, одетая в полотняные рабочие штаны; голову прикрывала тряпка цвета старой крови. К тому времени, когда лицо мужчины перестало быть рыжевато-коричневым пятном, они уже подошли совсем близко. Блестящие мальчишечьи глаза, серьезный рот. Солнце выдубило его кожу, в уголках глаз появились морщинки. Он улыбнулся и принял позу приветствия, с которой один мастер их загадочной профессии встречает другого. Идаан фыркнула, повернулась и пошла на скотобойню, оставив их одних.

— Засушливый год, — сказал Семай. — Ты можешь этого не знать, но этот год — засушливый. Боюсь, последние два урожая сгнили в поле. Этот еще жив, потому что я захожу сюда раз в две недели и открываю ворота оросительных канав.

— Мне нужна твоя помощь, Семай-тя, — сказал Маати.

Мужчина кивнул, прищурился, взглянул за поле, словно судя о том, что Маати не мог видеть, и вздохнул.

— Конечно нужна, — сказал Семай. — Тогда пошли. Со мной.

Не самые большие поля, которые видел Маати, но они напомнили ему о садах, в которых он работал ребенком, когда учился в школе. Темная земля питаемых рекой низменностей не походила на сухую бледную почву плоскогорий за Патаем, но запах мокрой земли, жужжание мелких насекомых, тепло высокого солнца и слабый холод, поднимавшийся от воды, все это приводило на ум мгновения детства. И не все эти воспоминания были неприятны. На секунду он представил себе, как сбрасывает сандалии и шлепает по грязи голыми ногами.

Пока они шли, он рассказал Семаю о том, что делал за годы до их нынешней встречи. Идею женской грамматики они уже обсуждали, так что требовалось только напомнить о ней. Он обрисовал достигнутый прогресс и поделился успехами, которые завели проект достаточно далеко и позволили начать экспериментальное пленение. Они остановились под широкой листвой катальпы, и Семай делился с ним сушеными вишнями и плотным медовым хлебом, пока Маати рассказывал о потерях.

Он не стал упоминать Эю или школу. Еще не время. Пока не узнает получше мнение своего старого товарища.

Семай слушал, изредка кивая. Он задал несколько вопросов, по сути дела и хорошо обдуманных. Маати почувствовал, что окунулся в привычную научную беседу. Когда, три ладони спустя, Семай встал и отправился обратно к речным воротам, все было почти так, словно всех этих лет не было. Они оба были единственными людьми в море, знавшими об андате и дай-кво. Они оба страдали во время длинных и болезненных военных ночей, работая над пленением, которое могло бы их спасти. Они оба прожили длинную и горькую зиму после их неудачи в пещерах к северу от Мати. Все это делало их если не друзьями, то близкими знакомыми. Маати обнаружил, что рассказывает о плане по пленению Возвращения-к-Естественному-Равновесию, когда Семай повернул грубый железный механизм, замедливший поток воды.

— Это не сработает, — проворчал Семай. — Неправильная логика.

— Ничего не знаю об этом, — сказал Маати. — Девушка обучена лечить. Она говорит, что для исцеления тела надо помочь ему вернуться в свое естественное состояние, к которому оно стремится в любом случае. Таким образом, тело само помогает процессу и…

— Но логика, Маати-кво, — сказал Семай, рефлекторно используя почтительное обращение. — Это же парадокс. Естественное состояние андата не существует, а она хочет пленить что-то, чья сущность — возвращение в естественное состояние? Та же самая проблема, как и со Свободой-от-Рабства. Ей надо обратить идею.

— Что ты имеешь в виду?

Речные ворота со скрипом закрылись. Поток стал тонким, потом прекратился. Семай присел на корточки, уперся локтями в колени и указал подбородком на воду.

— Нисходящая Влага не только могла заставить влагу нисходить. Она могла и заставить ее не падать. Она умела прекратить свое влияние, верно? Она могла заставить дождь идти, а могла и оставить его в небе. Она могла остановить реку с такой же легкостью, как могла заставить ее течь быстрее. Твоя девушка-целитель не сможет пленить Возвращение-к-Равновесию или как там она планирует назвать ее. Но если она пленит что-то вроде Ранящего или Травмирующего- Недугом, она сможет убрать болезнь из любого. Андат будет отрицать противоположность и достигнет такого же эффекта; кроме того его будет не так трудно удержать.

Маати подумал и кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Вот почему ты мне нужен.

Семай с улыбкой посмотрел на волнуемое ветром зеленое поле, взглянул на дом и посмотрел вниз.

— Ты останешься на ночь? — спросил он.

Маати ответил позой, что принимает предложение. И сохранил осанку и выражение лица, хотя внутри все сжалось от мысли, что придется спать под одной крышей с Идаан. Да, было легкомысленно надеяться, что Семай бросит налаженную жизнь и опять уйдет с ним. И, тем не менее, Маати надеялся…

Внутри толстых каменных стен фермерского дома воздух был холоднее, пахло собаками и старыми приправами. Полдень медленно таял, солнце задержалось на верхушках западных деревьев, слабеющие глаза Маати смягчали его яркие золотые лучи. Пел хор цикад. Маати сел на низкое каменное крыльцо, видя все и ничего.

Он знал, что Идаан и Семай были любовниками еще тогда, когда Идаан была замужем за другим человеком и разрабатывала план убийства всей своей семьи. Семай предал ее, и это сыграло ключевую роль в ее падении и возвышении Оты, который стал хаем Мати и, впоследствии, императором. Семай, по-своему, изменил мир, когда решил выдать преступления любовницы.

Маати считал этого человека сумасшедшим, поскольку тот все еще питал чувства к этой женщине; она был убийцей и предала свой город и семью. И вдвое сумасшедшим, потому что нашел ее после того, как андаты исчезли из этого мира и поэты впали в немилость. Маати ожидал, что она убьет Семая при первой возможности.

Тем не менее.

Маати, еще юношей, забрал себе любимую женщину друга, и Ота простил его. В благодарность — или из-за чего-то похожего — Маати доказал, что Ота не виновен в убийствах и помог разоблачить преступления Идаан. Бессемянный, первый андат, которого знал Маати, предал как поэта Хешая, так и тот гальтский торговый дом, который стоял за жестокой схемой андата. И женщину — как там ее звали? — чье дитя убил. Бессемянный предал всех, но только у Маати просил прощения.

Солнце задержалось в ветках западных деревьев, накопившаяся тяжесть десятилетий давила на плечи. Мертвый ребенок, война, предательство, потери. И здесь, на этой маленькой безымянной ферме, в днях пути от любого более-менее большого предместья, два бывших любовника, когда-то бывших врагами, опять стали любовниками. Это делало Маати злым, а злость — печальным.

Когда появились первые звезды, бледные призрачные огоньки в глубокой предзакатной синеве, из дома вышла Идаан. Без своих кожаных вещей она уже не выглядела персонажем рассказов о чудовищах. Женщина, обыкновенная женщина. Стареющая женщина. И только когда их взгляды встретились, по его спине прошла дрожь. Он уже видел эти глаза на более молодом лице, темнота в них уменьшилась, но не исчезла

— Еда готова, — сказала она.

Стол оказался скудным и менее грубым, чем ожидал Маати. Три тарелки, каждая с рисом и полосками поджаренного мяса. Семай налил в чашки немного рисового вина из костяного графина. Маати решил, что, судя по достатку Семая, это была расточительность. Маати принял позу, которая благодарила хозяина и просила разрешения поучаствовать в расходах на стол. Семай позой ответил, что принимает, но двигался как-то медленно. Маати не мог сказать, от усталости или намеренно. Идаан не говорила ни слова и не принимала никаких поз; на ее лице сохранялось непроницаемое выражение.

— Я тут подумал, — сказал Семай. — О твоем плане. И у меня появились несколько вопросов.

— Любые, — сказал Маати.

— Входит ли в твой план исправление того, что Неплодная сделала с гальтами?

Маати взял с тарелки полоску мяса, которая оказалась приятно сочной и хорошо просоленной. Он стал медленно жевать ее, давая себе время подумать, но само его колебание стало достаточным ответом.

— Не думаю, что присоединюсь к тебе, — сказал Семай. — В этом сражении я… я потерял вкус к сражениям.

Маати нахмурился, словно от боли.

— Подумай еще раз, — сказал он, но Семай только покачал головой.

— Я уже и так отдал миру большую часть своей жизни, — сказал он. — И хочу сохранить для себя остаток своих дней. Никакие битвы, города, народы или миры больше не будут зависеть от того, что я сделал или не сделал. Хватит того, что у меня есть здесь.

Маати вытер пальцы о рукав и принял позу сомнения, граничащего с обвинением. Глаза Семая сузились.

— Хватит для кого? — спросил Маати. — Для вас двоих? Этого было вполне достаточно раньше, до того, как над вашими головами прошло много лет. И даже слишком много. Сколько часов вы работаешь в день? Выращивая собственную еду, ухаживая за урожаем, готовя, стирая и собирая валежник для огня? Остается ли у вас время подумать? Отдохнуть?

— Да, не так легко, как жить при дворе, — сказал Семай. Его улыбка не изменилась, хотя сейчас освещала усталое лицо. — Бывают ночи, когда было бы неплохо оставить стирку служанке.

— Дальше будет еще тяжелее, — сказал Маати. — Вы стареете. Оба. Работа останется такой же трудной, и вы будете уставать быстрее. И когда кто-нибудь из вас заболеет, восстановление будет медленным. Что будет, если кто-то из вас растянет мышцу, сломает старую кость или схватит лихорадку? Никакие дети не будут о вас заботиться. Следующая ферма? И тамошние дети не будут о вас заботиться. И со следующей. И со следующей.

— Он прав, любимый, — сказала Идаан. Маати мигнул. Идаан была последним человеком в мире, от которого он ожидал поддержку.

— Я все это знаю, — возразил Семай. — И это не означает, что я должен опять становиться поэтом.

— А что еще ты будешь делать? — спросил Маати. — Продашь ферму? И кто ее купит? Займешься чем-то новым? Кто обучит тебя? Тебя научили пленять андата. Твой ум пригоден для этой работы. А эти девушки… ты должен посмотреть на них. Целеустремленность, энергия, напор. Если это можно сделать, они это сделают. Мы можем перестроить мир.

— Однажды мы уже это сделали, — сказал Семай. — И получилось не слишком хорошо.

— У нас не было времени. Гальты стояли у дверей. Мы сделали то, что смогли сделать. И сейчас можем исправить наши ошибки.

— Мой брат знает об этом? — спросила Идаан.

— Он отказал мне, — мрачно ответил Маати.

— Именно поэтому ты ненавидишь его?

Казалось, воздух вокруг стола сжался. Маати посмотрел на женщину. Та встретила его взгляд с ледяным спокойствием.

— Он продал нас, — сказал Маати. — Он отвернулся от поколения женщин, к травме которых привели как его ошибка, так и наша.

— И именно поэтому ты ненавидишь его? — опять спросила Идаан. — Ты не можешь мне сказать, что нет, Маати-тя. Я очень много знаю о ненависти.

«Он дал моему сыну умереть, чтобы спасти своего», — подумал Маати, но не сказал вслух. На это утверждение можно было найти тысячу возражений: Ота не был там, когда Найит умер; Данат не виноват в том, что его защитник не сумел защитить Найита от солдат; Найит вообще не его сын. Маати знал их всех, и ни одно из них не имело значения. Найит умер, Маати сослали в глушь, а Ота поднялся, словно звезда в небо.

— То, что я чувствую к твоему брату, не изменяет то, что нужно сделать, — сказал Маати, — и не отменяет помощь, которая мне нужна, чтобы это сделать.

— Кто поддерживает тебя? — спросила Идаан.

Маати почувствовал вспышку удивления и даже страха. Образ Эи мелькнул в голове и был изгнан.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— Кто-то дает тебе деньги на еду, — ответила она. — Кто-то прячет тебя и твоих учениц. Если только появится слух, что тебя нашли, полмира пошлет воинов перерезать тебе горло из страха, что ты сделаешь именно то, чем занимаешься сейчас. А вторая половина с удовольствием забьет тебя ногами до смерти, из мелочного мщения. Если не Ота защищает тебя, то кто? Один из семьи высших утхайемцев? Торговый дом? Кто?

— У меня очень сильная поддержка, — сказал Маати. — Но это все, что я тебе об этом скажу.

— Каждая опасность, которая угрожает тебе, будет угрожать и моему мужу, — сказала Идаан. — Если ты хочешь, чтобы он принял на себя риск, ты должен сказать ему, какую защиту ты можешь предложить.

— Я слышу все, что говорят во дворцах, каждый раз, когда мне это нужно. Поверь мне, Ота не в состоянии сделать мне хоть что-нибудь, потому что меня немедленно предупредят.

— Ты должен рассказать нам больше, — сказала Идаан.

— Не должен, — резко сказал Семай. — Он не должен обещать мне защиту, потому что я не собираюсь браться за эту работу. Я исчерпался, моя любимая. Закончился. Я хочу прожить оставшиеся годы с тобой и спокойно умереть. И буду этим весьма доволен.

— Мир нуждается в тебе, — сказал Маати.

— Нет, не нуждается, — возразил Семай. — Ты прошел длинный путь, Маати-кво, но я разочаровал тебя. Мне очень жаль, но это и есть мой ответ. Я был поэтом, раньше, но не сейчас. Я могу подумать заново, пока мы оба дышим, но мы придем в то же самое место.

— Мы не можем оставаться здесь, — мягко сказала Идаан. — Я тоже люблю ферму. Это место, эти годы… мы были счастливы, нам повезло, что они у нас были. Но Маати-тя прав. Этот год, и, возможно, еще пять-десять следующих, мы продержимся. Но, постепенно, работа доконает нас. Мы не становимся моложе и не сможем нанять руки, которые помогли бы нам. Их просто нет.

— Тогда мы уедем, — сказал Семай. — Займемся чем-нибудь другим, но только не этим.

— Почему? — спросил Маати.

— Потому что я не хочу убивать людей, — сказал Семай. — Ни девушек, которые так рвутся попробовать пленить, ни иностранцев, которые попытаются остановить нас, ни любую армию, которая придет для следующей войны среди осени.

— Такого не должно произойти, — сказал Маати.

— Нет, так и произойдет, — возразил Семай. — Мы владели силой богов, мир позавидовал нам и обратился против нас, и он всегда будет так делать. Не могу сказать, что я так уж много думал о нашем нынешнем положении, но я хорошо помню, что привело нас сюда, и не понимаю, почему мир будет другим или лучше, чем тот, который мы имели, если поэтами будут женщины, а не мужчины.

— Может быть и нет, — согласился Маати, — Но лучше чем тот, который мы имеем сейчас. Если ты не поможешь мне, я сделаю все без тебя, но я думал о тебе лучше, Семай. Я думал, что у тебя есть позвоночник.

— Рис остывает, — сказала Идаан. В ее голосе прозвучала обузданная ярость. — Возможно стоит съесть его раньше, чем он станет холодным и невкусным.

Они закончили еду, чередуя искусственно вежливые разговоры и напряженное молчание. Потом Семай забрал тарелки, чтобы помыть их, и не вернулся. Идаан отвела Маати в маленькую комнатку около задней стены дома, где уже горела ночная свеча и лежал соломенный матрас. Маати плохо спал и проснулся расстроенным. Он уехал в утренней темноте, не поговорив ни с кем из хозяев, с одним от разочарования, а с другим — хотя он бы никогда не признался в этом — от страха.

Нантани был ближайшим портом к землям гальтов, но шрамы войны в нем были слишком свежими и слишком глубокими. Так что, по заговору богов, Ота вернулся в город своего детства: Сарайкет.

Самые быстрые корабли прибыли за несколько дней до остального флота. Они остановились на пол-ладони пути от набережной, и сейчас перед Отой простирался весь город. Он мог видеть мачты кораблей у самого дальнего конца набережной, вставших на якорь так, чтобы дать побольше места приходящим судам. Блестящее полотно свисало из каждого окна, которое видел Ота, начиная от самого близкого к воде кабинета смотрителя пристани и до башен дворцов, стоявших на северных холмах; там энергичные цвета посерели от сырости.

Толпы наполнили доки, и он слышал рев голосов и обрывки боя барабана и мелодий флейты, приносимые бризом. Воздух пах по-другому — гнилью и зеленью — и казался неожиданно знакомым.

Император Хайема находился вдали от городов восемь месяцев, почти девять, и его возвращение в сопровождении высших семейств гальтов было невиданным в истории событием, которое никогда не повторится. Этот день все мужчины и женщины на набережной — или смотрящие из окон домов — будут помнить до тех пор, пока их не коснутся длинные пальцы смерти. День, когда новая императрица, гальтская императрица, в первый раз приехала в Хайем.

В книгах, сгоревших до тла примерно тогда, когда родилась новая императрица, Ота читал истории о том, что жизнь императора отражает состояние империи. Император с большим количеством детей правит богатой плодородной страной; отсутствие наследника говорит о плохих урожаях и тощем скоте. Император, который упивается в доску, правит страной вольнодумцев, ученый и святоша — мрачной страной мудрецов. Тогда он наполовину верил в эти истории. Сейчас — вообще не верил в них.

— Ты, наверно, подумал, что следовало сделать надбавку ко времени нашего прибытия, — сказал мужской сварливый голос за его спиной. Он повернулся и посмотрел на Баласара Джайса, одетого в официальную парчовую одежду и блестевшего от пота. Ота принял позу беспомощности перед волей богов.

— Ветер дует так, как хочет ветер, — сказал он. — Мы будем на суше с наступлением темноты.

— Мы-то будем, — возразил Баласар. — Но остальные будут швартоваться и разгружаться всю ночь.

И это было правдой. На следующий день население Сарайкета, скорее всего, возрастет процентов на десять, гальты наполнят гостевые кварталы и постоялые дома и займут половину кроватей в веселом районе. Во второй раз на жизни Оты, бледнокожие и круглоглазые соседи появились в его городе. Только на этот раз без запачканных кровью обнаженных мечей.

— Они пошлют за ними галеры-буксиры, — сказал Ота. — Все будет в порядке.

Галеры, с их вспыхивающими рядами белых весел и декоративными железными поручнями, добрались до большого корабля только после полудня. С громкими криками — протестами, смехом, приказами и контрприказами — к палубе корабля подсоединили толстые тросы из конопли. Паруса спустили и, под звон тревожного колокола, судно Оты потащили прямо против ветра; начался последний, самый короткий участок пути домой.

По такому случаю воздвигли приветственную платформу. Широкие балки были белыми, как снег, церемониальные стражи ждали у носилок, пока другие, менее церемонные, сдерживали напор толпы. Корабли Баласара и шести высших гальтских высших советников поплыли за кораблем Оты, чтобы высадиться на берег вместе с ним. «Мститель» с Аной и ее родителями должен был быть следующим, а рев соревнующихся между собой мастеров этикета с других пяти судов мог бы заглушить океан. Ота более чем хотел оставить сражение за позицию и статус на усмотрение смотрителя пристани.

Толпа дружно взревела, когда корабль причалил, а потом опять, когда Ота пошел по трапу, перекинутому через щель между палубой и землей. Слуги — в пристойном числе и порядке — шли перед ним; так Ота сошел на землю. Шум стал чем-то материальным, ветром, сделанным из звука. Церемониальные стражи приняли позу подчинения, Ота соорудил ритуальный ответ. Ближайший к нему страж улыбнулся, это был Синдзя.

— Ты сбрил бакенбарды, — заметил Ота.

— И стал выглядеть, как выдра, — согласился Синдзя. Выражение его лица изменилось, стало непроницаемым, и он поклонился кому-то справа от Оты: — Баласар-тя.

— Синдзя, — сказал Баласар.

Прошлое вторглось в настоящее. Когда-то Синдзя играл роль человека Салазара, был экспертом по городам Хайема и предводителем наемников. Потом он стал шпионом, предал Баласара и убил самого дорогого для генерала человека. Сейчас даже воздух между ними сгустился. Глаза Баласара сдвинулись, посмотрели вдаль, он нахмурился, словно считая, сколько его людей остались ли в живых, если бы Синдзя не изменил. Потом это мгновение прошло. Или не прошло, но прикрылось этикетом.

Остальные гальты начали сходить на берег, неуверенно проходя по неподвижным планкам трапа; собравшаяся толпа приветствовала каждого из них так, словно он был героем, вернувшимся с войны. Слуги, одетые в легкие хлопковые платья, вели каждого потеющего гальта к ожидающим носилкам; Ота стоял в позе уважения, пока последний из гальтов не ушел.

— Я подозреваю, что они очень скоро оденутся в местную одежду, — сказал Синдзя. — Из-за жары они все выглядят наполовину мертвыми.

— Я тоже чувствую себя нехорошо, — сказал Ота.

— Должен ли я прервать церемонию? — спросил Синдзя. — Я могу погрузить тебя в носилки и доставить наверх за то время, которое нужно для убийства цыпленка.

— Нет, — вздохнул Ота. — Уж если мы это делаем, давай сделаем это хорошо. Но ты поедешь со мной, да? Я хочу услышать, что происходит.

— Да, — сказал Синдзя. — Ты пропустил несколько представлений, но не думаю, что нас ждет что-то особенно зловещее. За исключением пиратов. И заговора. Ты получил доклад о заговоре в Ялакете? Заговорщики, вероятно, связаны с Обаром.

— Ну, это просто прекрасно, — сказал Ота.

— Не большая чума, чем обычно, — игриво предположил Синдзя, и тут же слуги выступили вперед, чтобы проводить Оту к носилкам. Носильщики шли раскачивающейся походкой, носилки качало, словно корабль в океане, но еще хуже. Зажатый между жарой и качкой, Ота почувствовал было тошноту, но его успокоил вид зданий, проносившихся мимо окна, занавешенного шторой из бисера. Высокие стены, голубые и белые, заканчивались черепичными крышами, серыми и красными; флаги неподвижно висели в медленном густом воздухе; мужчины и женщины принимали позы приветствия или махали полосками из ярко-окрашенной ткани. Если бы стояла осень или зима, старые горны огнедержцев уже бы горели и их странное пламя сопровождало бы его по широким улицам до дворца.

— Какие-нибудь неприятности с прибытием? — спросил он у Синдзя.

— Немного. По большей части рассерженные женщины, бросали камни. Мы закрыли их, пока не причалит последний корабль. Данат и я решили поселить девушку и ее родителей в доме поэта. Не самое впечатляющее здание, но удобное и расположенное достаточно далеко от других; у них будет возможность побыть наедине. Боги знают, что в остальное время на них будут таращиться, как на трехголового теленка.

— Мне кажется, что у Аны есть любовник, — сказал Ота. — Один из моряков сложен как придворный.

— О, — сказал Синдзя. — Я скажу страже, чтобы они держали ушки на макушке. Я думаю, он не будет стучаться в дверь. Или будет?

— Лучше бы не стучался, — сказал Ота.

— Я полагаю, что девушка уже не девственница. Есть ли шанс, что я не прав?

Ота принял позу, отметавшую опасение. Она в любом случае не носит ребенка другого мужчины. Если, конечно, юноша, которого он мельком видал в трюме «Мстителя», — гальт. На мгновение Ота почувствовал неуверенность.

— Если стража обнаружит молодого человека, пытающегося забраться внутрь, задержите его — я хочу поговорить с ним. И я бы не хотел делать положение более сложным, чем оно уже есть.

— Твое слово закон, высочайший, — легким тоном сказал Синдзя. Ота хихикнул.

Ему не хватало мужской компании. В мире было всего несколько людей, которые под всеми его титулами видели Оту, а еще меньше тех, кто осмеливался насмехаться над ним. Их фамильярность ковалась годами. Вместе они сражались против заговора Идаан, и борьба превратила изгнанника Оту в хая Мати. Они любили одну женщину и едва не на сцепились из-за нее. Синдзя обучал сына Оты искусству боя и стратегии, напился вместе с императором после похорон Киян, и всегда высказывал свое мнение, хотел этого император или нет. У Оты не было другого такого друга или советчика.

Они ехали на север, и толпа, запрудившая улицы, изменилась. На набережной они проезжали мимо платьев и лиц рабочих и ремесленников. Здесь, в квартале торговцев, платья и флаги стали более изысканными — богатые и насыщенные цвета, золотая вышивка, символы различных торговых домов. И потом, почти без перерыва, они исчезли, сменились символами и цветами утхайема, а высокие стены и разукрашенные ставни стали принадлежать не домам, а дворцам. Женщины и мужчины в великолепных платьях принимали позы приветствия и подчинения, пока их обмахивали веерами слуги и рабы. Где-то слева от Оты спрятанный хор грянул песню, прекрасные голоса стали выводить сложную мелодию. Носилки остановились перед большим дворцом, первым дворцом, дворцом императора. Ота вышел наружу и обводил взглядом ряды слуг и высших чиновников, пока не увидел того, кого жаждал увидеть.

Данату уже исполнилось двадцать зим, на его лице смешались длинные северные черты Оты и тонкие лисьи Киян. С того времени, как Ота уехал, скулы Даната заострились, он стал выглядеть старше и симпатичнее. На нем было серое платье с богатым красным кушаком, которое очень шло ему. И, тем не менее, Ота видел всех мальчиков, которые превратились в этого мужчину: младенца; неповоротливого мальчугана, только что вставшего на ножки; болезненного мальчика, вынужденного лежать в кровати; неловкого и печального юношу, наследника Империи. Все они стояли перед ним в позе церемониального приветствия, в глазах блестела радостная улыбка. Ота нарушил протокол и обнял сына. Руки юноши оказались холодными и сильными.

— Ты все хорошо делал, — прошептал Ота.

— Никто из городов действительно не сгорел, пока тебя не было, — тихо ответил Данат. В его голосе были гордость и удовольствие от похвалы.

— Ты говоришь почти как Синдзя.

— Ты знаешь, что риск был.

Ота засмеялся и дал рою слуг проводить его в покои. Церемонии закончатся намного позже. Приветствия растянутся на недели — аудиенции, особые молитвы, пиры, танцы, переговоры, заседания. Все это лежит перед ним, словно пожизненная работа, которая начнется позже. Но сейчас он сидел в своих личных апартаментах, обдуваемый прохладным бризом, напротив сидели Синдзя и Данат, наливавший охлажденную воду в каменные пиалы. Мир был само совершенство.

За исключением того, конечно, что не был.

— Возможно мы можем забить обе дырки одним гвоздем, — сказал Синдзя. — Сильный удар по пиратам защитит Чабури-Тан и ясно скажет Обару, что им лучше держаться поближе к собственному дому.

— А что покажет слабый удар? — спросил Ота.

— Покажет, что мы слабы, после чего дела пойдут плохо, — сказал Синдзя. — Но если мы с самого начала будем предполагать, что потерпим поражение, я не смогу предложить ничего полезного.

Ота положил ноги на скамеечку. Ему все еще казалось, что дворцы покачиваются: призрачное движение после недель на корабле. Чувство оказалось странно приятным.

— С другой стороны, — сказал он, — если мы собираемся уничтожить врага цветами и подушками, нам это не поможет. Насколько силен наш флот? Хватит ли у нас людей, чтобы разбить пиратов в честном бою?

— Если мы не разобьем их сейчас, мы, безусловно, не разобьем их и в следующем году, когда все моряки станут на год старше, — сказал Синдзя. — Даже если каким-то чудом все способные рожать гальтские женщины прыгнут в чью-то кровать, только лет через десять мы получим новые руки, способные затянуть веревку, хотя и не сражаться. Если мы собираемся что-то делать, это надо делать сейчас. До того, как стать сильными, мы станем намного слабее.

— Если мы сумеем стать сильными, — отозвался Ота. — И я не знаю, сумеем ли мы сохранить корабли. У нас одиннадцать больших городов и только боги знают, сколько предместьев. Мы говорим о переезде полумиллиона нашим мужчин в Гальт и получении обратно полумиллиона женщин.

— Ну, отправив в Гальт тех, кто может сражаться, мы делу не поможем, — сказал Синдзя.

— Зато Гальт может сражаться, — сказал Данат. — У них есть опыт войны на море, есть боевые корабли и ветераны.

Ота увидел, как на лице Синдзя появилось задумчивое выражение. Он дал молчанию продлиться.

— Мне это не нравится, — наконец сказал Синдзя. — Даже не знаю, почему, но не нравится.

— Мы все еще считаем свои проблемы своими, — сказал Данат. — Попросить Гальт сражаться за нас может показаться странным, но таким образом они защитят и свою страну. Через поколение Чабури-Тан будет как их городом, так и нашим.

Ота почувствовал в груди странное давление. Все это было правдой, конечно. Он провел годы, осуществляя свой план объединения государств. И, тем не менее, когда Данат откровенно сказал о том же самом, ему было трудно это услышать.

— Есть еще кое-что, — сказал Синдзя.

— Баласар? — спросил Ота.

Синдзя наклонился вперед, сплел пальцы на колене и нахмурился. Помолчав, он заговорил:

— Да. Да, он.

— Он простил меня, — сказал Ота. — Возможно, вы оба…

— При всем уважении, Ота-тя, — сказал Синдзя. — Ты был его врагом. И это честная позиция. Я нарушил свою клятву, солгал ему, убил его лучшего капитана. Он — человек, который любит преданность, а я был одним из его людей. Это не то же самое.

— Возможно, — согласился Ота. — Возможно, не то же самое.

— Баласар-тя не тот человек, который может повести флот, — сказал Данат. — Или, при всем уважении, ты, Синдзя-тя.

— Да, конечно, мы этого не можем, — сказал Синдзя. — Мое руководящее положение не при чем, мне не нравится сама идея. Просто… Но мальчик прав, Ота-тя. Смешанный флот, наши корабли и их, может потопить пиратов. Это лучшее решение. Я не знаю, сможем ли мы договориться с Гальтом, но об этом стоит подумать.

Ота почесал ногу.

— Фаррер-тя, — сказал он. — Новый отец Даната. У него есть опыт морских сражений. Мне кажется, он ненавидит всех нас вместе и по отдельности из-за будущего брака Аны-тя, но он — самый подходящий человек.

Данат сделал большой глоток воды и усмехнулся. Это сделало его моложе.

— После того, как церемония закончится, — сказал Синдзя. — Мы получим этого гальта пьяным и счастливым; вот тогда и посмотрим, сможем ли мы заставить его подписать какое-нибудь обязательство, пока он не протрезвеет.

— Если бы это было так просто, — возразил Ота. — С их Высшим Советом, Низшим Советом и Конклавом, каждый шаг — все равно, что заставить кошек встать в прямую линию. Глядя на их действия, я просто поражаюсь, что они сумели собрать средства на военную компанию.

— Тебе надо поговорить с Баласаром, — сказал Синдзя.

— Поговорю, — ответил Ота.

Они перешли к другим темам. Некоторые были весьма трудными: ткачи и каменщики на побережье начали предлагать деньги подмастерьям, так что ближайшие фермы теряли руки; налоговые поступления из Амнат-Тана оказались меньше, чем ожидалось; рейды северян стали хуже. Другие были безобидны: при дворе в моду вошли платья из гальтской ткани; суда стали быстрее двигаться по рекам, потому что научились использовать котлы вместо гребцов; и, наконец, Эя прислала сообщение, что помогает целителям в Патае, очень занята и не сможет приехать на свадьбу брата.

Ота помедлил, еще раз перечитывая письмо, написанное четким ясным почерком дочки. Простые слова, грамматика официальная, но подходящая. Она не обвиняла его и не спорила с ним. Было бы лучше, если бы наоборот. Злость, по меньшей мере, не расстояние.

Он обдумал последствия ее отсутствия. С одной стороны, все заметят, что семья императора не полностью собралась. С другой, Эя порвала с ним все отношения много лет назад, когда его нынешний план был только грубым наброском. Будучи здесь, она бы только напоминала женщинам городов, что они, в определенном смысле, выброшены на помойку. У следующего поколения не будет матерей из Хайема, и то, что их отцами будут не гальты, являлось, в лучшем случае, слабым утешением. Он сложил письмо дочки и сунул в рукав; мысль о том, что отсутствие Эи к лучшему, омрачала сердце.

Ота ушел в свои комнаты, отослал слуг и лег на кровать, рассеянно глядя, как бледный полог колышется под еле ощущаемым бризом. Как странно — быть дома, слышать на улицах родной язык, чувствовать воздух, который он вдыхал в юности.

Ана и ее родители тоже сейчас отдыхают, сидя, возможно, на веранде, выходящей на искусственный пруд с карпами-кои и перекинутый через него мостик. Возможно убрали раздвижные стены, что пустить внутрь воздух. Будучи в возрасте Даната, Ота несколько раз бывал в доме поэта в Сарайкете; тогда он дружил с Маати Ваупатаем и они вместе пили вино. В другой жизни. Он закрыл глаза и попытался представить себе комнаты, которыми они были тогда, когда поэт Хешай и Бессемянный еще находились в этом мире. Нагромождение свитков и книг, зола в камине, запах благовоний и старого вина. Он не сознавал, что заснул, пока Бессемянный не отвернулся, с ухмылкой; только тогда Ота понял, что это сон.

Его разбудил человеческий голос. Солнечные лучи падали под другим углом, день почти прошел. Ота сел, пытаясь сосредоточиться. Слуга опять заговорил:

— Высочайший, церемония приветствия начнется через полторы ладони. Должен ли я сказать Госпоже вестей отложить ее?

— Нет, — слабо ответил Ота, спросив себя, сколько времени слуга пытался разбудить его. — Нет, совсем нет. Пришли мне чистую одежду. Или нет… пришли их в баню. Я буду там.

Слуга принял позу утверждавшую, что для него приказ — закон. Оте это показалось чересчур, но он давно привык, что остальные играют свою роль более серьезно, чем он. В бане он освежился, встретился с представителями двух высших семейств и торгового дома, связанных с Обаром и Бактой, и разрешил проводить себя к месту большого праздника. Они будут приветствовать бывших захватчиков музыкой, подарками, интригами и, как он подозревал, виной и едой не уступающим по весу дворцам.

Самый большой зал его дворцов открывался в широкий сад цветущих ночью растений. На платформах стояла сеть шептальников, готовых повторять церемониальные приветствия и ритуальные ответы самым далеким слушателям. Ота не сомневался, что по краям садов ждут посыльные, готовые разнести отчеты о событиях еще дальше. Толпа напирала, шум стоял такой, что музыкантов и певцов, которые должны были бродить по саду и петь серенады, отослали домой.

Ота опустился в черное лакированное кресло хая Сарайкета, выпрямил спину и сложил руки так изящно, как только мог. Подушки для Даната, Синдзя и всех остальных высших чиновников Оты находились за ним, наполненные, возможно, на две трети. Остальные, несомненно, находились в толпе, одетой в шелка и украшенной драгоценностями. Сегодня ночью для них другого места не было. Только не в Сарайкете. И, возможно, в мире.

Данат принес ему бокал холодного вина, но из-за шума приветствий и благодарностей разговаривать было невозможно. Данат сел на подушку рядом с Отой. Фарреру Дасину дали не кресло, а целую скамью из розового дерева. Иссандра и Ана сидели на подушках у его ног. Все трое выглядели пораженными зрелищем. Ота поймал взгляд Иссандры и принял позу приветствия, которую она великолепно вернула.

Он перенес внимание на ее мужа. Фаррер Дасин, жесткий и седой. Ота обнаружил, что спрашивает себя, как лучше подойти к этому человеку со своим новым предложением. Несмотря ни на что, он думал о Гальте и собственных городах как о двух отдельных странах, а не как об объединившихся империях. На самом деле Фаррер Дасин и большая часть Высшего Совета считали так же. И все они были не правы, включая самого Оту. Свадьба не только объединит обе семьи, но и свяжет две культуры, два правительства, две истории. Его внуки будут жить и умирать в мире, полностью отличным от того, в котором жил сам Ота; там он был бы таким же чужаком, каким сейчас является в Гальте.

И здесь, в этой ясной ночи, переполненной народом, поворачивается цикл времен. Он был иррационально уверен, что Фаррера Дасина можно убедить возглавить объединенный флот или, по меньшей мере, стать спонсором компании против пиратов, грабящих Чабури-Тан. Они, вместе, это сделают. Вместе они смогут сделать все.

Раздался условный сигнал: заиграли флейты и барабаны, когда на помосте подняли полотняные фонари. Ота встал и толпа перед ним замолчала. Слышался только звук тысячи дыханий, дополненный трелями птиц и стрекотом сверчков.

Ота обратился ко всем тоном, подходящим для этого места; он практиковал его долгие годы. Оказалось, что он изменяет некоторые слова, которые произносил обычно. Вместо того, чтобы говорить только о будущем, он отдал должное прошлому. Он хотел, чтобы каждый здесь знал: в добавление к миру, который они сделают, есть другой мир — в некоторых отношениях хороший, в некоторых плохой, — который они оставляют позади.

Его слушали так, словно он был певцом, на него глядели все глаза. Стояла полная тишина, только сотни шептальников передавали его слова летней ночи. Когда он принял позу, означавшую конец речи, то увидел слезы не на одном лице, слезы людей обеих наций. Он подошел к Фарреру Дасину и предложил ему сказать ответное слово. Гальт встал, поклонился Оте, как равному и вышел вперед. Ота вернулся на свое место, почти не беспокоясь.

— Ты уверен, что надо разрешить ему говорить? — прошептал Синдзя.

— Этого не избежать, — ответил Ота, все еще улыбаясь. — Все будет в порядке.

Советник прочистил горло, встал в неудобную позу ораторов-гальтов — одна нога впереди другой, одна рука в воздухе, вторая держится за халат — и заговорил. Все худшие страхи Оты немедленно испарились. Эти слова, похоже, написала Иссандра и произнесла ртом мужа. Радость, что будут дети; темные годы, принесенные войной; пустой мир без детского смеха. И вот, наконец, темнота закончилась.

Ота почувствовал, что сам чуть ли не плачет. Он страстно желал, чтобы Киян дожила до этой ночи. Он надеялся, что боги — если они не только истории и метафоры, — донесут до нее эти слова. Старый гальт наклонил голову к толпе. Аплодисменты обрушились как потоп или землетрясение. Ота встал и протянул руку к Данату, Фаррер Дасин — к своей дочери. Будущие Император и Императрица встретятся сейчас в первый раз. Ота знал, что об этой ночи будут слагать песни.

Ана была прекрасна. Халат, который она носила, был сшит специально для нее и очень шел ей. Лицо было раскрашено в полной гармонии с волосами и золотым ожерельем. Данат надел черное платье, расшитое золотыми нитями и скроенное так, чтобы порадовать взгляд гальтов. Фаррер и Ота шагнули назад, оставив своих детей в центре возвышения. Данат попробовал улыбку. Глаза девушки затрепетали, щеки вспыхнули под краской, дыхание убыстрилось.

— Данат Мати? — сказала она.

— Ана Дасин, — ответил он.

Ана глубоко вздохнула, ее хорошенькое, похоже на розу лицо осветилось. Потом она заговорила сильным и уверенным голосом.

— Я никогда не соглашусь лечь с тобой. Если ты изнасилуешь меня, я позабочусь о том, чтобы об этом узнал весь мир. У меня есть только один любовник, Ханчат Дор, и другого не будет.

Ота почувствовал, что у него побелело лицо. Уголком глаза он увидел, что Фаррер отшатнулся, как ударенный камнем, и поднял руку к лицу. Рот Даната открылся и беззвучно закрылся, как у рыбы. Шептальники на мгновение замолчали, но, спустя удар сердца, из их ртов вылетели слова, которые никогда не вернутся обратно. Голос толпы взлетел вверх, словно вода мирового потопа грозила утопить их всех.

В последующие недели Маати тысячи раз снова переживал разговор с Семаем. Он вставал утром после ночлега на земле или на кровати постоялого двора, в которую упал прошлым вечером, и бормотал ответы на аргументы Семая. Он гнал усталого мула по заросшим тропинкам, пробиваясь через горячий влажный воздух, и, жестикулируя, говорил вслух. Он ел ужин под последними лучами летнего заката и ему казалось, что Семай сидит напротив, ошеломленный, пристыженный и, наконец, убежденный силой доводов Маати. И когда воображение Маати возвращало ему реальный мир, стыд от неудачи опять сочился в него.

Каждое предместье, который он проезжал, каждая грязная улица, на которой не звенели детские голоса, были упреком. А каждая встреченная женщина — обвинением. Он потерпел неудачу. Он приехал к единственному человеку в мире, который мог бы облегчить его бремя, и этот человек отказался. Лучшая часть лета была потеряна. Он мог бы провести это время с девушками, готовя грамматику и записывая в книгу. Эти дни уже не вернуть. Если бы он остался, мог бы произойти прорыв, в мире появился бы андат, и все бы планы Оты рухнули.

А что если, отправившись за Семаем, Маати потерял эту возможность? С каждым прошедшим днем это казалось все более и более вероятным. Когда деревья и олени речных долин уступили место высоким сухим равнинам между Патаем и разрушенным Нантани, Маати полностью уверился, что его ошибка обернулась катастрофой. Непоправимой. Еще одно обвинение против Оты Мати. Оты, императора, которому никакие правила не писаны.

Маати нашел большую дорогу, а потом поворот с нее, который вел к школе. Осталось полдня пути. До его студенток. До Эи. Он заночевал на перекрестке.

Он уже слишком стар, чтобы жить на спине мула. Лежа в тонких складках спального мешка, он чувствовал себя так, словно его избили. Его спина болела уже много дней. Боли стали настолько сильными, что он не мог крепко спать. А истощение, казалось, сделало мышцы еще слабее. На высокогорных равнинах по ночам становилось холоднее, почти по-настоящему холодно, воздух пах пылью. Он слышал как носятся ящерицы и мыши, как низко ухают совы. На него лился свет звезд, каждая точка света расплывалась в его старых глазах, пока все небо не стало одним светящимся облаком.

Было время, когда он лежал под звездами и различал созвездия. Было время, когда его тело могло отдохнуть на булыжниках, если возникала необходимость. Было время, когда Семай, поэт Мати и хозяин Размягченного Камня, смотрел на него снизу вверх.

Будет трудно рассказать Эе о поражении. Остальным тоже, но Эя знала Семая. Она видела, как они работали вместе. Другие могут быть просто разочарованы, но только Эя поймет, что он потерял.

Страх сделал его медленным. Здесь, в своем последнем лагере, он съел завтрак и полностью посмотрел медленный рассвет. Он медленно навьючил мула и пошел на запад, тень бежала впереди него и медленно уменьшалась. Очертания холмов стали знакомыми, а остановки, которые он делал, более длинными. Вон там было высохшее русло реки, где он и другие «черные одежды» сидели по вечерам и рассказывали друг другу истории о своих наполовину забытых семьях. Вон там несколько пней отмечали место, где находилась рощица деревьев, на которые они забирались; гальты срубили все деревья и сожгли в кострах. Пещера под скалой; они заставляли более молодых мальчиков забираться в темноту и охотиться на змей. Воздух пах воспоминаниями, а еще пылью и дикими цветами. Тогда его жизнь была проще, или, если не проще, то, по меньшей мере, сдерживала обещания.

Он сумел отложить свое появление в школе до того момента, когда солнце спустилось довольно низко. Большие каменные здания выглядели меньше, чем он помнил, но огромная бронзовая дверь, в которую имел право входить только дай-кво, осталась такой же огромной. Высокие узкие окна, черные отметки вверху, сделанные давно умершим пожаром. Стена одной из спален упала, камни рассыпались по земле. Сады исчезли; только маленькие холмики остались на тех местах, где камни отмечали их границы. Время и насилие изменили место, но его все равно можно было узнать. Еще десять лет дождей, смывавших штукатурку со стен, еще один пожар, и крыши рухнут. Природа возьмет свое.

Маати привязал мула к низкому, наполовину сгнившему столбу и вошел внутрь. Большой зал, в котором он и другие мальчики стояли рядами каждое утро, а потом расходились по работам и классам. Широкие коридоры за ним, освещенные только багровыми лучами вечернего солнца. Где же тела тех мальчиков, которые были здесь в тот день, когда появились армии гальтов? Где зарыты их кости? И где студентки Маати? Неужели что-то пошло наперекосяк?

Когда он добрался до внутреннего дворика, все его опасения улетучились. Каменные дорожки были чисто подметены, трава и бурьян, выросшие между плитами, выдернуты. В третьем окне, которое когда-то принадлежало комнате учителей, горел фонарь, освещая наступивший вечер.

Дверь, которая вела в центральный вестибюль, висела на новых кожаных петлях. Стены и полы, свежевымытые, сверкали в свете сотни свечей. Запах карри и женские голоса летели через воздух так, словно одно было частью другого. Маати обнаружил, что на мгновение потерял ориентировку, словно шел по знакомой улице и вышел в незнакомый город. Он медленно пошел вперед, увлекаемый голосами, словно музыкой. Сухой голос Ашти Бег, смех Большой Кае. Подойдя поближе, он услышал, что промежутки между громкими голосами заполнены более тихой речью Ванджит и Ирит. Но первые слова, которые он разобрал, принадлежали Эе.

— Да, — сказала она, — но как ты втиснешь это в грамматическую структуру, которая уже не включает ее? Или я переливаю из пустого в порожнее?

— Может быть, — ответила Маленькая Кае. — Маати-кво сказал, что пленение андата требует все сорта включений. Я не вижу, почему это должно быть другим.

Последовало молчание, а за ним звук, который мог быть призраком вздоха.

— Добавь в список, — сказала Эя. Маати повернулся к хорошо освещенному дверному проему и вошел в комнату.

— Что за список? — спросил он.

Мгновение молчания, а потом взрыв голосов. Они вскочили с круга стульев, и Маати обнаружил, что его обнимает полудюжина женщин. Страх, гнев и отчаяние, сопровождавшие его всю дорогу, уменьшились, если вообще не исчезли. Он дал Ванджит привести его к пустому стулу, остальные собрались вокруг него, они улыбались с искренней радостью. Словно он вернулся домой. Когда Эя вернулась к его вопросу, он уже забыл о нем. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что она говорит.

— Список вопросов для вас, — сказала она. — После того, как мы привели место в порядок, более или менее, мы начали… ну, мы начали учиться без вас.

— Это не то же самое, — сказала Маленькая Кае, приняв позу извинения. — Мы не хотели забыть то, что уже выучили. Мы разговаривали только об этом.

— После нескольких вечеров стало ясно, что нам надо какой-то способ сохранить те части, которые требуют прояснения. И получился довольно длинный список. Некоторые вопросы…

Маати принял позу, которая отвергала все ее опасения, хотя ему мешала тарелка риса с карри, каким-то образом оказавшаяся в руке.

— Отличная мысль, — сказал он. — Я бы сам порекомендовал ее, если бы мог ясно мыслить. Принесите мне список сегодня вечером, и, возможно, завтра мы сможем начать разбираться с ним. Вы, надеюсь, готовы работать всерьез?

Одобрительный рев заглушил его смех. Не присоединилась только Эя. Она улыбнулась мягко, почти печально, и не приняла никакой позы, объясняющей улыбку. Вместо этого она протянула ему кружку с водой.

— Семай-кво здесь? — спросила Большая Кае.

Маати набрал в рот немного риса, медленно пережевал его, давая приправе зажечь язык, и только потом ответил.

— Я не нашел его, — сказал Маати. — Письмо было, но очень старое. Я искал, пока была возможность, что я его найду, но не нашел ничего. Я оставил сообщение, где мог, и оно может достигнуть его. Так что он может присоединиться к нам в любую минуту. Моя работа — подготовить вас на тот случай, если он придет.

Все гуманнее, чем правда. Если поражение Маати оставляло их одних, без надежды на помощь, то так у них будет надежда, что помощь когда-нибудь придет. Не слишком большая ложь — дать им образ будущего, в котором может произойти что-то хорошее. И ему легче соврать, чем признаться, что ему отказали. Только Эя поняла; он услышал это в ее молчании. Неважно, она последует за ним.

Мула поставили в стойло, вещи перенесли в предназначенную для Маати комнату и набрали горячую воду в широкую медную ванну, установленную перед решеткой камина. Это напомнило ему о тех днях, когда он жил при дворе, и о слугах, готовых в любое мгновение удовлетворить все его желания. Так странно вспоминать, что когда-то он вел такую жизнь. Все это, казалось, происходило совсем недавно и очень давно. И, в любом случае, рабы и слуги, которые вели жизнь в дворцах Мати, не были теми женщинами, которых он знал и о которых заботился. Скользнув в теплую воду, Маати почувствовал, что его суставы, изнасилованные путешествием, сразу стали меньше болеть; дав глазам отдых, он спросил себя, что было бы, если бы он получал так много женского внимания, когда был моложе. Было время, когда простые удовольствия от еды и теплой ванны могли бы предвещать нечто более сексуальное. Впрочем, это могло бы быть даже сейчас, если бы не глубокая, до костей, усталость, овладевшая им.

Но нет, это неправда. Он еще не умер для удовольствий, но прошли годы с того времени, как он испытывал настоятельную необходимость, которую помнил по юности. Он спросил себя, разве не поэтому женщинам было запрещено входить в школу и селение дай-кво. Быть может поэт не способен сосредоточиться на пленении, если не в силах выбросить из головы женщину, которую так страстно хочет его тело? Или, возможно, такое состояние его ума может воздействовать на результат пленения? Поскольку бо́льшая часть андата является отражением поэта, пленившего его, можно легко себе представить, что у более юных поэтов андат воплотится в виде распутниц и шлюх. Помимо глубоко-непристойной природы такого пленения, удержать такого андата будет тем тяжелее, чем больше лет пройдет — с возрастом мужской огонь горит менее ярко. Интересно, есть ли аналогия с женщинами.

Царапанье в дверь вернуло его назад. Он наполовину заснул в воде. Неловко встав, он протянул руки к одежде, пытаясь не пролить слишком много воды, чтобы та не затекла за решетку камина и не убила пламя.

— Да, да, — сказал он, крепче подвязав платье. — Я еще не утонул. Входите.

В комнату вошла Эя, которая что-то несла в руках, крепко прижимая к себе. В неверном свете камина его притупленное возрастом зрение могло сказать только то, что предмет напоминал книгу. Маати принял позу приветствия, подвернув мокрые рукава.

— Быть может я вернусь позже? — спросила она.

— Нет, конечно нет, — сказал Мати, подставляя стул поближе к огню. — Я только хотел смыть с себя дорожную пыль. Ну, это и есть знаменитый список?

— Часть этого, — сказала она, садясь. На ней было ярко зеленое платье целителя, расшитое золотыми нитями. — А часть — кое-что другое.

Маати уселся на широкий край ванны и принял позу любопытства и удивления. Эя протянула ему свиток, и он развернул его. Вопросы были написаны крупным четким почерком, к каждому был дописан маленький отрывок, дававший контекст. Он прочитал три из них. Два были достаточно простыми, но третий — намного более интересным. Он касался трудностей создания новых направлений и возможности заключения абсолютных структур в относительные. Вопрос придавал грамматике странное свойство, словно она предполагала, будто огонь горячий, но не утверждала это.

Интересно.

— Они все в таком же духе? — спросил он.

— Вопросы? Да, некоторые из них, — ответила Эя. — Особенно вопросы Ванджит. Мы не смогли найти правдоподобный ответ на них.

Маати поджал губы и кивнул. Абсолютное создало относительное. Что бы это значило? Он обнаружил, что улыбается, вначале не понимая, над чем.

— Я думаю, — сказал он, — что оставить вас одних было самое лучшее, что я мог сделать.

Свет огня выхватил из полумрака ответную улыбку Эи:

— Я бы так не сказала, но это было увлекательно. Сначала мы чувствовали себя так, словно крадемся на кухню за пирожками. Все хотели что-то делать, но это казалось… неправильным? Не знаю, подходящее ли это слово. Похоже мы не должны были это делать и, из-за этого, нам еще больше хотелось. И тогда мы начали говорить друг с другом, а это все равно, что мчаться на отцепившейся повозке. Мы не могли остановиться или даже замедлиться. Половину всего времени мне казалось, что мы идем по неверной дороге, но…

Она пожала плечами, кивнув на свиток в его руках.

— Ну, даже если и так, кое-что из этого может быть весьма полезным, — сказал Маати.

— Надеюсь на это, — сказала Эя. — И это напомнило мне кое-что. Я нашла во дворе несколько книг. И принесла их.

Маати мигнул, мгновенно забыв о свитке, который держал.

— Книги? Они не все сожгли? — воскликнул он.

— Не такие. Они не наши, — ответила она. — Из Западных земель. Лекарские книги. Вот.

Она забрала у Маати свиток и, взамен, вложила в его руку маленькую книгу в полотняном переплете. Один из прутьев в очаге треснул, послав вверх угольки, похожие на светлячков. Маати наклонился вперед.

Маленькие буквы, убористый почерк, чернила выцвели. Даже при свете солнца читать книгу было бы трудно; при свете огня и свечи — невозможно. Разочарованный, Маати перевернул несколько страниц, и на него посмотрел глаз. Он перевернул страницы к началу и стал просматривать их медленнее. Все иллюстрации представляли из себя глаза, некоторые вырванные из глазниц, некоторые аккуратно проткнутые скальпелем. Каждый глаз сопровождал текст, открывавший, как он предположил, его секреты.

— Зрение, — сказала Эя. — Автора зовут Арран, но книга, скорее всего, написана дюжиной людей, использовавших одно имя. Четыре-пять поколений назад на севере работали ученые, и тогда там проводили блестящие исследования. Мы, конечно, не обращали на них внимания, потому что они были проведены не нами. Но работы очень, очень хороши. А этот Арран — просто бриллиант.

— Существовал он или нет, — сказал Маати, имея в виду, что это шутка.

— Существовал он или нет, — совершенно серьезно согласилась Эя. — Я поработала с этим. Вместе с Ванджит. Мы сделали набросок. Ты должен на него взглянуть.

Маати отдал ей книгу, и она вытащила из рукава пачку бумаг. Маати обнаружил, что колеблется, брать ли их. Ванджит и приснившийся ей ребенок. Ванджит, которая во время войны потеряла так много. Он не хотел, чтобы хоть одна из его студенток заплатила суровую цену за неудачное пленение, но особенно эта.

Он взял бумаги. Эя ждала. Он открыл их.

Проект пленения, хорошо обдуманный. Разделы и связи сопровождались комментариями, в деталях освещавших каждую из них, часто с двумя-тремя заметками о возможных подходах. Андат будет называться Ясность-Зрения и будет основываться на медицинских знаниях западных целителей и женской грамматике, которую создали Маати и Эя. Даже если какой-нибудь из поэтов Второй Империи и сумел пленить этого андата, этот подход, эти описания и эти чувства были совершенно другими. Совершенно новыми.

— Почему Ванджит? — спросил он. — Почему не Ашти Бег или Маленькая Кае?

— Ты думаешь, она не готова?

— Я… я бы не стал заходить так далеко, — сказал Маати. — Но она так молода, и ее жизнь была намного тяжелее, чем у других. Вот я и спрашиваю себя…

— Никто из нас не совершенен, Маати-кво, — сказала Эя. — Мы должны работать с теми людьми, которые у нас есть. Ванджит умна и решительна.

— Ты думаешь, она в силах это сделать? Пленить андата?

— Я думаю, что она — наша лучшая надежда. За исключением, возможно, меня.

Маати вздохнул, кивая, как себе, так и ей. Страх сжал горло.

— Дай мне посмотреть на это, — сказал он. — И подумать.

Эя приняла позу подчинения приказу. Маати опять посмотрел вниз.

— Почему он не пришел? — спросила Эя.

— Потому что… — начал Маати, но оказалось, что ответить не так просто, как он думал. Он сложил бумаги и начал было совать их в рукав, потом вспомнил, что одежда промокла и бросил их на низкую деревянную кровать. — Потому что не захотел, — наконец сказал он.

— И моя тетя?

— Не знаю, — сказал Маати. — На мгновение мне показалось, что она может встать на мою сторону. Ей не нравится то, как они живут. О, нет. Не так. Она, похоже, беспокоится о будущем, и намного больше его. Но он не хочет участвовать ни в чем.

— Он сдался, — сказала Эя.

Маати вспомнил лицо Семая, его морщины и усталость. Его искреннюю улыбку. Когда они впервые встретились, поэт мало чем отличался от мальчика и был моложе, чем Эя сейчас. Вот что мир сделал с этим мальчиком. Вот что мир сделал с ними всеми.

— Да, — сказал Маати.

— Тогда мы будем работать без него, — сказала Эя.

— Да, — повторил Маати, вставая. — Да, мы будем, но, если ты простишь меня, Эя-кя, мне кажется, что я слегка устал за день. Небольшой отдых, и завтра мы приступим с новыми силами. И где список вопросов? А, благодарю тебя. Я просмотрю их все, и мы решим, куда лучше всего идти отсюда, верно?

Она взяла его руку и нежно сжала костяшки пальцев.

— Так хорошо, что ты вернулся, — сказала она.

— И я очень рад быть здесь, — сказал он.

— У тебя есть новости о моем отце?

— Нет, — ответил Маати. — Я не спрашивал. Первое правило участника забега, верно? Никогда не смотри на того, кто позади тебя.

Эя хихикнула, но не ответила. После того, как она ушла, Маати пошевелил огонь и сел на кровати. Ночная свеча стояла прямо в стеклянном колпаке, горящий фитиль отмечал часы до рассвета. Фитиль еще не догорел до первой четверти, и Маати чувствовал себя истощенным. Он аккуратно убрал бумаги и свиток с кровати, натянул одеяло и уснул глубже, чем за все эти недели. Его разбудило пение утренних птиц и бледный предрассветный свет.

Он пробежал по списку вопросов, только фиксируя в памяти и не думая об ответах, а потом перешел к наброскам пленения. Когда он вышел из комнаты, следуя за запахом горящего дерева и подогретого меда, его ум уже работал с удвоенной скоростью.

Они все собрались в маленькой гостиной, которая когда-то учительской. Ирит и Большая Кае сидели у окна, из которого Маати глядел на сад, когда его, еще ребенка, вызывал Тахи-кво. Лысый и подлый Тахи-кво, который не узнал бы этот новый мир — женщины изучают ремесло поэта в его собственных комнатах, поэты почти исчезли из мира, а гальты станут знатью в новой, дребезжащей, печальной и спотыкающейся на все ноги Империи. Ничто не осталось таким, как было. Все изменилось.

Ванджит, сидевшая скрестив ноги у решетки очага, улыбнулась ему. Маати принял позу приветствия и осторожно опустился рядом ней. Ирит и Большая Кае посмотрели на него, их глаза были полны любопытства и, возможно, зависти, но они остались верны своему окну и своему разговору. Ванджит протянула ему миску с вареной пшеницей и изюмом, но Маати принял позу, которая благодарила и отказывала. Потом, однако, передумал, взял горсточку и сунул в рот. Зерна оказались вкусными и солеными, а также подсластенными фруктами и медом. Ванджит улыбнулась ему, но улыбка не сумела добраться до ее глаз.

— Я посмотрел твою работу. Твою и Эи-тя, — сказал он. — Интересно.

Ванджит посмотрела вниз, поставив миску на каменный пол рядом с собой. После мгновения колебаний, ее руки сложились в позу, которая приглашала его оценить работу.

— Я… — начал Маати, потом закашлялся и посмотрел мимо Ирит и Большой Кае, на ничем не примечательное западное небо, блестящее и голубое. — Я не хочу торопить это. И я бы не хотел увидеть никого из вас, платящих цену за неудачу.

Ее рот затвердел, брови поднялись, словно она задала вопрос. Но она не сказала ничего.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил он. — Ты видела всех тех женщин, которых мы потеряли. Ты знаешь опасность.

— Я хочу этого, Маати-кво. Я хочу попытаться. И… и я не знаю, сколько еще я могу ждать, — ответила она, подняла глаза и посмотрела на него. — Это мое время. Я должна попробовать очень скоро или, мне кажется, никогда не решусь.

— Если у тебя есть сомнения…

— Никаких сомнений. Только небольшое разочарование, время от времени. Вы можете забрать его от меня. Если разрешите мне попробовать. — Маати начал был говорить, но девушка продолжала, подняв голос и заговорив быстрее, словно боялась того, что он может сказать. — Я видела смерть. Не могу сказать, что я не боюсь ее, но я не настолько боюсь, чтобы не рискнуть. Если это так называется.

— Не думаю, что ты боишься, — сказал он.

— И я помогала хоронить Амнит. Я знаю как может выглядеть цена. Но я похоронила мать, брата и его дочь, и никто из них не умер во имя какого-то дела. Они просто находились на улице, когда Удун пал. — Она пожала плечами. — Мы все умрем когда-нибудь, Маати-кво. Рискнуть как можно скорее и во имя благой цели лучше, чем жить безопасно и без всякого смысла. Верно?

Храбрая девочка. Такая храбрая девочка. Потерять так много, такой молодой, и все равно остаться сильной, готовой рискнуть, готовой пленить. Маати почувствовал слезы в глазах и заставил себя улыбнуться.

— Мы выбрали его для вас, — сказала она. — Ясность-Зрения. Я знаю, для вас иногда трудно читать, вот Эя и я подумали… если мы сможем помочь…

Маати положил руку на ее, сердце болело, как от радости, так и от страха. Ванджит уже плакала, слегка. Он слышал голоса, долетавшие из коридора. Эя и Ашти Бег. Ирит и Большая Кае молчали. Он был уверен, что они смотрят на них. Ему было все равно.

— Мы будет очень осторожны, — сказал он. — И мы сделаем свое дело.

Ее улыбка затмила солнце. Маати кивнул; да, они попытаются пленить. Да, Ванджит будет первой женщиной в истории, которая удержит андата, или следующей жертвой из его студенток.

— Нет, черт побери, я ничего не буду запрещать ей. У девицы спина тверже, чем у нас всех, вместе взятых. Мы можем учиться у нее, — сказал Фаррер Дасин, высоко и гордо вздернув подбородок и сложив руки перед собой. Пока он говорил все остальное, Оте стало ясно, что Фаррер имел в виду гальтов. Дворы Хайема, города и люди империи Оты, все они не были частью "мы"; они были на расстоянии, они были врагами.

Шесть членов Верховного Совета сидели за широким мраморным столом вместе с Баласаром Джайсом и Иссандрой Дасин. Напротив них сидели Ота, Данат и представители четырех высших семей утхайема. Ота хотел бы рассеять каждую сторону среди другой, а не делить стол, как поле битвы. Или сделать группу поменьше. Если бы остались только он, Фаррер и Иссандра, тогда еще был бы шанс.

Ану, девушку, воткнувшую палку в этот политический улей, не пригласили и не были бы рады видеть.

— Соглашения все еще действуют, — сказал Баласар. — Мы не можем разорвать их из-за какого-то каприза.

— Да, Дасин-тя. Соглашения подписаны, — сказал один из утхайемцев. — Неужели гальты считают, что любое соглашение может быть недействительным, если дочь одного из подписавших возражает?

— Это не то, что произошло, — сказал советник, сидевший справа от Фаррера. — У нас дел невпроворот и без преувеличений.

И это началось опять, голоса поднялись, одни заглушали другие, без всякого эффекта, пустопорожняя болтовня. Ота не стал добавлять шума; он откинулся на спинку стула и стал наблюдать. Он внимательно изучил сводчатый потолок, покрытый синими и золотыми плитками, и скользящие деревянные шторы. Он понял, чем пахнет воздух: миндаль в сахарной глазури. Он попытался расслышать другие звуки, а не только болтовню советников и его утхайемцев, и услышал ветер, шелестевший в верхушках деревьев. Потом, медленно, он опять осознал, что происходит перед ним. Старый трюк, которому он выучился, работая посыльным: отойти на полшага от места, где он находится, и посмотреть, как люди движутся и держат себя, с каким выражением лица молчат и с каким говорят. Часто это могло сказать больше, чем слова. И он увидел три интересные подробности.

Во-первых, за столом молчал не только он. Иссандра Дасин откинулась за спинку стула, ее глаза глядели вдаль. Выражение лица говорило об истощении и едва скрытой печали, дополнение к самоубийственному удовольствию мужа. Данат также молчал, но он так наклонился вперед, словно пытался услышать каждую фразу, которая трепетала в тяжелом воздухе. Он легко мог бы выпить реку.

Во-вторых, Ота увидел, что обе части разрозненны. Гальты напротив представляли диапазон от вызывающего до примирительного, утхайемцы — от гневного до испуганного. Снаружи творилось то же самое. Дворцы, чайные, бани и перекрестки — весь Сарайкет наполнили соглашения и переговоры, внезапно и жестоко ставшие неуверенными. Он вспомнил, как его дочь однажды сказала, что дважды вскрытая рана оставляет самый глубокий шрам.

И в-третьих — возможно менее интересно — стало ясно, что он зря тратит время.

— Друзья, — сказал Ота. Потом опять, громче: — Друзья!

Медленно, но стол замолчал.

— Утро было трудным, — сказал он. — Надо отдохнуть и подумать о том, что было сказано.

Но что было сказано, он не добавил.

Раздался гул одобрения, если не полного согласия. Пока они уходили, Ота принял позу благодарности, каждому мужчине и каждой женщине, даже Фарреру Дасину, к которому чувствовал очень мало теплых чувств. Ота отпустил и слуг, так что вскоре он и Данат остались одни. Без столпотворения голосов зал заседаний показался большим и странно заброшенным.

— Ну, — сказал его сын, опираясь на стол. На нем было надето то же самое платье, что и вчера, во время неудавшейся церемонии. И даже одежда выглядела усталой. — Что будем делать?

Ота неторопливо почесал руку и попытался сосредоточиться. Спина болела, внутри было отчетливое беспокойство, которое предвещало бессонную и неприятную ночь. Он вздохнул.

— Прежде всего мне кажется, что я идиот, — сказал Ота. — Я должен был написать дочерям, а не только женам. Я забыл, насколько отличается их мир. И твой мир.

Данат принял позу, которая просила уточнения. Ота встал и потянулся. Спине лучше не стало.

— Политический брак совсем не новость, — сказал Ота. — Мы всегда страдали от него. Они всегда страдали от него. Но сейчас, когда правила изменились, это перестало значить слишком много, верно? За свою жизнь Ана-тя не видела ни одного политического брака. Если Раадани женит своего сына на дочери Саи, их родословные не объединятся. Нет детей, нет длительных связей между домами. В Гальте то же самое. Я сомневаюсь, что это полностью остановит такую практику, но это изменило многое. Я должен был подумать об этом.

— И она завела любовников, — сказал Данат.

— Раньше люди всегда заводили любовников, — сказал Ота.

— Не без страха, — сказал Данат. — Сейчас нет опасности забеременеть. Так что девушка охотно идет на это.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил Ота.

Данат смешался. Ота подошел к окну. Сады под ним пришли в движение. Ветер раскачал ветки деревьев и заставил цветы кланяться. Запах надвигающегося дождя охладил воздух. Ночью будет шторм.

— Папа-кя? — спросил Данат.

Ота посмотрел через плечо. Данат сидел на столе, поставив ноги на сидение мягкого стула. Ну просто обычный мальчишка в дешевой чайной. Однако лицо Даната было встревожено.

— Не волнуйся, — сказал Ота. — Быть может для секса это новый мир, но это и старый для него мир. Я уверен, что бесконечное число других мужчин сделали то же самое открытие.

— Это не главное. Все дело в свадьбе. Не думаю, что я могу… не думаю, что я смогу жениться на ней. Когда мы все это обдумывали, я даже не предвидел, что мне придется жениться на девушке, которая ненавидит меня. Сейчас я вижу.

В его голосе отчетливо прозвучало отчаяние. Ветер дунул сильнее, шторы забились о рамы. Ота задвинул деревянные шторы, и комната помрачнела, золотые плитки стали бронзовыми, а синие — черными.

— Все будет отлично, — сказал Ота. — В самом худшем случае есть другие советники, с другими дочерями. Не самый приятный выход, но…

— Другая девушка ничего не исправит. В самом лучшем случае мы найдем девушку, которая будет меньше сопротивляться. В самом худшем — мы найдем ту, кто будет ненавидеть меня не меньше, но будет лучше скрывать обман.

Ота опять сел на свой стул. Он почувствовал, как его лоб сморщился. Если бы он не так сильно устал, ему бы не пришлось так долго обдумывать слова Даната.

— Ты… — сказал Ота, остановился и начал заново. — Ты говоришь, что не хочешь жениться на Ане?

— Мне кажется, я бы смог. Я бы точно смог, если бы она не сделала то, что сделала. Но я провел всю ночь, обдумывая это дело, и я не вижу способа.

— Зато я вижу, совершенно отчетливо. Высшие семьи устраивали свадьбы с тех пор, как стали высшими семьями. Это держит их вместе. Доказывает доверие.

— Но ты поступил иначе. Ты был хаем Мати и мог бы иметь дюжину жен. Но не имел. И даже после того, как горячка унесла маму, ты не женился во второй раз. Хотя должен был. — Данат задумался и продолжил: — Ты можешь сейчас. Ты можешь взять одну из этих девушек в жены. Жениться, например, на Ане-тя.

— Ты хорошо знаешь, что я не могу. Человек моих лет будет делить кровать с девушкой? В этом увидят не брак, а распущенность.

— Да, — сказал Данат. — И если поставить меня на твое место, то изменится только вид, а не сущность. Я готов сделать все, что угодно, лишь бы помочь. Ты это знаешь. Я мог жениться на незнакомке и сделать для этого все возможное. Но я не смогу стать отцом ребенка, если девушка этого не хочет.

— Не будь идиотом, — сказал Ота и сразу понял, что ошибся. Улыбка сына превратилась в маску — холодную, ясную и твердую как камень. Ота поднял руки, приняв позу, что берет слова назад, но Данат проигнорировал ее.

— Я не сделаю то, что в глубине души считаю неправильным, — сказал Данат. — И если это единственный способ нас спасти, тогда мы не стоим спасения.

Ота смотрел, как юноша уходит. Можно было привести тысячу доводов, перефразировать предмет тысячей способов, сделать что-то другое при тех же обстоятельствах. Ни одно из этого ничего не изменит. Ота дал своей голове опуститься на руки.

Было время, когда Ота был молод и мир был, ну, если не простым, то, по меньшей мере, надежным. Прошедшие десятилетия и опыт заставили его убедиться, что не все разделяют его чувство правильного и неправильного. До того, как боги вышибли из него это убеждение, он мог бы занять ту же позицию, что и Данат. Делать то, что, как он считал, было правильным, и страдать от последствий, какими бы ужасными они ни были.

Если бы только его дети меньше походили на него.

Должен быть способ. Все это наполовину мертвое месиво можно спасти. Он только должен понять, как.

Спорящие голоса наполняли коридоры, пока он шел через дворцы. Над ним насмехались колонны, завернутые в праздничные одежды. Неуверенные неискренние взгляды встречали его собственный; он не обращал на них внимание. Из-за тяжелого воздуха летних городов по спине Оты бежал пот, ему казалось, что к лицу прижали мокрую одежду. Есть способ все это спасти. Он только должен найти его.

Его ждали письма и просьбы об аудиенции, стопка бумаги высотой с его руку. Он не обратил на них внимание и послал слуг за свежей бумагой и охлажденным чаем. Он сел за рабочий стол, блестящий бронзовый кончик пера на мгновение завис над чернильным бруском, давая ему время подумать, и Ота начал:

На высокогорье осень пришла рано. Хотя листья еще были зелеными, а трава — густой, Маати почувствовал изменение. Это был еще не холод, но его предчувствие: воздух, бывший при летней жаре мягким и оцепеневшим, стал острым. Еще несколько недель, и деревья покроются красным и золотым, утро станет приходить позже, а закат — раньше. Бесконечное изменение опять изменит мир. В первый раз за многие годы Маати обрадовался этой мысли.

В дни, последовавшие за его возвращением, жизнь вошла в привычный ритм. По утрам он и студентки занимались обычными хозяйственными работами, которые требовала школа: надо было починить клетки для цыплят, привезенных из Утани, подмести дорожки, помыть стены и вымести паутину из углов комнат. В полдень они заканчивали, ели и отдыхали в тенистых садах или на длинных пологих холмах, где он учился, когда был мальчиком. После чего возвращался к себе, готовился к занятию и писал в книге, пока глаза не начинали болеть. Тогда он ложился спать, ненадолго, и просыпался перед вечерней лекцией. И всегда, независимо от дня, разговор возвращался к Ванджит и Ясности-Зрения.

— А можно как-то использовать то, что иногда видишь вещи, которых нет? — сказала Маленькая Кае.

— Ты имеешь в виду сны? — спросила Эя.

Маати, стоявший на возвышении, наклонился вперед. Классная комната была больше, чем им требовалось, все шесть студенток сидели в первом ряду. Высокие узкие окна, никогда не знавшие стекол, разрешали порывам вечернего ветра шевелить фонари. Сегодня он закончил свои замечания пораньше. Он обнаружил, что сейчас нет необходимости заполнять время знаниями, как раньше. Несколько замечаний и комментариев подталкивали разговор и анализ, и часто довольно далеко от того, что он имел в виду. Но почти всегда плодотворно и всегда интересно.

— Сны, — подтвердила Маленькая Кае. — Или когда ты, по ошибке, принимаешь одно за другое.

— У моего брата была горячка, — сказала Ашти Бег. — И он три дня видел крыс, проходящих через стены.

— Не думаю, что это как-то можно использовать, — сказала Эя. — Определения, на которых мы основывали проект, все взяты из медицинских текстов. Они имеют дело с настоящей функцией глаза.

— Но если ты видишь что-то не глазами… — начала Маленькая Кае.

— Тогда ты их выдумала, — спокойно и уверенно сказала Ванджит. — И всем переходам к ясности помешает противоречие.

— Какое противоречие? — спросила Большая Кае.

— Кто может ответить? — сказал Маати, бросаясь в стычку. — Это хороший вопрос, но кто-нибудь из вас должен быть способен ответить на него. Ашти-тя?

Более старая женщина цыкнула зубом. В окно влетел воробей, его крылья на мгновение затрепетали в воздухе, как флаг; потом он вылетел.

— Ясность, — медленно сказала Ашти Бег. — Ясность дает возможность видеть мир таким, какой он есть, верно? И если ты видишь что-то такое, что видеть нельзя, это не мир, какой он есть. Даже если воображение чем-то и похоже на зрение, у него нет ясности.

— Очень хорошо, — сказал Маати, и женщина улыбнулась. Маати улыбнулся в ответ.

Пленение приближалось быстрее, чем Маати считал возможным. И, по большей части, самый большой прогресс происходил в подобные мгновения. Семь умов подталкивали ту же самую мысль, обсуждали нюансы и структуры, бросали вызов друг другу, чтобы более глубоко понять обсуждаемую тему. Кто-нибудь находил фразу или мысль, которая выбивала искры, и Ванджит вытаскивала страницы из рукава и делала пометки, каждая из которых приближала ее еще на один шаг к краю.

Однако это случалось все реже и реже. Маати знал, что пленение почти достигло окончательной формы. Уверенность в голосе Ванджит и угол ее плеч говорили ему о ее шансах на успех столько же, сколько детали ее плана пленения.

Наконец они, неохотно, закончили вечернее занятие. Несмотря на зевки и налитые тяжестью веки, Маати сообразил, что то, чем они занимаются, скорее похоже на длинные напряженные часы, которые он провел с Семаем, чем на то, как учили его самого у дай-кво. Каким-то образом, во время его отсутствия, они все стали равны. Не в знаниях — тут он был далеко впереди и лучше информирован, — но в статусе. Раньше он работал с группой студенток, сейчас — с группой поэтов-новичков. Перед ним пробежала ящерица, взобралась по грубой стене и исчезла в темноте. Запел соловей.

Он был истощен, тело отяжелело, сознание начало искрить и ускользать. И еще он ликовал. Широкое ночное небо над ним было богато надеждой, земля, по которой он шел, стремилась унести его вверх.

Кровать, однако, не обещала сон. Колени и спина слегка болели, ум не мог успокоиться. Свет месяца бросал тени на стены, которые, казалось, двигались сами по себе. Беспокойство старости, с усталым смешком подумал он, полностью противоположно беспокойству юности. И пока он лежал в кровати, его начали грызть маленькие сомнения. Возможно Ванджит еще не готова взять на себя роль поэта. Возможно он и Эя, подталкиваемые необходимостью и оптимизмом, посылают девушку на смерть.

Невозможно узнать душу другого человека. Невозможно судить. Не исключено, что Ванджит сама боится, как и он, но отчаяние, гнев и чувство долга по отношению к другим тащат ее вперед, несмотря на страх.

Каждый поэт, пленивший андата, сталкивался лицом к лицу с собственными недостатками, собственными неудачами. Первый наставник Маати, Хешай-кво, сделал Бессемянного олицетворением ненависти к себе, но это был самый яркий пример. Киай Джат три поколения назад пленил Откровенность и тут же осознал, что андат склонен уничтожить семью, которую поэт втайне ненавидел. Магар Инарит связал Распутывание только для того, чтобы увидеть, как его творение демонстрирует постыдные желания поэта. Пленение андата было работой такой глубины и сложности, что было трудно — почти невозможно — спрятать внутреннее «я» поэта. И что, спросил он себя, узнает о себе Ванджит, если преуспеет? Учитывая все часы, которые они провели, готовя механизмы пленения, разве он не должен подготовить девушку к встрече с ее несовершенством?

Его сознание вцепилось в этот вопрос, как собака в кость. И когда луна исчезла из окна, оставив его только с ночной свечой, Маати встал. Прогулка поможет снять спазмы с мышц.

Ночью школа казалась совсем другой. Тяжелые последствия войны и времени стали менее заметными, высокие стены и знакомые коридоры расшевелили воспоминания о том, как здесь учился мальчик Маати. Вот, например, грубый каменный пол большого зала. Он сам чистил эти камни, когда руки были гладкими и сильными, и на них не было темных старческих пятен. Он постоял на том месте, где Мила-кво впервые предложил ему черные одежды. Он помнил как свою тогдашнюю гордость, так и слабое ощущение, что он ничем не заслужил эту честь.

— Поступил бы ты по-другому, Мила-кво? — спросил он мертвого учителя и пустой воздух. — Если бы знал, что я сделаю в будущем, ты предложил бы мне их?

Воздух ничего не ответил. И Маати почувствовал, что улыбается, сам не зная почему.

— Маати-кво?

Он повернулся. В тусклом свете свечи, Эя выглядела призраком. Что-то выплыло из его памяти. Маати принял позу приветствия.

— Ты проснулся, — сказала она, идя в ногу рядом с ним.

— Иногда сон бросает стариков, — сказал он, хихикнув. — Так устроен мир. А ты? Не думаю, что у тебя есть привычка бродить по залам посреди ночи.

— Я только что ушла от Ванджит. После лекции она сидит и вспоминает все, что мы сказали. Все, что каждый сказал. Я согласилась посидеть с ней и сравнить ее воспоминания с моими.

— Она — хорошая девочка, — сказал Маати.

— Ее сны становятся все хуже, — сказала Эя. — В другой ситуации я бы дала ей сонный порошок. Но сейчас я боюсь, что он притупит ее ум.

— Они настолько плохие? — спросил Маати.

Эя пожала плечами. При тусклом свете ее лицо казалось старше.

— Не хуже чем у тех, перед глазами которых убили всю семью. Она же рассказала тебе, верно?

— Ей снится, что у нее есть ребенок, — сказал Маати. — Единственный, который выжил.

— Она рассказала тебе больше?

— Нет, — ответил Маати. Они прошли под каменной аркой и вышли во двор. Эя поглядела на звезды.

— Я тоже не знаю ничего больше, — сказала она. — Я попыталась уговорить ее рассказать об этом. Она не захотела.

— Зачем пытаться? — удивился Маати. — Разговоры ничего не изменят. Пускай она будет такой, как есть, и там, где сейчас. Так лучше.

Эя приняла позу, которая означала, что она принимает его совет, но лицо не слишком этому соответствовало. Он положил руку ей на плечо.

— Все будет в порядке, — сказал он.

— Будет? — сказала Эя. — То же самое я говорю себе, но не всегда верю своим словам.

Маати остановился у каменной скамьи, смахнул с сидения улитку и сел. Эя села рядом, сгорбилась и поставила локти на колени.

— Ты думаешь, что мы должны остановиться? — спросил он. — Прекратить подготовку к пленению?

— И по какой причине?

— Ванджит не готова.

— Это не так. Ее ум так же хорош, как у любого из нас. Если бы я призвала остановить пленение, я бы сказала, что не доверяю ей быть поэтом. Из-за того, через что она прошла. И из-за того, что у нее отняли гальты. И если я бы сказала это о ней, для кого это было бы неправдой? Ашти Бег потеряла мужа. Отец Ирит сгорел вместе со своей фермой. У Большой Кае только болит матка, и она видела, как убили хая Утани вместе с его семьей. Если мы начнем искать женщин, которые никогда не знали боли, можно смело паковать вещи, потому что таких нет.

Маати дал молчанию продлиться, частично для того, чтобы дать Эе подумать. А частично потому, что не знал, какую мудрость может предложить.

— Нет, дядя Маати, я не хочу останавливаться. Я только… я только надеюсь, что это принесет ей немного покоя, — сказала Эя.

— Не принесет, — тихо сказал Маати. — Это может исцелить некоторую часть ее. Может принести пользу миру, но андат никогда не приносил покой поэтам.

— Да, наверно не приносил, — сказала Эя, а потом добавила: — Я еду в Патай. Мне нужна повозка и одна из лошадей.

— Это необходимо?

— Мы не голодаем, если ты имеешь это в виду. Но покупка на рынке в Патае привлечет меньше внимания, чем покупки в предместьях. Лучше всего, чтобы никто не знал, что здесь живут люди. Кроме того, я хочу узнать новости.

— Если новости действительно есть, то у нас будет представление о том, как скоро Ванджит-тя должна попытаться пленить.

— Я думаю больше о том, сколько времени есть у меня, — сказала Эя. Она повернулась и поглядела на него. Теплый свет свечи и холодное сияние луны заставили ее походить на двух разных женщин, одновременно. — Это не остановится на Ванджит. Это не остановится ни на одной из них. Воплощение андата недостаточно для того, чтобы… исправить положение. Нужно пленить правильного.

— То есть Ясность-Зрения неправильный? — спросил он.

— Он не даст ребенка ни одной женщине. Он не вернет их обратно в руки мужчин, которые когда-то были их мужьями, и не заставит мужчин, вроде моего отца, перестать торговать женским телом, словно мы овцы. Он не сделает ничего такого. Это пленение должно доказать только одно — мы способны пленять. Решение существует. Но это не означает, что я буду достаточно сильной, когда придет моя очередь.

Маати взял ее руку. Он знал ее так много лет. Ее рука была так же мала, как в тот раз, когда он впервые увидел ее. Он помнил ее глубокие карие глаза, помнил, как она гулила и пряталась в руках мамы. Он все еще видел черты того юного лица в форме щек и решительного подбородка. Он наклонился над ней и поцеловал ее волосы. Она посмотрела на него, радуясь, что его так легко тронуть.

— Я только думаю, — сказал он, — сколько из нас несут это бремя в одиночку.

— Я знаю, что я не одна, Маати-кя. Но некоторыми ночами я чувствую себя одинокой.

— Так и есть. Безусловно так и есть, — сказал он и, через мгновение, спросил: — Ты думаешь, она сможет?

Эя молча встала и приняла позу, которая отмечала расхождение в нюансах, интимное, как семья, и пошла обратно в здание школы. Маати вздохнул, лег спиной на камень и поглядел в ночное небо. Падающая звезда вспыхнула на восточном небосклоне, промчалась на север и исчезла, словно потух уголек.

Маати спросил себя, смотрит ли еще Ота-кво на небо, или он слишком занят императорскими обязанностями. Днем и ночью власть, пиры и восхищение. Они могут похитить у него простые красоты, вроде ночного неба. Или, быть может, он боится упасть в глазах окружающих. На самом деле это может отрезать Ота-кво от всего того, что ценят люди пониже его рангом. В конце концов, планируя новую империю, он лишил всех раненых последней войной женщин любой надежды на простые человеческие радости. Ребенка. Семьи. Десятки тысяч женщин, отрезанных от жизни, на которую они имеют право, забывших о ней.

Он спросил себя, осталось ли в этом человеке достаточно человечности, чтобы радоваться падающей звезде или песне соловья.

Он надеялся, что нет.

Эя уехала на следующее утро. Главный тракт все еще находился в хорошем состоянии, и ехать по нему было на порядок быстрее, чем, как Маати, плестись по тропе, вилявшей между предместьями. Маати и остальные глядели, как она, одетая в простую одежду, с кожаной сумкой на боку, уезжает из селения дай-кво. Ее можно было принять за путешествующего лекаря. Быть может Маати себе это вообразил, но ему показалось, что Ванджит держала позу расставания дольше других, ее глаза более жадно следили за Эей.

Когда лошадь и повозка уехали так далеко, что даже пыль от колес и копыт стала невидима, они вернулись к обычным занятиям. До полудня они выскребали золу и опавшие десятилетия назад листья из каркаса одного из выпотрошенных зданий. Ирит нашла кости какого-то забытого мальчика, который сгорел в этом давно остывшем огне, и они устроили краткую церемонию в память убитых поэтов и мальчиков-студентов, по пути которых они сейчас шли. Ванджит особенно была серьезной и бледной, когда Маати закончил речь и бросил кости в только что разведенный костер, который, как он надеялся, превратит старые кости в достойный пепел.

Когда они шла обратно от погребального костра, он специально пошел рядом с ней. Оливковая кожа и глубокие глаза делали ее слегка похожей на его первую любовь, Лиат. Мать ребенка, который должен был быть его. Она еще не заговорила, а у него уже заболела грудь, как болит когда-то сломанная рука, предсказывая перемену погоды.

— Я думала о брате, — сказала Ванджит. — Он был почти ровесником этого мальчика. Но не высокородный, конечно. Они же не брали сюда обычных людей, верно?

— Да, не брали, — ответил Маати. — И женщин тоже не обучали.

— Странная мысль. У меня такое ощущение, что здесь — мой дом. Словно я всегда жила здесь, — сказала девушка, потом неуверенно перенесла вес с одной ноги на другую и слегка повернулась к Маати, продолжая идти рядом с ним. — Вы всегда знали Эя-тя, верно?

— Столько времени, сколько она осознает мир, — со смешком сказал Маати. — И, возможно, немного дольше. Перед войной я много лет жил в Мати.

— Она должна быть очень важна для вас.

— Она спасла меня, по своему. Без нее никого из нас здесь не было бы.

— Вы бы нашли способ, — сказала Ванджит странным голосом, намного более жестко, чем ожидал Маати. Или, возможно, ему показалось, поскольку, когда она продолжила, в ее словах не было особой остроты. — Вы умны и достаточно мудры, так что, я уверена, есть много людей в коридорах власти, которые бы вам помогли, если бы вы попросили.

— Возможно, — сказал Маати. — Но я с самого начала знал, что могу доверять Эе. А это многого стоит. Без доверия… ну, не знаю, пришла бы мне в голову мысль прийти сюда. Раньше я всегда старался держаться таких мест, откуда легко ускользнуть.

— Она сказала, что вы не разрешите ей первой пленить андата, — сказала Ванджит. — Одна из нас должна преуспеть, и только потом вы разрешите ей попытаться.

— Так и есть, — признался Маати, хотя на мгновение ему стало неловко. Он не хотел объяснять, почему так решил. К счастью Ванджит не стала развивать эту тему:

— Она показала мне план, который составила. Она работает исходя из тех же книг, что и я.

— Да, — сказал Маати. — Счастливая мысль — использовать источники из Западных земель. Чем больше мы используем то, что не могли использовать старые поэты, тем лучше у нас получится.

Маати описал предложение Семая об отрицании силы андата, как стратегию для Эи, радуясь, что разговор направился в безопасные воды. Ванджит слушала, впитывая каждое его слово. Ашти Бег и Ирит, шедшие впереди, остановились. Если бы не колебания Ванджит, подумал Маати, он мог бы этого не заметить и врезался бы в них.

— Маленькая Кае готовит суп, — сказала Ирит. — Если у тебя есть время ей помочь…

— Маати-кво слишком занят, — сказала Ванджит.

Ашти Бег заговорила голосом, сухим как песок:

— Ирит-тя говорила не ему.

Спина Ванджит затвердела, но очень быстро, со смехом, расслабилась. Ванджит улыбнулась всем и изобразила позу раскаяния, принимая поправку. Ирит протянула руку и положила ее на плечо Ванджит, как могла бы сделать сестра.

— Я так горжусь тобой, — сказала Ирит, усмехаясь. — Я так горда и счастлива.

— Как и мы все, — добавила Ашти Бег. Маати улыбнулся, но в глубине души отложилось чувство, что что-то произошло. Пока они, все четверо, подходили к кухням — в воздухе плыл усилившийся аромат соленой жирной свинины, а также темный земной запах кипящей чечевицы, — Маати перебирал в голове все, что сказала каждая из них, тон их голосов и углы, под которыми они держали себя. Маленькая Кае дала задание каждому из них, за исключением Маати, и он какое-то время ждал, слушая добродушное подшучивание и удары ножей по дереву. Уходя, он уже тревожился.

Он не настолько давно был мальчиком, чтобы забыть, как выглядит зависть. Он сам страдал от нее в этих залах и комнатах. Всегда был мальчик, которого отмечали учителя, и все остальные хотели бы быть на его месте. Идя через пустые сады, Маати спрашивал себя, не разрешил ли он случиться тому же самому. Ванджит, безусловно, стала центром всей их деятельности. Неужели Ашти Бег и Ирит прервали их разговор, желая привлечь его внимание или, по меньшей мере, не дать ему говорить с ней?

И еще вопрос о том, что у Ванджит на сердце.

Да, Эя права. Несмотря на все надежды и внимание, сейчас сосредоточенные на Ванджит, главная задача школы — не Ясность-Зрения, а Эя и Ранящий. Ванджит это понимала. И ей, скорее всего, не нравится, что она будет первой только для того, чтобы проложить дорогу другим. Он поговорит с ней. Он должен поговорить с ней. Разуверить ее.

После того, как последняя ложка чечевичного супа была заедена последней корочкой хлеба, Маати отозвал Ванджит в сторонку. Но разговор пошел не так, как он ожидал.

— Ты напрасно думаешь, что работа Эя-тя более важна, — сказал Маати, сложив руки в позу, означавшую мягкую власть. — Ты рискуешь больше, беря на себя роль первого поэта нового времени. И определенные преимущества Эи-тя определяются ее положением при дворе. Но в них больше не будет необходимости…

Ванджит поцеловала его. Маати отпрянул. Девушка улыбнулась — широко, искренне и странно жалостливо. Ее руки приняли позу, которая предлагала поправку.

— Ага, Маати-кво. Вы думаете, это имеет значение — то, что Эя-тя важнее меня?

— Я не… Я вовсе не это имел в виду.

— Разрешите мне. Эя важнее меня. Точка. Я первая, потому что я — разведчик. Точка. Но если я все сделаю хорошо, если я сумею пленить, тогда она получит ваше разрешение. И тогда мы сможем что-то сделать. Это все, чего я хочу.

Маати пробежал рукой по волосам. Оказалось, что ни одно из обычных рассуждений не подходит к этому моменту. Ванджит, кажется, поняла его молчание, потому что продолжила тихим мягким голосом.

— Есть разница между тем, почему пришли сюда вы и почему мы, — сказала она. — Ваш отец послал вас сюда, надеясь на славу. Он надеялся, что вы встанете в ряды всех этих мальчиков, вас пошлют к дай-кво, вы станете поэтом. Для меня это не так. Я не хотела становиться поэтом. Вы понимаете меня?

Маати принял позу, которая выражала принятие поправки и вопрос. Ванджит ответила позой благодарности более высокопоставленному человеку.

— Вчера мне опять приснился тот же сон. Он снится мне почти каждую ночь. Ребенок во мне. Он шевелится, движется и я слышу, как бьется его сердце.

— Мне очень жаль, — сказал Маати.

— Нет, Маати-кво, в том-то и дело. Я проснулась, но не печальная. Мне было тяжело, когда я думала, что это никогда не произойдет. А сегодня я проснулась и была счастлива весь день. Я могу чувствовать, как он подходит ближе. Он будет здесь. Быть поэтом — ничто рядом с этим.

Найит, подумал он.

Маати не ожидал слез, но они сами навернулись на глаза. Боль в груди была такой внезапной и резкой, что он едва не принял печаль за болезнь. Она положила ладонь на его, с обеспокоенным выражением. Он заставил себя улыбнуться.

— Ты совершенно права, — сказал он. — Совершенно права. А сейчас пошли. Все тарелки перемыты, пришло время поработать.

Он вошел в зал, который они отвели для занятий. На сердце было тяжело и легко, одновременно: тяжело от печали о смерти мальчика, легко — от реакции Ванджит. Она знала, что работа Эи более важна, и уже смирилась с собственной ролью, поменьше. Он спросил себя, сумел бы он, будучи в ее возрасте и на ее месте, поступить так же. Вряд ли.

В тот вечер лекция была особенно короткой, а обсуждение после нее — живое, целенаправленное и глубокое. В последующие дни Маати вообще перестал читать лекции и, вместо этого, стал руководить дискуссией и анализом, следовавшими за дискуссией и анализом. Они, вместе, полностью разрушили связывание Ясности-Зрения, а потом, вместе, полностью построили его заново. И каждый раз, по мнению Маати, план становился солиднее, образы и звуки лучше подходили друг к другу, а грамматика, на которой он основывался, становилась более точной.

Остановить процесс было трудно, но, в конце концов, сделать попытку должна была Ванджит и только Ванджит. Они могли помочь, что-то посоветовать, но он выделил две полные недели, в течении которых связывание было ее и только ее.

Облака стояли низко в то утро, когда вернулась Эя. Все собрались внутри, убегая от северного ветра, такого холодного, словно пришла зима. Маати знал, что это не так. До зимы еще недели жары и восходов солнца. Тем не менее, часть его сознания не могла не сказать, что такое изменение погоды — предзнаменование. Хорошее, сказал он себе. Изменение, смена времени года, нормальный порядок, лежащий в основе мира: именно его он пытался увидеть в небесной крыше, низкой и серой. А не предчувствие бесплодной зимы.

— Странные новости, — сказала Эя, пока они разгружали повозку. Ящики с соленой свининой и мукой, канистры со специями и твердым сыром. — Гальты расхаживают по Сарайкету так, словно завладели им, но что-то пошло не так. Не могу сказать, думает ли мой брат, что девушка — полная уродина, или у нее случился приступ, когда она увидела его, но что-то пошло не так. Прошло слишком мало времени, никто ничего толком не знает. В следующий раз я узнаю точнее.

— Все, что вредит ему, помогает нам, — сказал Маати. — Что бы это ни было, это хорошо.

— В точности моя мысль, — сказала Эя, но ее голос стал мрачным. Он принял позу вопроса, она не ответила.

— Как идут дела? — вместо этого спросила она.

— Хорошо. Очень хорошо. Я думаю, Ванджит готова.

Эя остановилась и вытерла рукавом лоб. Она выглядела старой. Сколько зим она видела? Тридцать? Тридцать одну? Ее глаза глубже, чем в тридцать зим.

— Когда? — спросила она.

— Мы ждали только тебя, — сказал он и попытался пошутить: — Ты привезла вино и еду для праздника. Так что завтра мы должны сделать что-то такое, что стоит отпраздновать.

Или оплакать, подумал он, но не сказал вслух.

— Ради всего святого, не говори Баласару, — сказал Синдзя. — Он не должен знать об этом.

— Почему? — спросила Идаан, сидевшая на краю кровати солдата. — Что он сделает?

— Не знаю, — сказал Синдзя. — Но что-нибудь кровожадное и ужасное. И эффективное.

— Перестаньте, — сказал Ота. — Просто перестаньте. Я должен подумать.

Но пока он сидел, положив голову на руки, ясность ума так и не пришла. История Идаан — путешествие на север после ссылки, появление Семая у ее порога, вновь вспыхнувшая любовь, разрыв Маати с товарищем-поэтом и его возвращение — воспринималась как старая поэма или тщательно сконструированный рассказ. Если бы не было пиратов, Аны и ее отца, его собственного сына, заговора между Ялакетом и Обаром и вторжения западников, он мог бы наслаждаться этим рассказом.

Но она пришла к нему не с рассказом. А с угрозой.

— Какую роль в этом играет Семай? — спросил он.

— Никакую. Он не хочет иметь с этим ничего общего. Как и, кстати, с моим приходом сюда. Я оставила его присматривать за делами, пока не заплачу тебе долг. Потом я пойду домой.

— Это может сработать? — наконец спросил Ота. — Идаан-тя, сказал ли Маати что-нибудь такое?

Его сестра приняла позу отрицания с оттенком неуверенности.

— Он пришел к Семаю за помощью, — сказал Синдзя. — А это, по меньшей мере, означает, что ему нужна помощь.

— И Семай не согласился ему помочь, — сказала Идаан. — Но он не хочет, чтобы Маати повесили. Он выгнал Маати до того, как тот сказал мне, кто его поддерживает.

— Что заставляет тебя думать, что у него есть поддержка?

— Он сам об этом сказал. Сильная поддержка и ухо во дворцах, когда ему нужно, — ответила Идаан. — Даже если он преувеличил, он не похож на кролика, убегающего от охотника или бродящего по рисовому полю. Кто-то его кормит. И сколько в мире людей, желающих возвращения андата?

— Бесконечное количество, — ответил Ота. — Но сколько из них думают, что это возможно?

Синдзя открыл маленький деревянный шкафчик и достал рифленую бутылку, вырезанную из кости. Он открыл крышку, и запах вина наполнил комнату. Синдзя спросил, жестом, не хочет ли кто. Ота и Идаан одновременно приняли ту же самую утвердительную позу.

— Все книги сожжены, — сказал Ота. — Истории андатов исчезли, как и грамматики. Я и не предполагал, что он в состоянии это сделать, когда он написал мне, раньше. Не думаю, что он сможет сделать это сейчас.

Синдзя, пораженный, перелил вина в одну из пиал, красная жидкость полилась по поверхности стола, как пролитая кровь. Идаан подняла бровь.

— Он писал тебе? — спросила Идаан.

— Много лет назад, — сказал Ота. — Одно единственное письмо. Я его сохранил. Маати писал, что ищет способ вернуть андата. Он хотел моей помощи. Я послал письмо с отказом.

— Я очень извиняюсь, высочайший, — сказал Синдзя, не потрудившись подтереть пролитое вино. — Но почему я слышу об этом в первый раз?

— Письмо пришло в неподходящее время, — мрачно ответил Ота. — Киян умирала. Надежды не было. Андаты исчезли, и нет в мире силы, способной их вернуть.

— Ты уверен? — спросила Идаан. — Маати-тя не думал, что это безнадежно. В этом человеке есть что угодно, но он не глуп.

— Не имеет значения, — сказал Синдзя. — Если только разнесется весть, что это произошло — пусть все боги сохранят нас от этого! — и ты знал о его намерении… Что ты знал об этом много лет…

— Это мечта! — рявкнул Ота. — Маати мечтает, вот и все. Он хочет вернуть то, что ушло за пределы его возможностей. Ну, я тоже. Любой, кто жил так долго, как мы, страстно желает невозможного, и мы знаем, насколько это бесполезно. То, что ушло, — ушло, назад не вернешь. И что я могу сделать? Послать письмо с ассасином в придачу? Объявить всему миру, что Маати Ваупатай сошел с ума, что он пытается пленить андата, и что они должны послать при первой возможности армии вторжения?

— Действительно, почему? — спросила Идаан. — Почему бы не послать ассасина, я имею в виду. Что касается армий вторжения, я понимаю. Но, что касается их, почему ты дал им уйти в конце войны?

— Идаан-тя, я не в том настроении, чтобы отвечать на вопросы женщины, которая убила моего отца, замышляла обвинить меня и дышит воздухом только потому, что я разрешил ей. Я понимаю, что ты была бы счастлива вскрыть их горла.

— Только не Семая, — тихо сказала она. — Но я знаю, почему я бы этого не сделала. Отсюда не следует, что я знаю, почему ты этого не сделаешь. Мы не одинаковы.

Ота откинулся на спинку стула. Его лицо горело. Их взгляды встретились, и он увидел, как она кивнула. Идаан приняла позу, которая выражала как понимание, так и раскаяние, снимая вопрос.

— Нет, я ошиблась, — сказала она. — Немного подумав, я поняла, что в этом мы одинаковы.

Ота взял пиалу, которую Синдзя протянул ему. Неразбавленное вино, густое и терпкое. Он выпил до сна. Синдзя выглядел встревоженным.

— Сегодня ночью я ничего не могу с этим поделать, — сказал Ота. — Я устал. Я иду спать. Если я решу, что нужно еще поговорить, это будет в другой раз.

Он встал и принял позу конца аудиенции, потом, почувствовав на мгновение стыд, сменил ее на обычное прощание.

— Ота-тя, — сказал Синдзя. — Последнее. Прошу меня извинить, но у меня есть твой приказ. В случае, если она вернется, мы должны ее убить.

— За заговор с целью занять мой трон и сговор с гальтами, — сказал Ота. — Ну, проверим. Идаан-тя? Ты надеешься стать императором?

— Я бы не заняла твое место, даже если бы ты попросил, — сказала она.

Ота кивнул.

— Найди для нее апартаменты, — сказал он. — Отмени смертный приговор. Девушка, которую мы послали в снег, уже умерла. Как и человек, который послал ее. Сейчас мы все совсем другие люди.

В свои комнаты Ота вернулся один. Дворец не был ни спокойным, ни тихим. Возможно он никогда не бывает таким. Но шумное неистовство дня уступило место более медленному шагу. Несколько слуг степенно шли по коридорам. Большинство членов высших семей, бывших здесь по делу, уже вернулись в собственные дворцы, пройдя по каменным дорожкам, поцарапанным шпорами и подбитыми железом сапогами гальтских солдат, а потом под арками, чьи золотые и серебряные украшения были вырублены гальтскими топорами. Они пошли в дворцы, в которые высшая знать гальтов пришла как гости, в которых они ели говяжий суп, белый хлеб и фруктовое печенье, пили чай, вино и воду и работали, по меньшей мере часть из них, над созданием общего будущего.

И Идаан пришла, чтобы предупредить его о Маати.

Он спал плохо и проснулся усталым. Когда он помылся и оделся, его уже ждала Госпожа вестей. День был расписан от рассвета до заката. Шестнадцать аудиенций, распределенных почти поровну между утхайемцами и гальтами. Три гальтских дома прислали письма, в которых решительно настаивали, что их дочери могут занять место Аны Дасин, если та откажется. Один из жрецов храма оставил требование на проповедь против упорства женщин, которые не собираются заниматься сексом. Два торговых дома заявили, что желают разорвать контракты на поставку товаров в Чабури-Тан. Госпожа вестей гудела, перечисляла и излагала жесткую рамку еще одного мучительного и бесконечного дня, который будет напрасно потрачен. Ота знал, что, когда опять появятся звезды, он будет чувствовать себя как выжатое полотенце, и все огромные проблемы, стоящие перед ним, все еще останутся не решенными.

Он приказал, чтобы жрецу запретили его проповедь, чтобы торговые дома обратились к Синдзя-тя и Господину цепей, которые могут пересмотреть условия, но запретил разрывать контракт, и продиктовал общий ответ на все три письма по поводу новых жен Даната, в которых не обнадежил, но и не отказал наотрез. И все это до того, как появился завтрак из свежезаваренного чая, пряных яблок и жаренной свинины.

Он едва начал есть, когда вернулась Госпожа вестей с кислым выражением на лице, приняла позу, которая просила прощения и указывала, что виновной стороной была не сама Госпожа вестей

— Высочайший, Баласар Джайс хочет присоединиться к вам. Я предложила ему попросить аудиенцию, как все остальные, но он, кажется, забыл, что завоевал Сарайкет только на недолгое время.

— Относитесь к Баласар-тя с уважением, — сказал Ота, хотя не мог не улыбнуться. Спустя выдох его грудь закостенела. Что-нибудь кровожадное и ужасное. И эффективное. Что, если генерал услышит новости Идаан? — Приведите его. И принесите еще одну пиалу для чая.

Госпожа вестей приняла позу подчинения приказу.

— Чистую пиалу, — добавил Ота в спину женщине.

Баласар принял все подходящие позы, когда слуги привели его к императору. Ота ответил позой приветствия и жестом приказал всем остальным выйти. Когда они остались одни, Баласар опустился на подушку, лежащую на полу, взял пиалу с чаем и немного свинины и потянулся. Ота внимательно оглядел лицо мужчины и тело, но не было признаков того, что гальт слышал о появлении Идаан или о ее новостях.

— У меня пара слов, только для тебя, — сказал Баласар.

— И это?

— О флоте для Чабури-Тан.

Ота кивнул. Конечно. Конечно они должны были встретиться, чтобы поговорить о нем.

— Что ты узнал? — спросил Ота.

— Это возможно, но есть два пути. У нас хватит людей для небольшого эффективного отряда. Восемь кораблей, полностью вооруженных и снабженных всеми припасами. Я бы не пошел с ними войну, но для нескольких бандитских шаек вполне достаточно.

Ота отпил чай. Вода уже достаточно остыла.

— Второй путь?

— Мы можем использовать то же самое число людей на двадцати кораблях. Смешанная сила, наши и твои. Бросить в бой всех, кого найдем, всех, кто может встать в строй. Такое войско, на самом деле, легче победить в бою. В морском сражении люди, которые знают, что их мало, и, к тому же, являются любителями, хуже, чем ничего. Но тут, на чашке весов, вид двадцати кораблей. Пираты будут сумасшедшими, если рискнут сражаться с такой силой.

— Если не узнают, что это легкомысленное и пустое зрелище, — возразил Ота. — Есть предположение, что наемники, которых мы наняли для охраны Чабури-Тан, работают на обе стороны.

Баласар цыкнул зубом.

— Тогда дела обстоят еще хуже, — согласился он.

— Сколько времени тебе надо? — спросил Ота.

— Неделю для более маленького отряда. Две — для большого.

— Сколько наших союзников при дворе мы потеряем?

— Трудно сказать. Сейчас не так-то просто узнать, кто тебе друг. Но у тебя их будет меньше, чем в том случае, если они останутся.

Ота откусил кусочек яблока и медленно сжевал мякоть, давая себе время подумать. Баласар молчал, выражение его лица было невозможно прочитать. Оте пришло в голову, что этот человек был бы отличным посыльным.

— Дай мне день, — сказал он. — К вечеру у меня будет ответ. Самое позднее — завтра.

— Спасибо, высочайший, — сказал Баласар.

— Я знаю, как много прошу у тебя, — сказал Ота.

— Я кое-что должен тебе. Или мы должны друг другу. И я сделаю все, что могу.

Ота улыбнулся и принял позу благодарности, но мысленно спросил себя, каковы будут пределы у этого долга, если старый генерал узнает новости Идаан. Он танцует вокруг слишком многих клинков. Он даже не может удержать их всех в голове и, если споткнется, будет кровь.

Покончив с едой, Ота разрешил слугам одеть на него официальное черное платье, расшитое золотыми нитями, и возглавил ритуальную процессию в зал аудиенций. Его придворные в надлежащем порядке вплыли на свои места, подавая предписанные обычаем знаки верности и подчинения. Ота заставил себя не кричать им всем поторопиться. Время, которое он тратил на этот пустой ритуал, — время, украденное у него. И он не мог его спасти.

Аудиенции начались, каждая колебалась между справедливостью, политикой, которая была в нее вовлечена, и массивной сетью связей — при дворе, в городе, в мире. Когда он был молод, то присутствовал на аудиенциях хая Сарайкета, посвященных таким простым делам, как оспариваемая земля и разорванные контракты. Те дни давно прошли, и императора Хайема достигали только те вопросы, по которым никто из нижестоящих не осмелился вынести решение. Не было ничего тривиального, все чревато серьезными последствиями.

Полдень пришел и ушел, солнце начало медленно клониться к западу. Появились штормовые облака — белые, мягкие и выше любых гор, — но дождь остался над морем. Дневная луна повисла в синем небе, ближе к северу. Ота не думал о Баласаре, Идаан, Чабури-Тан или андате. Когда, наконец, наступил перерыв на еду, он почувствовал себя совершенно усталым, видимым насквозь. Он попытался проанализировать предложение Баласара, но закончил тем, что уставился на блюдо с запеченной рыбой с лимоном и рисом так, словно это было что-то увлекательное.

Поскольку он надеялся на мгновение покоя, он решил съесть свой скромный обед в одном из низких залов в задней части дворца. Каменный пол и ничем не украшенные стены делали его похожим на общий зал маленького постоялого двора, а не на центр империи. Этим, частично, объяснялась его привлекательность. За открытыми ставнями простирался сад: ползучая лаванда, звездопадная роза, мята и, без предупреждения, Данат, в официальном темно-синим платье с желтыми вставками, из его носа и подбородка текла кровь. Ота поставил на стол пиалу.

Данат влетел в зал и почти промчался через него, когда заметил, кто сидит за столом. Он заколебался, потом принял позу приветствия. Пальцы его правой руки были в чем-то розовом, словно он пытался остановить кровотечение и не сумел. Ота не помнил, как вскочил. Наверно на его лице появилось встревоженное выражение, потому что Данат улыбнулся и покачал головой.

— Ничего плохого не произошло, — сказал он. — Просто беспорядок. Я не хочу идти через большие залы.

— А что произошло?

— Я повстречал своего соперника, — сказал Данат. — Ханчата Дору.

— Кровь? Между вами кровь?

— Нет, — сказал Данат. — Ну, технически, да, я полагаю. Но нет.

Он сел за стол, на котором лежала брошенная Отой еда, графин с водой и фарфоровая пиала. Когда Ота сел, его мальчик смочил один из рукавов стал вытирать кровь с подбородка. Первый жестокий импульс Оты — защитить сына и наказать его противника — был безоружен этой улыбкой. Не побежден, но обезоружен.

— Он и Ана-тя шли по дорожке между дворцами и домом поэта, прямо перед прудом, — сказал Данат. — Мы перекинулись парой слов. Он возразил против нашего требования, что Ана-тя должна извиниться. Он считал, что я должен гордиться тем, что дышу тем же воздухом, что и его дорогой бурундук. Серьезно, папа. «Дорогой бурундук».

— Быть может так гальты выражают нежность, — сказал Ота, пытаясь подражать игривому тону сына.

Данат отмахнулся от этой мысли. Не слишком достойно, признался себе Ота, говорить так о всей культуре.

— Я сказал, у меня дело не нему, а к Ане-тя, — продолжил Данат. — Он начал декламировать что-то вроде стихов о том, что он и его любовь — одно целое. Ана-тя сказала ему прекратить, но он заревел еще громче.

— Как отреагировала Ана-тя?

Данат широко усмехнулся. На его зубах розовела кровь.

— Она казалась слегка смущенной. Я начал говорить с ней так, словно его не было. И…

Данат пожал плечами.

— Он ударил тебя?

— Может быть я его спровоцировал, — сказал Данат. — Немножко.

Ота откинулся назад, пораженный. Данат сложил руки в позу, объявляющую о победе в игре. Ота разрешил себе улыбнуться, но за улыбкой стояла печаль. Его сын больше не был больным слабым ребенком, которого он знал. Мальчик исчез. Его место занял молодой человек с тем же самым драчливым инстинктом, как и у любых молодых людей. От которого, когда-то, страдал сам Ота. Так легко забыть.

— Я приказал бросить его в камеру, — сказал Данат. — И приставил к нему стражника, на случай, если кто-нибудь захочет защитить мое оскверненное достоинство, убив его.

— Да, это все бы усложнило, — согласился Ота.

— Ана кричала все время, но она злилась как на Ханчат-тя, так и на меня. Как только я стал меньше походить на подмастерье публичного бойца после первой ночи в веселом квартале, я послал приглашение Ане-тя на официальный ужин, на котором мы могли бы обсудить ее неправильное понятие о нашем гостеприимстве. И потом я собираюсь встретиться с моей новой любовницей.

— Твоей новой любовницей?

— Шиия Радаани согласилась сыграть эту роль. Я думаю, что моя просьба ей польстила. Иссандра-тя непреклонна, как камень. Она утверждает, что мужчина только тогда кажется достойным, когда есть другая женщина, которая ему улыбается.

— Иссандра-тя — опасная женщина, — сказал Ота.

— Да, — согласился Данат.

Какое-то время они смеялись, вместе. Ота стал серьезным первым.

— Сработает ли это, как ты думаешь? — спросил он. — Это вообще возможно?

— Смогу ли я завоевать сердце Аны и заставить ее заявить об этом перед лицом сановников обоих империй, которых она ненавидит? — задумчиво спросил Данат. Он сказал это так, как сказала бы его мать. — Не знаю. И не могу сказать, что я почувствую, если это произойдет. Мы составили заговор против нее — я и ее собственная мать. Я чувствую, что меня надо осудить. Это не честно. И, тем не менее…

Данат тряхнул головой. Ота принял позу вопроса.

— Мне это нравится, — сказал Данат. — Что бы это ни говорило обо мне, я получил удар в зубы от гальтского парня и чувствую себя так, словно набрал очко в какой-то игре.

— Очень важной игре, — добавил Ота.

Данат встал. Он принял позу, которая обещала лучшее усилие, подходящую для юноши, соревнующимся со своим учителем, и ушел.

Ота мог помочь Данату несколькими путями, но сейчас не мог придумать, как именно. Возможно, он может оставить их обоих наедине. Ну, скажем, путешествие в Ялакет. Или… нет, там еще не выкорчеван заговор Обара. Тогда Сетани. Какое-нибудь длинное и тяжелое путешествие, и чтобы, когда они приедут, там было холодно. И не было ублюдка, который ударил его сына…

Ота закончил рыбу и рис и помедлил над последней пиалой с вином, глядя в маленький сад. Этот садик, подумал он, размером с огороженный двор постоялого двора, которым владела Киян до того, как стала его первой и единственной женой, а он — хаем Мати. Маленькое пространство, заполненное зелеными и белыми пятнами, полевками, шуршащими в низкой траве, и ветками с зябликами; тот дворик мог стать пространством его жизни.

Пока не появились гальты и не убили всех его обитателей, вместе с остальным Удуном.

Вместо дворика у него есть мир, или, по меньшей мере, большая его часть. И сын. И дочь, хотя она не слишком любит его. Прах Киян и память о ней. А мог бы быть только хорошенький маленький садик.

Когда Ота вернулся к ждавшим его просителям, его ум двигался в десяти направлениях сразу. Он постарался сосредоточиться на текущей работе, но она казалась тривиальной. Не имело значения, что судьба людей зависела от его решения. Не имело значения, что он был последним призывом к справедливости или, по меньшей мере, к миру. Или к милосердию. Справедливость, мир, милосердие, все они казались незначительными, когда речь шла о его долге. Долге перед Чабури-Тан и всеми остальными городами, перед Данатом, Эей и формой будущего. К тому времени, когда солнце утонуло в западных холмах, он почти забыл об Идаан.

Сестра ждала его в апартаментах, которые для нее нашел Синдзя. Она выглядела чужой среди широких арок и украшенных замысловатой резьбой каменных стен. Ладони толстые и мозолистые, лицо загрубело от солнца. Какая-то служанка принесла ей платье, скроенное из кремово-зеленого шелка. Ота посмотрел на ее темные глаза и спокойное, уравновешенное выражение лица. Он не мог забыть, как она холодно и расчетливо убивала людей. Но и он поступал так же.

— Идаан-тя, — сказал он, когда она встала. Ее руки сложились в официальное придворное приветствие, но, после десятка лет без практики, неуклюжее. Он вернул его.

— Ты принял решение, — сказала она.

— На самом деле, нет. Еще нет. Но, надеюсь, завтра приму. И я бы хотел, чтобы ты осталась до этого времени.

Глаза Идаан сузились, губы поджались. Оте захотелось отступить назад.

— Прости меня, высочайший, я не в том положении, чтобы спрашивать. Но неужели есть что-нибудь более важное, чем грядущее появление андата?

— Есть сотни неприятностей, которые более вероятны, — сказал Ота. — Маати может это сделать, но, скорее всего, у него не получится. Зато я знаю три — нет, четыре — неприятности, каждая из которых может уничтожить города Хайема. И у меня нет времени играть в «может быть».

После чего он собирался повернуться и уйти из ее комнат, но она заговорила резким голосом:

— Поэтому ты будешь ждать, когда это произойдет? Или в воздухе летает слишком много яблок, а ты только посредственный жонглер?

— Я не в настроении…

— Получить взбучку от женщины, которая дышит только потому, ты выбрал дать ей жить? Послушай самого себя. Ты говоришь как негодяй из детской сказки.

— Идаан-тя, — сказал он и только потом сообразил, что ему нечем продолжить.

— Я пришла рассказать тебе, что твой старый друг и враг использует богов, и не ради тебя. Происходит самое угрожающее, что я могу себе представить. И каков же твой ответ? Ты знал. Ты знал об этом много лет. Более того, зная, что он удвоил усилия, ты даже не потрудился обдумать дело до тех пор, пока не прочистил список аудиенций? За эти годы я много кем считала тебя, брат, но никогда не думала, что ты глупец.

Ота почувствовал, как в груди вскипела ярость, поднимаясь, как огненная волна, но она умерла, когда он услышал следующие слова сестры.

— Это вина, не так ли? — сказала она. Он не ответил, и она кивнула себе: — Ты не единственный, кто сделал это.

— Стал императором? И кто еще?

— Предал людей, которых любил, — ответила она. — Давай. Садись. У меня еще есть немного чая.

Почти удивляясь самому себе, Ота прошел вперед и сел на диван, пока бывшая ссыльная наливала бледный зеленый чай в две вырезанные из кости пиалы.

— После того, как ты освободил меня, я провела годы, ни разу не проспав всю ночь. Мне снились люди, которых… за которых я была ответственна. Наш отец. Адра. Данат. Ты никогда не знал Даната, верно?

— Я назвал сына его именем, — ответил Ота. Идаан улыбнулась, но в глазах таилась печаль.

— Я думаю, что ему бы это понравилось. Здесь. Выбери пиалу. Я выпью первой, если хочешь. Мне все равно.

Ота выпил. Чай был чересчур сильно заварен и подсластен медом; сладкий и горький, одновременно. Идаан сделала глоток из своей пиалы.

— После того, как ты выслал меня, я старалась выжить, работая, как схваченная на войне рабыня, — продолжила она. — От рассвета до заката я все время что-то делала, пока не падала наполовину мертвой и настолько уставшей, что не видела сны.

— Звучит не слишком приятно, — сказал Ота.

— Я сделала много хорошего, — возразила Идаан. — Ты бы не догадался, но я организовала полицию в половине северных предместьев. Несколько лет я была судьей, если ты можешь себе такое представить. Я обнаружила, что не слишком хорошо подхожу для поддержания правосудия, но я не дала некоторым убийцам и насильникам войти во вкус. Я сделала несколько мест более безопасными. Так что я действовала достаточно эффективно, хотя иногда так уставала, что не могла сосредоточиться.

— И ты думаешь, что я занимался тем же самым? — презрительно спросил Ота. — Тогда ты не понимаешь, что значит быть императором. Я уважаю то, что ты сделала после Мати, но от меня зависят сотни тысяч людей. Реорганизовать правосудие в нескольких предместьях и держать в узде местных бандитов — одно, политика империи — совсем другое.

— У тебя есть тысячи слуг, — сказала она. — Дюжины людей из высших семейств охотно исполнили бы любой твой приказ ради повышения статуса. Скажи мне, почему ты сам отправился в Гальт? У тебя есть мужчины и женщины, которые охотно стали бы послами.

— Это должен был быть я, — ответил Ота. — Если бы на моем месте был кто-нибудь пониже, ему бы не хватило веса.

— Да, понимаю, — отозвалась она, не слишком убежденная.

— Помимо этого, я бы не хотел, чтобы кто-нибудь почувствовал себя виноватым.

— Ты сломал мир, — сказала она. — Ты приказал Маати и Семаю пленить того андата, а когда он разозлился на них и уничтожил жизнь в каждой матке в городах, включая мою, выбросил поэтов на ветер. Они верили в тебя и пожертвовали всем ради тебя. Ты связал города вместе и стал героем, а они — изгнанниками.

— Ты так это видишь?

Идаан осторожно поставила свою пиалу на каменный стол. Ее черные глаза уперлись в его. У нее было продолговатое лицо. Северное, как у него. Он вспомнил, что из всех детей хая Мати только он и Идаан пошли в мать.

— Не имеет значения, как я это вижу, — сказала она. — Мое мнение не создает мир. И не уничтожает его. Важно то, что есть на самом деле. Так что скажи, высочайший, права ли я?

Ота покачал головой и встал, оставив свою пиалу с чаем рядом с ее:

— Ты не знаешь меня, Идаан-тя. Мы говорили с тобой меньше раз, чем у меня пальцев. Не думаю, что у тебя есть право судить о мотивах моих действий.

— Твоих? Нет, — сказала она. — Но я сделала ошибки, которые ты делаешь сейчас. И я знаю, почему я их сделала.

— Мы не одинаковы.

Она улыбнулась, опустила глаза и сложила руки в позу, которая принимала поправку и извинялась за проступок, хотя не было ясно, какой именно проступок она имеет в виду.

— Конечно, — сказала она. — Я останусь на завтра, высочайший. В случае, если ты примешь решение, быть может я смогу помочь тебе его выполнить.

Ота ушел с тягостным впечатлением, что сестра его жалеет. Он дошел до своих апартаментов, съел половину еду, принесенных ему слугами и отказался от певцов и музыкантов, которые занимались только одним — ждали и выполняли любой его каприз. Вместо этого он принес стул на балкон, сел и стал глядеть на море, освещенное только светом звезд.

В высоком небе плавали тонкие облака, океан казался обширной темной равниной. Лившийся с холмов город, лежавший перед ним, сиял ярче любых звезд, горели факелы и фонари, свечи и печи огнедержцев. Бриз пах дымом, солью и сочными цветами ранней осени. Ота закрыл глаза.

Он чувствовал за спиной дворцы, нависшие словно тяжесть, которую он на мгновение сбросил с плеч и которую скоро надо будет опять брать на себя. Мысли беспорядочно метались в голове, перепрыгивали от одного кризиса к другому и нигде не задерживались настолько долго, чтобы понять любой из них. И, прогнав их всех, появился разговор с Идаан, который он начал прокручивать заново, пытаясь найти резкие возражения, вовремя не пришедшие в голову.

Почему она жалеет его? Она была судьей в одном из предместьев, а сейчас стала фермером. Да, получше, чем предательница и убийца, но это не давало ей моральное право судить его. А уж сообщать ему о природе его собственных чувств к Семаю и Маати… это просто смешно. Она почти не знает его. И, вообще, появиться при дворе — полное сумасшествие с ее стороны. Он мог бы ее убить, а не сидеть, как собака, пока она громоздила одно оскорбление на другое.

Она думает, что он сломал старый мир, верно? А что, его стоило спасать? Это не принесло бы справедливости. Покой, который он предлагал, был приобретен ценой жизни многих несчастных и борьбой. Больше сорока зим назад дай-кво сказал ему, что они не смогут предложить Сарайкету замену, если Бессемянный сорвется с привязи; с этого мгновения Ота знал, что тот мир обречен.

Гении-гальты, в отличие от всего остального мира, построили свою силу на идеях, которые росли одна из другой. Более лучшая кузница привела к более лучшей работе с металлом, что привело к более крепким инструментам и так далее по цепочке вплоть до конца их возможностей. Контраст — Империя, Вторая Империя, города Хайема: они все владели немыслимой силой и опирались на чудеса. И когда первый поэт пленил первого андата, все стало возможно. Все, что ум мог себе представить, можно было использовать; все, о чем только подумали, можно было сделать.

Но когда первый андат сбежал и его стало труднее вернуть, потенциал упал на порядок. Когда пленение не получается, каждое следующее должно быть другим, хотя есть очень много способов описать идею настолько полно, что ее можно сохранить рабом. Это и есть главная правда о долгом и медленном уменьшении силы, которое привело их всех сюда.

Это похоже на человеческую жизнь. В юности Ота мог сделать все. Тело было сильное, а суждение — настолько уверенным, что он мог убить человека. Каждый день и каждое решение сужали его возможности. Каждый год ослаблял спину и колени, съедал зрение и оставлял морщины на коже. Время забрало от него Киян, суждение лишило дочери.

Он мог сделать все, но выбрал именно это. Или это выбрало его.

И он еще не мертв, так что ему предстоит сделать еще не один выбор. Прожить другие дни и года. Другие обязанности, поражения и разочарования, и он будет нести ответственность, если выберет неправильно. Его гнев на Идаан полностью понятен. Он гневается на нее, потому что она видит сердцевину чего-то, чего он не хочет понимать.

Он попытался представить себе, как Каян сидит на каменных поручнях и улыбается так, как умела только она. Это оказалось очень-очень просто.

«Что я должен сделать?» — спросил он у призрака, которого наколдовало его сознание.

«Ты можешь сделать все, любимый, — сказала она, — но ты не можешь сделать ничего».

Ота, император Хайема, заплакал, и он не мог сказать, от чего — от печали или от облегчения.

Утром от приказал Госпоже вестей очистить его расписание. Сначала он встретился с Баласаром и Синдзя. Стены зала собраний, сделанные из белого камня, были покрыты искусной резьбой. Ота слышал, что вырезанные изображения иллюстрировали какой-то древний эпос, но так никогда и не узнал, какой именно. Просто фигуры в камне, неподвижные и неспособные двигаться. В отличие от людей.

Баласар и Синдзя сидели друг напротив друга, с прямыми спинами и вежливыми лицами. Их разделяла кровь и нарушенная клятва. Ота сам налил себе чай.

— Я ставлю вас во главе флота и тех солдат, которые у нас есть, — сказал Ота. — Вы оба должны защитить Чабури-Тан от налетчиков и заставить наемников действовать в соответствии с их контрактами. Я напишу эдикт, который официально даст вам неограниченные полномочия.

— Высочайший, — сказал Баласар, четко и настороженно. — Прости меня, но разве это мудро? Я не один из твоих подданных.

— Конечно ты мой подданный, — сказал Ота. — Как только Данат и Ана поженятся, мы будем единой империей. Ты отказываешься от командования?

Вместо генерала ответил Синдзя.

— Высочайший, мы будем странной парой, — сказал он. — Может быть лучше…

— Долгие годы ты был моей правой рукой, — сказал Ота. — Ты знаешь наши ресурсы и наши возможности. Тебя все знают и все доверяют. Баласар-тя — лучший гальтский командир. Вы оба взрослые мужчины.

— Что в точности ты от нас хочешь? — спросил Баласар.

— Я хочу, чтобы вы забрали от меня проблему и решили ее, — сказал Ота. Я только усталый человек, у которого слишком много обязательств. Кроме того, я никакой военачальник, как вы оба знаете.

Синдзя кашлянул, чтобы скрыть смех. Баласар наклонился вперед, погладил подбородок и посмотрел вниз, словно обнаружил что-то увлекательное в зернистой поверхности стола. Наконец он медленно кивнул. После чего они вместе составили эдикт, который удовлетворил как Синдзя, так и Баласара.

Между ними будут трения, этого не избежать. Но, сказал себе Ота, это уже их работа. Не его. Больше не его. И он ушел из зала собраний, чувствуя себя странно легкомысленно.

Он запланировал похожую встречу с Данатом и Иссандрой Дасин. Они поговорят о дворцовой политике и свадьбах между гальтами и хайемцами. А потом он поручит Ашуа Радаани заняться заговором между Ялакетом и Обаром. Хотя он в этом еще не уверен. Это может сделать и Панджит Дан.

И, как только это будет сделано и все его лучшие умы сами займутся порученными им проблемами, он закроется с сестрой и начнет работу, которую не может поручить никому другому: выследить Маати и узнать, кто из придворных утхайемцев его поддерживает.

На школу наползал рассвет. На темных стенах проявились детали, хрупкие кружева мороза растаяли чуть ли не раньше, чем стали видны. Птичье пение, начавшееся в темноте, стало громче и разнообразней. Бесчисленные звезды растворились в бледной синеве, поднявшейся на востоке. Маати Ваупатай обходил школу по периметру, и каждое помещение, в которое он заглядывал, пробуждало в нем воспоминания. Вот здесь была классная комната, в которой он впервые услышал об андате. А вот коридор, где более старший мальчик побил его, потому что он принял неподобающую позу. Вот конюшни, пустые, за исключением некоторых животных, приведенных Эей. Когда ему дали черную одежду, Маати заставил мальчиков помоложе чистить эти конюшни голыми руками.

После возвращения Маати иногда испытывал мгновения, когда его сознание устремлялось обратно через время и выкапывало воспоминания, казавшиеся совсем свежими, вчерашними. Но этим утром все прошлое стало настоящим. Он прошел через давно умершее эхо — мальчики плакали в своих койках, — через исчезнувшую вонь едкого мыла, которым они обычно мыли каменные полы, через почти забытый запах юных тел, старой еды и страдания. И потом, когда воспоминания грозили унести его прочь, он услышал одну из девушек. Пение Большой Кае, смех Ирит или что-то еще. Стены сдвинулись. Школа опять стала чем-то новым, никогда не виданным. Женщины-поэты работали вместе, пока туман таял под лучами восходящего солнца.

Когда он вошел в кухню, тепло огня и влажный пар заставили его почувствовать себя так, словно он вошел в лето. Эя и Ашти Бег сидели за широким столом, разрезая яблоки на кусочки. На огне кипел железный горшок с крупно размолотой пшеницей, рисом и просом. Мягкая каша, приправленная медом и сливочным кремом.

— Маати-кво! — крикнула Маленькая Кае, и он принял позу приветствия, которую повторили другие. — В зеленом горшке свежий чай. А вот чистая пиала. Эта, голубая.

— Эя рассказала нам новости из Патая, — сказала Ашти Бег.

— Маленькие, — сказала Эя. — Нельзя даже сравнить с тем, что вы делаете здесь.

— Ничего из того, что мы делали, пока тебя не было, — сказала Маленькая Кае с напряженной улыбкой и вспыхнувшим лицом, — не сравнится с тем, что мы сделаем следующим. — Она скрывала страх под нежеланием представить себе поражение. Маати налил себе чаю, который пах свежесобранными листьями.

— Вы уже видели Ванджит? — спросил он и опустился на подушку рядом с огнем, только чуть-чуть прокряхтев.

— Еще нет, — сказала Эя. — Большая Кае пошла будить ее.

— Возможно было бы лучше дать ей выспаться, — заметила Маленькая Кае. — Сегодня — ее день. Мне кажется грубым что-то требовать от нее только потому, что мы все хотим разделить этот день с ней.

Эя улыбнулась, но посмотрела на Маати. Между ними произошел мысленный разговор, не дольше, чем на три удара сердца. Сегодня будет решено больше, чем Ванджит и Ясность-Зрения. Скорее всего они все это знали, но никто не сказал ни слова. Маати наполнил чистую тарелку сладкой кашей и протянул ее Ашти Бег, чтобы та покрыла ее яблоком. Он не ответил на мысленный вопрос Эи: что мы будем делать, если она потерпит поражение?

Ванджит появилась раньше, чем он закончил тарелку. Она надела темно-синее платье с красными вставками и вплела в волосы стеклянные бусы и резные ракушки. Лицо было раскрашено, губы расширены и подрумянены, веки подведены. Маати не знал, что она привезла в школу краски и украшения. Она никогда не надевала их раньше, но сегодня утром выглядела как дочь хая. Когда на него никто не смотрел, он принял позу благодарности, обращенную к Эе. Она в ответ наклонила голову и слегка улыбнулась, допуская, что все это дело ее рук.

— Как ты спала, Ванджит-тя? — спросил Маати, когда она расправила подол платья и села рядом с ним.

Она взяла его руку и сжала ее, но не ответила на вопрос. Большая Кае принесла ей пиалу чая, а Ирит подала тарелку с намасленной кашей, уже прикрытой яблоком. Ванджит приняла позу благодарности, несколько скованную из-за еды и чая.

Пока они ели, разговор старательно избегал того единственного, что занимало их умы. Гальты, император, погода, припасы, которые Эя привезла из Патая, виды насекомых, специфические для сухих равнин вокруг школы. Все было подходящей темой, за исключением пленения и страха, лежавшего под их весельем и удовольствием.

Одна Ванджит, похоже, ни о чем не беспокоилась. Она была прекрасна и, в первый раз со времени их знакомства, уверена в своей красоте. Она искренне смеялась и расслабленно двигалась. Маати показалось, что он видит в ней уверенность женщины, которая собирается что-то сделать и не в состоянии представить себе, что это может оказаться не в ее силах. Его мнение не изменилось, когда они собрали и вымыли тарелки, подмели вырезанные сердцевины яблок и рассыпанное зерно и вынесли отбросы в яму у задней стены школы. Потом она взяла его за руку и мягко повела в сторону.

— Я хочу поблагодарить вас, — сказала она, когда они дошли до изгиба широкого коридора.

— Не вижу, чем я это заслужил, — сказал он. — Если есть что-нибудь, что я могу сделать для тебя…

На ее глаза навернулись слезы, сверкающая вода угрожала смыть краску для век. Маати взял конец рукава и аккуратно промокнул ее глаза. На коричневой материи появились черные пятна.

— После Удуна, — начала Ванджит, потом замолчала и начала сначала. — После того, что гальты сделали с моими братьями и родителями… Я думала, что больше никогда не заведу семью. Так лучше, чем если бы в моей жизни появился кто-нибудь, за кого я бы настолько переживала, что стала бы страдать, потеряв его.

— О, Ванджит-кя. Ты не должна думать об этом сейчас.

— Но я думаю. Думаю все время. Вы ближе всего к человеку, которого я могла бы назвать отцом. Вы самый самоотверженный человек, которого я знала, и для меня было честью участвовать в вашей работе. И я нарушила обещание, которое дала себе. Мне будет не хватать вас.

Маати принял позу несогласия и просьбы разъяснения. Ванджит улыбнулась и покачала головой, бусины и ракушки в ее косичках застучали, как удары когтей по камню. Он ждал.

— Мы оба знаем, что у меня мало шансов увидеть закат, — сказала она, мрачно и сдержанно. — Грамматика, которую мы создали, скорее догадка. Мы играем с силами более смертельными, чем огонь или потоп. Если я была кем-нибудь другим, я бы не поставила на себя и полоску меди, если бы вы предложили мне пари.

— Это неправда, — рявкнул Маати. Он не собирался кричать и понизил голос, когда опять заговорил: — Это неправда. Мы проделали хорошую работу. Не хуже того, что я выучил у дай-кво. У тебя шансов больше, чем у любого поэта, которого я видел. Если хочешь, я могу поклясться.

— Не обязательно, — сказала она. Из холла доносился веселый разговор, слышались взрывы смеха. Ванджит взяла его ладонь. Он никогда не замечал, что у нее такие маленькие ладони. Что она сама такая маленькая, едва выше ребенка.

— Спасибо вам, — сказал она. — Что бы ни случилось, спасибо. Если я сегодня умру, спасибо. Вы понимаете?

— Нет.

— Вы сделали мою жизнь терпимой, — сказала она. — Я никогда не смогу отплатить за это.

— Сможешь. Ты сможешь отплатить за его и с гаком. Не умирай. Добейся успеха.

Ванджит улыбнулась, приняла позу повиновения приказу, потом шагнула вперед и заключила Маати в медвежьи объятия. Он ласково прижал ее голову к своей груди, и зажмурился, на сердце было больно и тревожно.

Комната, которую они отвели для пленения, когда-то была спальней одной из более юных групп. Ровные ряды коек исчезли, из окон лился полуденный свет. Ванджит взяла округлый мелок и начала писать слова пленения на широкой южной стене, древние и современные слова сливались вместе в новой грамматике, которую они создали. С подушки Маати у задней стены буквы казались расплывчатыми и неясными, но он видел, по их форме, что с последнего раза пленение резко изменилось.

Эя сидела рядом с ним, положив руку на его, и, не отрываясь, глядела в противоположную стену. Она выглядела наполовину больной.

— Все будет хорошо, — прошептал Маати.

Эя кивнула, не отводя глаз от бледных слов на дальней стене, похожих на яркую тень. Ванджит закончила писать, вернулась к началу и медленно прошла вдоль всей стены, читая написанное; потом, удовлетворенная, положила мелок на пол. Посреди комнаты находилась единственная подушка, ее. Она остановилась у нее и повернулась лицом к маленькой группе у задней стены. Приняла позу благодарности, повернулась к лицом к пленению и села.

Маати очень хотелось встать и закричать. Он мог стереть текст со стены, опять поговорить о пленении, в последний раз проверить ошибки. Ванджит начала декламировать, он никогда не слышал таких интонаций. Ее голос был негромким, упрашивающим, нежным. Маати сжал кулаки и промолчал. Эя, казалось, перестала дышать.

Звук голоса Ванджит наполнил воздух, раскатываясь так, словно здание внезапно увеличилось. Зазвучало эхо, настоящий голос Ванджит пошел на убыль. Слова и фразы голоса и эха сливались в одно, рождая новые изречения и значения. Переливы девичьего голоса гармонировали друг с другом, и Маати услышал третий голос, ни Ванджит и ни эха, глубокий и звонкий, как у колокольчика. Он декламировал слоги, заимствованные у слов пленения, создавая еще один уровень звука и замысла. Воздух сгустился, спина Ванджит — плечи сгорблены, голова опущена — казалась слишком низко. Маати почувствовал запах горячего железа или, возможно, крови. Сердце забилось от невыразимого страха.

Что-то пошло не так. Мы должны остановить ее, сказал он Эе, но, хотя почувствовал, как слова протрепетали в горле, он их не услышал. Закольцованный голос Ванджит создал зону молчания, и Маати был бессилен прорвать ее. Появился еще один уровень эха, слова, казалось, вылетали из Ванджит раньше, чем она произносила их, приходя из будущего. Лицо Эи, сидевшей рядом, побелело.

Голос Ванджит произнес одно слово — последнее в пленении, — и тут же все уровни эха и дюжины голосов слились воедино. Слово само ударило в колокол, столпотворение превратилось в единый гармоничный аккорд. Комната снова стала комнатой. Когда Маати встал, он услышал, как по камню прошелестел подол его платья. Ванджит по-прежнему сидела, наклонив голову. Перед ней не стояла никакая новая фигура. А она уже должна была быть здесь.

Неудача, подумал Маати. Пленение не получилось, и она заплатила цену.

Остальные тоже вскочили на ноги, но он принял позу, которая требовала от них остаться там, где они были. Он сам разберется в ситуации. Как бы плохо не было, это его дело. Живот скрутило, пока он шел к ее трупу. Он не раз видел цену неудавшегося пленения: всегда другая, всегда фатальная. И, тем не менее, ребра Ванджит поднялись и упали; она все еще дышала.

— Ванджит-кя? — не сказал, а прошептал он.

Девушка задвигалась, повернула голову и посмотрела на него. Ее глаза сверкали от радости. Что-то корчилось на ее коленях. Маати увидел круглое мягкое тело, бочкообразные, наполовину сформировавшиеся руки и ноги, беззубый рот и черные глаза, полные пустого гнева. Человеческий ребенок, если не считать глаз.

— Он пришел, — сказала Ванджит. — Смотрите, Маати-кво. Мы победили. Он здесь.

Словно освобожденный от молчания словами поэта, Ясность-Зрения открыл крошечный рот и завыл.

Киян-кя…

Я смотрю на то, как долго я тащил на себе мир, — или думал, что тащил, — и спрашиваю себя, сколько раз мы должны учить те же самые уроки. Пока не выучим их, я имею в виду. И дело не в том, что я перестал беспокоиться. Боги знают, что по ночам я заползаю в кровать, почти готовый позвать Синдзя, Даната и Ашуа и потребовать от них отчета. Даже если бы мне удалось затащить их в мои комнаты, и они рассказали бы все что, видели и сделали, как бы это изменило хоть что-нибудь? Нужно ли мне меньше спать? Способен ли я перестроить мир своей волей, как поэт? Я только человек, какие бы смешные одежды они на меня не надели. Я не больше приспособлен руководить военным флотом, выкорчевывать заговоры или завоевывать любовь юной девушки, чем любой другой.

Почему мне так трудно поверить, что кто-нибудь другой, кроме меня, может быть достаточно компетентен? Или я боюсь, что одна ослабнувшая часть разрушит все?

Нет, любовь моя. Идаан права. Я наказываю себя все время за то, что не спас людей, которых любил больше всего. Некоторыми ночами мне кажется, что я никогда не перестану оплакивать тебя.

— Там, — сказала Ванджит, ее палец указал на невыразительное голубое небо. — Прямо там.

Андат, сидевший на ее бедре, изогнулся и замахал крошечными ручками. Она перенесла вес на левую ногу, притянув маленькое тельце поближе к своему, ее вытянутый палец все еще указывал в никуда.

— Я не вижу, — сказал Маати.

Ванджит улыбнулась, ее внимание сосредоточилось на младенце. Ясность-Зрения захныкал, слабо тряхнул головой, потом успокоился. Ванджит поджала губы, и небо над Маати, казалось, прояснело. Хотя в нем по-прежнему ничего не было, сама голубизна казалась более отчетливой. А потом он увидел его. Сначала немногим больше точки, а потом, мгновение спустя, фигура с распростертыми крыльями. Ястреб, паривший высоко над землей. С изогнутым и острым как нож клювом. Коричневые и золотые перья трепетали в воздухе. Пятна старой крови на когтях. Клещи в перьях.

Маати закрыл глаза отвернулся, у него закружилась голова.

— Боги! — сказал он и услышал, как Ванджит счастливо хихикнула.

Дух подъема наполнил каменные залы, разрушенные сады и скудные луга. Все дни, начиная с пленения, Маати чувствовал, что весь мир глубоко дышит и громко смеется. В свободное от работы и занятий время все девушки собирались вокруг Ванджит и Ясности-Зрения, и он сам стоял с ними.

Сам андат был замечательным и очаровательным. Он обладал телом настоящего человеческого младенца, но кое-что в его поведении выдавало неопытность Ванджит. Она никогда не держала на руках младенца и не видела его с тех пор, как сама была ребенком. Сильная шея и уверенный взгляд казались слегка неправильными. Крик, хотя и бессловесный, выражал богатые и разнообразные эмоции, которые, по опыту Маати, дети редко имели раньше, чем начинали ходить. Небольшие ошибки воображения повлияли только на форму, которую принял андат. Но свою работу, как с наслаждением показывала Ванджит, он выполнял совершенно и точно.

— Я видела и многое другое, — сказала Ванджит. — И чем больше изменение, тем труднее поначалу.

Маати кивнул. Он мог видеть каждый волосок на ее голове. Пучки, на которые налипли крошечные пятнышки мертвой кожи, снятые с живой ткани под ними. Насекомое, по форме напоминающее клеща, но в тысячу раз меньше, припавшее к корню ее ресницы. Он закрыл глаза.

— Прости меня, — сказал он. — Но не можешь ли ты снять меня часть то, что наложила? Это отвлекает…

Он услышал, как ее платье зашелестело и замолчал. Когда он опять открыл глаза, зрение осталось ясным, но перестало быть нечеловеческим. Он улыбнулся.

— Сделав изменение, я забыла, что старое состояние само не возвращается, — сказала она.

— Размягченный Камень был во многом таким же, — сказал Маати. — Камень, природа которого изменилась, оставался мягким, пока Семай-кво не делал усилие, чтобы вернуть его в старое состояние. Но, с другой стороны, Нисходящая Влага останавливала реку только до тех пор, пока поэт был полностью сосредоточен на задаче. Вопрос опирается на внутреннюю способность объекта к изменению. Камень по природе сопротивляется изменению, вода принимает его. Я подозреваю, что глаза, которые ты улучшила, все равно пострадают под действием возраста.

— Изменение может быть постоянным, но не мы, — сказала она.

— Хорошо замечено, — сказал Маати.

Дворик, в котором они сидели, казался почти не пострадавшим от произошедшего больше десяти лет назад разорения. Сорняки вырвали или срезали, сломанные камни поставили на место. Между деревьями пели птицы, по низкой траве бегали ящерки, далеко вверху, в далеком небе кружился ястреб, сейчас невидимый для него.

Маати легко мог себе представить, что это не та школа, в которой он страдал в детстве: она имела слишком мало общего с полу-тюрьмой, которую он помнил. Горстка женщин вместо сменяющих друг друга мальчишек. Совместная попытка добиться невозможного вместо жестокости и наказания. Радость вместо страха. Само пространство, похоже, изменилось, и весь мир вместе с ним. Ванджит, казалось, догадалась о его мыслях. Она улыбнулась. Существо на ее колене заворчало, уставилось черными глазами на Маати, но не закричало.

— Это не похоже на то, чего я ожидала, — сказала Ванджит. — Я могу чувствовать его. Он, все время, внутри моего сознания.

— Насколько это тяжело? — спросил Маати, наклоняясь вперед.

Ванджит покачала головой.

— Не тяжелее, чем любой другой ребенок, как мне кажется, — сказала она. — Иногда я устаю от него, но не настолько, чтобы потерять контроль над собой. И остальные очень помогают. Не думаю, что я хоть раз приготовила еду с того времени, как пленила.

— Это хорошо, — сказал Маати. — Просто замечательно.

— И вы? Ваши глаза?

— Совершенны. Я способен писать каждый вечер. Я действительно в состоянии завершить дело до того, как умру.

Он хотел пошутить, но Ванджит ответила мрачно, почти сделав выговор:

— Не говорите так. Не надо так легко говорить о смерти. Это не тот предмет, над которым можно шутить.

Маати принял позу извинения, и в следующее мгновение темнота исчезла из глаз девушки. Она опять перенесла андата на другое бедро, освободила руку и тоже приняла позу извинения.

— Нет, — сказал Маати. — Ты права. Совершенно права.

Он направил разговор в более безопасные воды, заговорив о еде и погоде, а потом пересказал все удачные точки пленения. Из девушки лилось удовлетворение, как тепло от огня. Он с сожалением оставил ее во дворике и с радостью в сердце пошел по широким каменным коридорам.

За долгие, наполненные гневом и отчаянием годы, которые он провел в тенях, суетясь как крыса, Маати забыл, что такое простое счастье. Теперь, когда женская грамматика заработала и в мир вернулся андат, его тело почувствовало себя другим. Плечи распрямились, сердце забилось легче, суставы расслабились, стали сильнее и прочнее. Он настолько привык не обращать внимание на лежавшую на плечах тяжесть, что ошибочно считал это нормальный состоянием. Сбросив ее с плеч он почувствовал себя молодым.

Эя сидела, скрестив ноги, на полу одного из лекционных залов, вокруг нее лежали расшитые кодексы, раскрытые книги и развернутые свитки — рябь на поверхности пруда. Он посмотрел на страницы с рисунками освежеванных рук, мышц и суставов, которые выглядели так, словно с них содрал кожу самый дотошный мясник в истории; западный текст с завитками и точками, словно написанный детскими злыми каракулями; заметки, сделанные рукой Эи, — описания, ограничения и структура насилия, учиненного над плотью. Ранящий. Андат у своего источника. И все это он мог видеть с того места, где стоял, не прищуриваясь и не наклоняясь ближе.

Эя посмотрела на него и приняла позу, в которой смешалось приветствие и отчаяние. Маати опустился на пол рядом с ней.

— Ты выглядишь усталой, — сказал он.

Эя показала на живописный беспорядок перед собой и вздохнула.

— Все было проще, когда мне не разрешали это делать, — сказала она. — Пришла моя очередь, и я начала думать, что была дурой, считая, что это возможно.

Маати вытянул палец и коснулся одной из книг. Бумага казалась толстой, как кожа.

— Есть тут определенная опасность, — сказал он. — Даже если твое пленение будет выстроено совершенно, может найтись другое, слишком похожее на твое. Эти книги, они написаны мужчинами. И тебя тоже обучал мужчина. До Ванджит все поэты были мужчинами. Твое мышление может быть слишком похоже на мужское.

Эя улыбнулась и хихикнула. Маати принял позу вопроса.

— В Западных землях лекари — женщины, по большей части, — ответила она. — У меня нет и полудюжины текстов, про которые я могу с уверенностью сказать, что их написали мужчины. Проблема не в этом.

— Ты уверена?

— Да. Дело не в том, что у тебя между бедер. Разрез есть разрез, ожог — ожог, а шрам — шрам. Если сломать кость сейчас, она треснет как и во времена Второй Империи. Пленение Ванджит основано на исследовании глаза и света; тогда таких исследований не было. Но нет ничего нового в том, над чем работаю я.

В ее голосе было разочарование. Возможно страх.

— Есть другой путь, — сказал Маати. Эя задвигалась и внимательно посмотрела на него. Маати вытянул руку.

— У нас есть Ясность-Зрения, — сказал он. — Это доказывает, что мы может пленять; одно это дает нам определенную власть. Если мы пошлем слово Ота-кво и расскажем ему, что мы сделали и что он должен отказаться от своего союза с гальтами, он это сделает. Должен будет сделать. Тогда у нас будет столько времени, сколько нам надо, и мы сможем проконсультироваться со столькими учеными, сколько мы сможем раскопать. Даже Семай придет. Он не сможет отказать императору.

Раньше он не говорил этого вслух. И почти не разрешал себе об этом думать. До Ванджит и Ясности-Зрения, мысль о триумфальном возвращении в дворцы Хайема — к Оте — была чем-то вроде пытки, она просто терзала душу. Вроде желания иметь сына и Лиат рядом с собой, или любого другого из тысяч сожалений о прошлых событиях, которых не вернешь.

Сейчас это стало не только возможно, но и мудро. Еще одно письмо, посланное с быстрым посыльным, которое бы заявило, что Маати преуспел, стал новым дай-кво, и у Оты нет другого выбора — только принять это. Маати почти слышал слова извинения, тем более сладкие, что выходят из губ императора.

— Прекрасная мысль, но нет, — сказала Эя. — Слишком большой риск.

— Не вижу, почему, — сказал Маати и нахмурился.

— Ванджит — только женщина, и пленение андата не означает, что сильный человек и острый нож не смогут покончить с ней, — сказала Эя. — И она может ускользнуть, после чего полмира захочет посадить наши головы на колья, чтобы быть уверенным, что этого больше не произойдет. Вот как только мы сделаем еще несколько, это будет безопасно. И Ранящий не может ждать.

— Если ты вылечишь всех женщин в городах, они поймут, что мы связали андата, — сказал Маати. — И это будет такое же ясное послание, как и письмо. И, судя по твоим доводам, такое же опасное.

— Если они подождут до тех пор, пока я не верну всем возможность иметь детей, гальты могут спокойно убивать меня, — сказала Эя. — Будет слишком поздно.

— Ты же в это не веришь, — ошеломленно сказал Маати. Эя улыбнулась и пожала плечами.

— Возможно, нет, — согласилась она. — Но, если бы я собиралась умирать, то, скорее, сделала бы это после окончания работы.

Маати положил руку ей на плечо, потом дал руке упасть.

Эя описала те проблемы пленения, которые тревожили ее больше всего. Чтобы превратить мысль из абстракции в физическое тело требовалось глубокое понимание как ограничений идеи, так и последствий. Для пленения Ранящего Эе нужно было найти общие черты в порезе пальца и ожоге ноги, разницу между татуировкой пером и шипом розы, и обнаружить определения, которые содержали настолько малую мысль, что их мог вместить самый простой ум.

— Возьмем работу Ванджит, — сказала Эя. — Твои глаза никогда не горели. Никто не повреждал и не ранил их. Но они видели не так хорошо, как в молодости. Так что в них должно было быть какое-то повреждение. И какие изменения приносит возраст? Белые волосы? Облысение? Разве женщина ранена, если она перестает течь каждый месяц?

— Ты не можешь учитывать возраст, — сказал Маати. — Во-первых, это дело темное, во-вторых, клянусь, сразу несколько поэтов сумели пленить Возвращающего-Юность или что-то в этом роде.

— Но как я могу приспособиться к этому? — спросила Эя. — Чем отличается слабеющее бедро старика от ушибленного бедра юной девушки? Степенью повреждения?

— Умыслом, — сказал Маати и коснулся линии символов. Его палец пробежал по чернильным строчкам, время от времени останавливаясь. Он чувствовал, что Эя внимательно смотрит на него. — Здесь. Измени «ки» на «тояки». Раны бывают либо умышленные, либо случайные. «Тояки» включает оба смысла.

— Не вижу разницы, — сказала Эя.

— «Ки» также включает нюанс надлежащего функционирования, — сказал Маати. — Поведения, которое не является несчастным случаем или сознательным намерением, но продуктом структуры. Если ты его уберешь…

Он облизал губы, пальцы зависли в воздухе над страницей. Однажды, много лет назад, его попросили объяснить, почему поэтов называют поэтами. Он смутно помнил свой ответ. На самом деле пленение является тщательным синтезом значения и намерения, который создатели или ткачи мыслей считают подходящим. Это и был настоящий ответ, если не заходить слишком далеко.

И, иногда, грамматика пленения может сказать что-то неожиданное. Что-то наполовину знакомое или наполовину признанное. Его коснулась глубокая печаль.

— Видишь ли, Эя-тя, — тихо сказал он, — времени суждено проходить. И миру суждено меняться. Когда люди тают и умирают, это не отклонение. Так устроен мир.

Он коснулся символа «ки».

— И здесь, — сказал он, — ты должна подчеркнуть это различие.

Эя какое-то время молчала, потом вынула из рукава перо и маленький серебряный ящичек с чернилами. С мягким скрипом, еще более нежным, чем шум дождя по листьям, она добавила строчки, исправлявшие пленение.

— Значит ты приняла мой довод? — спросил Маати.

— Я должна, — ответила Эя. — Поэтому мы здесь, верно? Неплодная не добавила ничего в мир, она только нарушила путь, которым человечество обновляет себя. Я видела достаточно закатов и смертей, и знаю их настоящее место. Я здесь не для того, чтобы остановить время или смерть, но восстановить равновесие, дать возможность появиться новым поколениям.

Маати кивнул. Через какое-то время Эя опять заговорила, усталым голосом.

— Мне не хватает его, — сказала она, имея в виду отца. — Последний раз, когда я видела его, он выглядел таким старым. Я все еще могу представить его себе с темными волосами. Он уже много лет не такой, но в моей душе он не изменился.

— Мы все делаем правильно, — сказал Маати голосом, мало отличающимся от шепота.

— Не сомневаюсь, — сказала Эя. — Он повернулся спиной к поколению женщин, словно их страданий не существует. Место любящих жен должны занять постельные рабыни, и он сделает это с сотнями тысяч, если у него получится. Он собирается раздавать женщин, как тюки с хлопком. Я ненавижу все в этой схеме, но мне его не хватает.

— Мне тоже, — сказал Маати.

— И ты ненавидишь его, — сказала она. В этой комнате не было места для полуправды.

— Да, — признался Маати.

Сегодня на ужин была пара перепелов, которых поймала Большая Кае. Вкусное и нежное мясо. Маати сидел во главе длинного стола — Ванджит и Ясность-Зрения на дальнем конце — и общипывал нежные косточки. Маленькая Кае и Ирит что-то щебетали радостными голосами, Ашти Бег ела с мрачным и `серьезным лицом. Эя тоже казалась подавленной, но, быть может, потому, что думала о пленении. Ужин, казалось, будет длиться вечно, и он удивился, когда Ашти Бег собрала тарелки и разговор перешел на распределение обязанностей по уборке.

— Не думаю, что могу, — сказала Ванджит извиняющимся голосом. — Мне кажется, что надо поменять очередь.

— В последний раз мы тебя пропустили, если ты это имеешь в виду, — сказала Ашти Бег. — Даже не знаю, было ли это согласием ждать, когда ты освободишься.

В голосе более старшей женщины был смех, но были и зубы. Маленькая Кае натянуто улыбнулась и уставилась на стол. Маати подумал, что, если бы он не отвлекся, то мог бы увидеть признаки скандала до того, как тот начался.

— Тем не менее я не думаю, что могу, — твердо сказала Ванджит, не поднимаясь со стула. Существо на ее бедре смотрело то на поэта, то на Ашти Бег, словно было в восторге.

— Я, кажется, говорила, что моя мать поддерживала порядок в доме даже тогда, когда на ее бедре сидел ребенок, — сказала Ашти Бег. — Но она всегда была невероятно талантлива.

— У меня на бедре сидит андат, — сказала Ванджит. — И это работа посложнее, чем мыть тарелки. Маати-кво, при дворе поэтов освобождали от других обязанностей, верно?

— Самого последнего отпрыска утхайемца освобождают от других обязанностей, — сказала Ашти Бег прежде, чем Маати сумел сформулировать ответ. — Потому что это двор. Потому что там некоторые люди ставят себя выше других.

Воздух внезапно сгустился. Маати встал, не зная, что сказать. Его спас внезапный щебет Ирит:

— О, это сущая ерунда. Нет нужды беспокоить Ванджит-тя. Я буду счастлива помыть тарелки вместо нее. Нет, Ванджит-тя, не возражай. Ты не должна напрягаться, если чувствуешь, что не можешь этого делать.

Последние слова она произнесла, повысив интонацию, словно они были вопросом. Маати кивнул, словно что-то решил, и вышел из зала. Ванджит молча последовала за ним, потом, вместе со своей маленькой ношей, вышла в боковой зал и оттуда в сады. Маати слышал голоса остальных, пока они занимались остатками двух маленьких птиц.

Потом они встретились, как обычно, сели тесным кружком и стали обсуждать основные моменты пленения андата. Не было и следа ссоры; Ванджит и Ашти Бег общались друг с другом с обычной добротой и уважением. Эя объясняла разницу между случаем, намерением и следствием структуры Ирит и Маленькой Кае и, по мнению Маати, убеждала себя. Освещенные теплым и мягким светом фонарей, они говорили ни о чем. И в конце искренне смеялись.

Это был хороший вечер, но, идя к себе в комнату, Маати чувствовал беспокойство и не мог сказать, почему. Что-то связанное с Ота-кво, Эей, Ванджит и Ясностью-Зрения. С гальтами и его собственным тревожащим и неожиданным проникновением в суть природы времени и упадка.

Он открыл книгу и прочитал собственные строчки, освещенные ночной свечой. Даже его почерк улучшился, с тех пор, как Ванджит исправила его зрение. Более старые записи были… не неразборчивыми, нет. Но не такими четкими. Это были записи, сделанные стариком. А сейчас он пишет совсем иначе. Он взял перо, коснулся кончиком чернильного бруска, но в сознании не возникли отточенные формулировки.

Он промокнул перо и отложил книгу в сторону. Где-то далеко на юге Ота ужинает с человеком, который разрушил Хайем. Потом он будет спать на шелковых простынях и пить вино из пиал, сделанных из чеканного золота; а здесь, на сухих равнинах, его дочь готовится рискнуть жизнью и исправить то, что он сделал.

То, что они сделали вместе. Ота, Семай и сам Маати. Один заполз в кровать с врагом, другой сбежал и скрывает лицо. И только Маати пытается восстановить мир. Успех Ванджит означает, что у них есть шансы на победу. Однако страх Эи напомнил ему, что дело еще не сделано.

Он пошел по коридорам в ближайшую темноту. Только свечи и полумесяц освещали его дорогу. И не удивился, когда увидел Ванджит, в одиночестве сидевшую в садах. В отличие от дворика, в котором они говорили раньше, сады были мрачными и пустыми. Он и женщины появились слишком поздно, чтобы можно было что-то посеять. Еду Эя привозила из Патая, и у них не было свободных рук, которые когда-то поддерживали школу. Природа вторглась за высокие каменные стены, юные деревца зеленели и тучнели там, где Маати сеял горох и собирал стручки.

Она услышала, как он приближается и взглянула через плечо. Она задвигалась, поправила одежду и Маати увидел маленькие черные глаза андата, появившиеся из складок хлопка. Она нянчила его. На мгновение это поразило Маати, хотя, поразмыслив, он понял, что не должен был удивляться. Андат, конечно, не нуждался в молоке, но был продуктом мышления Ванджит. Размягченный Камень участвовал в настольной игре с камнями. Три Как Одно была без ума от узлов. Здесь же, как никогда ранее в истории, связь между женщиной-поэтом и андатом невероятно похожа на связь между матерью и ребенком. Маати решил, что нянченье — физическое выражение этой связи.

— Маати-кво, — сказала она. — Я не ожидала, что сюда кто-то придет.

Он принял позу извинения, она просто отмахнулась. В холодном свете месяца она выглядела призрачно. Казалось, что глаза и рот андата поглощают свет, его кожа светилась. Маати подошел ближе.

— Мне кажется, что меня гложет беспокойство, — сказал он. — Сегодняшний ужин мне показался… неловким.

— Я тоже думала об этом, — сказала Ванджит. — Им трудно. Ашти Бег и остальным. Мне кажется, им очень трудно.

— Что ты имеешь в виду?

Она пожала плечами. Андат на ее бедре что-то прожурчал, с восторгом рассматривая собственные пальцы, коротенькие и бледные.

— Все они вложили в это так много времени, так много сил. И, вдруг, они видят, что другая женщина закончила пленение и получила ребенка. Могу себе представить, как это грызет их. Ашти больно, и она сорвалась. Когда-то я знала одну собаку. Ее переехала повозка и сломала ей спину. Она выла и стонала всю ночь. Вы бы подумали, что она просила о помощи, но она пыталась укусить любого, кто подходил близко. Ашти-тя очень на нее похожа.

— Ты так думаешь?

— Да, — сказала она. — И вы не должны думать о ней плохо, Маати-кво. Я сомневаюсь, что она вообще понимает, что делает.

Он сложил руки на животе.

— Не думаю, что и для тебя это так просто, — сказал он. Он хотел проверить ее, хотя не мог сказать в точности, как. Лицо Ванджит осталось ясным и безоблачным, как небо.

— Все совершенно, — сказала она. — Далеко не так трудно, как я думала. Хотя я сильно устаю от него. Но не больше, чем мать от новорожденного. Я уже думала об именах. Моего двоюродного брата звали Сиит, и он был примерно в том же возрасте, когда пришли гальты.

— У него уже есть имя, — сказал Маати. — Ясность-Зрения.

— Я имею в виду личное имя, — сказала Ванджит. — Которое будут знать только мы двое. Ну и вы, я думаю. Вы для него — почти отец.

Маати открыл было рот, и тут же закрыл его. Рука Ванджит скользнула в его, ее пальцы обвились вокруг его ладони. Она улыбнулась, настолько искреннее, настолько невинно, что Маати только покачал головой и засмеялся. Десять вздохов они оставались единым существом — сидящая Ванджит, стоящий Маати и андат, нетерпеливо извивавшийся на ее бедре.

— Как только Эя пленит Ранящего, — сказал Маати, — мы сможем вернуть все назад.

Ванджит издала негромкий звук — то ли кашель, то ли вздох, то ли смешок — и выпустила руку Маати. Он посмотрел вниз. Ванджит глядела на него и улыбалась.

— Это будет хорошо, — сказала она. — Но ей будет очень тяжело это сделать. Я бы хотела, чтобы мы как-то облегчили ей работу.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — сказал Маати. — Этого будет достаточно.

Ванджит не ответила, а потом подняла руку и указала на горизонт.

— Самая яркая звезда, — сказала она. — Она уже взошла над деревьями. Вы ее видите?

— Да, — сказал Маати. Это была одна из тех бродячих звезд, которые медленно проходят по ночным небесам.

— Вокруг нее есть луны. Три.

Он засмеялся и покачал головой, но Ванджит не присоединилась к нему. Ее лицо осталось спокойным и холодным. Смех Маати умер.

— Звезда с… лунами?

Ванджит кивнула. Маати снова посмотрел вверх, на золотое сияние над деревьями. Сначала он нахмурился, но потом улыбнулся.

— Покажи мне, — сказал он.

Флот покинул Сарайкет в первое по-настоящему холодное осеннее утро. Дюжина кораблей с яркими парусами и реющими с мачт флагами, как Империи, так и Гальта. Ота, стоявший на берегу, уже не мог различить отдельных моряков и солдат, толпившихся на далеких палубах, а тем более Синдзя, хотя и одетого в яркий костюм командира. Корабли Фаррера Дасина еще стояли на якоре, как и другие гальтские суда, которые пообещали участвовать, но еще не были готовы отплыть.

В последний раз они виделись с Синдзя меньше полторы ладони назад, перед тем, как тот сел на маленькую лодку, чтобы в последний раз оглядеть флот. Ота удобно устроился в чайной на набережной, ожидая церемонии прощания с флотом. Дым фонарей десятилетиями оставлял копоть на стенах здания, пол усеивали пятна — память о пролитом вине. Сидя за задним столом, Ота чувствовал себя как павлин в курятнике. Синдзя, влетевший через открытую дверь, был одет в блестящее зеленое платье, с мочек ушей свисали золотые сережки, с шеи — шелковые шарфы. В сравнении с ним Ота почувствовал себя не таким смешным.

— Ну, это твоя последняя возможность прекратить операцию, — сказал Синдзя, падая на стул напротив Оты так же небрежно, как обычный собутыльник. Ота пошарил в рукаве и вытащил письма, адресованные утхайему Чабури-Тана. Синдзя взял их, посмотрел на яркие нити, зашивавшие каждое из них, и вздохнул:

— Я бы почувствовал себя лучше, если бы флот возглавил Баласар.

— Мне кажется, ты решил, что он поступит лучше, организовывая подкрепления.

— Согласился. Я согласился. Он решил. И это имеет смысл. Фаррер-тя и все остальные, кто последуют его примеру, проглотят это лучше, если ими будет командовать гальтский генерал.

— И ждать, когда они будут готовы… — протянул Ота.

— Безумие, — проворчал Синдзя, пряча письма в рукав. — Мы и так слишком задержались. Я не говорю, что план плох. Я бы хотел, чтобы это была замечательная, умело созданная схема, предполагающая, что Баласар-тя идет первым, а я следую за ним и смотрю, потопили ли пираты всех и каждого. Есть что-нибудь из Чабури-Тан?

— Ничего нового, — сказал Ота.

— Достаточно честно. Мы пришлем письмо, как только окажемся там.

Последовало молчание, незаданные вопросы тяжело повисли в воздухе, как дым. Ота наклонился вперед. Синдзя знал о списке Идаан; Ота рассказал ему о нем в порыве откровенности и сейчас об этом сожалел. Синдзя знал, что не стоит спрашивать об этом там, где их могли подслушать, но неодобрение отразилось на его лице.

— Есть подвижки в деле с Обаром, — сказал Ота. — Ашуа Радаани подкупил их посла и добыл список людей, которые ведут переговоры. Они хотят, при поддержке Обара, отделить восточные города от Империи. Две дюжины людей в четырех семьях.

— Хорошая работа, — заметил Синдзя.

— Он просит разрешения убить их.

— Звучит очень хорошо, предполагая, что это правда и сам Радаани в этом не замешан.

— Слишком хорошо, — ответил Ота. — Я приказал привезти их всех в Утани. Я хочу поговорить с ними.

— А если Радаани откажется?

— Тогда я приглашу только его, — сказал Ота. Синдзя принял позу одобрения. Ота какое-то время думал, что еще можно было бы сделать.

— Другое дело?

— Рассматривается, — сказал Ота.

Его люди втайне проверили четырех людей из списка Идаан и объяснили странности в их поведении. Один скрывал от жены, печально известной взрывным характером, полдюжины любовниц. Двое других договорились подорвать торговлю стеклом на севере, построив мастерские рядом с залежами квасцов в Эдденси. Четвертый появился и в списке Ашуа Радаани, так что никакой связи с Маати не имел.

Синдзя ясно дал понять, что самое умное — проверить действия Эи. Если именно она поддерживает Маати, лучше побыстрее найти ее и остановить всю эту историю. Если не она, лучше об этом узнать и спать спокойно. Холодный логичный довод, и Ота знал, что означает его сопротивление. Дочь повернулась к дяде Маати. Отвернулась от отца. Боль от этой потери было почти невозможно перенести.

— Хорошо, — сказал Синдзя. — Мне лучше уйти, пока матросы не упились настолько, что не смогут отличить рассвета от заката и не высадят нас в Эймоне. Если я не вернусь обратно, позаботься, чтобы мне поставили статую.

— Ты вернешься обратно, — сказал Ота.

— Ты говоришь так только потому, что я всегда возвращался, — улыбнулся Синдзя. Потом нахмурился. — Проследи, чтобы Баласар отплыл побыстрее. Эти корабли могут устроить большое представление, но бой с пиратами будет коротким.

— Присмотрю, — сказал Ота.

Синдзя встал и принял позу прощания. Ота знал, что, возможно, видит его в последний раз. На это указывала осанка Синдзя и напускное безразличие его лица. На протяжении одного вздоха Ота чувствовал потерю, словно худшее уже произошло.

— Эти последние годы… я бы пропал без тебя, — сказал Ота. — Ты это знаешь.

— Я знаю, что ты так думаешь, — сказал Синдзя, подражая спокойному тону Оты. — Береги себя, высочайший. Делай то, что необходимо сделать.

Сейчас, сидя на возвышении и глядя, как корабли уменьшаются и исчезают на горизонте, Ота подумал, что фраза была произнесена как завещание. «Делай то, что необходимо сделать». То есть найди Эю. Солнце встало из своего утреннего жилища на востоке; на набережную хлынули сотни языков, говоров и жаргонов. За пределами территории, охраняемой дворцовыми стражниками, торговцы установили высокие тонкие ларьки и рекламировали товары. Когда Ота освободит место, они займут и его. Вернуться во дворец — все равно, что вынуть палец из воды. Дыры не останется. Иногда он задавал себе вопрос, изменился ли мир.

Оказавшись в дворцах, Ота стоически перенес ритуал изменения одежды, последнюю церемонию после отправки флота. Он всем сердцем надеялся, что, когда будут отплывать подкрепления Баласара, он сможет избежать повторения этого бессмысленного упражнения. Надеялся, но сомневался. Как только прозвонила последняя цимбала, последний жрец произнес последнюю фразу и Ота исполнил последние императорские обязанности, он вернулся в свои покои. Там его уже ждали Данат и Иссандра.

Ота приветствовал обоих позой, подходящей для близких родственников. Если и были какие-то основания для оптимизма, на лице женщины они не отразились. Она поставила на стол пиалу чая, и Данат встал на ноги.

— Спасибо, что присоединились ко мне, — сказал Ота. — Я бы хотел знать… как продвигается ваша работа.

Пара обменялась взглядами.

— Мне кажется, что в одном отношении, — сказала Иссандра, — мы все делаем хорошо. Ана потребовала, чтобы ее отец присоединился к вашей морской экспедиции, и это вызвало что-то вроде напряжения между ней и Ханчатом. Он, кажется, считает, что она повела себя нелояльно по отношению к Гальту вообще и к нему, в частности.

— Это я могу понять, — сказал Ота, опускаясь на подушку. — Боги знают, как она удивила этим меня.

— Однако она считает, что этим жестом отдала все долги, — сказала Иссандра. — Если она и чувствовала себя должной Данату-тя за свое плохое поведение или милосердие, проявленное им к Ханчату, то сейчас уже нет.

— Понимаю, — сказал Ота.

— Есть еще кое-что, — сказал Данат. — Мне кажется, Шиия-тя…

— Роль любовницы развила в ней амбиции, — сказала Иссандра. — Вы, вероятно, доверили ее дяде какое-то деликатное поручение?

Шиия Радаани. Племянница Ашуа.

— Да, — ответил Ота.

— Она восприняла это, добавила просьбу выдать себя за подругу Даната и сделала самый замечательный вывод, — сказала Иссандра. — Она решила, что Данат-тя влюбился в нее и, ради нее, намеревается разорвать свою связь с Аной.

— И не только это, — добавил Данат. — Я совершил ошибку. Я… потерял перспективу. Я…

— Ты переспал с ней, — сказал Ота.

Щеки Даната вспыхнули так, что могли осветить весь дом. Этого Ота и боялся. Иссандра вздохнула.

— Эта женщина из семьи Радаани, — сказала она. — Вы можете безнаказанно оскорбить ее семью?

— Сейчас это было бы неудобно, — сказал Ота.

— Тогда я могу сказать, что девица не так уж неправа, — сказала Иссандра. — Данат действительно подпортил дело.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Это не было… боги.

Данат опять сел и опустил голову на руки.

— Что думает Ана о… связи Шиии и Даната? — спросил Ота.

— Не знаю, — сказала Иссандра более мягким голосом, печаль просочилась в швы между словами. — Мне кажется, она меня избегает.

Ота прижал пальцами веки и держал до тех пор, пока цвета не перестали плавать в темноте. Никто не говорил, молчание тяжело давило на его плечи.

— Хорошо, — наконец сказал он. — И как вы двое собираетесь двигаться вперед?

— Она хочет соединить их, — сказал Данат голосом, в котором смешались мольба и возмущение. — Она хочет, чтобы Шиия и Ана сидели рядом на каждом танце, на каждом приеме…

— Ты не можешь завидовать тому, кого не видишь, — сказала Иссандра. — И еще более трудно, если другую девушку нельзя легко убрать. Связь Аны с ее нынешним любовником почти закончилась, и если Шиия даст ясно понять, что считает Ану угрозой…

Данат проскулил и начал сыпать возражениями, Иссандра давила на него. Ота держал глаза закрытыми, не слушая пару голосов, которые вымывали смысл друг из друга. Вместо этого он представил девушку такой, какой она была в ту ночь, когда пришла поговорить с ним. Наполовину пьяной. Слишком гордой, чтобы дать гордости управлять собой.

Он принял позу, которая потребовала молчания. Данат мгновенно перестал говорить. Иссандре потребовалось на секунду больше, чтобы закрыть рот.

— Вы, оба, должны выработать план, — сказал он. — У меня нет ни времени, ни возможностей исправить положение. Но учтите, что вы, быть может, обращаетесь с Аной с меньшим уважением, чем она заслуживает. Данат-тя, ты собираешься построить жизнь с Шиией Радаани?

Данат нахмурился. Он не принял никакой позы, не сказал ни слова. Ота кивнул.

— Тогда вести себя так с ней неуважительно. Будь с ней честен, и если это повредит отношениям с домом Радаани, так тому и быть.

— Да, отец, — сказал Данат, заколебался, позой попросил прощения и вышел из комнаты.

Спина Оты болела. После тяжелого дня в глаза словно насыпали песок. Все это было далеко не окончено.

— Иссандра-тя, — сказал он. — Я не слишком хорошо знаю Ану, но, насколько помню, я потерял собственную дочь, общаясь с ней как с девочкой, а не с женщиной, которой она стала. Не повторяйте мою ошибку. На Ану могут не подействовать манипуляции, рассчитанные на более юных девушек.

Лицо Иссандры Дасин затвердело. На мгновение она стала очень похожей на дочь, потом приняла позу подтверждения. Не очень умело, но форма была правильной.

— Другой подход, возможно, может сработать, — сказала она. — Я не думала о нем раньше, но я провела много часов с вашим сыном. Быть может он в состоянии применить его.

Она кивнул ей продолжать.

— Он может решить влюбиться в нее. Развить в себе чувство и потом… — Она пожала плечами. — Дать миру идет своим путем. Я знаю очень мало женщин, которые не были бы очарованы искренней любовью привлекательного мужчины.

— Вы думаете, он может просто решить почувствовать то, что мы хотим, чтобы он почувствовал?

— Я делаю это каждый день в течении тридцати лет, — сказала Иссандра.

— Это или самое романтическое, что я слышал, или самое печальное, — сказал Ота и добавил: — Ана-тя оказала мне огромную услугу. Мне жаль, что Данат отплатил ей бестактным поступком.

Иссандра отмахнулась от извинения.

— Сомневаюсь, что она считает это оскорблением. Я уверена, она предполагает, что Данат и эта Радаани валяются на любой доступной плоской поверхности. Насколько помню, мы были такими в их возрасте. Мы все были огонь и яркие чувства. Мы считали себя первым поколением, которое по-настоящему открыло любовь, секс и предательство. — Ее голос стал мягче.

Ота вспомнил девушку по имени Лиат с кожей оттенка коричневого яйца, и ту ночь, когда его единственный настоящий друг признался в любовной связи с ней. Ту ночь, когда Маати признался. Долгие годы после этого он не говорил ни с ним, ни с ней. Он убил человека, отчасти по их, Лиат и Маати, благословлению, из-за свободы, которую они ему дали.

Огонь и яркие чувства, подумал Ота. Развлечение смешанное с печалью, как и всегда.

— И, тем не менее, жаль, — сказала Иссандра. — Девушка Радаани прекрасна, тщеславие — могущественный рычаг, и не имеет значения, насколько сложным человеком вы считаете мою дочь.

— Мы можем надеяться на лучшее, — сказал Ота. — Возможно Шиия-тя примет извинение Даната как должное, и будет только играть роль.

Взгляд Иссандры сказал ему в точности, что она думает по этому поводу, но она только покачала головой.

— Это было бы замечательно, — сказала она.

В этот вечер он ел в одиночестве, хотя десятки людей, как гальтов, так и утхайемцев, с радостью разделили бы с ним стол. Павильон стоял на верхушке высокой башни, воздух пах лавандой и морем. Ота сидел на подушке за низким столиком и смотрел на закат; оранжевое, красное и золотое смешались на широком полотне из облаков и небес. Пение рабов сюда не доносилось, только негромкий звон плясал под легким бризом, звуча так, словно колокольчики были сделаны из дерева. Железная жаровня, стоявшая рядом, не давала замерзнуть. Прекрасный, полный печали вечер.

Он знал, что дочь сердится на него. Он призвал высшие семьи привезти жен для их сыновей. Они привезли их из Бакты, Эймона, Эдденси. Женщины из средних слоев стали распоряжаться огромным приданым. Сундуки утхайемцев опустели, но родилась кучка детей. Возможно несколько дюжин, в каждом городе. Мало. Тогда он придумал план — объединиться с Гальтом, создать из старых врагов один народ. Да, это оставит ни у дел поколение женщин Хайема. И мужчин Гальта, кстати. Нет сомнений, они почувствуют себя злыми, выброшенными, потерянными. Не слишком большая цена за будущее.

Удобная Домашняя Империя, вот так назвала дочь страну в последний раз, когда они говорили. И назвала его, своего отца, Королем-Покупателем. Она так сказала и сплюнула.

Думать об этом было больно.

Стайка чаек кружила под ним, ближе к югу. Лимонный рис и речная форель оставались теплыми в пальцах и во рту. Будучи в одиночестве, он ел, как рабочий.

Ота спросил себя, не ошибся ли он. Возможно неправилен его подход, его попытка найти для городов женщин, способных иметь детей. Возможно не надо было говорить об этом с Эей в терминах, к которым он привык. Возможно он невежливо отнесся к ее критике, говорил слишком жестко. Эя обвинила его в предательстве, заявила, что он повернулся спиной к женщинам, раненым Неплодной, потому, что они стали неудобными, лишними. Эя сама была одной из этих женщин, и страдала от раны, которая была так же глубока, как и любая из его. Еще глубже.

Этого одного, подумал он, было вполне достаточно, чтобы повернуть ее против него. Она всегда была близка к Маати. Она провела долгие вечера в библиотеке Мати, где жил Маати. Она знала Найита, мужчину, которого зачал Ота и Маати называл сыном. Много лет, в течении которых он был просто хаем Мати, Эя была другом его и дяди Маати Ваупатая. И нет никаких причин думать, она могла перестать быть преданной Маати.

Чайки приземлились, оставив небо самому себе. Флот давно ушел за горизонт, и Оте захотелось иметь какое-нибудь магическое стекло, которое разрешило бы ему увидеть паруса. Совсем недолгое плавание до Чабури-Тан. И может оказаться еще короче, если пираты и налетчики решат напасть. Он бы хотел, чтобы Синдзя не лез в самую гущу схватки. Сумерки превратили разноцветный закат в серый, и он захотел, чтобы старый друг вернулся назад. И почти не удивился, когда сообразил, что имеет в виду не Синдзя, а Маати.

Из темной арки на краю павильона появился слуга и шагнул вперед. Ота знал новость до того, как тот заговорил. Идаан Мати ответила на призыв и ждет его разрешения. Ота приказал, чтобы ее привели к нему. И принесли еще еды.

«Делай то, что необходимо сделать», сказал Синдзя из глубины его памяти.

Он услышал ее тихие шаги и не повернулся. Только желудок внезапно завязался узлом, а рыба отвратительно запахла. Идаан прошла перед ним, встала на краю павильона и посмотрела вниз с башни. Ее верхнее платье было темным, а подол трепетал так, словно она собралась падать или улететь. Потом она повернулась к нему с мягким и печальным выражением на лице.

— Приятный вид, — сказала она. — Но это далеко не Мати. Ты тоскуешь по башням?

— Нет, — сказал Ота. — Совсем нет. Там слишком холодно зимой, слишком жарко летом, и каждые пять лет надо менять помосты, которые используют, чтобы поднимать вещи. Это самый лучший из известных мне примеров, когда люди делают что-то только для того, чтобы показать, что это возможно.

Идаан опустилась на подушку напротив него. Тающий свет западных облаков очертил ее силуэт.

— Достаточно правдиво, — сказала она. — И все-таки. Я по ним тоскую.

Она посмотрела на тарелки перед собой и взяла двумя пальцами горсточку риса и рыбы. Ота улыбнулся. Сестра с удовольствием сжевала еду и приняла позу, которая открывала переговоры.

— Да, — согласился он. — Есть кое-что, что я хочу от тебя.

Идаан кивнула, но ничего не сказала. Ота прищурился на пустой воздух над Сарайкетом.

— Слишком много, — сказал он. — Хотя я сумел передать часть Синдзя, Данату и Ашуа Радаани, осталось слишком много.

— Слишком много, для чего? — Она знает, что последует дальше, подумал Ота.

— Слишком много, чтобы я ушел, — ответил он. — Быть императором — все равно, что быть самым почетным рабом в мире. Я могу сделать все, за исключением того, что не могу. Я могу поехать в любое место, за исключением тех, куда мне нельзя.

— Звучит ужасно.

— Не смейся. Я не говорю, что скорее стал бы поднимать ящики на набережной, но как насчет старшего распорядителя над посыльными? Несколько дюжин сундуков с полосками серебра и любимая чайная.

— И несколько встреч, вроде этой, — предположила Идаан.

— Точно, — сказал Ота. — Боги, да, точно.

Идаан взяла еще одну горсточку риса и медленно прожевала, давая своим темным глазам изучить его лицо. Он не знал, что она там увидела. Выпив глоток воды и вздохнув, она заговорила.

— Ты хочешь, чтобы я нашла Эю, — сказала она.

— Ты знаешь, как выглядит Маати, — сказала он. — Ты умеешь жить в предместьях и скрываться. И, насколько я могу судить, ты понимаешь поэтов лучше всех живущих.

— И еще я знаю, что искать, — легко и небрежно сказала она. — Любой другой, и тебе бы пришлось доверить ему твои тайны, объяснить, что ты хочешь узнать и почему. Ну, за исключением Синдзя-тя, но ты послал его в другом направлении.

Это безумие, подумал Ота, но ничего не сказал. Она — убийца. У нее нет совести. Как бы это не выглядело сейчас, она убила братьев и отца, которого любила. У нее глаза ищейки и сердце мясника.

— Ты это сделаешь? — вслух спросил он.

Идаан ответила не сразу. Порыв ветра подхватил ее рукава и заставил седой локон затрепетать за ней, словно флаг на мачте сражающегося корабля. Руки Оты заболели и он заставил себя разжать кулаки.

— Однажды Маати охотился на меня, — сказала она едва слышно, чуть громче ветра. — Кажется честным вернуть ему долг.

Ота закрыл глаза. Возможно, пустая задача. Быть может, Эя не имеет ничего общего со схемами Маати. Быть может, она действительно работает с какими-нибудь целителем из предместья, надеясь, что ее усердная работа искупит злодеяния отца. Его злодеяния. Когда он опять взглянул на сестру, она рассматривала его из-под нависших век.

— Завтра утром тебя будут ждать повозка и кучер, — сказал он. — Где бы ты ни была, ты сможешь брать свежих лошадей и еду. Приказы я уже написал.

— Любых свежих лошадей и еду, которую мне надо? — спросила Идаан. — Ты прав. Быть императором — настоящий ад.

Он не ответил. Она закончила рис и рыбу. Облака за ее спиной стали темными и, поскольку он не приказывал принести ни свечи, ни факелы, свет лился только из холодной голубой луны и горящих углей жаровни. Идаан приняла позу исполнения приказа.

— Тебе не нужна плата за сообщение? — спросил он.

— Я рада уже тому, что ты решил что-то сделать, — ответила Идаан. — Я боялась, что ты отложишь это в сторону до тех пор, пока не станет слишком поздно. У меня, однако, есть вопрос. Если я ее найду, и она — та самая, что я должна сделать?

То есть не должна ли Идаан убить ее, Маати и всех остальных поэтов-новичков, чтобы помешать им добиться своих целей.

«Делай то, что необходимо сделать».

— Ничего, — ответил Ота, чувствуя, что нервы на пределе. — Ничего не делай. В Патае должны быть посыльные. Пошли мне самого быстрого, которого найдешь. Я дам тебе шифр.

— Ты уверен? — спросила Идаан. — Дорога займет много времени, и еще я буду должна послать кого-то к тебе. А потом ждать, пока ты не приедешь в Патай или туда, куда меня приведет след.

— Если ты найдешь ее, пошли мне слово, — твердо сказал Ота. — Ничего не делай против нее.

Идаан криво улыбнулась, он не смог понять ее значение. Ота почувствовал, как в нем вскипает гнев, или, скорее, не гнев, а смертельный страх.

— Я сделаю все, как ты сказал, высочайший, — сказала Идаан. — Я выеду с первым светом.

— Спасибо, — сказал он.

Идаан встала и пошла к аркам. Он услышал, как она задержалась, на мгновение, и вышла. Появились звезды, они мерцали в темноте как драгоценности, брошенные на черный камень. Ота сидел в молчании, пока не понял, что в состоянии идти; тогда он вернулся в свои комнаты. Слуги оставили ему тарелку с засахаренными фруктами, но едва ли он сможет выдержать такую перспективу.

В очаге горел огонь, защищая воздух даже от малейшего холода и заражая его усиками соснового дыма. Летние города всегда слишком боялись холода. Жидкая кровь. Все, жившие южнее Удуна, страдали от жидкой крови. Ота пришел из зимних городов, поэтому он распахнул ставни и дал холоду войти. Он не видел Даната, пока тот не заговорил:

— Отец…

Ота повернулся. Данат стоял в двери, которая вела во внутренние комнаты. На нем была та же одежда, что и раньше, но ткань провисла, как на незаправленной кровати. Глаза Дана покраснели.

— Данат-кя, — сказал Ота. — Что случилось?

— Я сделал так, как ты сказал. Шиия и я пошли в розовую беседку. Только мы двое. И я… я поговорил с ней. Разорвал с ней

— О, — сказал Ота. Он опять подошел к открытому окну и сел на диван перед с огнем. Данат шагнул вперед, на его глазах сверкнули непролитые слезы:

— Моя ошибка, папа-кя. В другом мире я мог бы… Я вел себя неосторожно по отношению к ней. Я ранил ее.

«Был ли я когда-то таким же молодым?», подумал Ота и немедленно отбросил мысль. Даже если вопрос был честным, он был жестоким. Он вытянул руку и его сын — его высокий и широкоплечий сын — сел рядом с ним и припал к плечу Оты так, как делал мальчиком. Данат всхлипнул.

— Я только… Я знаю, что ты и Иссандра-тя рассчитывали на меня и…

Ота жестом заставил мальчика замолчать.

— Ты взял в кровать девушку, которая этого хотела, — сказал Ота. — Но ты повел себя не так, как она надеялась, и поэтому она разочарована. Верно?

Данат кивнул.

— Бывают поступки похуже. — Мысленным взором Ота видел темноту в глазах Идаан. Он послал женщину с такими глазами за Эей, своей маленькой девочкой. Призрак отвращения коснулся его, и Ота потрепал волосы Даната. — Люди совершают намного худшие поступки.

Маати, хмурясь, смотрел на бумаги перед собой. Маленький огонь потрескивал в стоявшей на столе жаровне, и он с трудом удерживался от того, чтобы бросить страницы в пламя. Эя, сидевшая напротив него, выглядела не менее удрученной.

— Ты права, — сказал он. — Мы движемся назад.

— Как это произошло? — спросила Эя, хотя знала ответ так же хорошо, как и он.

Несколько недель прошло с удачного пленения Ванджит, но положение стало еще более сложным. Начиная с того, что все остальные студентки, за исключением Эи, никак не могли сосредоточиться. Хныканье и крики андата разрушали любой разговор. Они, казалось, способны был все утро зачарованно глядеть, как он неловко ползает. Маати, возможно, знал об андате слишком много, но у него росло впечатление, что он ничего не знал об эффекте, который может произвести его беззубая улыбка. Ашти Бег буквально восхищалась ею.

К тому же сама Ванджит почти отделилась от остальных. Она просиживала дни — с андатом на коленях или у груди, — глядя на воду или пустой воздух. Маати с пониманием относился к этому. Она показала ему самое захватывающее из чудес, открылась ее новая сила, и он так же наслаждался этим, как и она. Но ее маленькие восторги означали, что она не участвует в текущей работе: пленении Ранящего.

— Есть кое-что, что мы можем сделать, — сказала Эя. — Если мы будем проводить занятия по утрам, сразу после завтрака, у нас не будет за спиной насыщенный день. Мы будем приходить на занятия свежими.

Маати кивнул, показывая, что услышал, но не согласился. Кончики его пальцев опять пробежали по линиям пленения, касаясь страницы каждый раз, когда маленький недочет бросался ему в глаза. Он уже видел, как пленение спотыкалось таким образом. В те первые годы, когда Маати был начинающим поэтом, дай-кво говорил об опасности запутать мысли слишком усердной работой. Надежный способ потерпеть поражение — построить что-нибудь достаточно хорошее и не остановиться вовремя. С каждым небольшим улучшением большая структура становится все менее прочной, пока не рушится под грузом слишком большой истории.

Он спросил себя, не зашли ли они чересчур далеко, исправив так много мест, где не было настоящих ошибок, только разница во вкусе.

Эя приняла позу вызова. Он взглянул на нее внимательно, возможно в первый раз с того момента, когда она пришла в его кабинет.

— Ты думаешь, что я не права, — сказала она. — Можешь сказать вслух. Я слышала и более худшее.

Маати потребовалось несколько ударов сердца, чтобы вспомнить ее предложение.

— Я считаю, что это не может повредить. И еще я считаю, что это — не наша главная проблема. Мы смогли пленить Ясность-Зрения, встречаясь вечером. Но это, — он тряхнул бумагами, которые держал в руке, — кое-что другое. Полумер будет недостаточно.

— Что тогда? — спросила она.

Он положил бумаги на стол.

— Мы остановился, — сказал он. — Несколько дней мы не будем прикасаться к ним. Вместо этого мы пошлем кого-нибудь в предместье за едой и свечами или почистим сады. Все, что угодно.

— У нас есть на это время? — удивилась Эя. — Все могло произойти. Мой брат мог жениться. Его жена могла забеременеть. Все гальты могли погрузить своих дочерей на корабли, а люди из городов могли сбежать в Киринтон, Актон и Марш. Мы находимся там, где не с кем поговорить, никакие посыльные не ездят мимо нас. У меня такое чувство, что время остановилось. Но это не так. Мы здесь уже много недель. Месяцев. Нельзя тратить время, которого у нас нет.

— И что ты можешь предложить? Двигаться быстрее, чем мы в состоянии? Думать более ясно, чем мы в состоянии? Мы можем, конечно, продолжать сидеть с серьезным выражением на лице и спрашивать себя, не нужно ли улучшить работу. Но разве ты никогда не видела больного человека, которому нужны покой и время? У нас то же самое.

— Я также видела, как больные умирают, — сказала Эя. — Время идет, и если ты ждешь чего-нибудь слишком долго, ты его не получаешь.

Ее рот хмуро изогнулся, под глазами залегли черные круги. Она укусила нижнюю губу и тряхнула головой, словно вела разговор с собственным сознанием и не соглашалась сама с собой. Уголек, горевший в жаровне, осел, в воздух взвилась дюжина искорок, сиявших как светлячки. Одна приземлилась на бумаги, уже холодная и серая. Пепел.

— Ты передумала, — сказал Маати.

— Нет. Не передумала, — сказала она. — Мы не можем рассказать об этом отцу. Еще нет.

— Мы можем послать письма к другим, — сказал Маати. — В каждом городе есть высшие семьи, которые выступили бы против плана Оты, если бы узнали, что в этот мир вернулся андат. Ты всю жизнь провела при дворе. Два-три человека, которым можно доверять, вот и все, что нам надо. А потом слухи дойдут до нужных ушей. Нам даже не придется говорить, где мы и кого пленили.

Эя расчесала пальцами волосы. Она молчала, и с каждым ее дыханием Маати чувствовал, что его надежды растут. Если он промолчит и даст ей немного времени подумать, она убедит сама себя. Она объявит об их успехе, и во всех городах Хайема узнают, что Маати Ваупатай остался верным им. Он никогда не сдавался, никогда не отворачивался от них.

— Это означает, что надо ехать в город, — сказала Эя. — Если я пошлю полдюжины зашифрованных писем со своей печатью из какого-нибудь предместья, в котором нет своего посыльного, на юге узнают, где мы находимся.

— Тогда Патай, — сказал Маати, разводя руки. — Нам нужно отступить на шаг от пленения. Письма выиграют для нас время, необходимое, чтобы все наладить.

Эя отвернулась и выглянула в окно. С кленов, росших во дворе, уже летели листья. Сильный порыв ветра или ураган, и их ветки останутся голыми. Коричнево-серый воробей прыгал с сучка на сучек. Маати отчетливо видел четкие метки на крыльях и черные глаза. Уже много лет вместо воробьев он видел размытые пятна. Маати посмотрел на Эю и удивился, увидев на ее щеках слезы.

Он коснулся ее плеча. Она не взглянула на него, но Маати почувствовал, что она наклонилась к нему, в определенном смысле.

— Я не знаю, — сказала она воробью, деревьям и тысячам упавших листьев. — Я не знаю, почему это должно быть важно. То, что он сделал, не секрет. Как и то, что я думаю об этом. У меня нет ни малейших сомнений в том, что мы сделали правильный выбор.

— И все-таки, — сказал Маати.

— И все-таки, — согласилась она. — Отец разочаруется во мне. Я привыкла считать себя достаточно взрослой и не думала, что его мнение имеет хоть какое-то значение.

Он поискал ответ, что-нибудь нежное и доброе, что могло бы усилить ее решимость. Но, не успев найти слова, он почувствовал ее напряжение. Убрав руку, он принял позу вопроса.

— Мне кажется, я что-то услышала, — сказала она. — Кто-то кричит.

Воздух расколол длинный пронзительный вопль. Голос женщины, но он не смог угадать, какой. Эя прыгнула со стула и исчезла темных коридорах раньше, чем Маати пришел в себя. Задыхаясь, с бьющимся сердцем, он последовал за ней. Крик не прекращался, и, оказавшись около кухни, Маати услышал другие звуки: грохот, стук, громкие голоса, требовавшие успокоиться или выкрикивавшие непонятные приказы, детский вой андата. Потом послышался начальственный голос Эи:

— Стоп!

Маати, прижав кулак к груди, обогнул последний угол, сердце билось как сумасшедшее. Там, где обычно мирно готовили еду, воцарился хаос. Глиняный кувшин с пшеничной мукой перевернулся и разбился. Тонкая каменная пластина, на которой Ирит рубила овощи, лежала на полу в обломках. Посреди комнаты стояла Ашти Бег, похожая на статую абстрактного мщения — нож в руке, подбородок высоко задран. Ванджит, прижавшая к груди хныкавшего андата, схоронилась в уголке. Большая Кае, Маленькая Кае и Ирит вжались в стены, их глаза и рты были широко распахнуты. Эя, со спокойным и начальственным выражением лица, выглядела как мать, приказывавшая своим непослушным детям отойти от края обрыва.

— Все кончилось, Ашти-тя, — сказала Эя, медленно идя к женщине. — Я заберу нож.

— Не раньше, чем я найду эту шлюху и вонжу его в ее сердце, — сплюнула Ашти Бег, поворачиваясь на голос Эи. Маати в первый раз увидел серые женские глаза, похожие на штормовые облака.

— Я заберу нож, — опять сказала Эя. — Или повалю тебя на пол и все равно заберу его. Ты знаешь, что скорее ранишь остальных, а не Ванджит.

Андат заскулил, и Ашти Бег крутанулась к нему. Эя неслышно шагнула вперед, обхватила ладонями локоть и запястье Ашти Бег, и повернула. Ашти Бег закричала, клинок зазвенел о пол.

— Что… — выдохнул Маати. — Что произошло?

Четыре голоса ответили одновременно, слова спотыкались одно об другое. Только Эя и Ванджит не сказали ничего, два поэта молча глядели друг на друга посреди словесного урагана. Маати поднял руки, приняв позу, которая требовала тишины и все тут же умолкли, за исключением Ашти Бег.

— …власть над нами. Это неправильно и нечестно, и не собираюсь притворяться, улыбаться и лизать ее зад только потому, что ей посчастливилось стать первой!

— Хватит! — сказал Маати. — Хватит, вы все. Боги. Боги. Ванджит. Пойдем со мной.

Девушка посмотрела на него так, словно видела в первый раз. Искаженное гневом лицо расслабилось. Ее руки тряслись. Эя шагнула вперед, встав между Ашти Бег и ее жертвой, пока Ванджит выходила из комнаты.

— Эя, присмотри за Ашти-тя, — сказал Маати, беря Ванджит за запястье. — Все, остальные, наведите порядок. Я не готов есть еду, приготовленную в детском манеже.

Он пошел прочь, таща за собой Ванджит с Ясностью-Зрения. Андат замолчал. Маати прошел по коридору и стал спускать по каменной лестнице, которая вела в спальни младших классов. Голоса остальных поднялись за ними и растаяли. Он сам не знал, куда ведет ее, пока не оказался в зале, выходы из которого вели в вымощенные сланцевыми плитами комнаты, где учителя наказывали мальчиков лакированными розгами. Он не пошел туда, а остановился в коридоре, подавив рефлекторный импульс решить дело кулаками. Ванджит наклонила голову.

— Я бы хотел услышать объяснение, — сказал он дрожащим от гнева голосом.

— Это все Ашти Бег, — ответила Ванджит. — Маати-кво, она больше не в состоянии сдержать зависть. Я пыталась дать ей время, приводила аргументы, но она не хочет их понимать. Сейчас я поэт. Мне нужно заботиться об андате. Нельзя ожидать, что я буду тяжело работать, как служанка.

Андат изогнулся в ее объятиях и взглянул на Маати, в его черных глазах стояли слезы. Крошечный беззубый рот широко открылся, на лице было бы выражение отчаяния, если бы он был ребенком.

— Расскажи мне, — сказал Маати. — Расскажи мне, что случилось.

— Ашти Бег сказала, что я должна чистить грязные горшки, оставшиеся от завтрака. Ирит вызвалась это сделать, но Ашти даже не дала ей закончить. Я объяснила, что не могу. Я была очень спокойной. Я была очень терпеливой с ней, Маати-кво. Я всегда очень терпеливая.

— Что случилось? — настойчиво спросил Маати.

— Она попыталась забрать его, — сказала Ванджит. Ее голос изменился, жалобный тон исчез, слова были вырезаны из льда. — Она сказала, что присмотрит за ним лучше любого другого и с радостью отдаст обратно, но только тогда, когда кухня будет чистой.

Маати закрыл глаза.

— Она схватила его, — сказала Ванджит. Судя по ее голосу, это было что-то вроде насилия. Возможно так и было.

— И что ты сделала? — спросил Маати, хотя уже знал ответ.

— То, что вы сказали мне, — ответила Ванджит. — То, что вы сказали о Ранящем.

— Что именно? — спросил он. Ясность-Зрения забулькал и замахал толстенькими ручками у ушей Ванджит, забыв о пантомиме страха и отчаяния.

— Вы сказали, что Эя-тя не может создать андата, основываясь на вещах, для которых они предназначены, потому что андаты не предназначены для пленения. Это не их природа. И еще вы сказали, что она может пленить Ранящего, а потом вытянуть ее влияние из всех женщин, которые не в состоянии родить ребенка. И вот мы вытянули влияние Ясности-Зрения из Ашти Бег.

Андат заворковал. Быть может Маати показалось, но существо выглядело гордым. Ясность-Зрения. И также Слепота.

В груди поднялся жар, челюсть затвердела, он почти бессознательно тряхнул головой. Это был, скорее, не гнев, а глубокое внутреннее беспокойство.

— Он манипулирует тобой, — сказал Маати. — Мы говорили об этом с самого начала. Андат хочет на свободу. Каким бы он ни был, он всегда стремится освободиться. Все эти дни он обхаживал Ашти Бег и остальных, чтобы вызвать взрыв. Ты должна была понять это. И ты должна вести себя как взрослая женщина, не как самодовольный ребенок.

— Но она…

Маати прижал два пальца к губам девушки. Андат замолчал, он только глядел на Маати с молчаливой яростью.

— Тебе доверили силу, которой нет ни у одного живого, — сказал Маати более жестко, чем собирался. — И ты ответственна за нее. Ты поняла меня? Ответственна. Я пытался заставить тебя понять это, но, похоже, не сумел. Поэты не просто мужчины… или женщины… обладающие определенной профессией. Мы не моряки, столяры или стражники. Держать андата — все равно, что держать на привязи маленьких богов, и за это приходится платить немаленькую цену. Ты понимаешь, что я говорю?

— Да, Маати-кво, — прошептала Ванджит.

— Сомневаюсь, — сказал он. — После того, что я видел сегодня, я очень сомневаюсь в этом.

Она тихо заплакала. Маати открыл было рот, собираясь сказать что-то резкое, что еще больше унизило бы ее, и остановил себя. На мгновение он опять стал мальчиком, находившимся в том же коридоре. Он почувствовал, как зимний холод насквозь пронзает тонкую одежду, почувствовал слезы на щеках, когда более старшие мальчики насмехались над ним или Тахи-кво — лысый, жестокий Тахи-кво, который потом стал дай-кво — бил его. И он спросил себя, неужели его учителя испытывали такие же страх и гнев, или это было что-то другое, более холодное.

— Исправь это, — сказал Маати. — Сделай Ашти Бег такой, какой она была, и никогда, больше никогда не используй силу андата в мелких распрях.

— Да, Маати-кво.

— И вымой горшки, когда придет твоя очередь.

Ванджит приняла позу, которая была обещанием и выражением благодарности и ушла. Ее тихие всхлипывания заставили Маати почувствовать себя униженным. Если бы они были в городе, он пошел бы в баню или на какую-нибудь площадь, послушал бы пение нищих на углах улиц и купил бы еду с тележки. Он постарался бы забыться на какое-то время, возможно в вине, музыке, редко в игре и никогда в сексе. Но из школы не сбежать. Он пошел, оставляя за собой каменные стены и воспоминания. Потом сады. Потом низкие холмы, заполнившие местность к западу от зданий.

Он сел на источенный ветрами склон холма и стал смотреть, как солнце идет через послеполуденное небо, его голова раскалывалась от мыслей, стремившихся в сотню разных сторон. Он был слишком жесток с Ванджит. Он был недостаточно жесток с Ванджит. Пленение Ранящего чересчур проработано, недостаточно глубоко продумано, обречено или почти совершенно. Ашти Бег была неправа, совершенно права или оба сразу. Он закрыл глаза и дал солнечному свету бить в них, превращая мир в золото.

Через какое-то время суматоха в сердце унялась. Мимо прошмыгнула маленькая ящерица с синим хвостом. Он любил охотиться на ящериц, когда был мальчиком. Он много лет не вспоминал об этом.

Было глупостью думать, что поэты чем-то отличаются от других мужчин. Других женщин, потому что Ванджит доказала, что их грамматика работает. Ошибка, которая сделала школу тем, чем она была, которая исковеркала жизнь так многих людей, включая его самого. Ванджит, конечно, все еще страдает от мелочной зависти и гордости. И, конечно, ей надо набраться мудрости, как и любому другому. Андат никогда не менял того, кем были люди, только то, что они могли сделать.

Он должен был научить их этому, как и всему остальному. Он должен был проводить вечера, опять и опять рассказывая им, что такое власть и какую ответственность она несет с собой. Но сейчас он сообразил, что никогда этого не делал, поскольку считал, что только Эя будет обладать властью над андатом.

Маати вернулся обратно, когда холодный послеполуденный ветер зашуршал по деревьям и кустам. Кухня была пуста, но в ней царил безупречный порядок. Сломанный камень, на котором резали овощи, заменили на гладкую доску, но в остальном ничего не изменилось. Его студентки, руководимые Эей, работали во дворе. Они усердно сгребали опавшие листья в яму для сжигания мусора и убирали полдюжину каменных плит, потрескавшихся от мороза, корней деревьев и многолетнего отсутствия ухода. Ванджит стояла на коленях рядом с Большой Кае и поднимала камни с земли. Ясность-Зрения сидел на коленях у Ирит, его глаза были закрыты, рот изображал совершенное «О». Ашти Бег, чье зрение полностью восстановилось, работала рядом с Маленькой Кае, перед ними уже собралась высокая куча красно-коричневых листьев.

— Маати-кво, — сказала Эя, принимая позу приветствия, которую он вернул. Остальные поздоровались улыбками или простыми позами. Ванджит быстро отвернулась, словно боялась увидеть на его лице гнев.

Он приковылял к большому валуну и сел на него, чтобы отдышаться. Ирит подошла к нему и, не говоря ни слова, передала ему андата. Тот завозился, простонал и успокоился, устроив лицо в складках платья. Андаты не нуждаются в дыхании. Маати знал об этом со времени первой встречи с Бессемянным, уже почти полвека. Глубокое регулярное дыхание Ясности-Зрения было обычной манипуляцией, но Маати приветствовал его. Держать на руках существо, невероятно похожее на ребенка, но неподвижное, как мертвое… это заставило бы его нервничать.

Все говорили легким тоном, особенно Ирит, и никто бы не догадался, что сегодня утром один из этой группы напал с ножом на другого. Не было никаких знаков напряженности, за исключением обоюдно соблюдаемого расстояния между Ашти Бег и Ванджит.

Большая Кае и Маленькая Кае уже ушли готовить простую еду, когда Эя бросила факел в яму с листьями. Пламя поднялось и затанцевало. Бледный дым наполнил воздух запахом осени и потек в небо. Все посмотрели на него: Ванджит и Эя, Ашти Бег, Ирит, Маати и Ясность-Зрения, который, одновременно, был Слепотой. Андат, казалось, был поглощен видом пламени. Маати протянул к огню ладонь и, почувствовав жар, мягко отдернул ее.

Они съели поджаренного цыпленка и выпили вина. К концу еды Ванджит опять заулыбалась. Когда опустела последняя пиала с вином и и последняя тонкая, темная от крови кость упала голой на тарелку, она первая встала и стала собирать тарелки. Маати почувствовал облегчение, удивившее его. Неприятности позади и уже не важно, что это было — гордость Ванджит или ревность Ашти Бег.

Маати, показывая свое одобрение, тоже стал мыть тарелки, подметать кухню и разжигать огня. Вместо обычной лекции, сегодня они обсудили слишком долгую работы над пленением. Оказалось, что все чувствовали какое-то беспокойство по поводу состояния работы Эи. Это даже успокаивало.

Он и Эя сидели вместе после того, как занятие закончилось. Маленький чайник пах горячим железом и свежим чаем. Снаружи поднялся ветер, холодный и пахучий, грозящий дождем и снегом. В теплом свете, лившемся от очага, Эя выглядела усталой.

— Утром я уеду, — сказала Эя. — Я хочу обогнать самую худшую погоду, если смогу.

— Это кажется мудрым, — сказал Маати и отхлебнул чай. Тот был все еще обжигающе горячим, но вкус успокаивал.

— Ашти Бег хочет уехать со мной, — сказала она. — Не знаю, как к этому относиться.

Он поставил на стол пиалу.

— Что ты думаешь? — спросил он.

— Что она должна уйти. После сегодняшнего дня она, боюсь, будет портить работу.

Маати фыркнул и отмахнулся от опасения.

— Она оставит все в прошлом, — сказал Маати. — Все закончено. Ванджит перешла границу, и она это увидела. Не думаю, что Ашти настолько мелочна, что будет держаться за прошлое.

— Возможно, — сказала Эя. — Значит ты считаешь, что я должна взять ее с собой?

— Конечно. Нет никакой причины этого не делать, и тебе в дороге не помешает еще одна пара рук. Кроме того, мы — школа, а не тюрьма. Если она действительно захочет уйти, она должна быть способна уйти.

— Даже сейчас? — спросила Эя?

— А что еще мы можем сделать? — в ответ спросил Маати. — Приковать ее к дереву? Убить? Нет, Эя-кя. Ашти Бег не бросит работу, но, если она так решит, мы будем обязаны уважать ее выбор.

Эя молчала на протяжении пяти медленных вздохов. Потом она посмотрела на него, и Маати удивился, увидев ее мрачное выражение.

— Я все еще не могу заставить себя поверить, что Ванджит это сделала.

— Почему?

Эя нахмурилась и сжала руки. Где-то далеко порвалась веревка, державшая ставни; дерево стукнуло о камень. Порыв ветра ворвался в окно и расшевелил огонь в очаге.

— Она поэт, — сказала Эя. — Она поэт.

— Поэты тоже люди, — сказал Маати. — Мы ошибаемся. При случае мы можем быть мелочными. Злопамятными. Низкими. Ее мир перевернулся с ног на голову, и она все еще не понимает, что это означает. Конечно не понимает. Я бы больше удивился, если бы она не сделала какой-нибудь неверный шаг.

— Значит ты не думаешь, что мы в трудном положении? — спросила Эя.

— Она разумная девушка. Получив власть, она плохо распорядилась ей. Один раз. — Маати покачал головой. — Один раз — все равно, что никогда.

— А если это случится два раза? — спросила Эя. — Если это будет происходить каждый раз?

— Не случится, — возразил Маати. — Она не такая.

— Но она изменилась. Ты только что это сказал. Пленение дает власть, а власть изменяет людей.

— Она изменяет их положение, — сказал Маати. — Она изменяет их представления о том, что надо делать. Чего надо избегать. Она не изменяет их души.

— Я вскрыла сотни тел, дядя. И никогда взвешивала душу. Я никогда не осуждала никого. Надеюсь, я поступила правильно, выбрав Ванджит.

— Не убивай себя беспокойством, — сказал Маати. — Пока, во всяком случае.

Эя медленно кивнула:

— Я думала о том, кому послать письма и набрала полдюжины имен. Когда мы окажемся в Патае, я найму посыльного. И не буду дожидаться ответов.

— Отлично, — сказал Маати. — Все, что нам нужно, — немного времени, чтобы завершить Ранящего.

Эя приняла позу согласия и конца разговора, потом пошла по темнеющему залу — плечи опущены, голова наклонена. Маати почувствовал укол вины. Эя была уставшей, опечаленной и напуганной больше, чем показывала. Он посылал ее объявить всему миру, что она предала своего отца. Он мог бы отнестись помягче к ее опасениям о Ванджит и Ясности-Зрения. Он не знал, почему был таким жестким.

Он помылся, как всегда делал вечером, и приготовился написать несколько страниц в своей книге, нацарапать слова на бумагу при колеблющемся свете ночной свечи; мысли появились, главным образом, благодаря Ванджит. И совсем не удивился, когда кто-то поцарапался в его дверь.

Ванджит выглядела маленькой и юной. Андат, лежавший в изгибе ее руки, оглядел полутемную комнату, булькая себе, как младенец. Маати жестом предложил ей сесть.

— Я слышала, как Эя-тя говорила с Ашти Бег, — сказала Ванджит. — Они уезжают?

— Эя берет повозку и едет в Патай за припасами, — сказал он. — Кроме того она собирается послать письма, для меня. Ашти Бег будет помогать ей в пути. Вот и все.

— Это не из-за меня?

— Нет, Ванджит-кя, — тепло сказал Маати. — Нет. Все это было запланировано до всего того, что произошло между тобой и Ашти-тя. Это только… нам надо время. Эе нужно отдохнуть от пленения, очистить сознание. И нам нужно убедиться, что император и его сын не заимели полукровку-наследника до того, как мы сделаем то, что необходимо. Так что мы попросим помощи. Эя — дочь императора. Ее слово имеет вес. Если она расскажет нескольким людям — достаточно высокопоставленным утхайемцам — о том, что мы сделали и что собираемся сделать, они смогут использовать их влияние и остановят гальтов. А потом…

Он показал на Ванджит и школу, на широкое поле возможностей, лежавших перед ними, если у них будет время. Андат заворковал и широко раскинул собственные ручки — радость, или, возможно, насмешка.

— Почему он это делает? — спросила Ванджит. — Почему он заключил сделку с этими людьми? Разве он настолько любит Гальт?

Маати глубоко вздохнул, давая вопросу повращаться в сознании. Много лет назад он завел себе привычку складывать любое число грехов к ногам Оты. Но, скрепя сердце, не этот.

— Нет, — сказал Маати. — Ота-кво вовсе не зло. Мелочный, возможно. Заблуждающийся, безусловно. Он видит, что гальты сильны, а мы нуждаемся в силе. Он видит, что их женщины могут рожать детей от наших мужчин, и верит, что это единственная надежда на новое поколение. Мы можем исправить то, что сломали. Он этого не понимает.

— Нужно время, — сказала Ванджит.

— Да, — вздохнул Маати. — Нам нужно время, чтобы вновь построить. Пересоздать.

На мгновение он оказался на холодном складе в Мати, и андат Бесплодная посмотрела на него с ужасной и прекрасной улыбкой.

— Строить мир очень долго, — тихо сказал он, — а сломать его можно в считанные мгновения. Я все еще помню, на что это похоже. Между одним вздохом и другим, Ванджит-кя. Я разрушил мир меньше, чем за один удар сердца.

Ванджит мигнула, словно удивилась, а потом на ее губах появилась кривая полуулыбка. Ясность-Зрения успокоился, глядя на нее так, словно она что-то сказала. Андат стал неподвижным, как камень; он даже перестал делать вид, что дышит.

Маати почувствовал, как животе зашевелилось беспокойство.

— Ванджит? Ты хорошо себя чувствуешь? — Она не ответила, и Маати повторил: — Ванджит?

Она вздрогнула, словно забыла, где находится, и что он тоже здесь. Маати поймал ее взгляд, и она улыбнулась.

— Прекрасно. Да, я себя прекрасно чувствую, — сказала она странным голосом. Тихим, томным и расслабленным. Как после секса. Он принял позу, которая спрашивала, не пропустил ли он чего.

— Нет, ничего, — сказала Ванджит; и потом, словно отвечая на другой вопрос, добавила: — Ничего плохого.

Вскоре после полудня Ота шел по извилистой дорожке, ведущей из дворцов к бывшему дому поэта. Он был почти мальчишкой, когда в первый раз прошел этим путем, и с тех пор многое изменилось. Дорожка была сделана из белого разбитого мрамора с бордюрами из промасленного дерева. Мост, перекинутый через пруд, почернел от времени; даже волокна дерева, казалось, огрубели. Одна из рощиц, придававших дому поэта ощущение разъединенности от дворцов, сгорела. На место сгоревших деревьев посадили белые саженцы дубов, выглядевшие тонкими, неловкими и какими-то юношескими. Когда-нибудь, лет через десять, они будут нависать над дорожкой.

Он задержался на верхней точке арочного моста и поглядел в темную воду. Карпы-кои лениво плавали под поверхностью, оранжевые, белые и золотые спины появлялись из-под кувшинок и опять исчезали. Человек, отражавшийся в поверхности пруда, выглядел старым и усталым. Белые волосы, серая кожа. Время согнуло его плечи и сделало щеки впалыми. Ота вытянул руку, и отражение повторило его жест, словно они были старыми друзьями, приветствовавшими друг друга.

Когда он добрался до дома, тот показался менее изменившимся, чем ландшафт. Нижний этаж все еще имел стены, которые скользили по пазам, как жалюзи; когда они раздвигались, дом превращался в открытый павильон. Полированное дерево, казалось, сверкало под светом осеннего солнца. Он почти представил себе Маати, сидящего на ступеньках лестницы, как тогда. Ему шестнадцать зим, и он носит коричневое платье поэта так, словно это знак почета. Или Хешая с лягушачьим ртом, поэта, которого Ота убил, чтобы помешать убийствам невинных. Или Бессемянного, прекрасного и непостижимого раба Хешая.

Вместо них на обтянутой шелком кушетке сидел Фаррер Дасин, с книгой в одной руке и трубкой в другой. Ота небрежно подошел с дому, словно они были торговцы или рабочие, люди, не несущие на плечах бремя достоинства. Гальт закрыл книгу, когда Ота поднялся на первую ступеньку.

— Высочайший, — сказал он на хайятском.

— Фаррер-тя, — ответил Ота.

— Никого из них здесь нет. Они, вероятно, собрались в одном из дворцов поменьше. Мне кажется, что одна из высокоавторитетных дам вашего двора хвастает своим богатством под видом обсуждения шелковой одежды.

— Обычное дело. Особенно, если есть кого впечатлить, — сказал Ота. — Но я удивлен, что Ана-тя решила поучаствовать.

— Я тоже, откровенно говоря. Но я уже отчаялся когда-нибудь понять женщин.

Легкий, неформальный тон, который говорил гальт, мог быть предложением мира, а мог быть и оскорблением. Трудно сказать. Скорее всего ими обоими. Из трубки поднимался тонкий серый дым, пахнувший вишнями и корой дуба.

— Я не собирался навязываться, — сказал Ота.

— Да, — сказал Фаррер Дасин. — Насколько я могу себе представить, не собирался. Я отослал слугу. Если хочешь, можешь сесть.

Ота, император городов Хайема, притащил деревянный стул с высокой спинкой, поставил перед гальтом, сел и откинулся назад.

— Я немного удивился, что ты решил поговорить со мной, — сказал Фаррер. — Мне казалось, что мы общаемся только через мою семью.

В воздухе прозвенел комар, Ота задумался. Фаррер Дасин ждал с радушным выражением на лице. Сложная задача.

— За прошлый год мы много раз встречались и разговаривали, Фаррер-тя, — сказал Ота. — И я не верю, что когда-нибудь отказывался общаться с тобой. Что касается твоей семьи… В первый раз у меня не было выхода. Совет собирался отказать мне, и был шанс, что ваши женщины могут стать союзниками. Во второй раз Ана сама пришла ко мне. Я не искал с ней встречи.

Фаррер посмотрел на Оту серо-зелеными глазами, такими же загадочными, как море.

— Что привело тебя сюда, высочайший? — спросил Фаррер.

— До меня дошли слухи, что решение ссудить мне корабли ослабило твою позицию в совете. И я надеялся предложить какую-нибудь помощь.

Фаррер затянулся и показал на пруд, дворцы, окружающий мир. Потом заговорил, и дым трубки, казалось, сделал его слова твердыми и серыми.

— Я потерпел неудачу. И это знаю. Меня заставили силой согласиться на союз между нашими домами, как и половину других советников. Обо мне не стали думать хуже, за исключением тех немногих, кто по-настоящему поддержал твой план. Они никогда не думали обо мне хорошо. А потом я дал соблазнить себя и стал помогать тебе, так что те, кто полюбил Ану после ее маленькой речи, решили, что мной правят капризы девушки, еще не достигшей двадцати зим. И, хуже всего, я не могу сказать, что они ошибаются.

— Ты любишь ее, — сказал Ота.

— Я люблю ее слишком сильно, — сказал Фаррер с мрачным выражением на лице. — Это дает мне возможность не обращать внимания на собственные мысли.

На мгновение мысли Оты задрожали и понеслись на запад — к Идаан и ее охоте. Он с трудом вернул их назад.

— Город, который ты помогаешь защитить, бесценен, — сказал Ота. — Люди, чьи жизни ты спасаешь, не посчитают тебя хуже, услышав мудрые слова от твоей дочки.

— Да, — хихикнул Фаррер, — но они не советники, верно?

— Да, не советники, — сказал Ота. — Насколько я понял, ты вкладываешь деньги в сахар. К востоку от Сарайкета есть плантации сахарного тростника, но большая часть того, что у нас есть, идет из Бакты. Там земля намного лучше. Если Чабури-Тан падет, последствия почувствуем не только мы, но и все Западные земли.

Фаррер неопределенно хмыкнул.

— Просто удивительно, как много бактианских товаров течет через Чабури-Тан. Не так много, как через Сарайкет, но все равно очень много. До острова легко добраться. Это хорошее место для торговли с югом. Обаром, Эймоном. И Дальним Гальтом, кстати. Ты знаешь, что почти вся руда из Дальнего Гальта проходит через порт Чабури-Тана?

— Меньше, с тех пор, как ты поднял налоги.

— Не я устанавливаю эти налоги, — сказал Ота. — Я назначаю руководство порта, Обычно они платят определенную сумму за эту привилегию и потом пытаются вернуть деньги, пока не истек срок их полномочий.

— И как долго длятся их полномочия?

— Пока императору нравится, что они занимают это место, — ответил Ота. — Пока я считаю, что они хорошо работают, поддерживая порт и поток кораблей, идущих через него. Тогда они могут занимать свои посты годами. Но, если они плохо управляются с делами и требуется флот, чтобы спасти город, их можно заменить.

Хмурое лицо Фаррера было самым приятным, что видел Ота за утро. Правда состояла в том, что гальт нравился Оте не больше, чем он гальту. Их нации давно враждовали друг с другом, и, несмотря на все усилия Оты и Иссандры, их поколение умрет врагами.

Но как бы мало Фаррер не нравился Оте, то, что он делает сейчас, предназначено для людей, которые еще не родились, не зачаты. Ота играет в долгую игру, которая будет длиться дольше, чем ему осталось жить.

Гальт кашлянул, цыкнул зубом и наклонился вперед.

— Прости меня, высочайший, — сказал он официальным тоном. — Но о чем мы говорим?

— Я назначу тебя или твоего представителя присматривать за портом Чабури-Тана, — сказал Ота. — Это, как мне кажется, продемонстрирует, что я действительно стремлюсь объединить наши народы, а не только хочу заполучить ваших дочерей.

— И тогда совет решит, что мной управляют не только дочь и жена, но и император. Что он купил меня, верно? — Тон Фаррера был скорее веселым, чем агрессивным.

Ота вынул из рукава маленькую книгу и протянул ему.

— Отчет о работе порта Чабури-Тан, — сказал Ота. — Мы — империя павших городов, Фаррер-тя. Но раньше мы стояли так высоко, что, падая все эти годы, мы все равно находимся выше большей части мира.

Гальт зажал трубку между зубов и взял протянутую книгу. Ота ждал, пока Фаррер листал тонкие страницы. И увидел, как брови гальта взлетели вверх, когда тот добрался за итоговых сумм за четверть года, и еще раз, за полгода.

— Ты захочешь ответной услуги, — сказал Фаррер.

— Ты уже ссудил мне корабли, — сказал Ота. — И своих моряков. Давай посмотрим, какое впечатление это произведет на совет.

— Ты можешь позволить себе потратить так много золота, чтобы заставить их ревновать?

— Я знаю, что Ана-тя не хочет выходить замуж за Даната. Я надеюсь, что это может изменить ее позицию. Поэтому я без сожаления отдаю золото деду моего внука, — ответил Ота.

— А если она не изменит своего решения? — нахмурился Фаррер. Его глаза сузились, словно у купца в порту, услышавшего о подозрительно выгодной сделке.

— Тогда я сделал плохую ставку, — сказал Ота. — Мы все играем, Фаррер-тя, с утра до вечера.

Фаррер Дасин не ответил, но расслабился, засмеялся и сунул книгу за пояс. Ота принял позу конца встречи. С оттенком положительного результата, который Дасин, скорее всего, не заметил, но Оте было все равно. Он сделал это как себя, так и для гальта.

Дорога во дворцы показалась короче, его не так преследовала ностальгия. Вернувшись в свои комнаты, он разрешил переодеть себя в официальную одежду, и началась долгая медленная дневная работа. Двор традиционно жужжал, как ритуалами, так и требованиями. Из-за постоянных домыслов о судьбе договора с гальтами, каждая грань политической и экономической жизни империи колебалась, как мачта корабля в бурном море. Ота делал все, что мог, чтобы залить маслом бушующие волны. И, по большей части, ему это удавалось.

Стояла середина осени. До раннего заката Ота увидел, как главы гальтских и хайемских гильдий каменщиков обсуждают контракт, по которому уже принял решение гальтский Верховный Совет. Он принял двух членов Верховного Совета и троих из высших семей утхайема. И — самое яркое мгновение дня — появился внешне совершенно невозмутимый представитель Обара, который принес подарки и уверения в добрых отношениях между его маленькой страной и городами Хайема.

Никаких посыльных от Идаан или Эи. Вероятно его сестра все еще в дороге, мчится из Сарайкета в Патай. Нет никаких оснований ожидать письмо так скоро; тем не менее, когда слуга вошел в покои со сложенным листом, живот Оты скрутило, пока он ломал печать.

Вечер начался с банкета в честь Баласара Джайса и того, что гальтский Совет называл вторым флотом, а утхайем — пренебрежительно и в беседах между собой — другими кораблями. В большом зале развевались прекрасные одежды и шелковые флаги. Музыканты и поющие рабы, скрытые за занавесками, наполняли воздух нежной музыкой гальтских композиторов. Свет фонарей из цветного стекла вселял чувство принадлежности к другому, более нежному миру. Ота сидел на высоком помосте, рядом с Баласаром. Данат, одетый в официальное черно-золотое платье, сидел среди высших утхайемцев. Там была и Шиия Радаани. Ота заметил Фаррера и Иссандру, сидевших вместе с другими гальтами, но не смог найти Ану. Он попытался не нервничать и не думать об ее отсутствии.

Еда и напитки были приготовлены лучшими поварами, которых Ота сумел найти. Классические гальтские блюда были сделаны если не легкими, то менее тяжелыми; плюс блюда, приготовленные в духе всех городов Хайема; все они подавались вместе с пиалами лучшего вина, которое мог предложить этот мир.

Мир, вот что говорил Ота этим праздником. Мы посылаем наших солдат и моряков сражаться и умирать вместе, так что пусть будет мир между нами. Если не может быть мир во всем мире, пускай, по меньшей мере, мир будет здесь. Ему нравилось, что молодые люди обеих стран сидят вместе и разговаривают; его беспокоило, что так много мест утхайемцев остались пустыми.

Он не видел, что Иссандра исчезла, пока не получил от нее записки. Очень молодой слуга, не более шестнадцати зим, подошел к Баласару со шкатулкой из кованого золота. Баласар вынул из нее сложенный лист, прочитал, кивнул и отослал юношу. Музыканты, стоявшие совсем близко, перешли к легкой задумчивой песне. Баласар наклонился к Оте, словно собирался сказать что-то о музыке.

— Это для тебя, — прошептал генерал.

Дождь шел два полных дня. Время от времени вместо воды сверху падал мокрый снег или град, маленькие скопления рыхлого льда начали образовываться в укромных уголках дворика. Маати закрыл ставни, отгородившись от низких облаков, и сел поближе к огню, дождь стучал по дереву, как пальцы по столу. Было бы почти приятно, если бы одеревеневшая спина не так болела.

Холод вкупе с отсутствием Эи сделали его жизнь тихой и медленной, словно у медведя, готовящегося проспать всю зиму. Утром Маати шел в кухню и ел вместе с остальными. Большая Кае и Ирит декламировали старые песни, чтобы провести время. Они пели пока готовили, и мелодии были приятнее, чем Маати мог себе представить. Когда при этом находились Ванджит и Ясность-Зрения, андат становился беспокойным, его глаза перебегали с одной певицы на другую и обратно, пока Ванджит не начинала волноваться и не уносила своего подопечного прочь. У Маленькой Кае не было музыкального слуха, и она читала старые тексты, по которым был создан Ясность-Зрения и задавала вопросы о тонкостях их заново созданной грамматики.

Большую часть дня Маати проводил в своих комнатах или, одетый в несколько толстых платьев, ходил по коридорам. Он никому не говорил, но школа казалась тесной и замкнутой. Вероятно, он ощущал это только потому, что внутрь вторглась зима.

Учитывая время, необходимое для поездки в Патай и обратно, вместе с покупками, он не мог ожидать, что Эя вернется раньше, чем дней через десять. Он не ожидал, что такое тяжелое бремя ляжет ему на плечи, поэтому вздрогнул — от радости и страха, — когда Маленькая Кае прервала его полусон:

— Она вернулась. Ванджит смотрела из класса, и она говорит, что Эя уже повернула с большой дороги и, если дорога будет не такой грязной, приедет еще до наступления темноты.

Маати поднял и открыл ставни, словно мог, как Ванджит, прищуриться и пронзить взглядом серый воздух. Порыв холодного мокрого ветра потащил ставень из его руки. Ему захотелось найти плащ из промасленного шелка и пойти встречать ее, но он себя остановил. Это было бы глупо, конечно, и ничего бы ему не дало. Он пробежал рукой по жидким оставшимся волосам, спросив себя, когда он принимал ванну и брился в последний раз, и потом осознал, что Маленькая Кае еще здесь и ждет его слов.

— Ну, — сказал он, — давай возьмем самое лучшее, что у нас есть, и приготовим для нее еду. Эя-тя собиралась привести свежие продукты, так что нет смысла сохранять старые.

Маленькая Кае усмехнулась, приняла позу согласия с приказом и ушла. Маати повернулся к открытому окну. Лед, грязь и сумрак. За ними невидимая Эя и новости.

В этот день заката не было, и Эя появилась вскоре после того, как темнота поглотила облака. Свет шипящих факелов вырвал из тьмы колеса тележки, забрызганные грязью и глиной. Лошадь шаталась от истощения, ее слишком быстро гнали через дождь. Большая Кае, неодобрительно щелкнув языком, повела бедное животное в конюшню, чтобы обтереть и согреть, а все остальные столпились вокруг Эи. Та, стряхнул бледным пальцами воду с волос, ответила на первый вопрос, который ей не успели задать.

— Ашти Бег ушла. Она сказала, что не хочет возвращаться. Мы были в предместье к югу отсюда, на большой дороге. Она сказала, что мы должны поговорить об этом, но когда я встала утром с кровати, ее уже не было. — Эя посмотрела на Маати. — Извини.

Он принял позу прощения и пренебрежения событием, потом взмахнул рукой, зовя ее внутрь. За ней последовала Ванджит, потом Ирит и Маленькая Кае. Еда уже была приготовлена и ждала. Ячменный суп с лимоном и куропаткой. Рис и сосиска. Разбавленное вино. Эя села около жаровни и ела как голодающая, не забывая рассказывать с набитым ртом.

— Мы так и не добрались до Патая. На полдороге в город мы нашли большую ярмарку. Палатки, тележки, люди; постоялые дома были настолько забиты народом, что сдавали даже пол на кухне. Был и посыльный, который собирал письма из всех окружных городков.

— Значит ты послала письма? — спросила Ирит. Эя кивнула и положила в рот очередную порцию риса.

— Ашти Бег, — сказал Маати. — Расскажи мне побольше о ней. Она сказала, почему решила не возвращаться?

Эя нахмурилась. На ее щеки уже вернулись краски, но губы оставались бледными, волосы цеплялись за шею, как плющ.

— Из-за меня, — сказала Ванджит, андат елозил на ее коленях. — Моих рук дело.

— Возможно, но она так не сказала, — ответила Эя. — Она сказала, что устала и чувствует, что мы все прошли мимо нее. Она не видит, что сможет сама завершить пленение или что ее идеи как-то нам помогают. Я попыталась разубедить ее, дать какую-нибудь перспективу. Если бы она осталась до утра, я, возможно, смогла бы.

Маати хлебнул вина, спрашивая себя, сколько правды сказала Эя, и сколько она смягчила из-за того, что Ванджит и Ясность-Зрения находились в комнате. Казалось куда более вероятным, что Ашти Бег обиделась из-за плохого поведения Ванджит и не сумела простить. Он вспомнил сухой тон Ашти, ее резкие шутки. Она была не самой простой женщиной или особенно талантливой ученицей, но он будет тосковать по ней.

— Есть какие-нибудь другие новости? Что-нибудь о гальтах? — спросила Ванджит. В ее голосе было что-то странное, но, быть может, только потому, что Ясность-Зрения начал выть, бессловно и жалобно. Эя, казалось, не заметила в вопросе ничего странного.

— Были бы, если бы я добралась до Патая, как ожидала, — сказала она. — Но поскольку я все сделала раньше и мне там просто нечего было делать, я решила быстрее вернуться.

— А, — сказала Ванджит. — Конечно.

Маати подергал пальцами. Голос девушки был какой-то разочарованный. Словно она ожидала кого-то, кто не пришел.

— Ты готова работать? — спросила Маленькая Кае. Ирит махнула на нее тряпкой, и Маленькая Кае приняла позу отмены вопроса. Эя улыбнулась.

— У меня есть несколько новых мыслей, — сказала она. — Дайте мне обдумать их сегодня вечером, после того, как мы разгрузим повозку, и утром мы поговорим о них.

— О, тебе не нужно сегодня работать, — сказала Ирит. — Ты все это время была в дороге. Мы сами сгрузим все с повозки.

— Конечно, — сказала Ванджит. — Ты должна отдохнуть, Эя-кя. Мы будем счастливы помочь.

Эя поставила на стол суп и приняла позу благодарности. Что-то в положении ее запястий привлекло внимание Маати, но поза исчезла так же быстро, как и появилась, и Эя откинулась назад, попивая вино и наклонив все еще мокрые волосы к огню. К ним присоединилась Большая Кае, от которой пахло мокрой лошадью, и Эя рассказала всю историю еще один раз, специально для нее, а потом пошла в свои комнаты. Маати почувствовал импульс последовать за ней и поговорить наедине, но Ванджит схватила его за руку и повела разгружать повозку, вместе с остальными.

Припасов оказалось меньше, чем ожидал Маати. Два ящика с соленой свининой, несколько кувшинов со свиным жиром, мукой и оливковым маслом. Мешочки с рисом. Нельзя сказать, что этого было мало; они спокойно проживут на этом недели, но, безусловно, не месяцы. Мало специй и совсем нет вина. Большая Кае отпустила пару язвительных замечаний о падении торговли на ярмарках предместьев, и остальные одобрительно хихикнули. Дождь ослабел, а потом, когда Ванджит уравновесила на одном бедре последний мешочек с рисом, держа на другом Ясность-Зрения, пошел снег. Маати вернулся в свои комнаты, поставил чайник на огонь и обсудил с собой, стоит ли пытаться подогреть столько воды, что хватит для ванны. Он был уверен, что погрузиться в горячую воду — единственный способ изгнать холод из суставов, но усилие, которое требовалось для этого, казалось хуже непроходящего холода. И еще было дело, которое он предпочитал закончить.

Свет просачивался через щели в двери Эи. Слабый и мигающий, он все равно был сильнее того, который могла дать единственная ночная свеча. Маати поскребся в дверь. Какое-то время ничего не происходило. Возможно Эя уже в кровати. Возможно она где-то в школе. Слабый звук, скорее шепот, привлек его обратно к двери.

— Эя-кя? — тихо сказал он. — Это я.

Дверь открылась. Эя переоделась в простое платье из толстой шерсти и завязала волосы назад на всю длину шнурка. Она выглядела сильной, как ее мать. Комната, в которую она ввела Маати, когда-то была кладовкой. Койка, жаровня и низкий стол — вот и вся мебель. Окна не было, жаркий воздух был наполнен угольным дымом.

Бумаги и свитки лежали на столе вперемешку с восковыми табличками, наполовину белыми от новых заметок. Медицинские тексты на языках западников, более ранние наброски пленения Ранящего. И также, он знал, полное пленение, которое они разработали для Ясности-Зрения. Эя села на непрочную койку, которая заскрипела под ней. Она не смотрела на него.

— Почему она ушла? — спросил Маати. — Правда, пожалуйста.

— Я тоже спросила ее, — сказала Эя. — Она боится возвращаться назад. Я сказала, что понимаю ее. Что случится, если между двумя поэтами начнется конфликт? При этом если у одного поэта есть кто-то вроде Плывущего-в-Воздухе, а у другого — Тонущий.

— Или один поэт может ослеплять, а другой — лечить раны?

— Как пример, — сказала Эя.

Маати вздохнул и сел рядом с ней. Койка громко пожаловалась. Он переплел пальцы, глядя на слова и диаграммы и не видя их.

— Я не слишком хорошо об этом знаю. За все время моей жизни такого не было. Несколько поколений такого не было.

— Но все-таки когда-то было, — сказала Эя.

— Война. Та самая, которая уничтожила Вторую империю. Когда это было… десять поколений назад? Андаты телесны, потому что мы дали им тела, но они также и идеи. Абстракции. Воли поэтов могут заставить их сражаться друг с другом. Что-то вроде соревнования борцов, но через андатов. Побеждает тот, чей ум сильнее и андат более подходит для борьбы. Или, возможно, идеи обоих андатов абсолютно не сопоставимы, и они будут сражаться физически. В мире, где обитаем мы. Или…

— Или?

— Или случится что-нибудь еще. Грамматика и смысл одного пленения могут иметь отношение к структуре или нюансам другого. Представь себе двух соревнующихся певцов. Что, если они выберут песни на похожие мелодии? Что, если слова одной песни смешаются со словами другой, и из них получится нечто третье? Песни — плохая метафора. Нет ничего странного, что слова двух наудачу взятых песен можно произносить друг за другом. Но если пленения связаны общей концепцией, если идеи достаточно близки, может произойти что-то вроде резонанса. Случайно.

— И что тогда?

— Не знаю, — ответил Маати. — И никто не знает. Но я могу сказать, что там, где когда-то была земля с пальмовыми рощами, реками и сапфировыми дворцами, сейчас раскинулась убивающая пустыня. Я могу сказать, что люди, которые путешествовали к развалинам Старой империи, обычно там и умирали. Быть может от каких-то физических явлений, вызванных старой борьбой. Или, быть может, от влияния пленений. Ни в чем нельзя быть уверенным.

Эя промолчала. Она стала перевертывать страницы медицинской книги, пока не достигла иллюстрации, которую Маати узнал. Глаза с разрезами посредине, глаза, разрезанные сзади. Он видел их тысячи раз, когда Ванджит готовила свое пленение, и ему всегда казалось, что они хранят страшные тайны. Но тогда он не задумывался, было ли каждое изображение результатом настоящего, физического опыта, когда скальпель исследователя пронзал зрачок, или все эти глаза рисовались не с натуры.

Он скорее почувствовал вздох Эи, чем услышал его.

— Что там произошло? — спросил он. — На самом деле, а не то, что ты сказала остальным.

Эя наклонилась вперед. На мгновение Маати показалось, что она плачет, но тут она опять выпрямилась. Глаза сухие, подбородок выставлен вперед. Она вытащила из-под койки красивую шкатулку, сделанную из дуба, и протянула ему. Маати открыл ее, крышка повисла на мягких кожаных петлях. Внутри лежали шесть сложенных листов бумаги, зашитые по краям и запечатанные личной печаткой Эи.

— Ты не послала их?

— Про ярмарку все правда. Мы нашли ее. Она была не слишком хорошей, но хоть какая-то, так что мы остановились. И там повсюду были гальты. Они приехали из Сарайкета, так что, скорее всего, советники и двор все еще там. Но там были другие, повсюду. Те гальты, которые верят, что план моего отца сработает.

— Те, кто видит в нем выгоду. Работорговцы?

— Брачные посредники, — сказала Эя таким тоном, словно это было одно и то же. — Они ездят по предместьям и составляют списки мужчин, которые хотят, чтобы гальтские крестьянки стали племенными кобылами на их фермах. Восемь полосок меди, если хочешь, чтобы твое имя включили в список тех, кто поедет в Гальт. Или две серебра для другого списка, если хочешь, чтобы девушку привезли сюда.

Маати почувствовал, как живот скрутило. Это пошло дальше, чем он осмеливался думать.

— Конечно, большинство из них мошенники, — продолжала Эя. — Берут деньги у отчаявшихся людей и исчезают. Не знаю, сколько их там. Сотни, мне кажется. Но, Маати-тя, ты знаешь, что произошло той ночью, когда я уехала? Все гальты ослепли. Все, одновременно. Больше никто не беспокоится о том, что произошло с моим братом и девушкой, на которой он собирался жениться. Больше никто не говорит об императоре. Все говорят об андате. Они знают, что какой-то поэт пленил Слепоту или что-то в этом роде, и напустил его на гальтов.

Из комнаты словно выкачали воздух. Маати внезапно почувствовал себя на верхушке горы. Он дышал быстро и неглубоко, сердце стучало. От радости, страха или от обоих.

— Я понял, — сказал Маати.

— Дядя, они ненавидят нас. Все. Фермеры, торговцы и пастухи. Все эти люди думают, что у них могли бы быть жены и дети. И все женщины, которые считают, что могли бы иметь детей, о которых можно заботиться, даже если те выйдут не из их тел. Они считают, что мы украли их. Я никогда не видела большей ярости.

Маати почувствовал себя так, словно его ударили, словно он оказался в мгновении между ударом и вспышкой боли. Он что-то сказал, слова бессмысленно нанизались одно на другое, потом замолчал и спрятал лицо в руках.

— Ты не знал, — сказала Эя. — Она тебе не сказала.

— Это сделала Ванджит, — сказал Маати. — Она может все исправить. Я могу… — Он замолчал, пытаясь отдышаться. Он чувствовал себя так, словно бежал. Руки дрожали. Потом Эя заговорила спокойным и размеренным голосом, которым целитель объявляет о смерти:

— Второй раз.

Маати повернулся к ней, его руки приняла позу вопроса. Эя поставила руку на стол, страницы зашуршали под ее пальцами, словно песок по стеклу:

— Второй раз, Маати-тя. Первый с Ашти Бег, и вот опять… Боги. Теперь это все гальты.

— Именно поэтому ушла Ашти Бег? — спросил Маати. — Это настоящая причина?

— Она боится Ванджит, вот настоящая причина, — сказала Эя. — И я не смогла ее разубедить.

— Дети, — сказал Маати. Боль в груди ослабла, потрясение от новости сгладилось. — Я поговорю с Ванджит. Она это сделала. Она может и исправить. И… и это говорит о цели. Мы хотели объявить, что андат вернулся в мир. Она это сделала, и очень громко.

— Маати-тя, — начала было Эя, но он продолжал говорить, быстро и громко.

— Вот почему они все это делали, знаешь ли. Все эти проверки, обманы и возможности показать себя. Или потерпеть поражения, пытаясь показать себя. Сначала они ломали нас, превращали в сталь, и давали силу только тогда, когда знали, что мы можем ей управлять.

— Если это альтернативная стратегия, то, похоже, более мудрая, — сказала Эя. — Ты думаешь, она тебя послушает?

— Выслушает, да. Могу ли я приказать? Не знаю. И не знаю, что я от нее хочу. Она учится ответственности. Она изучает собственные пределы. Даже если я расскажу ей о них, она не поймет моих слов. Она… исследует себя.

— Она убила тысячи людей, по меньшей мере.

— Гальтов, — сказал Маати. — Она убила гальтов. Мы никогда не собирались спасать их. Да, Эя-кя. Ванджит зашла слишком далеко и, поскольку в ее руках андат, мы имеем последствия. А когда ты убиваешь целый город? Когда посылаешь армию, чтобы убить семью маленькой девочки прямо у нее перед глазами? И после этого появляются последствия. Или, во имя всех богов, они должны появиться.

— Ты говоришь, что это справедливость? — спросила Эя.

— Мы заключили с гальтами мир, — ответил Маати. — И никто из семьи Ванджит не отомщен. Для них нет никакой справедливости, поскольку для Оты проще проигнорировать их смерть. Точно так же, как проще проигнорировать всех женщин в городах. У Ванджит есть андат, так что сейчас ее желание важнее, чем желание твоего отца. И я не вижу, что делает ее желание более справедливым или менее.

Эя приняла позу почтительного несогласия, потом опустила руки.

— Я не спорю, она зашла слишком далеко, — сказал Маати. — Она убила овода кузнечным молотом. Но это не так плохо, как поначалу кажется. Она еще молода. И только начинает узнавать свою силу.

— И это прощает все? — иронически спросила Эя.

— Нет, — ответил Маати более резко, чем собирался. — Но не суди ее так быстро. Ты очень скоро будешь в ее положении. Если все пойдет хорошо.

— Интересно, а что я забуду? И не пойду ли слишком далеко? — сказала Эя и вздохнула. — Почему мы никогда не думали, сможем ли делать добро, имея в руках такие орудия?

Маати какое-то мгновение молчал. В его памяти всплыли Хешай и Бессемянный, Семай и Размягченный Камень. Мучительное воспоминание о Неплодной проскользнуло через его сознание, как угорь через мутную воду.

— Разве есть другой способ все исправить? — спросил Маати. — Разве есть другой способ сделать мир целым после работы Неплодной? Все эти женщины, которые неспособны родить ребенка. Все эти мужчины, на чьи деньги покусились гальтские обманщики. Разве есть другой способ, кроме нашего, снова сделать мир приличным местом?

— Мы можем подождать, — сказала Эя серым монотонным голосом. — Через какое-то время мы все умрем и все забудется.

Маати не ответил. Эя закрыла глаза. Пламя ночной свечи трепетало над наброском пленения, который пах свежим снегом и мокрой одеждой. Эя глядела куда-то внутрь, ее взгляд сосредоточился на каком-то ландшафте внутри сознания. Маати не думал, что ей нравится то, что она видит. Она открыла рот, словно хотела что-то сказать, потом опять закрыла его и отвернулась.

— Ты права, — сказал Маати. — Это был второй.

Они нашли Ванджит в ее комнате, андат безутешно выл, она качала его в руках. Маати первым вошел в дверь, Ванджит приветствовала его радостной улыбкой. Но ее лицо побелело, когда за ним вошла Эя и закрыла за собой дверь. Черные глаза андата заметались между Эей и Ванджит, потом он радостно завопил и вытянул свои короткие толстые ручки к Эе, словно просил взять его на руки.

— Значит вы знаете, — сказала Ванджит. — Это было неизбежно.

— Ты должна была сказать мне, что собиралась сделать, — сказал Маати. — То, что ты сделала — опасно и безрассудно. И может иметь ужасные последствия.

Ванджит поставила Ясность-Зрения на пол у своих ног. Создание жалобно заверещало, и она наклонилась к нему, сжав челюсти. Маати узнал столкновение воль поэта и андата. И он не сомневался в исходе еще до того, как андат захныкал и замолчал.

— Вы, в любом случае, собирались сказать миру о том, что мы сделали, — сказала Ванджит. — Но вы не были уверены, что это остановит императора, верно? Теперь же они не смогут идти вперед.

— Почему ты не сказала Маати-кво о том, что собираешься сделать? — спросила Эя.

— Потому что он запретил бы мне это делать, — с гневом ответила Ванджит.

— Да, — согласился Маати. — Запретил бы.

— Это нечестно, Маати-кя, — сказала Ванджит. — Это неправильно. Они собираются придти сюда и занять наше место. И они были убийцами, не мы. Они принесли меч в наши города. Любой из поэтов мог уничтожить Гальт в любое мгновение, но мы никогда, никогда этого не делали.

— И ты считаешь правильным уничтожить их сейчас? — спросила Эя.

— Да, — сказала Ванджит со слезами в глазах.

Эя склонила голову набок. Давнее знакомство сказало Маати, какие мысли занимают голову Эи. Девушка, сидевшая перед ними обоими, овладела силой маленького бога благодаря их работе. Маати и Эи. Остальные помогали, но принимали решение трое, сидевшие в комнате. И они взяли на себя вес последствий.

— Это была плохая мысль, — сказал Маати. — Предместья были нашими союзниками и поддержкой. А сейчас они разозлены.

— Почему? — спросила Ванджит.

— Они не знают наш план, — сказал Маати. — Они ничего не знают об Эе и Ранящем. У них был проблеск надежды. Да, я знаю, это слабая и обманчивая надежда, но на безрыбье и рак рыба.

— Это глупо, — сказала Ванджит.

— Это кажется глупым только потому, что мы знаем больше их, — сказала Эя.

— Мы можем им рассказать, — предложила Ванджит.

— Если сможем успокоить на достаточно долгое время и заставить себя выслушать, — сказал Маати. — Но я пришел сюда не для этого. Я — твой учитель, Ванджит-тя. Мне нужно, чтобы ты сделала две вещи. Ты понимаешь?

Девушка посмотрела в пол, ее руки сложились в позу подтверждения, подходящую для студента, обращающегося к учителю.

— Во-первых, ты больше никогда не будешь совершать подобных поступков, не поговорив со мной. У нас слишком много планов, и они слишком сложные, чтобы кто-нибудь из нас действовал, не извещая других.

— Эя отослала Ашти Бег, — сказала Ванджит.

— И мы обсуждали эту возможность еще до того, как она уехала, — сказал Маати. — Во-вторых… Только ты можешь исправить то, что сделала гальтам.

Ванджит посмотрела вверх. В ее глазах мелькнул гнев. Андат загулил и захлопал маленькими ручками. Маати поднял палец, приказывая ей подождать, пока он закончит.

— Если ты сохранишь слепоту, — сказал он, — погибнут тысячи людей. Женщины и дети, невиновные ни в каких преступлениях.

— Именно это они и сделали нам, — возразила она. — Это то, что они сделали мне. — Маати наклонился вперед и взял ее за руку.

— Я понимаю, — сказал он. — И не говорю тебе это исправить. Но я прошу тебя подумать обо всех этих смертях, о том бремени, которое ляжет на тебя. Сейчас тобой владеет гнев, и он дает тебе силу. Но, когда он растает, ты все еще будет ответственна за все, что сделала.

— Я подумаю, Маати-кво, — сказала Ванджит.

Горло Эи издало непонятный звук. Маати улыбнулся и положил руку на плечо Ванджит:

— Отлично. С этим покончено. Теперь, я полагаю, настало время вернуться к работе. Надо дать людям предместьев что-то такое, что можно праздновать.

— Так ты сделала это, Эя-кя? — спросила Ванджит. — Ты нашла необходимые сведения? Ты понимаешь Ранящего?

Эя какое-то время молчала, глядя сверху вниз на Ванджит и Ясность-Зрения. Потом ее губы сложились в тонкую безрадостную улыбку.

— Ближе, — сказала Эя. — Я подошла ближе.

Вид Баласара Джайса потряс Оту больше, чем он ожидал. Ота всегда знал, что генерал — совсем не крупный мужчина, но его присутствие всегда наполняло комнату. Увидев Баласара, сидевшего за столом у окна, и его серые глаза, похожие на старые жемчужины, Ота почувствовал, что видит умирающего человека. Одежда казалась слишком большой для него, или его плечи внезапно уменьшились.

За окном утреннее солнце освещало море. Чайки кричали и жаловались друг другу. На маленьком блюдце лежали свежий сыр и порезанное яблоко; жара уже расплавила сыр, бледная плоть яблока побурела. Ота прочистил горло. Баласар улыбнулся, но не повернул голову на звук.

— Высочайший? — спросил Баласар.

— Да, — сказал Ота. — Я пришел… я пришел, когда услышал.

— Боюсь, Синдзя придется справляться без моей помощи, — сказал Баласар с мрачной иронией. — Похоже, я буду не состоянии плыть.

Ота наклонился к подоконнику окна, его тень упала на Баласара. Генерал повернулся к нему. В его голосе бушевала накопленная злость, на лице было выражение бессилия.

— Ты знаешь, Ота? — спросил он. — Ты знаешь, что они сделали?

— Это сделал не я, — сказал Ота. — Клянусь.

— Я посвятил жизнь тому, чтобы изгнать из мира ваших богов-призраков. И я думал, что мы это сделали. Даже после того, что твои ублюдки сделали со мной, со всеми нами, я радовался тому, что сделал для мира. Я потерял своих людей ради этого, и я живу только для того, чтобы эта потеря что-то значила. Несмотря на страшную цену, мы, по меньшей мере, избавились от гребаного андата. Но сейчас…

Баласар стукнул по столу открытой ладонью, раздался звук, словно камень треснул. Ота сложил было руки в позу, которая предлагала утешение, но остановился и дал рукам упасть.

— Мне очень жаль, — сказал Ота. — Я пошлю своих лучших агентов найти нового поэта и разобраться с ним. А пока обо всех вас позаботятся и…

Баласар с горечью рассмеялся:

— С чего мне начать, высочайший? Ты собираешься позаботиться о нас всех? Ты действительно думаешь, что это произошло только с теми гальтами, которые приехали в твой грязный город? Ставлю на что угодно, дома произошло то же самое. Сколько рыбаков плыло в своих лодках, когда это произошло? Сколько людей путешествовало по дорогам? Легче сорвать луну с неба, чем позаботиться о всех нас.

— Мне очень жаль, — повторил Ота. — Как только мы найдем поэта и поговорим с… — Он запнулся, не зная, что сказать: ожидаемое «ним» или более вероятное «ней».

Баласар развел руки ладонями вверх, словно доказывая что-то маленькое и очевидное.

— Если это не работа твоего ручного андата, как ты можешь надеяться что-то сделать? — спросил Баласар. — Они могут лишить зрения и тебя, в любое мгновение, и ты ничего не сможешь сделать. Это же андат. Нет обороны. Нет разумной контратаки. Собери своих стражников. Если они займут позицию, то воротятся назад слепыми и умрут рядом с нами. Ты ничего не можешь сделать.

«Это дело рук моей дочки, — подумал Ота, но не сказал вслух. — Я могу надеяться, что она все еще любит меня и согласится выслушать».

— Ты же никогда не чувствовал такое, — сказал Баласар. — Мы, остальные? Весь оставшийся мир? Мы знаем, что это такое — стоять лицом к лицу с андатом. Ты не сможешь с этим покончить. Ты даже не сможешь начать переговоры. Ты не в том положении. Самое лучшее, что ты можешь сделать — умолять.

— Тогда я буду умолять, — сказал Ота.

— Вот и наслаждайся этим, — сказал Баласар, откидываясь на спинку стула. Словно боец рухнул на пол в конце схватки. Энергия, гнев и насилие погасли; остался только маленький слепой гальт, ждущий, когда какая-нибудь добрая душа придет и заберет остатки нетронутой еды. Ота встал и тихо вышел из комнаты.

По всему городу разыгрывались подобные сцены. Мужчины и женщины, которые так хорошо себя чувствовали прошлой ночью, испытывали гнев и отчаяние. Они вслепую носились по незнакомым улицам, кричали и махали любым попавшим в руки оружием на любого, пытавшегося помочь им. Или плакали. Или, как Баласар, ушли в себя. Последнее было самым ужасным.

Баласар был только первой остановкой на долгом и мучительном пути Оты. Этим утром он собирался обойти всех высших советников, пообещать приложить все усилия для восстановления их зрения и обеспечить самый лучший уход. Генерал испортил план. Она зашел еще к двоим и сказал то же самое. Ни один из них не издевался над ним, но Ота видел, что слова падают в пустоту.

Не заходя к третьему советнику, Ота вернулся во дворцы, молясь, чтобы от Идаан пришло какое-то известие. Ничего. Вместо этого его залы для аудиенций наполнил утхайем, некоторые в прекрасных платьях, которые они торопливо накинули, другие все еще в том, в чем спали. Голоса перекрикивали друг друга, были громче прибоя и так же неразборчивы. Везде, где он проходил, их глаза поворачивались к нему. Ота шел с мрачным выражением на лице, держа спину прямо, насколько мог. Он приветствовал потрясение и страх с той же беспристрастностью, как и выражение радости.

Радости было больше, чем он ожидал. Больше, чем надеялся. Андат вернулся в мир, гальты страдают, и это надо отпраздновать. Ота не отвечал на призывы, но сделал мысленный список тех, кто смеялся, как и тех, кто плакал. Однажды, сказал он себе, лучшие из этих мужчин и женщин будут вознаграждены, худшие — не получат ничего. Только он не знал, как.

И его личных комнатах слуги роились, как мошки. Никаких расписаний, никаких планов. Приказы от Госпожи вестей противоречили указаниям Господина ключей, и все их речи не говорили стражникам, что им нужно делать. Ота сам зажег огонь в очаге от огрызка свечи и разрешил хаосу клубиться вокруг себя.

Данат нашел его сидящим у очага и глядящим в огонь. Глаза сына были широко открыты, но плечи он не опустил. Ота принял позу приветствия, и Дана присел на пол перед ним.

— Что ты делаешь, папа-кя? — спросил Данат. — Ты просто сидишь и все?

— Я думаю, — ответил Ота, зная, что слова прозвучат неубедительно.

— Ты им нужен. Ты должен собрать высший утхайем и рассказать им, что происходит.

Ота посмотрел на сына. Решительное лицо, искренние глаза, такие же темно-коричневые, как у Киян. Из него получится хороший император. Лучше, чем Ота. Он взял руку юноши.

— Флот обречен, — сказал Ота. — Гальт сломлен. Эти новые поэты, кто бы они ни были, не подчиняются империи. Что я могу сказать утхайему?

— Это, — сказал Данат. — Если нет ничего другого, скажи это. Все знают, что это правда. Вот и скажи ее. Как это может быть неправильным?

— Потому что мне нечего сказать потом, — ответил Ота. — Я не знаю, что делать. У меня нет ответа.

— Тогда скажи им, что мы думаем над ним, — сказал Данат.

Ота сидел молча, руки на коленях, давая огню в очаге светить в глаза. Данат тряхнул плечами и издал какой-то звук — частично разочарование, частично мольба. Ота не ответил. Данат встал, принял позу конца аудиенции и вышел. Нетерпение молодого человека задержалось в воздухе, как фимиам.

Было время, когда Ота обладал уверенностью юности. Он держал в руках судьбы народов, и делал то, что надо было сделать. Он убил. Каким-то образом годы выдавили ее из него. Со временем Данат тоже увидит сложность, бесполезность и печаль. Он еще молод и не устал душой. Его мир все еще прост.

Пришли слуги, и Ота отослал их. Он подумал было подойти к столу и написать письмо Киян, но сил не было. Он подумал о Синдзя, летящего на быстрых осенних волнах в Чабури-Тан и ожидающего помощи, которая не придет. Узнает ли он? Есть гальты среди его экипажа? Сумеет ли он догадаться, что произошло?

Мир был так велик и сложен, и было почти невозможно поверить, что он может так быстро рухнуть. Идаан была права, опять. Все мучившие его проблемы ничто, по сравнению с этой.

Эя. Маати. Люди, которые победили его. Они вырвали мир из его рук. Ну, возможно, у них есть мысли получше, что с ним можно сделать. Несколько сотен — или тысяч — гальтов умрет, и Ота не сможет спасти их. Он не поэт. Он мог бы им стать. Если бы один разозленный бездомный мальчик принял другое решение, мир мог бы стать другим.

Пришла служанка и унесла поднос с нетронутой едой. Ота даже не заметил его на столе. Ветки сосны в очаге сгорели дотла, солнце почти поднялось на вершину ежедневной дуги. Ота потер глаза и только тогда узнал звук, который вырвал его из грез. Трубы и колокола. Звон разносился над дворцами, городом и морем, улетал в небо и проникал в каждого человека. Объявление, будет сделано объявление, и все мужчины и женщины утхайема должны его услышать.

Он пошел задними коридорами, как за кулисами представления; они разрешали ему появиться в подходящее ритуальное мгновение. Несколько слуг согнулось перед ним почти вдвое в позе подчинения. Ота не обратил на них внимания.

Боковой коридор, настолько узкий, что человек с трудом мог пойти по нему, привел его к скрытому сидению. Когда-то отсюда хай Сарайкета наблюдал за представлением, не будучи замеченным. Сейчас оно принадлежало Оте. Он посмотрел вниз, в зал. Тот был набит так плотно, что свободных мест не осталось. Только подушки давали возможность сидеть не опасаясь, что их обладателей затопчут. Шептальники должны были сражаться за свои места. Среди ярких нарядов и украшенных драгоценностями головных уборов утхайема виднелись туники и серые, пустые глаза гальтов, пришедших, чтобы услышать сказанное. Посмотрев на них, он вспомнил свой старый сон о Хешае, поэте, которого он убил. Хешай ждал обеда, хотя и был совершенно мертвым. Среди утхайема ходили трупы. Баласара не было.

Внезапно в зале воцарилось молчание, словно кто-то приложил ладони к ушам Оты. Он посмотрел на возвышение. Там стоял его сын в бледной траурной одежде.

— Мои друзья, — сказал Данат. — Я мало что могу добавить к тому, что вы уже знаете. На наших братьев и сестер из Гальта обрушился страшный удар. И есть только одно объяснение: появился новый поэт, пленен новый андат и, вопреки здравому смыслу, его впервые использовали, как оружие.

Данат подождал, пока шептальники передавали его слова на широкие галереи, а оттуда — на улицы.

— Флот находится в опасности, — продолжал Данат. — Чабури-Тан может быть захвачен. Мы не знаем, кто этот поэт. Мы не можем считать, что он так же быстро ослепит наших врагов, как он ослепил наших друзей. Мы не можем считать, что он исправит тот ущерб, который уже нанес нашим новым союзникам. Нашим новым семьям. Отец попросил меня найти этого поэта и убить его.

Пальцы Оты вжимались в резной камень, пока суставы не заболели. Грудь заломило от ужаса. Оте захотелось крикнуть, что Данат не знает. Что его сестра участвует во всем этом, а он ничего не знает. Но Ота встряхнулся и промолчал. Люди заревели, как звери, шептальники закричали еще громче, а его сын стоял, гордый и спокойный, развернув плечи.

— Среди нас есть такие, которые глядят на на то, что случилось сегодня, как на миг надежды. Они считают, что вернувшийся в мир андат означает конец тяжелых времен. Со всем уважением, он означает их начало, и ни я, ни…

Ота отвернулся и стал спускаться по узкому проходу, держась за камень из страха, что потеряет равновесие. Оказавшись в полутемных коридорах, он глубоко вздохнул и собрался. Ота ожидал стыд. Он ожидал, что ему будет стыдно при виде Даната, делающего то, что он не смог сделать сам. Но нет. Он испытывал только гнев.

Ота схватил за рукав первую же попавшуюся на глаза служанку и повернул лицом к себе. Женщина начала было кричать на него, потом увидела, кто он такой, увидела его лицо и побледнела.

— Немедленно прекрати делать то, что тебе было поручено, — сказал Ота. — Найди мне Госпожу вестей. Приведи ее в мои покои. Бегом.

Она должна была принять позу выполнения приказа, одну из поз подчинения или еще какую-нибудь из сотен тысяч поз, которые физическая грамматика Хайема могла выразить. Но он не задержался, чтобы посмотреть — его это не волновало.

Вернувшись в свои комнаты, он приказал принести себе корзину путешественника. Тонкие ивовые прутья двигались и потрескивали, пока он выбирал самую простую одежду из шкафов и засовывал в корзину, одну за другой, словно они были парусиновыми штанами. Слуги, обычно одевавшие его, непонятно замахали руками — то ли хотели помочь, то ли хотели замедлить, — но Ота не потрудился узнать, что они имели в виду, и отослал всех. Он нашел восемь одинаковых пар кожаных сапог, положил три пары в корзину, зарычал и добавил еще одну. У него только две ноги, больше ему не понадобится. Он не замечал Госпожу вестей, пока та тихонько не вскрикнула, словно наступила на мышь.

— А, — сказал Ота. — У вас есть что-то, чем можно писать?

Она пошарила в рукаве и вытащила маленький том и угольный карандаш. Ота назвал полдюжины имен — все главы высших семейств утхайема, — подумал и добавил Баласара Джайса. Госпожа вестей быстро записала, карандаш оставлял серые пятна на ее пальцах.

— Это мой Верховный совет, — сказал Ота. — В присутствии вас, как свидетеля, я передаю им всю власть по управлению Империей до тех пор, пока не вернутся Данат или я. Достаточно ясно?

Лицо Госпожи вестей побледнело, от него отхлынула вся кровь.

— Высочайший, — сказала она, — власть императора нельзя… и Джайс-тя не может…

Ота бросился к ней через всю комнату, кровь стучала в ушах. Госпожа вестей отшатнулась, предвидя удар, но Ота только вырвал томик из ее рук. Угольный карандаш упал на пол, Ота подобрал его, открыл чистую страницу, написал все, что только что сказал, и отдал томик обратно. Госпожа вестей открыла и закрыла рот, как рыба на песке, потом не выдержала:

— Двор. Утхайем. Совет с императорской властью? Это… этого нельзя делать.

— Можно, — ответил Ота.

— Высочайший, простите меня, но то, что вы предложили, меняет все! Это против всех традиций!

— Иногда я такое делаю, — сказал Ота. — Приготовьте мне коня.

Отряд Даната состоял из дюжины стражников с мечами и луками, двух паровых повозок, на каждой из которых стояло грубое строение, похожее на сарай, и самого Даната в шерстяной одежде охотника. Ота одел кожаное платье, выкрашенное в розовый цвет; его голова доставала только до плеча жеребца. Плетеная корзинка путешественника висела на боку животного, когда он легким галопом подскакал к Данату.

— Отец, — сказал Данат. Он не принял никакую позу, но его тело было напряжено и непокорно.

— Я слышал твою речь. Она была опрометчивой, — сказал Ота. — Значит, когда я отослал тебя прочь, ты решил найти и убить этого нового поэта?

— Мы собираемся на север, в Утани, — сказал Данат. — Это центр городов, и мы можем поехать в любом направлении, как только нам сообщат, где он.

— Она, — сказал Ота. — Где она.

Данат мигнул, от удивления его спина расслабилась.

— И ты не должен был объявлять об этом плане, Данат-кя, — сказал Ота. — Как бы быстро ты не ехал, слово летит быстрее. И ты узнаешь, когда слово ее достигнет, потому что станешь таким же инвалидом, как гальты.

— Так ты знал об этом? — прошептал Данат.

— Я много чего знаю. Я получаю сообщения, — ответил Ота. Жеребец тревожно тряхнул гривой. — И я предпринял некоторые меры. Но я не знал, что это зайдет так далеко. Утани — не то место. Нам нужно на запад. В Патай. И один всадник, самый быстрый, который поедет впереди и будет останавливать любого посыльного, направляющегося в Сарайкет. Я жду письмо, и мы можем встретить его по дороге.

— Ты не можешь уехать, — сказал Данат. — Города нуждаются в тебе. Им нужно знать, что кто-то контролирует ситуацию.

— Они уже знают. Они знают, что это поэт, — сказал Ота.

Данат, выглядевший нервный и потерянным, взглянул на паровые повозки с их прикрытым грузом. Ота почувствовал импульс сказать ему — прямо здесь, на открытой улице — с чем придется столкнуться: план Маати, его собственное нежелание действовать, призрак участия Эи, миссия Идаан. Он остановил себя. Время придет позже, когда никто не сможет подслушать.

— Папа-кя, — сказал Данат. — Мне кажется, ты должен остаться. Им нужно…

— Им нужно, чтобы поэтов больше не было, — сказал Ота, зная, что имеет в виду собственную дочь. Он увидел ее, на мгновение. В его воображении она всегда была моложе, чем в жизни. Он увидел ее темные глаза и нахмуренный лоб, когда она училась у придворных целителей. Он почувствовал ее тепло и вес, когда она была достаточно маленькой, чтобы сидеть у него на руках. Он ощутил запах кислого молока, которым пахло ее дыхание до того, как родничок на черепе закрылся. Быть может до этого не дойдет, сказал он себе.

Но уже знал, что дойдет.

— Мы сделаем это вместе, — сказал Ота. — Мы оба.

— Папа…

— Ты не можешь запретить мне это, Данат-кя, — тихо сказал Ота. — Я — Император.

Данат попытался что-то сказать, в его глазах появилось смущение, потом беспокойство, а через какое-то мгновение — чуть насмешливая покорность. Ота взглянул на стражников, те отвели глаза. Паровые повозки фыркали и дрожали, сараи на них были больше, чем некоторые дома, в которых Ота жил мальчиком. В нем опять поднялся гнев. Но не на Эю, Маати или Идаан. В нем горел гнев на самих богов и судьбу, которые привели его сюда.

— Запад, — крикнул Ота. — Запад. Все мы. Вперед.

Через три ладони после полудня они проехали под аркой, которая отмечала край города. Мужчины и женщины выходили наружу и выстраивались на улицах, когда они проезжали. Некоторые приветствовали их, другие просто смотрели. Мало кто, подумал Ота, смог бы поверить, что старик, скачущий впереди, — их император.

В западной части города здания были более низкими и приземистыми. Здесь крыши крыли не черепицей, а слоями серого подмокшего дерева или кровельной соломой. Последние дома Сарайкета и дома ближайшего предместья были неотличимы друг от друга. Торговцы уступали дорогу, давая им пройти. Одичавшие собаки тявкали из высокой травы и бежали сзади, на расстоянии выстрела из лука. Солнце начало спускаться по своей арке, ослепляя Оту и заставляя глаза слезиться.

Тысячи маленьких воспоминаний хлынули в голову Оту, как легкие капли дождя после вечерней грозы. Ночь, которую он провел годы назад, когда спал в хижине, сделанной из травы и грязи. Первая лошадь, которую он получил, когда надел на себя цвета дома Сиянти и стал заниматься «благородным ремеслом». Тогда он путешествовал по этим самым дорогам. Только волосы еще были темными, спина — сильной, а Киян — самой красивой содержательницей постоялого двора в всех городах, в которых он побывал.

Они ехали, пока не наступила полная темнота, и только тогда остановились около какого-то пруда. Некоторое время Ота стоял, глядя в темную воду. Было еще не слишком холодно, и поверхность пруда не подернулась коркой льда. Спина и ноги болели так, что он не знал, сумеет ли заснуть. Мышцы живота запротестовали, когда он попытался нагнуться. Прошли годы с того времени, когда он ехал по любой дороге в чем-либо более быстром или более сложном, чем носилки. Он помнил приятное ощущение усталости после долгого дня езды, и нынешняя боль имела с ним мало общего. Ему захотелось сесть на холодную мокрую траву, но он испугался, не без оснований, что потом не сможет встать.

Стражники открыли печи паровых повозок и жарили над углями птиц. Меньший из двух сараев, стоявших на повозках, открыли. Там оказались туго скатанные одеяла, ящики с мягким углем и глиняные кувшины, на которых виднелись символы семян, изюма и соленой рыбы. Пока Ота глядел, из второго домика вынырнул Данат и встал в тени у конца повозки. Один из стражников начал песню, остальные присоединились. Ота сам всегда так делал, когда был другим человеком.

— Данат-кя, — сказал он, подойдя к сыну поближе, чтобы тот мог его услышать, несмотря на радостный хор его товарищей. Данат присел на корточки на краю повозки, потом сел. В свете топок сын казался чуть более глубокой тенью, лица не было видно. — Есть кое-что, о чем надо поговорить.

— Да, — сказал Данат, его голос вернул Оту в реальность.

Ота сел рядом с сыном. В левом колене что-то щелкнуло, но, поскольку особой боли не было, он не обратил на это внимания. Данат переплел пальцы.

— Ты все еще сердишься, что я поехал? — спросил Ота?

— Нет, — ответил Данат. — Это не… это не так. Но я не думал, что ты поедешь со мной или мы поедем на запад. Я подготовил собственный план, а ты поменял его.

— Я могу извиниться. Но это то, что надо было сделать. Я не могу поклясться, что Патай…

— Нет, я пытаюсь… Боги, — сказал Данат и повернулся к отцу. Его глаза вспыхнули, поймав свет топок. — Пошли. Ты тоже должен узнать.

Данат задвигался, встал и пошел к задней стенке повозки, широкой и деревянной. Дверь сарая была крепко закрыта. Пока Ота, кряхтя, взбирался на повозку, Данат возился с толстым железным замком. Стражники перестали петь. Ота осознал, что на них глядят все глаза, хотя вместо мужчин он видел только силуэты.

Ота подошел к открытой двери. Внутри царила полная темнота. Данат молча стоял, держа в руке замок. Ота уже собирался заговорить, когда из из темноты донесся другой голос.

— Данат? — спросила Ана Дасин. — Это ты?

— Да, — ответил Данат. — И мой отец.

Из темноты появились серые глаза гальтской девушки. Она надела блузку из простого хлопка и юбку, которую носят крестьянки. Руки задвигались перед ней, ощупывая воздух, пока не нашли деревянную дверную раму. Ота, наверно, издал какой-то звук, потому что она повернулась, словно хотела посмотреть на него, ее взгляд прошел мимо него, в никуда. Он почти принял позу формального приветствия, но остановил себя.

— Ана-тя, — сказал он.

— Высочайший, — ответила она, высоко вздернув подбородок и подняв брови.

— Я не ожидал увидеть вас здесь, — сказал он.

— Я пришел к ней, как только услышал о том, что произошло, — сказал Данат, — и поклялся, что это сделали не мы. Что мы не пытались пленить андата. Она не поверила мне. Когда я решил ехать, я попросил ее поехать со мной. Как свидетельницу. Мы оставили записку Фарреру-тя. Даже если он не одобрит, он не сумеет ничего сделать, пока мы не вернемся.

— Вы знаете, что это безумие, — тихо сказал Ота.

Ана Дасин нахмурилась, твердые линии прорезали ее лицо. Потом кивнула.

— Нет никакой разницы, где помирать — в городе или на дороге, — сказала она. — Если это не предательство со стороны Хайема, то я не вижу, чего мне бояться.

— Мы выступили в поход против силы, с которой не сможем справиться. Я могу назвать, не задумываясь, еще полдюжины вещей, которых надо бояться, — сказал Ота. Он вздохнул, и лицо Аны затвердело. Потом он продолжил, пытаясь придать голосу слабый оттенок удовольствия: — Но, насколько я понимаю, если вы пришли, вы пришли. Добро пожаловать на нашу охоту, Ана-тя.

Он кивнул сыну и отступил на шаг, но ее голос позвал его назад:

— Высочайший, я хочу верить Данату. Я хочу думать, что он никак в этом не участвовал.

— Никак, — подтвердил Ота. Девушка взвесила его слова, и, похоже, приняла их.

— А вы? — спросила она. — Вы как-то в этом замешаны?

Ота улыбнулся. Девушка не могла его видеть, но Данат мог.

— Только моя невнимательность, — сказал Ота. — Ошибка, которую я должен исправить.

— Значит андат может ослепить вас так же легко, как нас, — сказала Ана выходя из домика на повозку. — Вы защищены не больше, чем я.

— Это правда, — сказал Ота.

Ана какое-то время молчала, потом улыбнулась. В слабом свете огня он увидел ее мать, по форме щек.

— Тем не менее, вы приняли нашу сторону, а не объединились с поэтами, — сказала она. — И кто из нас сумасшедший?

Снег падал и оставался, глубокий, на три пальца Маати. Сквозь узкие высокие окна, никогда не знавшие стекла, свистел осенний ветер. Женщины — Эя, Ирит и обе Кае — собрались в маленькой комнате вокруг жаровни и с приглушенных жаром говорили о грамматике и форме, о различиях между возрастом, ранами и сумасшествием. Ванджит, завернутая в толстые шерстяные платья и плащ из навощенного шелка, сидела на высокой стене, лицом на восток. Замечательным голосом она пела колыбельные песни Ясности-Зрения, словно нянчила настоящего младенца. Маати подумал было прервать ее или вернуться к работе с остальными, но обе возможности были хуже, чем оставаться одному. Он отвернулся от большой бронзовой двери и отступил в темноту.

Через несколько недель на них обрушится зима. Не убивающие бури севера, но достаточно суровая зима, и даже короткая поездка в Патай станет трудной. Он попытался представить себе долгие ночи и холод, ожидающий его, всех их, и спросил себя, как они сумеют это пережить.

После возвращения на Эю навалилась темнота. Маати видел ее в глазах девушки и слышал по хрипу в голосе, но энергии в ней не убавилось. Утром она вставала раньше него и шла в кровать после заката. Она полностью сосредоточилась на пленении, а твердый характер заставил проснуться остальных. Только Ванджит держалась в стороне, участвуя только в некоторых обсуждениях. При этом как будто существовала определенная сумма внимания, и, когда Эя уставала, Ванджит взлетала, словно воздушный змей. Маати, оказавшийся между этой парой, чувствовал себя усталым, больным и старым.

Уже много лет он не жил долго на одном месте, да и тогда был постоянным гостем хая Мати. У него была библиотека, слуги приносили вино и еду. Эя была еще девочкой. Смышленой, занятной, любопытной. Но больше всего радостной. И он помнил, что был частью ее радости, ее уюта.

Тяжело ступая, он вошел в одну из широких пустых комнат, в которой стояли ряды и колонки коек — на них мальчики, не старше десяти лет, переживали холод, завернувшись во все, что имели. Он прислонился к стене, чувствуя грубый камень спиной.

Еще одна зима в этом месте. Было время, когда он посчитал бы это умным.

Сзади послышались шаги. Шаги Ванджит. Он узнал их по звуку. Маати не повернулся, чтобы приветствовать ее. Когда она вошла в комнату, навощенный шелк сиял, как кожа; вначале она даже не посмотрела на него. Странным образом она похорошела, стала прекрасной. Андат прилип к ней, держась за бедро, и в ее выражении была умиротворенность, которая придавала ей безмятежный вид. Он хотел доверять ей, воспринять ее успех как первый из тысячи путей, с помощью которых сможет восстановить мир, исправить свои ошибки.

— Маати-кво, — сказала Ванджит тихим мягким голосом, как только что проснувшаяся женщина.

— Ванджит, — сказал он, приняв позу приветствия.

Она и андат подошли, чтобы сесть рядом с ним. Крошечное существо сунуло ручки в складки платья Маати и дернуло, словно привлекая его внимание. Ванджит сделала вид, что ничего не заметила.

— Эя-тя все делает хорошо, верно? — спросила Ванджит.

— Мне так кажется, — сказал Маати. — Она взяла широкую концепцию, а это всегда трудно. Однако она очень серьезно подходит к делу. Есть несколько недостатков. Структуры, которые действуют друг против друга, а не совместно.

— Сколько? — спросила Ванджит. Маати потер ладонями глаза:

— Пока она будет готова? Думаю, если она найдет форму, которая разрешит конфликт, то сможет начать последнюю фазу завтра. Две недели. Нет, три, самое раннее. Или месяцы. Не знаю.

Ванджит кивнула себе, не глядя на него. Андат опять дернул его платье. Маати взглянул в его черные жаждущие глаза. Андат широко усмехнулся беззубым ртом.

— Мы говорили, — сказала Ванджит. — Ясность-Зрения и я говорили об Эе и о том, что она делает. Он указал мне на кое-что такое, что я не рассматривала.

Это было возможно, но только до известной степени. Андат являлся ее частью и, как все они, отражал поэта, который его пленил. Какую бы мысль он не воплощал, какую бы глубокую внутреннюю битву не вел с Ванджит, он зародился в ней. Тем не менее, она была способна удивить себя, как и любого из них. Маати принял позу, приглашавшую ее продолжать.

— Мы не знаем, как пойдет пленение Эя-тя, — сказала Ванджит. — Я знаю, что мы были первыми и проверили грамматику. Ясность-Зрения является доказательством того, что пленение может сработать. Но не доказательством того, что Эя-тя… Не поймите меня неправильно, Маати-кво. Я, как и все, знаю, что Эя-тя обладает блестящим умом. Без нее я бы никогда не сумела бы пленить. Но пока она не сделает попытку, мы не можем быть уверены, что тип ее ума подходит для поэта. Несмотря на всю нашу работу, она может потерпеть поражение.

— Да, — сказал Маати, одновременно пытаясь прогнать эту мысль.

— И тогда все кончится, верно? То, что я могу сделать, то, что мы можем сделать. Все это не будет иметь смысла без Эя-тя. Она — единственная, которая может исправить то, что сделала Неплодная, и если она не сможет это сделать…

— Она — наша лучшая надежда, — сказал Маати.

— Да, — сказала Ванджит, повернулась и посмотрела на Маати. Ее лицо светилось. — Да, наша лучшая надежда. Но не единственная.

Андат на ее бедре хихикал и гулил, хлопая маленькими ладонями. Маати принял позу вопроса.

— Мы знаем, что у нас есть та, кто сможет пленить андата, потому что я уже это сделала. Я хочу так же сильно как и все, чтобы Эя-тя добилась успеха, но, если она не сумеет, я готова попробовать.

Маати улыбнулся, потому что не смог придумать, что еще можно сделать. В груди завязался узел, внезапно ему стало не хватать воздуха, широкие стены спальни сузились. Ванджит встала и положила ладонь на его рукав. Маати улучил мгновение и покачал головой.

— Вы себя хорошо чувствуете, Маати-кво? — спросила Ванджит.

— Я уже стар, — сказал он. — Пустяки. Ванджит-кя, ты не можешь держать другого андата. Ты лучше нас всех знаешь, сколько внимания требует Ясность-Зрения.

— Я освобожу его, на время, — сказала Ванджит. — Это я понимаю. Но разве это может заставить его уйти от меня навсегда? Все идеи Ранящего не имеют ничего общего с основной его мыслью — сделать зрение ясным. Так что, когда я пленю Ранящего, он почти немедленно вернется. Так и будет, потому что призыв пойдет от меня, как и раньше.

— Это… это может произойти, — сказал Маати. Голова все еще слегка кружилась, на спине выступил холодный пот. — Мне кажется, это может произойти. Но риск, огромный риск. Как только андат уйдет, ты, возможно, не сможешь вернуть его. Даже если ты пленишь другого, Ясность-Зрения будет потерян. Сейчас у нас есть сила…

— Моя сила не означает ничего, — сказала Ванджит. В ее голосе послышалось напряжение, словно в ней поднимался накопленный гнев. — Только Эя имеет значение. Только Ранящий.

Маати подумал о гальтах, уже слепых. Если Ванджит завладеет Ранящим, они, без сомнения, все умрут. На каждого мужчину и каждую женщину обрушатся невидимые мечи, топоры и камни. Ужасная сила, но они здесь не ради гальтов. Он положил ладонь на руку Ванджит.

— Давай надеяться, что до этого не дойдет, — сказал он. — Лучше, намного лучше иметь двух поэтов. Но если так произойдет, я буду рад, что ты здесь.

Лицо девушки осветилось. Она бросилась вперед и поцеловала Маати в губы, быстро и легко, как бабочка. Андат на ее бедре загулил и затрясся. Ванджит кивнула, словно он что-то сказал.

— Мы должны идти, — сказала Ванджит. — Мы провели слишком много времени, говоря о том, как найти к вам подход, и я пренебрегала занятиями. Спасибо, Маати-кво. Не могу даже сказать, как много для меня значит, что еще могу помочь.

Маати кивнул, подождал, пока девушка и андат исчезнут, и только потом опустился на пол. Медленно-медленно, узел в его груди расслабился, дыхание успокоилось, стало нормальным. В сером заснеженном свете солнца он внимательно осмотрел тыльные стороны ладоней, обдумал природу андата и то, на что он только что согласился. Холод камня и неба, казалось, забрали всю его энергию. К тому времени, когда он сумел встать, пальцы побелели, а ноги — закостенели.

Остальных он нашел на кухне. На стенах виднелись написанные мелом три или четыре грамматических сценария, каждый из которых использовал разные словарь и структуры. Когда он появился, Эя, изучавшая заметки, быстро приняла позу приветствия, потом повернулась и уставилась на него. Ирит захлопотала, радостно щебеча, пока он не оказался сидящим около огня с пиалой теплого чая в руке. Большая Кае и Маленькая Кае увлеченно обсуждали разницу между резаными ранами и раздробленными костями; в других обстоятельствах такой разговор вызвал бы у него тревогу. Ванджит сидела с блаженной улыбкой, Ясность-Зрения примостился у нее на коленях. Маати дал знак Эя продолжать, и она так и сделала с неохотой, которую он не понял.

Теплый чай пах весной. В жаровне сверкали угли. Голоса вокруг казались полными надежды и света. Но потом он увидел черные глаза андата и сразу вспомнил все свои опасения.

Занятие закончилось, женщины рассеялись, каждая занялась своим, и только Ванджит осталась у огня, прижав андата к полной молока груди. Маати пошел к себе. Он устал, непонятно почему, и нетвердо стоял на ногах. Как он и надеялся, Эя ждала у двери его комнаты.

— Похоже, занятие прошло хорошо, — сказал Маати. — Мне кажется, Ирит предложила очень элегантное решение.

— Обещающее, — согласилась Эя, входя вслед за ним в комнату. Он сел в кожаное кресло, тяжело дыша. Эя вдохнула жизнь в угольки очага, добавила горстку щепок и пошевелила ветку дуба, лежавшую в внутри; потом взяла стул и села прямо перед ним.

— Как, по-твоему, продвигается пленение? — спросил он.

— Достаточно хорошо, — сказала она, беря в ладони оба его предплечья. Она поглядела куда-то за его левое плечо, твердые пальцы сжали плоть между костями запястий. Мгновением позже она отпустила его правую руку и начала сжимать кончики его пальцев.

— Эя-кя?

— Не обращай внимание, — сказал он. — Привычка. Пленение подходит все ближе. Я бы хотела попробовать еще пару идей, но, как мне кажется, мы подошли так близко, как и собирались.

Пол-ладони она рассказывала о тонких вопроса определения, длительности и цели, которые привели к нынешней форме пленения. Маати слушал, подчиняясь профессиональной проверке целителя, которую она продолжала. За окном опять пошел снег, маленькие серые снежинки были отчетливо видны на фоне чистого белого неба. До Ванджит он не мог их различать.

— Согласен, — сказал Маати, когда она закончила, и он мог вернуть рукава на место. — Так ты считаешь…

— До Ночи свечей, несомненно, — сказала Эя. — Но здесь и начинается сложность. Нам придется покинуть школу. Утани был бы самое лучшее, но Патай тоже подойдет, если это окажется невозможно. Ты и я сможем уехать утром, остальные тоже присоединятся к нам.

Маати хихикнул.

— Эя-кя, — сказал он. — Ты извинялась, когда разрешила Ашти Бег уйти. Я понимаю, почему ты это сделала, но тебе не о чем волноваться. Даже если она сказала кому-то, что мы здесь, Ванджит может приказать Ясности-Зрения ослепить их всех, и мы спокойно уйдем. Сила андата…

— Твое сердце ослабло, — сказала Эя. — И здесь у меня нет ни трав, ни ванн, чтобы позаботиться о тебе.

Она сказала это усталым голосом, спокойным и ровным. Маати почувствовал, как с его губ исчезает улыбка. Он видел, как в ее глазах сверкнули слезы, капли еще не пролились, но угрожали. Он принял позу, отрицавшую все ее слова.

— У тебя плохой цвет лица, — сказала она. — И неровный пульс. Густая и темная кровь. Именно это я и делаю, дядя. Я нахожу больных людей, вижу признаки, а потом думаю о них и их телах. Я гляжу на тебя и вижу человека, чья кровь течет медленно и все больше замедляется.

— Ты все вообразила, — возразил Маати. — Я в полном порядке. Просто я плохо спал. Я бы никогда не догадался, что из всех людей ты ошибешься, приняв небольшую усталость за слабое сердце.

— Я не…

— Я в полном порядке! — крикнул Маати, ударяя по подлокотнику. — Мы не можем позволить себе бежать в зубы зимы. Ты больше не целитель. Это пройденный этап твоей жизни. Ты — поэт. Ты — поэт, который должен спасти города.

Он взяла его руку двумя своими. Какое-то время слышался только тихое ворчание огня и почти неслышный шорох ее ладони, гладящей его запястье. Одна из угрожавших слез упала, черная струйка потекла по ее щеке. Он и не знал, что она выкрасила веки.

— Сейчас ты и только ты, — тихо сказал он, — самый важный поэт. Самый важный из всех, что когда-то существовали.

— Я только женщина, — сказала Эя. — Я делаю все, что в моих силах, но я устала. И мир вокруг меня становится все темнее. Если я не могу позаботиться обо всем, я, по меньшей мере, позабочусь о тебе.

— Я буду в порядке, — сказал Маати. — Я уже далеко не молод, но мне еще далеко до смерти. Мы закончим твое пленение, и тогда, если хочешь, притащи меня к половине всех бань в Империи. Я подчинюсь.

Еще одна слеза появилась на ее лице. Маати взял рукав и вытер ее.

— Я буду в порядке, — повторил Маати. — Я буду отдыхать больше, если хочешь. Я буду считать, что мои кости сделаны из разваливающихся кирпичей и стекла. Но ты не можешь заботиться только обо мне. Все эти люди снаружи. Им нужна твоя забота. Не мне.

— Разреши мне поехать в Патай, — сказала она. — Там я смогу добыть травы.

— Нет, — сказал Маати. — Я не могу этого сделать.

— Разреши мне послать Большую Кае. Я не могу просто смотреть и ничего не делать.

— Хорошо, — сказал Маати, успокаивающе поднимая руки. — Договорились. Давай подождем до утра, и мы поговорим о Большой Кае. И, возможно, ты поймешь, что я только устал и мы сможем это пережить.

В конце концов она ушла, ни в чем не убежденная. Когда упала темнота, Маати обнаружил, что впал в безнадежность. Его окружал мир — тихий, спокойный и совершенно не знающий о нем.

Его сын мертв. Люди, которых он считал друзьями, стали врагами, а он сам — один из самых презираемых людей в мире. Эя ошибается, конечно. Он совершенно здоров. Но, когда-нибудь, оно может подвести. Все люди умирают, и большинство из них забыто. И немногих незабытых не всегда поминают добрым словом.

Он зажег ночную свечу, поднеся ее к очагу, воск шипел, падая на угли. Потом нашел свою книгу, сел поближе к решетке очага, открыл первую страницу и прочитал слова.

Предместья теснились вокруг больших городов Хайема, маленькие центры торговли и земледелия, правосудия и лечения. Мужчины и женщины могли прожить всю жизнь под номинальным управлением хая — а сейчас императора — и никогда не появиться в самих городах. У них были суды, дорожные налоги, кузнецы и владельцы конюшен, постоялые дома, дома для утех и общие луга для совместного пользования. Он видел их всех, много лет назад, когда был посыльным. Это были города Хайема в миниатюре, и сейчас, проезжая по ним с стражниками, сыном и безбилетной пассажиркой, гальтской девушкой, Ота увидел, что его страхи стали реальностью.

Там, где на улицах должны были играть дети, царило молчание. С веток старых деревьев, затенявших общественные луга, свисали большие качели, сделанные из веревок и деревяшек, никто из детей не соревновался, кто взлетит выше. Когда Ота был ребенком, видевшим не больше двенадцати зим, он отправился бродить по дорогам, конкурируя с мальчиками предместий за любую маленькую работу. Сейчас, въезжая в любое предместье, он сразу видел то, что можно было сделать: поломанные соломенные крыши; изгороди и каменные стены, которые надо было ремонтировать; цистерны для воды, заросшие тиной и сорняками — эти требовали крепкой спины и энергии юности. Но не было ни мальчиков, ни девочек; только мужчины и женщины, чьи улыбки несли смутную постоянную печаль. Листья деревьев, ставшие коричневыми и золотыми, падали на землю. Долгие ночи, тронутые морозом рассветы.

Мертвая страна. Он знал это. И напоминание не доставило ему радости.

Они остановились на ночь на постоялом дворе, притаившимся в лесистой долине. Стены из обожженного кирпича покрывал толстый ковер из плюща, который осенний холод сделал коричневым и ломким. Новости о нем и его миссии волной катились перед ним и делали невозможным тайное расследование. Хозяин прибрался во всех комнатах еще до того, как они узнали, что собираются остановиться здесь, убил своего лучшего теленка и приготовил горячие ванны на случай, если Ота может остановиться у него. Сидя в эркере комнаты, которая могла бы вместить дюжину людей, Ота чувствовал, как его мышцы расслабляются, медленно и не до конца. Учитывая то, что припасы они везли на паровых повозках, а люди по очереди ухаживали за печами или скакали, до Патая оставалось не больше двух дней пути. Без гальтских машин путь занял бы четыре-пять дней.

Низкие облака заслонили луну и звезды. Ота закрыл ставни, спасаясь от холодного ночного воздуха, но в комнате темнее не стало. Большая медная ванна, которую приготовил хозяин, сияла в свете очага. Глиняный кувшин с мылом, стоявший рядом с ней, наполовину опустел, зато Ота почувствовал, что у него есть кожа, не спрятанная под слои грязи и пота. Одежды путешественника исчезли, и он выбрал простой наряд из чесаной шерсти, обрамленной шелком. Голоса стражников поднимались снизу, проникая через пол. Песня, патриотическая и непристойная, и барабан, который бил не в такт. Ота встал на босые ноги и вышел на лестницу. Никакой слуга не пробежал мимо, и Ота обратил внимание на их отсутствие.

Даната не было ни среди стражников, ни снаружи, среди лошадей. И только когда Ота подошел к комнате, отведенной для Аны Дасин, он услышал голос сына. Комната находилась в самом низу, рядом с кухней. Пол был каменный. Ота беззвучно пошел к ней. Ана что-то сказала, он не разобрал, но когда Данат ответил, он уже был рядом и все услышал.

— Конечно они, только папа-кя не один из них. Когда я был мальчиком, он рассказывал мне истории из времен Первой империи о мальчике, полукровке с Бакта. И папа-кя едва не женился на девушке из восточных островов.

— Когда это было? — спросила Ана. Ота услышал звук движущейся материи — натянули одеяло или поправили одежду.

— Давно, — ответил Данат. — Сразу после Сарайкета. Он много лет жил на восточных островах. Там брак заключается в несколько несколько приемов. Он получил первую половину свадебной татуировки.

— Почему он ее не закончил? — спросила Ана.

Ота вспомнил Мадж, которую не вспоминал много лет. Ее широкие бледные губы. Глаза, цвет которых менялся от голубого, цвета моря, до лазурно-серого, как у неба на рассвете. Полоски на животе, постоянное напоминание о ребенке, которого забрали у нее. В его воспоминаниях она всегда была связана с запахом океана.

— Не знаю, — сказал Данат. — Но не потому, что он хотел сохранить чистую родословную. Строго говоря, я вообще не высокородный. Мать не из утхайема, и некоторые люди считают это таким же оскорблением, как брак с девушкой из Западных земель.

— Или из Гальта, — с сарказмом сказала Ана.

— Точно, — сказал Данат. — Да. Конечно, при дворе есть люди, которые настаивают на чистоте линии, но за последние несколько десятилетий они здорово разочаровались.

— Они никогда не примут меня.

— Тебя? — спросил Данат.

— Любую вроде меня.

— Если они не примут тебя, они не примут никого. Так что совершенно неважно, что они думают — у них не будет ни сыновей, ни дочерей при дворе. Мир изменился, и семьи, которые не хотят меняться — вымрут.

— Да, мне кажется, — сказала Ана. Ота спорил с собой, должен ли он тихонько постучать в дверь или уйти, когда Ана снова заговорила. Но ее голос изменился. Он стал ниже и мрачнее, как дождь, бьющий по камню. — На самом деле все это не имеет значения. Важно только одно — не быть гальтом.

— Неправда, — сказал Данат.

— Каждый день, пока мы… пока мы такие, еще больше из нас умирает. Сейчас настало время жатвы. И как они будут жать зерно, если не видят растений? Разве можно выращивать овес и коров по звуку?

— Я знал слепого кожевника, который жил в Лати, — сказал Данат. — И его кожа была ничуть не хуже той, которую делали зрячие.

— Один человек ничего не значит, — сказала Ана. — Он же не пек себе хлеб и не ловил рыбу. Если ему надо было узнать, как вещь выглядит, он всегда мог кого-нибудь спросить. Но если никто ничего не видит, это совсем другое. Все развалится.

— Ты не можешь этого знать, — сказал Данат.

— Я знаю, как это повлияло на меня, — сказала Ана. — И это дает мне почву для догадок. И еще знаю, как мало я могу сделать, чтобы это остановить.

Раздался негромкий звук, Данат ее обнял. Она осторожно отошел от двери, но тут опять раздался голос Аны, наполненный слезами.

— Расскажи мне, — сказала она. — Расскажи мне одну из этих историй. Ту, в которой полукровка может победить.

— В шестнадцатый год правления императора Адани Беха, — сказал Данат звонким и мягким голосом, — явился ко двору мальчик, полукровка с Бакты. Кожа у него была чернее сажи, а ум — такой изворотливый, что он мог перехитрить кого угодно. Когда император увидел его…

Ота отошел от двери, голос сына стал бормотать что-то вроде искаженных слов, но настолько тихих, что они ничего не означали. И так все путешествие. Каждый раз, когда Ота думал, что они на мгновение могут остаться наедине, рядом оказывалась Ана, один из стражников или Ота пытался начать подготовленную речь, но не мог продолжать. Каждый посыльный, которого они останавливали по дороге, был напоминанием о том, что сын должен узнать, что ему нужно сказать. Но от Идаан не пришло ни слова, и Данат до сих пор не знал, что Эя вовлечена в медленную смерть гальтов и, следовательно, в смерть будущего, за которое сражался Ота.

«До Патая», — сказал себе Ота, когда они были в дороге. Во время путешествия не имело значения, знает ли Данат обо всем, но, как только они достигнут цели, сын не сможет действовать, не зная что они ищут и почему. Ота уже не верил, что завтра ему представится другая возможность, получше. Он поднялся по лестнице, нашел служанку, и она отнесла сыр, свежий хлеб и графин с рисовым вином в комнату Даната. Ота ждал в комнате, пока гальтские часы в уголке не прощелкали сами себе, что ночь почти наполовину прошла. Ота даже не заметил, что дремал, пока его не разбудила открывшаяся дверь.

Он выложил свои новости так мягко, как мог, и рассказал все, что он знал о намерениях Маати, о появлении Идаан в Сарайкете, о ее списке возможных покровителей и о своем решении послать сестру на охоту за дочерью. Данат внимательно слушал, словно искал в словах ключи к какой-то глубокой тайне. Когда, наконец, Ота замолчал, Данат посмотрел на огонь, горевший в очаге, переплел пальцы и задумался. В свете пламени его глаза сверкали, как драгоценные камни.

— Это не она, — наконец сказал он. — Она не могла такое сделать.

— Я знаю, что ты любишь ее, Данат-кя. Я тоже люблю ее, и хотел бы не думать, что она в этом замешана, но…

— Я не имел в виду, что она не поддерживает Маати, — сказал Данат. — Мы не знаем, что она сделала, но, по меньшей мере, эта часть правдоподобна. Я только говорю, что слепота — не ее работа.

Он говорил не громко и не резко, и казался похожим не на человека, сражавшегося с неприятной правдой, а на строителя, указывающего на недостатки в проекте арки. Ота принял позу, просившую уточнить.

— Эя ненавидит твой план, — сказал Данат. — Несколько раз она даже приходила ко мне, требуя, чтобы я отверг его.

— Я об этом не знал.

— Потому что я тебе не рассказал, — сказал Данат, складывая руки в позе извинения, хотя в его голосе сожаления не было. — Я считал, что это сделает ваши отношения еще хуже. Но, по-моему, она никогда не хотела что-то сделать против гальтов. Она просто не могла видеть, как игнорируют целое поколение наших женщин. Их боль — то, с чем она живет. И когда ты утверждал, что разрешишь ввоз постельных рабынь как… э…

— Племенных кобыл, — сказал Ота. — Я хорошо помню ее слова.

— Да, она так и сказала, — согласился Данат. — Эя воспринимает твой план как приговор: никто из этих женщин не имеет значения. Она сама не имеет значения. Если проблемы Империи можно решить, привезя способные рожать матки, значит для тебя в женщинах важны только дети, которых они могут иметь.

— Но если нет детей, то не может быть…

Данат задвигался в своем кресле и положил руку на рот Оты. Глаза парня были темными, на губах играла полуулыбка, которую часто носила Киян.

— Ты должен выслушать меня, папа-кя. Я не говорю, что она права. Но я и не говорю, что она неправа. Я говорю, что Эя любит людей и ненавидит боль. Если она и поддерживает дядю Маати, то только для того, чтобы снять боль, не для…

Данат указал на шторы, имея в виду мир, лежавший за ними. Поленья в очаге потрескивали, тянул песню единственный сверчок, возможно последний оставшийся в живых перед наступающей зимой, он пел в контрапункт тикающим часам. Ота потер подбородок, его ум крутил слова сына, изучая их с разных сторон, как ювелир рассматривает драгоценный камень.

— Она может быть частью этого, — сказал Данат. — Мне кажется, что ты совершенно прав, пытаясь найти ее. Но поэт, которого мы ищем? Это не она.

— Хотел бы я быть уверенным в этом, — проворчал Ота.

— Ну, начни с того, что перестань быть уверенным, что это она, — сказал Данат. — И, если я прав, мир сам пронесет тебя по остатку пути.

Ота улыбнулся и положил ладонь на голову сына.

— Когда ты успел поумнеть? — спросил он.

— Ты бы давно это увидел, если бы не был так занят и не чувствовал ответственность за все это, — сказал Данат. — Ты хороший человек, папа-кя. И мы делаем то, что можем, даже в эти невиданные времена.

Ота дал руке упасть. Данат улыбнулся. Сверчок, где бы он ни был, замолчал.

— Иди, — сказал Данат. Пора спать. Завтра нам долго ехать, а я устал.

Ота встал и сложил руки в позу подчинения приказу. Данат хихикнул; потом, когда Ота добрался до двери, он уже стал серьезным.

— Кстати, спасибо тебе за то, что ты сказал об Ане, — сказал Данат. — Ты был прав. Мы не относились к ней с тем почтением, которое она заслужила.

— Мы все делаем такую ошибку, время от времени, — сказал Ота. — Я рад, что это ошибку мы можем исправить.

Возможно и мою, подумал он. Где-то внутри возникла ужасная и радостная мысль, что возможно — возможно! — все это может закончиться без страшного жертвоприношения, которое он не переживет. Он даже не подозревал, насколько пытался ожесточиться в ожидание того, что ему придется убить собственную дочь; не подозревал, насколько плохо ему будет, пока он это устраивает.

Он заполз в кровать. Данат, безусловно, облегчил вес, гнувший его вниз. Поэт — не Эя. Слепота — не ее рук дело, она не такая. Андата, скорее всего, пленил Маати или какая-нибудь другая девушка. Та, которую он может, собравшись с духом, убить. Он закрыл глаза, обдумывая, сможет ли он избежать силы андата, если она обратится на него. Страх вернется, он был уверен. Но сейчас, в это мгновение, он может позволить себе роскошь больше бояться потерь, чем цены победы.

Они выехали еще до зари, нагрузив паровые повозки деревом и углем, пополнив запасы воды и заменив лошадей на хорошо отдохнувших животных; в воздухе остро пахло снегом. Они двигались быстрее, чем ожидал Ота, не останавливаясь, чтобы поесть или отдохнуть. Он и сам, в свою очередь, заботился о печи на бо́льшей паровой повозке, присматривая за тем, чтобы хватало угля и горел сильный огонь. Если стражники и удивлялись, видя, что император работает как обыкновенный рабочий, они ничего не говорили. Двое посыльных проскакали на восток, но ни один из них не нес письмо от Идаан. Зато их нагнали трое других, которые принесли письма для императора от половины двора в Сарайкете и Утани.

Ночь застала их на верхушке последнего подъема; отсюда открывалась широкая дорога в западные долины. На горизонте сверкал Патай, похожий на скопление звезд. Стражники установили палатки, развернув слои кожи и меха и повесив их на парусину. Ота сидел у печи, читая письмо за письмом. Шелковые нити, когда-то зашивавшие бумагу, кучей валялись у его ног. Вокруг лежал свежий снег, хотя небо прояснилось. Холод и дневная работа утомили его, суставы рук болели, глаза устали, было трудно сосредоточиться. Он боялся, что закрытые, лишенные воздуха палатки и боль сделают лежавшую перед ним ночь почти такой же неприятной, как и мелкая дворцовая политика.

Письмо за письмом хвалило или критиковало его за решение уехать. За время его отсутствия стало ясно, что Совет Хайема является ужасной ошибкой или непревзойденно мудрым поступком, и автор письма, кем бы он ни был, лучше справился бы с работой в нем, чем те, кого назвал Ота.

Баласар Джайс, единственный гальт в совете, настаивал на отправке кораблей в Гальт со всей едой, которую можно выделить, а также людей, которые могли бы стать поводырями и руководителями для слепых. Остаток совета разделился, и треть из них написала Оте, прося высказать его мнение. Эти письма Ота отправлял прямо в огонь. Если бы он собирался отвечать на каждый трудный вопрос с дороги, он бы не стал создавать совет.

От Синдзя не было ни слова. Как и из Чабури-Тана. Баласар, писавший при помощи секретаря, опасался самого худшего. Это письмо Ота сунул в рукав. Не было никакой причины его хранить. Он ничего не мог сделать, чтобы как-то повлиять на эти события. Но не мог заставить себя уничтожить что-то, связанное с Синдзя, в тот момент, когда судьба его старого друга висела на волоске.

За спиной прозвучали неуверенные шаги. Ана Дасин шла по широким доскам к печи. Волосы распущены, голубое платье, отороченное золотом. Серые глаза обыскивали темноту.

— Ана-тя, — сказал он, приветствуя и, одновременно, предупреждая, что он здесь. Девушка слегка вздрогнула, но потом неопределенно улыбнулась.

— Высочайший, — сказала он, кивнув почти в его сторону. — Это… Я хотела бы узнать, Данат-тя с вами?

— Он пошел за водой вместе с остальными, — сказал Ота, бессмысленно кивая на тропинку, которая вела к колодцу пастуха. — Он вернется через пол-руки, как мне кажется.

— О, — сказала Ана, ее лицо вытянулось.

— Я могу чем-нибудь помочь?

Видеть борьбу на лице девушки казалось чуть ли не большим вторжением в ее личную жизнь, чем предыдущее подслушивание. Поколебавшись, она вытащила что-то из рукава. Кремовая бумага, зашитая желтыми нитками. Она протянула письмо.

— Посыльный сказал, что оно от отца, — объяснила она. — Но я не могу его прочитать.

Ота прочистил горло, охваченный неожиданным стеснением. Он почувствовал себя недостойным доверия девушки, и что-то вроде благодарности вызвало слезы на глаза.

— Почту за честь, Ана-тя, прочитать для вас это письмо, — сказал он.

Ота встал, взял письмо, посадил Ану на скамеечку около печи, чтобы согреть ее, но не настолько близко, чтобы она могла коснуться опасного раскаленного металла. Он оторвал нитку, развернул единственный лист и поднес его к свету.

Оно было написано по-гальтски, хотя шрифт выдавал большее знакомство с алфавитом Хайема. Еще до начала чтения он с облегчением сообразил, что ничего особо личного секретарю не говорят. Он быстро пробежал глазами по строчкам, потом опять, более медленно.

— Высочайший? — спросила Ана.

— Оно адресовано вам, — сказал Ота. — Вот что там сказано: «Я понимаю, что ты считаешь нормальным убежать, не сказав ни слова ни мне, ни маме. Ты должна была бы подумать лучше». И еще немного строчек, которые все говорят то же самое, но другими словами.

Ана сидела прямо, руки на коленях, лицо бесстрастно. Она кашлянул, прочистил горло и проложил:

— Есть еще вторая часть, — сказал Ота. — Он говорит… ну…

Ота разгладил страницу, потом начал читать, водя пальцем по каждому слову.

— «Тем не менее я тоже когда-то был молодым. Если бы здравый смысл был бы частью юности, не было бы причины стареть. Ради бога напиши и скажи нам, как ты себя чувствуешь. Твоя мать боится, что ты упадешь с повозки и тебя съедят собаки, а я наполовину боюсь, что ты вернешься обратно беременной и замужем», — сказал Ота. — Дальше он предлагает короткий анализ моего собственного ума. Это я, пожалуй, опущу.

Ана хихикнула и вытерла слезу. Ота усмехнулся и продолжил, с улыбкой в голосе:

— В конце он пишет, что любит тебя. И верит, что ты все сделаешь правильно.

— Вы меня обманываете, — сказала Ана.

Ота принял позу, которая отрицала несправедливое обвинение, потом с раздражением хлопнул руками. От физического языка Хайема трудно избавиться, привычка.

— Зачем мне вас обманывать?

— Из вежливости? Не знаю. Но мой отец? Фаррер Дасин пишет на бумаге, что доверяет суждению его маленькой девочки? Сначала звезды станцуют на цыпочках. Однако замужество и беременность похоже на него, да.

— Ну, — сказал Ота, вкладывая сложенный лист в ее пальцы. — Он может удивить вас. Сохраните письмо, и вы сможете перечитать его, когда мы исправим всю эту неразбериху.

Ана приняла позу благодарности. Не слишком хорошо.

— Я всегда рад вам, — сказал Ота.

Они сидели в молчании, пока не вернулись Данат и другие, ходившие за водой. Ота отдал свое место Данату и залез в палатку, где, как и ожидал, ворочался с бока на бок от неудобства, пока солнце опять не встало.

В полдень они добрались до Патая. Над башнями развевались шелковые флаги. У западных ворот их встретила толпа — люди приветствовали их, пели и играли на флейтах и барабанах. Мужчины и женщины свисали с решеток из дерева и веревок, чтобы получше увидеть Оту и Даната, их стражников и паровые повозки. Воздух был насыщен запахами медового миндаля, пряного вина и человеческих тел. Их встретили стражники Патая, исполнили замысловатый ритуал подчинения, а затем расчистили дорогу к дворцам.

Пир и ванны уже были готовы. Слуги бросились на группу, как мошки на свет, и Оте опять пришлось стать императором.

Праздник по поводу его появления оказался таким же скучным, как и бессмысленным. Блюдо за блюдом подавали острое мясо и сладкий хлеб, горячее карри и охлажденную рыбу, выступали лучшие акробаты и музыканты, которых сумели собрать за короткое время. Ана Дасин сидела за его столом, ее пустые глаза казались постоянным неумышленным упреком. Найти Маати и его нового поэта — все равно, что охотится за перепелкой вместе с цирком. Он должен что-то сделать, чтобы дать им возможность передвигаться более скрытно. Но еще не понимал, что.

Ему выделили комнаты, отделанные бледным камнем, со сводчатым потолком, выложенным плитками цвета индиго и серебра. Тысяча свечей заставили воздух сиять и наполнили его запахом горячего воска и благовоний. Он подумал, что в этой комнате почти невозможно удержать тепло. Даната, Аны и стражников не было видно. Он сел на длинную и узкую кушетку, надеясь, что Данат сумеет выбраться в город и провести хоть какие-нибудь поиски.

Когда пришел слуга и объявил, что Сиан Нойгу просит аудиенцию, Ота едва не отказал ей, но в последнее мгновение сообразил, что под этим именем путешествовала Идаан. Сердце стучало, пока его вели в комнату поменьше из резного гранита, отделанного золотом. Сестра сидела между маленьким фонтаном и затененный нишей. Бесцветный плащ был надет на серое платье, сапоги стали мягкими от долгой носки, по тыльной стороне ладони шла длинная царапина, темно-красная от старой крови и струпьев.

Слуга сделал знак подчинения и вышел. Ота принял позу приветствия близкого родственника, и Идаан наклонила голову на бок, как собака, услышавшая незнакомый звук.

— Я собиралась поговорить с тобой, когда ты въезжал в город. Я и не знала, что ты устроишь праздник.

— Не я, — ответил Ота, садясь рядом с ней. Фонтан клокотал и бормотал. — Похоже больше мне не удастся ехать скрытно.

— Так же тихо, как обвал в горах, — согласилась Идаан. — Но в этом есть и кое-что хорошее. Чем громче ты, чем меньше людей глядят на меня.

— Ты что-нибудь нашла? — спросил Ота.

— Да, — ответила Идаан.

— И что ты узнала?

Из темной ниши рядом с Идаан послышался другой голос. Женский голос.

— Все, — сказал он.

Ота встал. Из ниши появилась женщина, еще молодая, не больше сорока зим; седина только начала пробиваться в ее волосы. На ней была такая же простая одежда, как на Идаан, но она держалась со смесью злой гордости и хорошо знакомой Оте неуверенности. Зрачки были серыми и безжизненными, но глаза миндалевидными, значит она житель Империи. Да, она тоже жертва нового поэта, но не из Гальта.

— Идаан-тя знает все, — опять сказала слепая, — потому что я рассказала ей.

Идаан взяла руку женщины и встала. Потом заговорила, обращаясь к незнакомой женщине.

— Это мой брат, император, — сказала Идаан, потом повернулась к нему: — Ота-тя, это Ашти Бег.

Когда раньше Маати думал о смерти, он в первую очередь вспоминал, что еще не сделал. До смерти он должен освоить грамматику Дай-кво, опять найти сына или, самое последнее, исправить ошибки со Стерильной. Сам по себе конец никогда не привлекал его внимания. Умереть — все равно, что закончить забег. Сделать это, это и еще это, а потом смерть, как отдых в конце долгого дня.

После заявления Эи его точка зрения изменилась. Никакой список достижений не может затмить перспективу собственного исчезновения. Маати обнаружил, что смотрит на тыльную сторону ладоней, на треснувшую кожу и темные старческие пятна. Он стал понимать время по-другому, не так, как раньше. Он еще увидит несколько дней, несколько ночей… и больше ничего. Это всегда было правдой. Он, не больше и не меньше, смертный, потому что кровь замедляется. Все, что родилось, умрет. Он это знал. Только не очень понимал. Теперь все изменилось.

И не изменилось ничего. Они путешествовали медленно, держась малоизвестных дорог, подальше от предместий побольше. Часто Эя командовала остановку на отдых, когда солнце было еще на пять ладоней над горизонтом, потому что видела подходящий постоялый двор или ферму, готовую принять их на ночь. Мысль о том, что Маати может поспать в холоде на открытом воздухе, даже не приходила ей в голову.

На третий день Эя рассталась с группой и вернулась на пятый с мешочком по-настоящему неприятных трав. Теперь Маати приходилось дважды в день пить пиалу горького чая. Раз за разом ему измеряли пульс, нюхали дыхание, сжимали кончики пальцев, проверяли и оценивали цвет глаз. Его это смущало.

Странно, но, несмотря на все его страхи и опасения Эи, он чувствовал себя замечательно. Да, он страдал одышкой, но не более сильной, чем за все эти годы. Он уставал не больше чем обычно, но сейчас шесть пар глаз обращались на него, стоило ему закряхтеть. Он не обращал внимание на беспокойство, когда видел его в остальных, однако чувствовал его в себе.

Он ожидал, что два чувства уравновесят друг друга: презрительное отрицание любой заботы о нем и предчувствие смерти. Он не понимал, как может обладать ими одновременно, и, все-таки, обладал. Словно в нем было два сознания, два Маати Ваупатая, каждый с собственными мыслями и опасениями, и они бескомпромиссно воевали между собой.

По большей части Маати удавалось не обращать внимание на этот маленький разлад с самим собой. Каждое утро он вставал вместе с остальными, ел переваренные яйца или вчерашнее мясо, которые предлагал хозяин постоялого двора, давился чаем Эи и дальше все шло, как обычно. Они ехали через хрустящую осень, пахнувшую новой землей и гниющими листьями. Снег, мучивший их в школе, лежал в предгорьях и на невысоких перевалах, которые отделяли западные равнины Патая от речных долин востока, но редко бывал глубже трех пальцев. Во многих местах солнце еще было достаточно ярким, не давая бледным цветам рассвета стать тусклыми и мрачными.

Учитывая слухи, что Ота лично отправился на охоту, они старались поддерживать равновесие между маленьким, редко используемыми дорогами и теми, которые были пошире и лучше содержались. Так далеко от больших городов, портов и торговых центров не было видно ни одного иностранного лица. Никто из пригоршни отчаянных западных женщин не приехал сюда, чтобы попытаться найти в Хайеме мужа и лучшую жизни. Да и не было здесь лучшей жизни. В отсутствие детей и младенцев казалось, что предместья мучит медленная чума. Но это был только мир. И он больше не волновал Маати. Еще одно путешествие в жизни, которая была сшита из пройденных расстояний. За исключением сверхвнимательного отношения со стороны попутчиков, не было оснований думать о смерти; он никак не мог считать, что маленькие обязанности и дорожные шуточки могут быть последними в жизни.

Через несколько дней, на полдороге между школой и рекой Киит, Эя, не имея такого намерения, задала вопрос.

Они остановились на постоялом дворе рядом с обширным озером. Широкий деревянный помост нависал над водой, ветер гнал маленькие волны к его сваям. Стайка журавлей плавала и перекрикивалась на дальнем берегу. Маати сидел на трехногом стуле, накинув на плечи дорожный плащ. Он глядел на волнующуюся воду, серо-зеленые деревья и туманное белое небо. За собой он слышал Эю, ее голос долетал из главного здания постоялого двора, как из другого мира. Когда она вышла, он услышал шаги и шлепанье кожаной сумки целителя по бедру. Она остановилась за ним.

— Они прекрасны, — сказал он, кивая на журавлей.

— Да, наверно, — сказала Эя.

— Ванджит? Остальные?

— В их комнатах, — сказала Эя со следом удовлетворения в голосе. — Три комнаты, все изолированные. Еда сегодня вечером и завтра утром, перед тем, как уедем. Одна серебряная полоска и две медные.

— Ты могла бы заставить их принять обычную цену, — сказал Маати.

— Гордость не разрешает торговаться, — ответила Эя. Она шагнула вперед и встала на колени. — Есть кое-что. Если ты не устал.

— Я — старый человек. Я всегда усталый.

В ее глазах было какое-то возражение, но она его не высказала. Вместо этого она расстегнула сумку, покопалась там и вытащила лист бумаги. Знакомый текст, часть пленения Эи, но структура была совершенно другой. Неуклюжей.

— Это не совершенно, — сказала Эя. — Но я подумала, что мы могли бы это обсудить. Я показала это Большой Кае, и та высказала пара идей, как согласовать текст с грамматикой.

Маати поднял руку, ладонью вперед, останавливая поток слов. Журавли загоготали, их грубые голоса летели по воде быстрее стрелы. Он прочитал каждую фразу, одновременно обдумывая логику.

— Я не понимаю, — сказал он. — Это была самая совершенная часть пленения. Почему ты изменяешь…

И потом он увидел цель. Каждое изменение, которая она сделала, расширяла понятие раны. Вреда. Повреждения. В углу страницы она поиграла с определениями крови. Он сложил лист и сунул его в рукав.

— Нет, — сказал он.

— Мне кажется, мы можем…

— Нет, — опять сказал Маати. — Мы и так делаем нечто весьма трудное. Вполне достаточно сделать пленение подходящим к тому, что сделала Неплодная. Если ты попытаешься сделать его подходящим ко всему этому, ты захватишь больше, чем сможешь удержать.

Эя вздохнула и посмотрела поверх воды. Ветер вырвал из прически локон, черные волосы заплясали на щеке. Судя по выражению ее лица, она предвидела, что он скажет. И больше того, согласилась. Он положил руку ей на плечо. Какое-то время они молчали.

— Как только доберемся до реки, мы будем двигаться быстрее, — сказала Эя. — С этими гальтскими колесными судами мы окажемся в Утани раньше, чем придут самые худшие холода. — Слева от них из воды выскочила рыба и шлепнулась обратно. — Как только я найду место с настоящими лекарями, я попробую пленить.

Маати сделал глубокий вздох и медленно дал воздуху выйти. В животе зародился тошнотворный ужас.

— Ты уверена? — спросил он.

Эя приняла позу, которая подтверждала ее решимость и упрекала его. Он ответил мягким вызовом, и она заговорила:

— Ты сидишь здесь и витаешь в облаках, отказываясь дать мне попытаться улучшить твое сердце, а потом начинаешь дрожать как старуха, хотя рискую только я.

— «Дрожать как старуха?» — сказал Маати. — Мне кажется, мы знаем разных старух. И, конечно, я боюсь за тебя, Эя-кя. Как я могу не бояться? Ты для меня как дочка. Всегда была.

— Я могу добиться успеха, — сказала она. Спустя мгновение она встала, поцеловала его в волосы и ушла, оставив наедине с миром. Маати поглубже завернулся в плащ, решив смотреть на птиц до тех пор, пока не упокоится. Спустя пол-ладони он вошел в постоялый двор, бормоча себе под нос.

На ужин подали суп из красной чечевицы, рис и сладкие горячие перцы, от которых на глазах у Маати выступили слезы. Он дал еще одну медную полоску, и ему принесли вторую порцию. Общие залы, с их низкими потолками и запятнанными сажей стенами, служили чайной для всех окрестных предместий. К тому времени, когда он закончил есть, начали появляться местные мужчины и женщины. Никто из них не обращал внимания на путешественников, что идеально подходило Маати.

В менее интересные времена за столом говорили бы о погоде, урожае и налогах, а также о пустяковых обидах и маленьких драмах, в которые люди вовлекают себя во всех местах и временах. Но сейчас они говорили об императоре, чей маленький караван ехал в Патай, Лати или в какой-то неизвестный город в Западных землях. Теперь, когда гальты уничтожены, он собирается заключить новое соглашение о женщинах, или получить нового поэта и с триумфом вернуться обратно. Он все это время прятал нового поэта или сам стал им. Никто даже близко не приблизился к правде. Маленькая Кае, слушавшая разговор двух местных, весь вечер с трудом удерживалась от смеха.

Когда последние лучи солнца растаяли, пара людей постарше взяла барабаны, столы около очага оттащили в сторону, расчищая место для танцоров. Маати уже собрался уходить, когда рядом с ним появилась Ванджит.

— Маати-кво, — прошептала она, ее рука обняла его, — я говорила с Эей-кя. Я знаю, что с моей стороны неправильно вмешиваться, но, пожалуйста, пожалуйста, может быть вы передумаете?

Более старший из двух людей выбил из барабана низкую дрожащую трель. Второй барабанщик закрыл глаза и качнул головой одновременно с первым. Маати подозревал, что они оба пьяны.

— Давай не будем говорить об этом здесь, — сказал Маати. — Позже, мы можем…

— Пожалуйста, — сказала Ванджит. В ее дыхании чувствовался запах крепкого вина, щеки горели. — Без вас, никто из нас не имеет значения. Вы это знаете. Вы — наш учитель. Вы нужны нам. И если Эя… если она заплатит цену, вы знаете, что я там буду. Я могу это сделать. Я уже сделала, однажды, и знаю, что смогу сделать опять.

Начал второй барабан, сухо, легко и совсем не в такт. Никто, казалось, не обращал внимания на старика в уголке и юную женщину, схватившую его за руку. Маати наклонился поближе к Ванджит и тихо сказал:

— Что это, Ванджит-кя? Уже во второй раз ты предлагаешь пленить Ранящего. Почему ты этого так хочешь?

Она мигнула и отпустила его руку. Ее глаза расширились, губы вытянулись. Пришла его очередь взять ее руку, он так и сделал, наклонился к ней еще ближе и заговорил чуть ли не в ухо:

— Я знал больше поэтов, чем могу пересчитать. Только некоторые держали андата, и никто не получал от этого удовольствия. Мой первый учитель, Хешай из Сарайкета, планировал пленить Бессемянного во второй раз. Это не сработало бы никогда. Такое пленение было бы слишком близко к тому, что он уже сделал, и неудача со Стерильной, частично, была вызвана тем, что я слишком много позаимствовал у него.

— Не знаю, что вы имеете в виду, Маати-кво, — сказала Ванджит. Три женщины вышли на место для танцев и начали отбивать ногами простой ритм, в такт с одним или другим барабаном.

— Я имею в виду, что все хотят второй шанс, — сказал Маати. — Ясность-Зрения…

Маати закусил губу и оглянулся, проверяя, не подслушивает ли их кто-нибудь. Вся комната была поглощена музыкой и танцами.

— Этот маленький, — еще тише сказал Маати, — не то, на что ты надеялась. Но следующего не будет.

Он мог бы ее ударить, в тем же успехом. Лицо Ванджит побелело и она вскочила так быстро, что скамья вылетела из-под нее. К тому времени, когда Маати сумел встать, она была уже на полдороге к двери, выходившей на конюшни и двор. Когда он догнал ее, они уже находились снаружи, на холоде. Тонкий туман размывал свет фонаря, висевшего над дверью постоялого дома.

— Ванджит! — крикнул Маати, и она повернулась, ее лицо превратилось в маску боли.

— Как вы могли сказать такое? Как вы могли сказать такое мне? — крикнула она. — Вы сделали для пленения не меньше, чем я. Вы так же отвечаете за него, как и я. Я предложила занять место Эи только потому, что кто-то должен, а не потому, что я хочу. Я люблю его. Он — мой мальчик, и я люблю его. Он — все, на что я надеялась. Все!

— Ванджит…

Она открыто заплакала, а потом жалобно проговорила высоким и тонким голосом:

— И он любит меня. Не имеет значения, что вы говорите, я знаю, что он любит меня. Он — мой мальчик, и он любит меня. Как можете вы думать, что я бы хотела второй шанс? Я предложила это только ради вас!

Он схватил ее за рукав, и она, визжа, отступила назад. Она попыталась вырваться, но он ей не дал.

— Послушай меня, — сурово сказал он. — Тебе не надо говорить, как глубоко ты…

Ванджит зарычала и оскалила зубы, как бойцовая собака. Она резко вырвалась. Маати споткнулся и упал. Встав, он услышал, как ее бегущие шаги тают в темноте. Туман так сгустился, что он не мог видеть собственную руку перед лицом.

Не считая того, конечно, что дело было не в тумане.

Он стоял, сердце билось, руки тряслись. Хриплые звуки танца шли сзади и слева. Эти плохо игравшие барабаны стали его путеводной звездой. Он повернулся и пошел к постоялому двору, медленно и осторожно. На каждом шагу грубая земля под ногами, песок и трава вели его под немного другим углом.

Он не должен был пытаться поймать ее. Она была вне себя. Он должен был разрешить ей уйти.

Он выругал себя за упрямство и ее за отсутствие контроля над собой. Барабаны уступили место флейте и негромко поющей певице. Вытянутые пальцы Маати коснулись грубых досок стены. Он оперся об нее, не зная, что делать дальше. Если он вернется в главный зал, его внезапный недуг привлечет всеобщее внимание к нему, к остальным, к Ванджит. Но что еще можно сделать? Он не сможет добраться до своей комнаты, не сможет найти убежище. Одежда промокла из-за тумана, дерево под ладонью было скользким. Он может остаться здесь, прижимаясь к стене так, словно подпирает ее, или куда-то уйти. Вот если бы он смог найти Эю…

Он начал перемещаться от двери, пядь за пядью. Он сможет пройти вдоль стены здания и найти помост. Если он подождет достаточно долго, Эя придет за ним и, в первую очередь, будет искать его именно там. Он попытался вспомнить, где начинаются и кончаются поручни помоста. Он там был несколько часов назад, но уже забыл детали.

Он запнулся о бревно и расцарапал колено, но не вскрикнул. Он почувствовал, что начал деревенеть от холода. Он добрался до угла и ступенек, которых не помнил. Перспектива сидеть в холоде на краю невидимого озера постепенно становилась все менее привлекательной. Он начал изобретать истории, которые могли бы скрыть его слепоту. Он может войти в общий зал, вскрикнуть и упасть. Если он сохранит глаза закрытыми, он сможет сделать вид, что потерял сознание. Тогда к нему приведут Эю.

Он ступил во что-то мокрое и мягкое, вроде грязи, и внезапно поднялась вонь, как из гниющих растений. Маати медленно поднял ногу, чтобы дать этой гадости стечь со своего сапога. В первый раз ему пришло в голову, что они сделали это — в точности это самое — со всем народом.

Сапог стал тяжелым и булькал, когда он наступал им на землю, но не скользил. Он пошел обратно, туда, где был. Он уже прошел полдороги, когда мир со щелчком встал на место. Его руки, серые и розовые, держались за сырое черное дерево. Тонкий туман даже не заслуживал упоминания. Он повернулся, и обнаружил Ванджит, сидевшую, скрестив ноги, на камнях двора. Темные глаза задумчиво смотрели на него. Он спросил себя, как долго она смотрит.

— Что вы сказали раньше? Это было неуместно, — сказала она твердым как камень голосом. И таким же непрощающим.

Маати принял позу, которая предлагала извинение, но настаивала на продолжении разговора. Ванджит по-прежнему задумчиво глядела на него.

— Я люблю Эю-тя, — сказала она и нахмурилась. — Я никогда, никогда не пожелаю ей зла. Предположить, что я желаю ей поражения, что хочу остаться единственным поэтом… это безумие. Меня очень задело, когда вы это сказали.

— Я никогда такого не говорил, — возразил Маати. — Я никогда не говорил ничего подобного. Если ты это услышала, значит здесь произошло что-то другое.

Ванджит подвинулась назад с выражением удивления и недоумения. Ее руки задвигались, складываясь в формальную позу, но так и не сделали ее. Из постоялого двора донесся крик. Музыка прекратилась. Ванджит встала, бормоча что-то жестокое и неприличное, но Маати уже шел к двери.

Большая комната потрясенно молчала, барабаны и флейта лежали на полу там, где упали. Женщина, которая кричала, сидела на стуле, прижав руки ко рту; на ее лице не было ни кровинки, глаза уставились на арку, ведущую в личные комнаты. Никто не говорил. В арке стоял Ясность-Зрения, держась руками за стену; внезапно крошечные бедра ужасно задрожали, она покачнулся, восстановился и опять потерял равновесие. Увидев Ванджит, он испустил громкий крик, взмахнул крошечными ручками и сел, внезапно и тяжело. Радость никогда не покидала его лицо.

— Это… — сказал чей-то голос, свитый из трепета и слез. — Это младенец.

И, будто слово прорвало плотину, в постоялый двор хлынул хаос. Ванджит бросилась вперед, низко опустив руки, чтобы поднять андата, и толпа хлынула вместе с ней. Воздух наполнил хор вопросов и криков. Маати тоже шагнул было вперед, но остановился. Более старый из барабанщиков появился из толпы и обнял его, в глазах мужчины стояли слезы радости.

Через толпу Маати заметил Эю, стоявшую в одиночестве с холодным выражением на лице. Маати отпрянул от улыбающегося барабанщика и пробился к ней. Он слышал, как позади говорила Ванджит, громко и быстро, но не мог разобрать слова. Слишком много голосов накладывалось один на другой.

— Похоже мы решили путешествовать с помпой, — сказала Эя, холодно и кисло.

— Приведи остальных, — сказал он. — Я приготовлю повозку. Мы можем уехать ночью.

— Ты думаешь, что сегодня кто-то будет спать? — спросила Эя. — Это же младенец. Полнокровный младенец, появившийся в городах, а Ванджит — его мать. Если бы сами боги сейчас вошли бы в дверь, им пришлось бы подождать, пока бы их заметили. Они подумают, что это сделала я. Целитель, который нашла способ делать женщин беременными. Они будут бегать за мной за собаки, у которых украли их кости.

— Мне очень жаль, — сказал Маати.

— Слово разнесется очень широко. Отец, безусловно, услышит его и погонится за нами.

— Почему ты так думаешь?

— Гальты ослепли, и он направился на запад. В Патай. В поисках меня.

— Он не может знать, что ты в это вовлечена, — сказал Маати.

— Конечно он знает, — возразила Эя. — Он, как и я, не тупица. Не думаю, что его остановит то, что никто не знал, кто мы и где были.

Ликующий круг разорвался, и появился, словно ниоткуда, хозяин постоялого двора с двумя бутылками вина в каждой руке. Ванджит подвели к стулу, стоявшему у очага. Ясность-Зрения, лежавший в ее руках, улыбался каждому, кто подходил ближе. Щеки Ванджит горели, но она казалась довольной. Гордой. Счастливой.

— Моя ошибка, — пробормотал Маати. — Я виноват в этом, как и во всем остальном. Я отвлек ее от андата. Тот получил больше свободы, когда она отвлеклась.

Эя повернула голосу и посмотрела на него. В ее глазах не было ни намека на мягкость. Маати выпрямился и нахмурился. В груди расцвел гнев, но он не мог сказать, почему или на кого.

— Почему тебе так важно, — спросила Эя, — чтобы все, что она делает, была правильным?

И с почти физическим ощущением Маати понял то, на что пытался месяцами не обращать внимание. Волна головокружения накрыла его, но он заставил себя говорить:

— Потому что она не должна была становиться поэтом. Она слишком молодая, слишком злая и почти сумасшедшая. А этот зверь на ее коленях? Мы дали его ей.

Испуганное выражение появилось на лице Эи и почти мгновенно исчезло; его место заняли смирение и усталость. Она поцеловала Маати в щеку. Они стояли вместе, клочок тишины посреди урагана. Он сказал то, что она и так знала, и она, как и он, хотела бы, чтобы это было неправдой.

Большая Кае и Маленькая Кае скрытно приготовили повозку и лошадей. Пока постоялый двор и каждый человек в округе приходили отдать честь ребенку, матери и целителю, Ирит и Маати собирали вещи. Эя следила за тем, чтобы вино лилось рекой, и, ближе к концу праздника, примешала к нему некоторые травы.

До рассвета оставалось еще четыре ладони, когда они, наконец-то, сбежали. Маати и Эя управляли повозкой. Большая Кае ехала впереди, ведя в поводу запасных лошадей. Остальные спали в повозке, истощенные тела лежали между ящиками и мешками. Луна уже встала, дорога перед ними была черной и лишенной ориентиров, не считая указывающего путь факела Большой Кае. Туман поредел, но сильный холод заставил Маати натянуть плащ поглубже. Его глаза хотели только одного — закрыться.

— Мы можем добраться до реки за семь дней, если будет ехать и по ночам. Хотя Большая Кае будет против, из-за лошадей, — сказал Маати.

— Я тоже буду против, из-за тебя, — сказала Эя. — Именно поэтому я пытаюсь сделать путешествие спокойным.

— Я замечательно себя чувствую. Я доживу до Утани и буду жить еще много лет, увидишь. — Он вздохнул. От истощения мясо, казалось, стекло с костей. — Увидишь.

— Ползи внутрь, — сказал Эя. — Отдохни. Я могу править одна.

— Ты заснешь, — возразил Маати.

— Тогда я использую тебя как подушку, дядя. Я замечательно себя чувствую. Иди.

Он оглянулся. Ирит приготовила для него место — два толстых шерстяных одеяла. В полной темноте он не мог их видеть, но знал, что они там. Ему хотелось только одного — бухнуться туда и дать этому сломанному миру на какое-то время растаять. Но он не мог. Еще нет.

— Эя-кя, — тихо сказал он. — О твоем пленении. О Ранящем…

Она повернулась к нему, тень к тени. Он наклонился к ней поближе и заговорил так тихо, как мог, но и так, чтобы она услышала его, несмотря на стук копыт по камню:

— Ты хорошо знаешь грамматику. Помнишь все наизусть?

— Конечно, — сказала она.

— Ты можешь провести пленение, не записывая его? Обычно пишут, как и сделала Ванджит-тя. Это помогает не сбиваться, но можно и без этого. Ты сможешь?

— Не знаю, — ответила Эя. — Возможно. Никогда не думала об этом. Но почему?..

— Мы отложим твое пленение, — сказал Маати. — Пока ты не будешь уверена, что сможешь его сделать, не заглядывая в текст.

Эя какое-то время молчала. Чьи-то крылья затрепетали в воздухе.

— Что ты хочешь сказать? — спросила Эя, слова прозвучали тихо, отрывисто и четко. Маати свел ладони вместе и сжал их. Суставы уже давно болели, сейчас зачесался старый шрам на животе от удара кинжалом, как всегда, когда он слишком сильно уставал.

— Если во время пленения с тобой что-то случится и ты не сможешь видеть, — сказал Маати. — Если ты ослепнешь, когда начнешь… ты будешь знать слова и мысли достаточно хорошо, чтобы удержать их в памяти. Не поскользнуться.

— Не заплатить цену, — сказала Эя. Цена, как они оба знали, — смерть. Мгновением позже Эя добавила: — Она это сделает?

— Не знаю, — сказал Маати. — Я больше ничего не знаю. Но будь готова, что сделает.

Эя слегка натянула поводья, шаг лошадей изменился, повозка покатилась более плавно. Она ничего не сказала, и Маати представил себе, что тишина задумалась. Он осторожно сдвинулся назад, повернулся и скользнул на свое спальное место. Шерстяные одеяла лежали там, где он их помнил. Пробираясь сквозь тьму, он вспомнил, как, ослепленный, пробирался на ощупь вдоль стены, и сказал себе, что дрожит только от утреннего холода.

Колебания повозки стали напоминать покачивания корабля или люльки. Маати расслабился, его сознание ускользало. Он почувствовал, как его тело тонет в досках под ним, услышал треск и громыхание колес. Сердце билось медленно и ровно, как барабан на постоялом дворе. Судя по звуку, оно было здоровым.

На самом краю сна, он представил себе, что способен двигаться между пространствами и пронзать мир, и в один шаг оказался рядом с Отой-кво. Он вообразил гнев, страх и бессилие Оты. Эту фантазию Маати культивировал много лет, и привычно прошел через все ее стадии. Вот Маати объявляет себя поэтом, представляет женскую грамматику и андата. Униженный Ота бормочет извинения и скромно удивляется, что мир вокруг стал нормальным. Долгие годы Маати вел себя к этому мгновению. Он пожертвовал десятью женщинами, каждая из которых заплатила страшную цену за неудачное пленение.

Сейчас он рассматривал эту фантазию так, словно ее придумал кто-то другой. Бесстрастно, холодно, вдумчиво. Он не чувствовал ничего — ни разочарования, ни сожаления, ни надежды. Словно он опять стал мальчиком и подошел к переливающемуся насекомому, насаженному на булавку. Очаровательному, великолепному и опасному.

Почти заснув, он не чувствовал, как крохотное тельце медленно подбирается к нему, пока оно почти не оказалось у него в руках. С рефлексом человека, который нянчил младенца — давно не использованным, но не забытым, — он прижал ребенка к себе.

— Ты должен убить ее, — прошептал тот.

Ота стоял на развалинах западного сада школы. Полстолетия назад он стоял на том же месте, крича на мальчиков не старше десяти зим. Унижая их. Именно здесь, в приступе мальчишеского гнева, он заставил маленького мальчика есть землю. Тогда ему было двенадцать, но он помнил все с резкой ясностью, помнил юные глаза Маати и руки с волдырями, слезы и извинения. С этого происшествия началась карьера Маати, как поэта, и закончилась его собственная.

Каменные стены школы оказались ниже, чем он помнил. С другой стороны, вороны, сидевшие на сильных голых ветвях деревьях, были знакомы, как враги в детстве. Мальчиком он ненавидел это место. Оно изменилось, как и он сам, но ненависть никуда не делась.

Ашти Бег рассказала им о тайной школе Маати. О причастности Эи и остальных. О двух женщинах, по имени Кае, и еще одной — доверенной подруге Ашти Бег, — по имени Ирит. И о новом поэте, Ванджит. Ашти Бег сбежала из школы, спасаясь от невероятно опасного поэта и мнимого ребенка, андата Слепота. Он же Ясность-Зрения.

Через три дня после того, как Эя оставила ее в одном из предместий, она, без всякого предупреждения, потеряла зрение. Ванджит отомстила ей за выдуманное пренебрежение. Пылающая местью Ашти Бег предложила привести Оту к ним всем. Под покровом ночи, если он хочет.

Не было необходимости. Ота знал дорогу.

Стражники пошли первыми, незаметно выскочив из маленького укрытия, которое смогли найти. Но они не нашли никаких признаков жизни, и обнаружили только саму школу — чистую, починенную, ухоженную и пустую. Они опоздали, ветер и снег стерли все следы того, куда направились Маати, Эя и другие женщины. Включая нового поэта.

Идаан вышла из здания и решительно пошла к нему. Ота видел еле заметные клубы ее дыхания. Он принял позу приветствия. Она казалось слишком официальной, но он не смог придумать подходящей и не хотел говорить.

— Они, похоже, уехали до того, как ты приехал в Патай, — сказала Идаан. — И они почти ничего не оставили. Несколько кувшинов с солеными орехами и сухой сыр. В остальном все соответствует тому, что рассказала Ашти. Кто-то был здесь в течение нескольких месяцев. Кухню активно использовали. Могилы еще свежие.

— Сколько мальчиков умерло здесь, как ты думаешь? — спросил Ота.

— Во время войны или тогда, когда этим местом правил дай-кво? — спросила Идаан и продолжила, не дожидаясь его ответа. — Не знаю. Меньше, чем умерло в Гальте с тех пор как ты и… другие покинули Сарайкет.

Она запнулась, упоминая Даната. Он не в первый раз видел, что она не любила произносить его имя.

— Мы должны найти их, — сказал Ота. — Если мы очень скоро не изменим положение, Верховный совет никогда не простит нас.

Идаан улыбнулась. Странная выражение, как у тигрицы, ласковое и хищное, одновременно. Она внимательно посмотрела на него, увидела его замешательство и пожала плечами:

— Извини, но ты говоришь так, словно еще есть Верховный совет. Или народ, который назывался гальтами. Если Ванджит сделала это для всего мира — а кажется, так оно и есть, — каждый город, городок и деревня ослепли несколько недель назад. Зима еще не настала, но уже достаточно холодно. И даже если собрали какой-то урожай, это поможет только тем, кто на фермах. Слепой вряд ли дойдет от города до города без помощи зрячего, я уже не говорю об этих суповых горшках на колесах.

— Они найдут способы.

— Некоторые из них, может быть, — согласилась Идаан. — Но завтра их будет меньше. И на следующий день. И на следующий. Все это не имеет значение. Сколько бы их ни было, они больше не гальты.

— Вот как? Тогда кто они?

— Выжившие, — сказала Идаан, из ее голоса исчезли любые юмористические нотки. — Просто выжившие.

Они постояли в молчании, глядя в никуда. Вороны оскорбляли одна другую, взлетали в воздух и опять садились. Ветер пах новым снегом и обещанием мороза.

Стражники разбили лагерь внутри каменных стен. Кухня нагрелась, запах кипящей чечевицы и свиного жира наполнил воздух. Ана Дасин и Ашти Бег сидели рядом, говоря на ветер. Ота пытался не смотреть на двух слепых женщин, но обнаружил, что не в состоянии отвернуться. Их лица приковали его внимание. Выражения и жесты, адресованные в никуда, были странно интимны. Словно, брошенные в личную тьму, они потеряли способность что-то скрывать. Гнев Ашти Бег был врезан в линии, обрамлявшие рот. Напротив, каждое движение Аны, каждая ее улыбка выдавали неожиданное спокойствие. Перед ними лежали три пустых тарелки, свидетельство аппетита Аны. Их голоса не выдавали ничего, зато лица и тела были более чем красноречивы.

Солнца село, внутрь проник холод. Он, казалось, струился из стен, высасывая тепло и жизнь, как беспокойный дух. Эту ночь они проспали под защитой школы. Ота занял широкую комфортабельную комнату, когда-то принадлежавшую Тахи-кво, его первому и самому нелюбимому учителю. Он накрылся шерстяными одеялами, тяжелыми и толстыми. Ночной ветер пел пустую песню, ее бессловесные куплеты доносились сквозь ставни. Из очага лился призрачный мигающий свет, мысли Оты разбежались.

Было неприятно думать, что здесь находилась Эя. И не только потому, что она злилась на него, что она выбрала свою дорогу и не ту, которой он отдавал предпочтение. Все это, конечно, тоже было правдой, но это место являлось частью его жизни, а не ее. Эти двое не соответствовали друг другу. Он попытался представить, что мог бы сказать ей, если бы застал здесь ее, Маати и других студентов маленькой школы.

И он никому бы не признался, что испытал облегчение, не сумев поймать их.

Тени очага стали плотнее, сложились в присевшую фигуру. Иллюзия, он знал это. Уже не в первый раз сознание обманывало себя, представляя Киян после ее смерти. Он улыбнулся призраку жены, но мечта о ней уже растаяла. Знак, и, поскольку он был предназначен для него и создан его сознанием, совершенно объяснимый. Если убийство дочки будет ценой за спасение мира, тогда мир может умирать. Но знание не принесло утешения.

Утром его разбудил усмехающийся Данат. Кусок бумаги болтался в руке парня, как мошка, когда Данат распахнул ставни и дал свету утреннего солнца войти внутрь. Ота мигнул, зевнул и нахмурился. Наполовину забытые сны быстро растаяли. Данат сел в изножье койки Оты.

— Я нашел их, — сказал Данат.

Ота сел, сложив руки в позе просьбы об объяснении. Данат протянул ему бумагу. Почерк был незнаком, буквы написаны шире, чем обычно, и более мягко обрисованы. Ота взял лист и потер глаза, чтобы прочистить их.

— Я спал в одной из боковых комнат, — сказал Данат. — Я увидел его сразу, как только проснулся. В уголке, ничем не прикрытый. Даже не знаю, как я пропустил его вчера вечером, хотя было темно и я очень устал.

Теперь, когда глаза Оты могли сосредоточиться, а ум полностью проснулся, он внимательно прочитал письмо.

За недели, проведенные в школе, Маати забыл, как мир расширяется во время путешествия, и как он сужается, если путешествуешь в компании. Жизнь в тех же самых стенах, в тех же самых садах, и окружение из тех же самых знакомых лиц начали раздражать его, но там можно было найти способ остаться наедине с тем, с кем хочешь. В дороге, когда они все ехали вместе, такая драгоценная возможность представлялась крайне редко.

С тех пор, как андат заговорил, ему не удавалось остаться наедине с Эей, или, по меньшей мере, настолько далеко от остальных, чтобы можно было рискнуть и поговорить. Он не хотел, чтобы обе Кае или Ирит знали о том, что произошло. Он боялся, что они что-нибудь такое ляпнут там, где Ванджит их услышит. Он боялся, что Ванджит узнает о словах андата и, испугавшись, сделает что-нибудь ужасное, якобы для защиты.

Он боялся, потому что боялся, и был наполовину уверен, что Ванжит об этом знает.

Они оказались в окрестностях реки раньше, чем он бы хотел; хотя он провел долгие дни и ночи в дороге в непосредственной близости с остальными, дни на лодке будут еще хуже. Ему нужно поговорить с Эей до этого, и все сокращающее время заставляло его беспокоиться.

Холод и снег еще не добрались до долины, ведущей к реке. Словно во время путешествия они вернулись в прошлое. К веткам деревьев, все еще пытавшихся сбросить с себя последние намеки на зелень, льнули листья — золотые, красные и желтые. Чем ближе путешественники приближались к воде, тем чаще попадались фермы и предместья. Дороги и тропинки начали идти вдоль ирригационных каналов, и стали появляться другие путники — по большей части местные, но попадались и жители больших городов. Маати сидел на передке повозки, натянув одежду потуже; он глядел строго вперед и пытался не смотреть туда, где андат мог бы поймать его взгляд.

Он настолько погрузился в политику и опасности их маленькой команды, что не видел гальтов до тех пор, пока его лошади почти не наступили на них.

Трое мужчин, ни один не старше тридцати зим, сидели на обочине дороги.

Они носили грязные халаты, которые когда-то были красными или оранжевыми. У самого высокого на плече висела кожаная сумка. При звуке колес они отошли на несколько футов от обочины и поднимались из высокой травы словно приведения из детской сказки. Синие глаза с серыми зрачками. Последнее время никто из них не брился. Изнеможенные лица по привычке повернулись к дороге. На них не было никакого выражения, даже голода. Маати не осознавал, что сдержал лошадей, пока не услышал голос Эи из кровати, устроенной на задке повозки. Он тут же остановился. Большая Кае и Ирит, ехавшие на лошадях, натянули поводья. Ванджит и Маленькая Кае подошли к краю повозки. Маати рискнул и бросил взгляд на Ясность-Зрения, но тот сидел молча и неподвижно.

— Кто вы? — спросила Эя на их языке. — Как вас зовут?

Гальтские приведения задвигались, их пустые глаза сконфуженно мигнули. Первым пришел в себя высокий с сумкой.

— Я — Джайс Ханин, — сказал он, говоря слишком громко. — А это мои братья. Мы не больны чумой. Что бы не забрало наши глаза, это не чума. Мы не опасны.

Эя пробормотала что-то, что Маати не смог разобрать, и сдвинула ящик в задке повозки. Когда он повернулся посмотреть, она уже прицепила на бедро сумку целителя и собиралась спрыгнуть на дорогу. Ванджит, которая тоже увидела это, схватила Эю за рукав.

— Не ходи, — сказалa Ванджит. Словa прозвучали как приказ, а не как просьба.

— Со мной ничего не случится, — сказала Эя. Ванджит крепче схватила ее за одежду, их глаза встретились.

— Ванджит-тя, — сказал Маати. — Все в порядке. Отпусти ее.

Поэт посмотрела на него гневным взглядом, но сделала так, как он сказал. Эя соскользнула на землю и пошла к удивленным гальтам.

— Вы далеко от любого населенного места, — сказала Эя.

— Мы были в предместьях, — сказал высокий. — Что-то произошло. Мы пытаемся вернуться в Сарайкет. Видите ли, там наша мама. Только, кажется, мы выбрали неправильную дорогу или у нас крали так же часто, как помогали.

Он попытался изобразить то, что раньше было обаятельной улыбкой. Маати привязал поводья к повозке и тоже сошел на дорогу.

— Ваша мать? — спросила Эя.

— Да, мисс, — сказал гальт.

— Хорошо, — сказала она ледяным голосом. — По меньшей мере вы не из банды очаровательных лжецов, которые продавали обещание привести женщин в предместья. Что в сумке?

На лице гальта появилось выражение огорчения и отчаяния, но он не стал лгать:

— Имена мужчин, мисс. Тех, кто хотел жен из Гальта.

— Я так и думала, — сказала Эя.

— Не помогай им, — сказала Ванджит. Она вскарабкалась на передок повозки, но еще не взяла в руки поводья. Маати решил, что, судя по ее телу, она это сделает через несколько минут. Он увидел, что черные глаза андата уставились на него, и отвернулся. Эя, скорее всего, ее не услышала.

— Мы собирались все сделать правильно, мисс, — сказал высокий мужчина. — В Актоне есть человек, который записывает всех женщин, хотящих приехать сюда. Мы заключили с ним соглашение. У нас забрали все деньги, но мы сохранили списки. Клянусь богом, мы выполним свою часть сделки, если вернемся в Сарайкет.

— Вы украли у них, — сказала Эя, вынимая из сумки мех с водой. — Они украли у вас. Так что, как мне кажется, вы равны. Вот, попейте отсюда. Это не только вода, так что сделайте только пару глотков.

— Эя-кя, — сказала Ирит высоким и беспокойным голосом, но не стала продолжать. Конь Большой Кае замотал гривой и дернулся в сторону, чувствуя недовольство всадницы. Эя с таким же успехом могла быть в одиночестве.

— Вот… вытяни твою руку. Это полоски серебра. Я сделала зарубки на каждой, так что ты поймешь, если кто-нибудь попытается подменить их. Здесь вполне достаточно для проезда до Сарайкета. Дорога, по которой вы идете, приведет вас к реке. День пути. Может быть немного дольше. Скажем, два.

— Спасибо, мисс, — сказал один из оставшихся двоих.

— Я полагаю, вы не разрешите нам поехать на задке вашей телеги? — спросил высокий мужчина, с надеждой в улыбке.

— Да, не разрешим, — ответил Маати. Был предел того, что могла разрешить Ванджит, и он еще не был готов к стычке. — Эя, мы и так потратили много времени.

Эя, не говоря ни слова и не поглядев на него, вернулась к повозке, взобралась на нее и снова углубилась в восковые таблички, над которыми сидела все утро. Маати тоже забрался на повозку и опять повел ее по дороге. Ванджит сидела сбоку.

— Она не должна была это делать, — прошептала Ванджит. Хотя слова были сказаны очень негромко, он знал, что Эя их услышала.

— Никакого вреда от этого нет, — сказал Маати. — Пускай.

Ванджит нахмурилась, но спорить не стала. Остаток дня она сидела рядом с ним, словно охраняя его от Эи, а та, со своей стороны, не отрывалась от табличек. Даже когда все остальные запели, чтобы провести время, она продолжала работать, уверенно и сосредоточенно. Но когда разговор перешел на то, надо ли ехать после заката, надеясь ночью достичь реки, она вмешалась и сказала, что надо остановиться. Она не хотела, чтобы Маати уставал больше, чем необходимо. Большая Кае тоже встала ее сторону, ради лошадей.

Женщины разбили маленький лагерь и распределили ночные стражи, поскольку они были близко от дороги. По вечерам Ванджит обостряла их зрение, но настаивала, чтобы на рассвете оно возвращалась к нормальному. Она, конечно, по ночам не дежурила. Как и Маати. Вместо этого он глядел на луну, повисшую в ветвях деревьев, слушал приглушенное уханье сов и пил ядовитый чай. Ванджит, Ирит и Маленькая Кае лежали в повозке, потуже завернувшись в одежду. Андат сидел рядом с поэтом, неподвижный, как камень. Эя и Большая Кае взяли первую стражу и сели спиной к огню, давая их неестественно острым глазам привыкнуть к темноте.

«Ты должен убить ее», — сказал он, и когда Маати отшатнулся — его слабое сердце билось, как сумасшедшее, — андат только посмотрел на него. Детские глаза, казалось, стали старше, словно что-то древнее надело маску ребенка. Он кивнул себе и неуклюже пополз обратно. Сообщение было передано. По-видимому, он предполагал, что остальное — дело Маати.

Он посмотрел на пиалу с темным чаем, которую держал в руках. Тепло из нее почти ушло. В глубине плавали маленькие кусочки листьев и корней. Ему в голову пришла хорошая мысль. Не, возможно, блестящая, но утром они доберутся до реки и наймут лодку. Стоило рискнуть.

— Эя-кя, — тихо сказал он. — Что-то странное с этим чаем. Ты можешь?..

Эя взглянула на него. В неясном свете луны и огня она казалась старше. Она подошла к дереву, у которого он сидел. Взгляд Большой Кае последовал за ней. Спящие в повозке не шевелились, но андат глядел на него, не отрывая глаз. Маати протянул пиалу, и Эя отпила из нее.

— Нам надо поговорить, — едва слышно сказал Маати. — Остальные не должны знать.

— На мой взгляд все в порядке. Дай мне запястья, — сказала Эя обычным голосом. Потом, тихонько: — Что произошло?

— Андат. Слепота. Он говорил со мной. Он сказал мне, что я должен убить Ванджит-тя. Это все его рук дело.

Эя стала сравнивать пульс в обеих запястьях и закрыла глаза, как всегда, когда сосредотачивалась.

— Что ты хочешь сказать? — прошептала она.

— Младенец всегда льнул к Ашти Бег. Это заставляло Ашти-тя чувствовать, что он любит ее. Ванджит стала ревнивой. Конфликт между ними — дело рук андата. Сейчас он считает, что мы боимся ее, и пытается меня использовать. Размягченный Камень тоже вовлекал Семая-тя в разного рода конфликты. Как и Бессемянный.

Эя отпустила его запястья и прижала кончики пальцев к его ладоням с видом покупателя на рынке.

— А это имеет значение? — прошептала она. — Допустим, андат манипулирует всеми нами. Что это меняет?

Эя отпустила его ладони, на ее губах появилась тонкая безрадостная улыбка. Что-то прошелестело в кустах, маленькое и быстрое. Мышь, возможно.

— Все хорошо? — крикнула Большая Кае от костра. В тележке кто-то простонал и зашевелился.

— Прекрасно, — сказал Маати. — Все хорошо. Только надо кое-что поправить. — Потом, тихо. — Сомневаюсь, что это что-то меняет. Ванджит, скорее, на стороне Ясности-Зрения, чем на нашей. Если это создание замышляет что-то против нее — и, на самом деле, я не вижу, почему нет, — оно в отличном положении, чтобы получить то, чего хочет. Все дело в Ванджит. Я знаю, что ей надо и чего она боится.

— Ты думаешь, она хочет умереть? — спросила Эя.

— Я думаю, она хочет перестать страдать. Она считала, что пленение андата утихомирит боль. Наличие ребенка. Месть гальтам. Сейчас у нее есть все, что она хотела, и, тем не менее, рана все еще болит.

Маати пожал плечами. Эя приняла позу согласия и печали.

— Если бы она не была поэтом, я бы ее пожалела, — сказала Эя. — Но сейчас она пугает меня.

— Маати-кя, — голос Ванджит, высокий и беспокойный, пришел из темноты за плечом Эи. — Что случилось с Маати-кво?

— Ничего, — сказала Эя, поворачиваясь. Там сидела Ванджит, волосы растрепаны, глаза дикие. Андат припал к ее груди. Эя приняла позу заверения. — Все в порядке.

Поэт и андат смотрели на Маати с выражениями недоверия настолько похожими, что это было жутко.

По утрам Ота вставал с задеревеневшими больными суставами и болью в боку, которая не проходила. Паровые повозки давали возможность каждому из них поспать ладонь или две перед полуднем или сразу после обеда. Ота знал, что без этого отдыха он никогда бы не смог ехать наравне с другими.

Посыльный нашел их на дороге. Его верхнее платье было раскрашено в цвета Дома Сиянти, грязь забрызгала его до пояса. Сейчас лошадь неторопливо бежала рядом с повозками, охлаждаясь после утренней скачки, пока всадник ждал ответов. В сумке посыльного была дюжина писем, по меньшей мере, но только одно оправдывало такую скорость. Оно было написано на кремовой бумаге и зашито черной ниткой; восковая печать принадлежала Баласару Джайсу. Ота сидел в седле, боясь открывать его и боясь не открывать.

Нитка легко порвалась, страницы развернулись. Ота пробежал письмо от начала до конца, потом начал опять, читая более медленно, давая словам полностью впитаться в себя. Потом, с тяжелым сердцем, сложил письмо и сунул его в рукав.

Данат подъехал ближе, его руки сложились в позу, которая предполагала подключение к разговору и предлагала сочувствие. Мальчик не мог знать, что произошло, но уже понял, что ничего хорошего.

— Чабури-Тан, — вздохнул Ота, начиная с самой маленькой потери. — Взят штурмом. Разграблен. Сожжен. Мы не знаем, перешли ли наемники на другую сторону или просто не стали защищать его, но это дела не меняет. Пираты напали на город, забрали все, что смогли, и сожгли остальное.

— А флот?

Ота посмотрел на обочину дороги. Солнце растопило снег так глубоко, как смогли проникнуть его лучи, но тени все равно оставались бледными. Ота знал Синдзя Аютани больше лет, чем не знал, его сухой юмор, презрение к напыщенным и самоуверенным людям, чуждый сентиментальности и острый, как нож, анализ любого дела. Когда Киян умерла, в мире осталось только двое мужчин, которые по-настоящему понимали, кого потеряли.

Теперь остался один Ота.

— Остатки флота сторожат набережную Сарайкета, — сказал он, когда опять смог заговорить. — Идея в том, что зима защитит Ялакет и Амнат-Тан. Когда весной придет оттепель, нам придется пересмотреть план.

— Как ты себя чувствуешь, папа-кя?

— Отлично, — сказал Ота, потом поднял руку, подзывая посыльного. — Скажи им, что я все прочитал. Скажи им, что я все понял.

Посыльный изобразил подчинение, повернул коня и ускакал. Ота разрешил себе предаться горю. Остальные письма могут подождать. Они пришли от Госпожи новостей и от тех, кого он оставил править разрушающейся Империей. Два для Аны Дасин, как он предположил, от ее родителей. Письма проделали долгий путь от Сарайкета и по предместьям, долгие дни выслеживая следы Оты и его отряда. И каждый день отмечал конец многих жизней, особенно в Гальте, но не только.

Он знал, что Синдзя может умереть. Он послал флот, зная о том, что это может случиться, и сам Синдзя уехал, не питая никаких иллюзий на этот счет. Если бы это не произошло сейчас, это произошло бы в другое время. Каждый мужчина и каждая женщина умирает, в свое время.

И, откровенно говоря, смерть не была тем бедствием, которое он собирался остановить. Он работал и приносил жертвы именно для того, чтобы компенсировать постоянное увядание из-за возраста и дать возможность обновления. Он подумал о собственных детях: Эя, Данат и давно умерший Найит. Каждый из них был его ставкой против жестокого мира. Когда ребенок приходит в мир, отец прижимает его к себе и думает: «Если все пойдет как должно, я умру первым. Я могу любить его и никогда не буду горевать о нем». Вот такой мир Ота и хотел для Даната и Эи. Мир с возможностью узнать любовь, которую не придется хоронить. Мир, каким он должен быть.

Он не заметил, что Идаан подъехала близко, пока она не заговорила. Голос был неприветливый, но ему показалось, что он расслышал в нем нотки поддержки.

— Пришло время ехать. Взбирайся на повозку и немного отдохни. Ты скакал пять ладоней подряд.

— Неужели? — удивился Ота. — Я не обратил внимание.

— Знаю. Поэтому и пришла, — сказала она и, после секундной паузы, добавила: — Данат рассказал нам, что произошло.

Ота принял позу, которая подтверждала, что услышал ее, но и только. Он не мог сказать ничего осмысленного. Идаан, уважая его горе, помогла слезть с лошади и перейти на паровую повозку, где сидели Ана Дасин и Ашти Бег; их незрячие глаза глядели в никуда. Ота сел на широкие доски недалеко от них, но так, чтобы не участвовать в их разговоре. Ана рассмеялась над какими-то словами Ашти Бег. Более старшая женщина выглядела смутно довольной. Ота лег на спину, закрытые глаза затопил красный свет солнца и, возможно, крови. Он приказал себе заснуть, уверенный, что не получится.

Он проснулся, когда повозка дернулась и остановилась. Он сел. Наполовину сформировавшиеся мысли о треснувших осях и сломанных колесах унеслись, как туман под сильным ветром. Когда он полностью проснулся и осознал окружающий мир, солнце уже чуть ли не погрузилось в верхушки деревьев. Повозка стояла во дворе постоялого двора. Воспоминание об ужасных утренних новостях опять затопило его, но не так глубоко, как раньше. Он знал, что волна еще будет подниматься и опускаться. Мысль о потери друга будет ранить его опять и опять, но все меньше и меньше. Это говорило о том, чего он не хотел знать — траур стал слишком знакомым. Он привел одежду в порядок и сошел на землю.

Все его слуги остались в Утани и Сарайкете, и это было единственное, о чем он не сожалел во время путешествия. Ота получал настоящее, хотя и небольшое удовольствие, входя в низкий и теплый главный зал постоялого двора не окруженный роем мужчин и женщин, желавших поменять его одежду или напудрить ему ноги. Он пытался наслаждаться этим.

— Полдня к востоку отсюда, — сказал молодой человек в кожаном фартуке, указывая на север. — Где-то пять-шесть дней назад. Вызвали десять видов неприятностей, потом уехали посреди ночи. С тех пор все только о них и говорят.

— Ты их видел? — спросил Данат резким голосом, но Ота не мог видеть его лицо и не понял, что это — возбуждение или гнев.

— Сам? Нет, — ответил юноша. — Но это те, о которых вы спрашиваете. Старик с целительницей, и женщины, которые путешествуют с ним. Говорили, что он пытается открыть дом утешений или что-то в этом роде, но только пока не увидели ребенка.

— Ребенка? — Голос принадлежал Ане.

— Да. Малыш, не больше чем бывают в восемь месяцев. Так мне сказали. Я-то сам не видел, но все говорят, что видели его у Сайита. Вышел прямо в главный зал.

Ота соскользнул на скамью около очага. Небольшой огонь, но теплый. Только сейчас он сообразил, как замерз.

— Те самые, — сказал Данат.

— Пять-шесть дней, — повторил юноша, с удовлетворением кивнув. Он посмотрел на Оту, их глаза на мгновение встретились. Мужчина побледнел, когда Ота принял позу обычного приветствия, а потом опять уставился на пламя. Разговор за его спиной стал тише и закончился. Подошел Данат и сел рядом с ним. За открытой дверью виднелся двор, охваченный вечерней тьмой; стражники закончили разгружать еду и увели лошадей.

— Мы все ближе, — сказал Данат. — Если они будут ехать так же медленно, мы перехватим их до Утани.

Ота крякнул. Снаружи послышался резкий грохот, закричали раздраженные голоса. Данат оплел пальцами колено.

— Я сказал Баласару, что буду умолять, — сказал Ота. — Я сказал ему, что встану на колени перед этим новым поэтом и буду умолять его вернуть зрение гальтам.

— А сейчас?

— А сейчас я не верю, что смогу. Судя по тому, что Ашти Бег рассказала о Ванджит, трудно думать, что это может помочь.

— Маати, возможно. Он может повлиять на нее.

— Но что я могу сказать, чтобы повлиять на него? — хрипло спросил Ота. — Когда-то мы были друзьями, потом врагами, а потом опять друзьями, но я не уверен, что сейчас мы знаем друг друга. И чем больше я смотрю на это, тем больше мне хочется устроить им что-то вроде ловушки, поймать нового поэта и отдать ее на растерзание слепым палачам до тех пор, пока она не сделает мир таким, каким он должен быть

— А что с Эей? — спросил Данат. — Если она сумеет пленить Ранящего…

— Что, если она преуспеет? — сказал Ота. — Она была против меня с самого начала. Она ушла с Маати, а тем временем наш флот потопили, Чабури-Тан сожгли, гальтов ослепили и убили Синдзя. Что мне сказать ей?

— Ты должен что-то сказать, — сказал Данат более твердым голосом, чем ожидал Ота. — И мы очень скоро догоним их. Надо обдумать наши действия.

Ота оглянулся. Данат сидел опустив голову и сжав рот.

— А что ты можешь предложить? — спросил Ота низким напряженным голосом. В груди заворочался гнев, словно собака во сне. Данат то ли не расслышал предупреждение, то ли предпочел не обратить на него внимания.

— Взаимный отказ от мести, — сказал Данат. — Гальты отказываются от гнева на наше высокомерие и перестают бояться андата. Маати и Ванджит отказываются мстить за смерти во время вторжения гальтов. Так не может продолжаться.

— Не в моей власти остановить это, — сказал Ота.

— Не в твоей власти остановить их, — сказал Данат, принимая позу поправки. — Только пообещай мне это. Если у тебя будет возможность, ты их простишь.

— Простить их? — повторил Ота, поднимаясь на ноги. — Ты хочешь, простить их? Забыть все, что они сделали? Никогда. Если ты спросишь Ану-тя, готов спорить на что угодно, она не может смотреть на смерти в Гальте со спокойствием в сердце. Ты хочешь, чтобы я простил им то, что они сделали с ней? Боги, Данат. Если то, что они сделали, не зашло слишком далеко, то даже не знаю, что такое слишком далеко!

— Он беспокоится не за них, — сказала из теней Идаан. Ота повернулся. Она сидела в одиночестве у задней стены комнаты с зажженной трубкой в руке, бледный дым поднимался из ее губ. — Он говорит, что есть преступления, за которые нельзя наказывать. Попытка восстановить справедливость заставит их только продолжаться и продолжаться.

— И мы должны разрешить им уйти? — резко спросил Ота. — Мы должны безропотно принять то, что они сделали?

— Ты сам сказал Эе это сделать, — вмешался Данат. — Она хотела найти способ исцелить людей от вреда, причиненного Стерильной; ты сказал ей смириться и принять то, что произошло. Верно?

Ота разжал сжатые кулаки. Его разум застилали гнев и разочарование. Негромкий смешок Идаан наполнил комнату так, словно она зарычала.

— Ну, и кто из нас невиновен, а? — сказала она, взмахнув трубкой. — Легко советовать прощение, когда яд проглотил кто-то другой. Гораздо труднее простить, если его дали тебе.

— И что бы ты сделала на моем месте? — рявкнул Ота.

— Убила бы их всех прежде, чем они смогли еще больше навредить миру, — сказала Идаан. — Маати, Ванджит, Эю. Всех. Даже Ашти Бег.

— Нет, только не это, — сказал Ота. — Я не могу убить Эю.

— Значит ты не может покончить с ними и не хочешь простить их, — подытожила Идаан. — Ты хочешь спасти мир, но не знаешь, что это означает. У тебе не слишком много времени, чтобы очистить свой разум, брат. И ты не сможешь ясно мыслить, пока наполовину тонешь в гневе.

Данат принял позу согласия:

— Именно это я и пытаюсь сказать.

— Поднимись над ситуацией, — посоветовала Идаан. — Представь, что ты — кто-то другой. Не так покалеченный ею.

Ота поднял руки, ладонями наружу, отказав им всем. Челюсть болела, в груди и горле жгло, кровь стучала в ушах. Он вылетел из комнаты. Что-то крикнул Данат, что-то негромко сказала Идаан. Он пошел по дороге, никто за ним не последовал. В голове звучала какофония голосов, принадлежащих ему и только ему.

Один на темной дороге, он сурово раскритиковал Маати и Эю, Данат и Идаан, Баласара, Синдзя и Иссандру Дасин. Он выплеснул весь яд, который поднялся к его губам, и, наконец, сел, оперся спиной о старое дерево и стал бросать камни в никуда. Гнев растаял, оставил его пустым, как старая шкура. Солнце уже село, небо из темно-синего стало фиолетовым, потом фиолетовый цвет сменился на подсвеченную звездами черноту.

Много лет он не был в одиночестве. Он сидел и плакал. Сначала только о потере Синдзя, но потом о флоте и Чабури-тан. Об Эе и о противоборствующих чувствах вины и предательства. О гальтах, слепых и умирающих. И закончились все так, как он и ожидал. Все реки ведут в море, а все его печали — к смерти Киян.

— О, любимая, — сказал он пустому воздуху. — О, моя любимая. Ну почему все всегда идет плохо?

Никто не ответил.

Слезы высохли. Печаль и гнев ушли, сердце и сознание очистились. Дерево царапало спину, его кора была грубой, как сломанный камень. Не слишком удобно, но он разрешил себе продолжать опираться на него. В первый раз он обратил внимание на запах свежей земли и шуршание ветра, шевелившего верхушки деревьев, но не спускавшегося на дорогу, которую они покрывали тенью. Падающая звезда осветила небо и исчезла.

Ота подумал, что для сына и сестры он весь день выглядел человеком, находящимся на грани убийства. Он выглядел так, будто сошел с ума. И это было почти правдой.

Ночной воздух был холодным, одежда не спасала. Он пошел обратно на постоялый двор, скорее желая согреться, чем продолжить любой разговор. Странная тишина в сознании казалась хрупкой и успокаивающей. Войдя во двор, он точно знал, что не в состоянии поддерживать беседу.

Двор наполняли злые голоса. Данат и капитан стражников стояли так близко, что почти касались грудью, и кричали друг на друга. Идаан стояла рядом с Данатом, скрестив руки на груди, ее лицо было обманчиво спокойно. За капитаном стояли стражники, держа в руках зажженные факелы. Ота разобрал слова вроде «защита» и «ответственность» от капитана, и «неуважение» и «мятеж» от Даната. Ота потер руки, чтобы избавиться от окоченения и решительно пошел к спорщикам. Капитан увидел его первым, его лицо было красным от притока крови и света факелов. Данату потребовалось на мгновение больше, только потом он посмотрел через плечо.

— Мне кажется, спор возник из-за меня, — сказал Ота.

— Мы только хотели убедиться, что вы в безопасности, высочайший, — приглушенно сказал капитан. Ота заколебался, потом принял позу извинения.

— Мне было нужно побыть одному, — сказал он. — Я должен был сказать вам об этом до то, как ушел. Но если бы я ясно мыслил, мне вообще не надо было бы уходить. Пожалуйста, примите мои извинения.

Это было то малое, что он мог сделать. Мгновениями позже стражники рассеялись по постоялому двору и конюшням. Запах погашенных факелов наполнил воздух, как огонь лес. Данат и Идаан остались на месте, стоя бок о бок.

— Я должен извиниться и перед вами? — спросил Ота с кривой улыбкой.

— Не требуется, — сказала Идаан. — Я только держала твоего парня под рукой на случай, если бы ты пересмотрел мой смертный приговор.

— В следующий раз, может быть, — сказал Ота, и Идаан усмехнулась. — В этом месте можно выпить что-нибудь теплое?

Юный трактирщик принес им лучшую еду, которую мог предложить постоялый двор — запеченую речную рыбу, с красным перцем и лимоном, сладкий рис, миндальное молоко с мятой, горячее сливовое вино и холодную воду. Они расселись по главному залу, все остальные посетители заворачивались обратно парами стражников, стоявшими у каждой двери. Ана и Ашти Бег погрузились в глубокий разговор о том, какой стратегии придерживаться в их положении новоприобретенной слепоты. Данат сидел у огня, глядя на них с неприкрытым желанием. Ота подумал, что щеки Аны вспыхнули бы, если бы она его увидела. Ота и Идаан сидели вместе за низким столом, передавая друг другу облупившиеся лакированные пиалы. Стражники, свободные от службы, заняли заднюю комнату, оттуда время от времени слышались взрывы смеха и песни.

Мирная картина. Словно уставшая в дороге дружная семья собралась вечером у очага. Возможно, так оно и было. Но было и кое-что другое.

— Ты выглядишь лучше, — сказала Идаан, доливая в его пиалу вино, от которого шел вяжущий и ароматный запах фруктов.

— Только сейчас, — пробормотал Ота. — Позже я опять буду выглядеть хуже.

— Значит ты принял решение? — спросила она. Он вздохнул. Ашти Бег проиллюстрировала свои слова широким непонятным жестом. Данат подкинул в очаг новую сосновую ветку.

— Нет ответа, — сказал Ота. — Сейчас вся власть у них. Я могу только попросить их передумать. Это я и сделаю. Посмотрим, что произойдет. Я знаю, ты думаешь, что я могу догнать их и всех убить…

— Я этого не говорила, — возразила Идаан. — Я сказала, что я бы так поступила. Мое мнение в таких делах… иногда подозрительно.

Ота отхлебнул вино и аккуратно поставил пиалу на стол.

— Мне кажется, ты подошла очень близко к тому, что можно назвать извинением, — сказал он.

— Перед тобой, возможно, — сказала Идаан. — Я провела годы, разговаривая об этом с мертвыми. Они не очень-то отвечали.

— Ты тоскуешь по ним?

— Да, — ответила она без колебаний. — Да, тоскую.

Они опять погрузились в молчание. Данат и Ашти Бег оживленно обсуждали этические проблемы показных боев. Ана хмуро слушала их, прижав руку к животу, словно съеденная рыба беспокоила ее желудок.

— Если бы Маати был здесь сегодня вечером, — сказал Ота, — и потребовал бы должность императора, я бы охотно отдал ему.

— Он бы вернул ее обратно через неделю, — улыбнулась Идаан.

— Кто говорит, что я бы ее взял?

Они выехали утром. Усталых лошадей заменили, остальные хорошо отдохнули. Повозки загрузили деревом, водой и углем. Ана выглядела хуже, но старалась держаться молодцом. Идаан не отходила от нее, словно личный телохранитель, к видимому неудовольствию Даната. Их преследовал холодный ветер, сдувавший листья с деревьев.

Новости об отряде императора соседствовали с ошеломляющими рассказами о загадочном ребенке на постоялом дворе. Никакой посыльный больше не волновал Оту словами об огне или смерти. Дважды Оте чудилось, что Синдзя сидит рядом с ним, его платье, черное, как крыло летучей мыши, мокро от морской воды. И каждый раз он просыпался с неясным чувством покоя. И на каждой остановке они слышали, что поэты проезжали незадолго перед ними.

Три дня назад. Потом два.

Когда они добрались до реки Киин, темной как чай от свежеопавших листьев, оставался только день.

Холод набросился на них в середине дня, западный ветер трещал ветками деревьев и гнал поперек реки гребни мелких волн. Днем они покрывали большое расстояние, но ночь означала высадку на берег. Лодочник был непреклонен. Река, сказал он, живая: от путешествия к путешествию меняется. Мели движутся, камни там, где никогда не было. Лодка сидит в воде в меру и может пройти над многими опасностями, но незаметный в темноте топляк вполне может пробить и палубу. Лучше спешить при свете дня, чем плыть в темноте. Все это лодочник сказал тоном, не оставляющим места возражениям.

Они разбивали лагерь на берегу реки и просыпались в насквозь промоченной росой одежде и в мокрых палатках. Утренний свет опять заставал их в воде, котел на корме зло бормотал что-то про себя, гребное колесо наказывало воду.

Сегодня Маати сел подальше от шума, завернулся в два шерстяных платья и смотрел на деревья, строем шедшие с севера на юг, как армия, собиравшаяся проглотить Сарайкет. Большая Кае и Маленькая Кае сидели на корме, беседуя с лодочником и его помощником, когда мужчины снисходили до разговора. Ванджит сидела на носу, Эя — в центре лодки. Они обе отвернулись друг от друга и старательно поддерживали расстояние; черные глаза андата с яростью и голодом поочередно глядели на них. Все равно что смотреть на сражение на ножах, развернувшее у входа в переулок, сражение, длящееся часы и дни.

Теперь было трудно вспомнить дни перед тем, как они раскололись. В то время годы, в течение которых он скрывался, казались наказанием. Жить в складах, читать лекции, в которых он вспоминал то, чему его учили в юности, и добавлял новое, пытаться понять отличие женского способа мышления от мужского, и как этом отличие использовать в грамматике. Его возмущала такая жизнь. Он помнил, как, истощенный после дневной работы, заползал в койку. Он все еще мог себе представить выражения голода и решимости на их лицах. Тогда он этого не видел, но их всех вела надежда. Даже когда им приходилось платить андату мрачную цену, даже печаль и горе после неудачного пленения поддерживали чувство товарищества.

Сейчас они победили, но мир, казалось, превратился в холодный ветер и темную воду. Даже обе Кае устроились подальше от Ванджит, от Эи, от него. Вечера с разговорами, едой и смехом исчезли, как сладкий сон. Они создали женскую грамматику, но цена оказалась выше, чем он мог себе представить.

Убийство. Он планирует убийство одного из своих.

Как он и ожидал, лодка оказалась слишком маленькой для разговора наедине, и ему удалось перекинуться с Эей только несколькими словами, когда никто из остальных не обращал на них внимания. Она добавит в вино Ванджит травы, которые замедлят скорость ее мышления и продлят сон. Ванджит не узнает, когда удар обрушится на нее.

Он видел, что это тяготит Эю так же как и его. Она сидела, вырезая по мягкому дереву ножом, подальше от Ванджит, на губах которой играла злобная усмешка. Восковые дощечки, с которыми она уже закончила, грудой лежали в ящике. Последняя версия Ранящего, ожидавшая его анализа и одобрения. Он представил себе, как они оба сели бы рядом, если бы не боялся, что Ванджит заподозрит заговор. И он бы не боялся этого, если бы это не было правдой.

Со своей стороны Ванджит и Ясность-Зрения держались обособленно. Поэт и андат, в видимой гармонии, смотрели на ночное небо или проникали в тайны дерева и воды, которые только они могли видеть. С тех, как они покинули школу, Ванджит не предлагала другим разделить чудеса, открытые андатом, и Маати не мог заставить себя попросить у нее. Только не зная то, что он знал. Только не намереваясь сделать то, что он намеревался.

Когда пришел вечер, лодочник запел, помощник присоединился к его высокому восторженному воплю. Насколько мог видеть Маати, никакой причины для радости не было, только многолетняя привычка. Лодка повернула к низкому грязному берегу. Когда вода была еще довольно глубокой, помощник спрыгнул за борт и пошлепал к линии деревьев, таща за собой канат толщиной в руку. Закрепив веревку на дереве, он опять заорал, и лодочник переключил механизм котла с гребного колеса на лебедку; длинный канат натянулся. Он затрещал от напряжения, и речная вода потекла струями, слово ее выкручивали руки какого-то великана. К тому времени, когда лодочник выключил лебедку, судно находилось на расстоянии прыжка от берега и стояло твердо, как дом. Маати поежился, боясь, что они причалили настолько хорошо, что не смогут освободиться утром. Однако лодочник и его помощник и не думали волноваться.

Широкая доска стала мостом между лодкой и берегом. Лодочник поставил ее на место с потоком незлобной ругани. Помощник, в грязной промоченной одежде, затрусил назад, на палубу.

— Сегодня мы проплыли хорошее расстояние, а? — спросил Маати лодочника. — Четыре дня пути на лошади.

— Да, неплохое, — согласился лодочник. — Будем в Утани до того, как упадет последний лист, это точно.

Большая Кае сошла на берег, неся на широкой спине две палатки. Сразу за ней шла Эя держа в руках ящик с продуктами для ужина. Над ними висело сумеречное серое небо с золотыми полосками, крики птиц намекали на источник песен лодочника. В другую ночь это было бы великолепно.

— И через сколько дней мы там будем? — спросил Маати, стараясь сохранить легкий дружественный тон. Судя по усмешке на лице лодочника, тот привык к таким вопросам.

— Шесть дней, — ответил лодочник. — Семь. Если на севере пойдет дождь и река побежит быстрее, может быть больше, но в это время года дожди бывают редко.

Мимо них протиснулась Ванджит, задевшая платьем Маати, когда всходила на доску. Андат обвился вокруг нее, его голова лежала на ее плече, как мог бы сделать усталый младенец.

— Спасибо, — сказал Маати.

Они разбили лагерь в дюжине ярдов от берега, там, где земля была посуше. Это уже стало привычкой. Рутиной. Эя выкопала ямы для костра, Маленькая Кае собрала хворост. Большая Кае поставила палатки. Ирит бы уже начала готовить, но Маати умел это делать ничуть не хуже. Несколько чашек с речной водой, размолотая чечевица, которая мокла с утра, куски соленой свинины и лук, который они везли почти со школы. Суп получился лучше, чем ожидал Маати, хотя одни боги знали, как он устал. Суп сохранит им жизни до утра.

Ванджит вышла из теней как раз тогда, когда Маати наполнял миску для лодочника. На одном бедре видел андат, на другом — сумка. Все знали, что она не помогает разбивать лагерь. Никто не жаловался. В свете костра она выглядела моложе, чем обычно. Ее глаза вспыхнули, и она улыбнулась.

Ванджит села рядом с Маати, приняв следующую полную миску. Андат перебрался на землю у ее ног и задвигался, словно собирался уползти, но потом остался на месте. Лодочник и помощник вернулись на лодку с дымящимися мисками в руках. Маати предполагал, что пассажирам лучше спать на берегу, но кто-то должен оставаться на суденышке. Так лучше для них всех. Было бы крайне неловко объяснять, почему изо рта ребенка не выходит пар.

Когда они ушли, Эя встала на ноги. Темнота под глазами рассеивалась улыбкой. Остальные поглядели на нее.

— Я бы хотела объявить небольшое торжество, — сказала она. — Я переработала пленение Ранящего, и, как раз сегодня, закончила последнюю версию.

Маленькая Кае улыбнулась и зааплодировала. Большая Кае усмехнулась. Эя устроила шоу извлечения меха с вином из мешка. Теперь зааплодировали все. Даже Ванджит. Но взгляд Эи запнулся, когда ее глаза встретились с Маати, его живот закололо.

В вине что-то такое, что углубит ее сон. Она не узнает, когда удар обрушится на нее.

— Да, — сказал Маати, пытаясь скрыть страх. — Да, я думаю, торжество сейчас уместно.

— Вы видели новый набросок? — спросила Ванджит, когда Эя разлила вино по пиалам. — Пленение готово?

— Я еще не полностью прошел через него, — ответил он. — Но есть некоторые изменения, которые внушают оптимизм. К Удуну я буду знать лучше.

Обе Кае чокнулись друг с другом и с огнем. Эя подошла к Маати и Ванджит. Она сунула пиалы в их руки и отошла, чтобы наполнить одну для себя. Маати быстро выпил, благодарный хоть чему-то, что может наполнить его руки и сознание. Хотя бы на мгновение.

Ванджит покрутила свою пиалу с вином, глядя на нее с тем, что могло быть спокойствием.

— Маати-кво, — сказала Ванджит. — Вы помните, когда я впервые пришла к вам? Боги, сейчас кажется, что это было в другой жизни, верно? Вы были за Сесейн-Таном.

— Лати, — из-за костра сказала Эя.

— Конечно, — согласилась Ванджит. — Сейчас я вспомнила. Я встретила Умнит в бане и мы начали разговаривать. Она привела меня к Эя-тя, а Эя привела к вам. Это был брошенный дом со всеми этими мышами.

— Я помню, — сказал Маати. Обе Кае обменялись взглядами, которые Маати не понял. Ванджит рассмеялась и закинула голову назад.

— Не представляю, что вы нашли во мне тогда, — сказала она. — Я выглядела так, что даже собаки не стали бы меня есть.

— Всем нам было не до жиру, — сказал Маати, заставив себя говорить веселым тоном.

— Не для вас, — возразила она. — Не с Эей за вашей спиной. Хотя вы не утверждали, что она поддерживала вас с самого начала. Без нее мы бы никогда не зашли так далеко.

Эя приняла позу, которая принимала комплимент и подняла пиалу с вином, но Ванджит не выпила из своей. Маати хотел, чтобы она выпила яд и все закончилось.

— Я думаю о том, какой была тогда, — сказала Ванджит, мягким и задумчивым голосом. Голосом ребенка. Или, хуже, голосом взрослой женщины, которая пытается говорить как ребенок. — Потерянной. Пустой. И потом боги коснулись моего плеча и направили к вам. Ко всем вам, на самом деле. Вы были единственной семьей, которую я имела. Я имею в виду, после того, как пришли гальты.

Ясность-Зрения, сидевший в ее ног ног, завыл так, словно у него разорвалось сердце. Ванджит повернулась к нему, сосредоточенно нахмурив лоб. Андат какое-то время изгибался и вздрагивал, но потом успокоился. Из плеч Маати напряжение распространилось на горло. Он увидел, как руки Эи судорожно сжали пиалу.

— Единственная семья, которую я имела, — сказала она, словно найдя место для себя в подготовленной речи. Потом мягко добавила: — Вы думаете, я не знаю?

Большая Кае поставила пиалу, перевела взгляд на Эю и обратно. Маати сдвинулся в сторону, горло сжалось настолько, что он едва мог говорить.

— Знаю что? — спросил он. Слова вышли грубыми и напыщенными, и не убедили даже его самого. Ванджит посмотрела на него с выражением разочарования. Никто не двигался, но Маати почувствовал, что в глазах что-то изменилось. Андат глядел на него, его крошечное лицо с каждым ударом сердца становилось все более отчетливым.

Ванджит протянула ему пиалу с вином. Цвет был неправильным. Никакой человеческий глаз не увидел бы разницы, но с андатом, усилившим их зрение, ошибиться было невозможно. Глубокий красный с зеленоватым оттенком, которого не было в других пиалах.

— Что… что это? — пропищал Маати.

— Не знаю, — сказала Ванджит голосом, который означал, что она знает. — Возможно вы должны выпить это вместо меня, и мы увидим. Но нет. Вы слишком ценны. Эя, возможно?

— Прошу прощения. Быть может, я плохо вымыла пиалу? — спросила Эя.

Ванджит бросила пиалу в огонь, пламя зашипело, над костром поднялось облачко дыма. Ее лицо исказил гнев.

— Ванджит, — сказала Эя, — я не думаю…

Ванджит, не обращая на нее внимания, быстрым судорожным движением распахнула сумку. Когда она подняла ее, оттуда выпали блоки восковых табличек, серые и белые, словно гнилой лед. Маати увидел куски почерка Эи, врезанные в них.

— Вы хотели убить меня, — сказала Ванджит.

Эя приняла позу, которая отрицала обвинение. Пламя костра мигнуло, осветив лицо Ванджит, и на мгновение Маати подумал, что поэт поверит в ложь. Он прочистил горло.

— Мы никогда бы этого не сделали, — сказал он.

Ванджит повернулась к нему, с пустым и безумным выражением на лице. Андат, у ее ног, издал звук, который мог бы предупреждением или смешком.

— Ты думаешь, он говорит только тебе? — сплюнула Ванджит.

Маати вздрогнул и отступил на шаг, когда Ванджит бросилась вперед. Но она только подняла андата, повернулась и унеслась в темноту.

Маати бросился за ней, выкрикивая ее имя с углубляющимся чувством отчаяния. Деревья казались тенями в огромной тьме ночи. Его слишком слабый голос проникал во мрак только на несколько шагов. Не больше, чем через пол-руки — меньше, безусловно, — он остановился, чтобы перевести дух. Опершись о древний ясень, он осознал, что Ванджит исчезла, он сам заблудился и только тихое шуршание реки слева от него может вывести его обратно. Он отправился к берегу, пытаясь найти дорогу, по которой бежал, но не сумел. Ковер из сухих листьев громко трещал под его ногами. Что-то двигалось в ветвях над головой. От холода пальцы рук и ног закоченели. Месяц, светивший через ветви, уверил его, что он не ослеп — единственное утешение, которое у него осталось.

Он шел на восток, пока, в конце концов, не вышел к реке, а потом еще юг к широкому грязной отмели, где все еще стояла лодка. После чего он легко нашел их маленький лагерь. Он попытался взрастить в себе надежду, что войдет в круг света от костра, найдет вернувшуюся Ванджит и, благодаря невообразимому повороту событий, мир восстановится. Вернется смех и нежное товарищество первых дней школы; время вернется назад и на этот раз он проживет жизнь без этих ужасных ошибок. Он настолько сильно этого хотел, что, когда вывалился на поляну и нашел Эю и обоих Кае, сидящих у огня, он почти подумал, что с ними ничего не произошло.

Эя повернула к нему серые затуманенные глаза.

— Кто здесь? — спросила она, услышав его приближающиеся шаги.

— Я, — хрипло ответил Маати. — Со мной все в порядке. Но Ванджит исчезла.

Большая Кае начала плакать. Маленькая Кае положила руку на трясущиеся плечи женщины и что-то прошептала, из ее закрытых глаз текли слезы. Маати сел у огня. Его миска с супом была перевернута.

— Она сделала это для всех нас троих, — сказала Эя. — Никто из нас не может видеть.

— Мне очень жаль, — сказал Маати. Совершенно недостаточное извинение.

— Можешь помочь мне? — спросила Эя, указывая рукой непонятно куда. Но потом он присмотрелся и увидел груду осколков дощечек. — Мне кажется, я собрала их всех, но мне трудно быть уверенной.

— Оставь их, — сказал Маати. — Отпусти их.

— Я не могу, — сказала Эя. — Я должна попытаться. Я могу это сделать. Сегодня ночью.

Маати посмотрел на нее. В костре треснула ветка, Эя повернула голову на звук. Выставленная вперед челюсть, злые серые глаза. Холодный ветер заставил подол ее платья колыхаться вокруг лодыжек, как флаг.

— Нет, — сказал он. — Ты не в состоянии.

— Я несколько недель изучала все это, — резко сказала Эя. — Только помоги мне собрать все вместе, и я смогу…

— Ты сможешь умереть, — сказал Маати. — Я знаю, ты изменила пленение. Сейчас тебе этого не сделать. Во всяком случае до тех пор, пока мы не изучим изменения. Слишком много поставлено на Ранящего, чтобы вот так, в панике, бросаться пленять. Мы подождем. Ванджит может вернуться.

— Маати-кво… — начала Эя.

— Она одна в лесу, без еды и теплой одежды, — сказал Маати. — Она чувствует себя замерзшей, испуганной и преданной. Поставь себя на ее место. Она обнаружила, что ее собирались убить единственные друзья в этом мире. Андат, безусловно, изо всех сил подталкивает ее, стремясь к свободе. Она даже не взяла суп. Она — холодная, голодная и растерянная, и мы — единственное место, куда она может отправиться за помощью или утешением.

— При всем уважении, Маати-кво, — сказала Маленькая Кае, — вы, первым делом, собирались убить ее. Она не вернется.

— Мы не знаем, — мрачно сказал Маати. — И не можем быть уверены.

Но утро пришло без Ванджит. Небо стало слегка менее черным, потом серым. Утренние птицы — зяблики, жаворонки и другие, чьих имен Маати не знал — разорвали тишину разноголосым щебетом и криками. Деревья-тени стали глубже, ряд за косматым рядом становился серым, потом коричневым и, в конце концов, настоящим. Поэт и андат ушли в глухомань, и, когда розовая буйная заря поползла с востока, стало ясно, что они не вернутся.

Маати раздул последние ночные угольки, разжег костер и сварил чай для четырех оставшихся. Большая Кае не переставала плакать, несмотря на постоянное внимание Маленькой. Эя сидела, завернутая в одежду, которую носила прошлой ночью. Она выглядела осунувшейся. Маати сунул ей в руку пиалу с теплым чаем. Никто не разговаривал.

В конце концов Маати взял пояса из их запасных платьев и сделал веревку. Он вел Эю, Эя — Маленькую Кае, а Маленькая Кае — Большую. Непристойная пародия на игру, в которую он играл ребенком, и он прошел всю дорогу на лодку, предупреждая о препятствиях, мимо которых проходил — деревьях, ямах, участках грязи. Палатки и кухонные принадлежности они оставили на берегу.

К удивлению Маати лодка уже плыла. Лодочник и его помощник молча и ловко — из-за долгой практики — двигались по палубе суденышка. Маати крикнул, лодочник остановился, посмотрел на них и его челюсть отвисла от удивления — первая сильная эмоция, которую Маати видел от него.

— Нет, — сказал лодочник. — В соглашении этого не было. А где еще одна? Та, которая с ребенком?

— Не знаю, — крикнул в ответ Маати. — Осталась в ночи.

Помощник, угадав намерение лодочника, начал вытаскивать доску, соединявшую лодку и липкую темную грязь. Маати заорал, бросил веревку, на которой вел Эю, прыгнул в ледяной поток и схватился за уходящий деревянный мост.

— Мы так не договаривались, — сказал лодочник. — Пропавшие девушки, слепые девушки? Нет, ничего такого на моей лодке.

— Мы умрем, если вы нас бросите, — сказала Эя.

— Вот этот сможет присмотреть за вами, — крикнул лодочник, указывая в сторону Маати, глубоко погрузившегося в речную грязь. Это было бы смешно, если не было бы ужасно.

— Он стар и умирает, — сказала Эя, подняв свою сумку целителя так, словно она доказывала обоснованность ее точки зрения. — Если у него произойдет сердечный приступ, получится, что вы бросили здесь всех женщин, на верную смерть.

Лодочник нахмурился, посмотрел на Эю, потом опять перевел взгляд на Маати. Наконец он сплюнул в воду:

— Да первого предместья. Я довезу вас до туда, и не дальше.

— Это все, что мы просим, — сказала Эя.

Маати показалось, что он слышит шепот Маленькой Кае «Я могу попросить и больше», но был слишком занят, ставя доску в нужное положение. Не самая простая задача — провести трех слепых женщин на лодку по ненадежной доске, — но Маати и помощник справились, замочив только подол Маленькой Кае. Когда сам Маати, наконец, втащил себя на лодку, он полностью вымок в холодной воде и выпачкался в грязи от пояса до сапог. Хлюпая грязью, он дошел до кормы и сел около печи, там, где разрешил лодочник. Эя крикнула ему, он прокричал в ответ, и она шла на звук его голоса, пока не села рядом. Лодочник и его помощник не говорили с ними и не встречались с Маати глазами. Помощник прошел на нос, сделал что-то непонятное и крикнул. Лодочник ответил, лодка сдвинулась, ее колесо застучало и зашлепало по воде. Они выплыли на стремнину.

Итак, они оставили Ванджит в лесу. Единственного в мире поэта и андата на ее бедре. Одну в лесу, на который вот-вот обрушится зима. Что она будет делать? Как она будет жить, эта отчаявшаяся женщина? Какое мщение она готовит всему миру? Маати посмотрел на танцующее в печи пламя.

— На юг было бы быстрее, — сказал Маати. Лодочник посмотрел на него, пожал плечами и что-то пропел, Маати не смог разобраться слова. Помощник ответил, и лодочник повернул руль. Гребное колесо забило быстрее, лодка рванулась вперед.

— Дядя? — спросила Эя.

— Все развалилось, — сказал Маати. — Мы ничего не можем сделать отсюда. Искать ее в половине всех диких южных лесов Утани? Нам нужны люди. Нам нужна помощь.

— Помощь, — повторила Эя так, словно он предложил достать звезду с неба. Маати попытался что-то сказать, но печаль и гнев сжали его горло. Он негромко выругался и заставил слова выйти наружу.

— Нам нужен Ота-кво, — сказал Маати.

— Ты вернешься домой? — спросила Ана. — Когда все это закончится, я имею в виду.

— Зависит от того, что ты понимаешь под словом «закончится», — ответила Идаан. — Ты имеешь в виду, что мой брат уговорит поэтов оживить всех умерших в Гальте и Чабури-Тане, восстановить город и убить пиратов, после чего отпустить андата и утопить все их книги? Если ты имеешь в виду что-то похожее, значит ты ждешь вчерашний день.

Ота задвигался, делая вид, что еще спит. Солнце позднего утра грело его лицо и одежду, негромкое хихиканье реки в борта лодки и низкий, ровный плеск гребного колеса сливались во что-то вроде мелодии. Уснуть казалось весьма просто, но тело болело, сжималось и жаловалось, несмотря на три слоя материи между его спиной и палубой. Если он встанет, будут разговоры, предположения и решения. Пока он делает вид, что спит, он может позволить себе плыть по течению. Не самое удобное передвижение, но передвижение.

— Ты не можешь считать, что мы будем гнаться за этими людьми всю оставшуюся жизнь, — сказала Ана.

— Да, надеюсь, мы проживем подольше, — согласилась Идаан. — Итак. Если все это закончится таким образом, что я смогу вернуться к Семаю, тогда я согласна. Мне нравится его общество.

— И он примет тебя, хотя ты уезжала так надолго?

Ота услышал улыбку в ответе Идаан.

— Он прощал мне кое-что похуже. Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю, — ответила Ана и через мгновение добавила: — Потому что я пытаюсь его себе представить. Ну, мир, каким он будет. Раньше я никогда не уезжала из Гальта, только один раз ездила на переговоры в Эймон. И я хотела бы вернуться туда. Актон. Киринтон. Но их больше нет.

— Да, похоже на то, — согласилась Идаан. — Мы не знаем точно, насколько там плохо, но, клянусь, там нет ничего хорошего.

Настала тишина, которая означала только отсутствие человеческих голосов. Река, птицы, ветер, все они продолжали их длинный нечеловеческий разговор. Не настоящая тишина, только кажущаяся.

— Я думала о том, что делала бы без всех вас, — сказала Ана. — И потом представила себе… Что можно сделать, если город охватит огонь, которого никто не видит? Как можно его потушить?

— Никак, — холодно ответила Идаан, просто констатируя факт.

— Я думаю об этом, — сказала Ана. — И думаю все больше и больше. Будущее, все то, что может пойти не так. Опасности. Я спрашиваю себя, всегда ли так происходит, когда…

Идаан щелкнула языком.

— Ты не обманул никого, брат, — сказала она. — Мы все знаем, что ты проснулся.

Ота, не открывая глаз, перекатился на спину и принял позу жалкого отрицания. Идаан хихикнула. Он открыл глаза. Высоко над ним висел купол бледно-синего неба, горящее белым солнце обжигало глаза. Ота сел, спина болела так, словно кто-то бил по ней палками.

Ашти Бег спала в нескольких ярдах от него, подложив руку под голову. У каждого борта лодки сидела пара стражников, еще несколько расположились на носу и корме, глядя на неизменяющуюся реку. Данат присоединился к наблюдателям на носу и, казалось, о чем-то разговаривал с ними. Приятное зрелище. После того, как Ота исчез из постоялого двора, он беспокоился, что между Данатом и капитаном охраны могла возникнуть неприязнь. Но, похоже, Данат специально вел себя так, чтобы этого не произошло.

Ота выбрал бы лодку побольше, но печи на корме были надежными, колесо — новым; да и выбора почти не было. На набережной стояли всего три лодки, и даже император не мог сотворить из воздуха четвертую. Ана и Идаан сидели рядом на скамье, высотой в голень, держась за руки.

Ота уже и раньше замечал, что Ана и Ашти Бег стремились касаться кого-нибудь. Словно после потери зрения у них возник голод на людей, и они переплетали пальцы с теми, кто находился рядом.

— Вы обе чудесно выглядите, — сказал Ота.

— А твои волосы выглядят так, словно в них мыши устроили гнездо, — сказала Идаан.

Кончики пальцев Оты подтвердили ее оценку. На самом деле все они были не очень-то ухоженными. Слишком много недель в дороге. К тому же они мылись тряпками в чуть теплой воде и выглядели достаточно сомнительно. Где-то к востоку от Утани к ним присоединилась колония вшей, которая все еще занимала их вечерами. Ота представил себе, что в таком виде идет по дворцам в Утани и улыбнулся.

Он подошел к борту, где стояли ведро и веревка, как раз для подобных ситуаций. Под взглядами стражников он сам опустил веревку в реку и набрал воду в ведро. Когда он встал на колени и вылил ведро на голову, ему показалось, что внутри образовался лед. Он ухнул, содрогнулся и откинул волосы назад. Идаан, сзади, засмеялась. Он подошел к ним, и Ана протянула ему кусок материи, чтобы он мог вытереться и обсушиться.

И так всю дорогу. Сзади лежала трагедия, впереди — полная неопределенность. Его глодали страхи, вина и печаль, но сестра сидела здесь, весело смеясь вместе с ним. И его сын. Их окружала река — холодная, неудобная и прекрасная. Каждый день означал еще больше смертей, но плыть быстрее было невозможно. Ота вспомнил, что, будучи моложе, часами сидел на носу и хмуро смотрел на воду, словно одной силой воли мог сделать из вещей то, чем они не были. Сейчас, в старости, он мог отложить свое нетерпение на какое-то время, сдержать энергию до того мгновения, когда она может что-то изменить. Он научился отдыхать. Возможно, философы назвали бы это мудростью.

Где-то впереди Маати, Эя и новый поэт ехали в Утани, чтобы, как он считал, заявить о своей победе. Эя, возможно, уже пленила своего андата и вернула женщинам городов Хайема их матки. Тогда опять появятся дети, новое поколение займет место старого. Гальт принесут в жертву, и мир станет таким, как был. На месте разрозненных городов возникнет империя с андатами, рабами духа и воли, которая поставит себя над всем остальным миром.

Пока не придет новый Баласар Джайс, который ее свергнет, и весь цикл страданий и отчаяния начнется заново.

— Ты выглядишь мрачным, — сказала Идаан.

— Закаляю себе на случай неудачи, — ответил Ота. — Мы очень скоро нагоним их, я полагаю. И…

— …ты подумаешь о прощении, — сказала Идаан. Ота поглядел на Ану, сосредоточенно слушавшую разговор. Идаан покачала головой: — Девушка достаточно сильна духом, чтобы знать правду. Неправильно смягчать ее.

— Пожалуйста, — сказала Ана.

Ота глубоко вздохнул и дать возможность воздуху выскользнуть наружу. Речная вода оставила холодный след на его спине. На восточном берегу взлетело полсотни ворон, испуганных чем-то на земле или друг другом.

— Если мы потеряем Гальт, — сказал Ота, замолчал и начал опять, медленнее. — Если мы потеряем Гальт, я не верю, что смогу простить их. Я знаю, что ты скажешь, что скажет Данат. Я постараюсь. Я постараюсь сделать все, чтобы остановить это, даже если это означает согласиться с тем, что я потерпел поражение, но простить их… это не в моих силах. Я слишком стар, чтобы прощать и…

— И? — сказала Идаан так, словно была согласна.

— Я не понимаю, — сказала Ана.

— Ты не понимаешь, потому что никогда никого не убивала, — сказала Идаан. Ота взглянул на нее. В темных глазах Идаан читалось сочувствие. Когда она продолжила, слова были адресованы Ане, но взгляд обращен на него. — Мало кто знает, что в молодости мой брат кое-что сделал. Только его лучший друг, Маати, знал все его тайны. А от него Семай. И я, тоже, одна из тех немногих, кто знает, что произошло в Сарайкете много лет назад.

Ота обнаружил, к собственному удивления, что беззвучно плачет. Ана, наморщив лоб, наклонилась вперед.

— И что? — спросила она.

— Я убил хорошего человека, — мягко сказал Ота. — Честного, больного человека с раненой душой. Я задушил его в маленькой комнате в грязном мощеном переулке веселого квартала.

— Почему? — спросила Ана.

Ответ казался таким запутанным и сложным, что он не смог найти слов.

Зато Идаан смогла.

— Чтобы спасти Гальт, — сказала она. — Если бы этот человек выжил, весь бы Гальт жестоко пострадал и, скорее всего, исчез бы с карты мира. У Оты был выбор: быть осужденным своим городом или разрешить погибнуть многим тысячам твоих соплеменников. Он выбрал предать Сарайкет. С тех пор он несет это в себе. Да, во время войны он приказывал убивать людей. Он присуждал их к смерти. Но сам закончил только одну жизнь. Видел, как в его руках человек превратился в тело. Пока ты сама этого не сделаешь, тебе будет трудно понять.

— Да, это правда, — согласился Ота.

— И это не считая многих других оскорблений, ран и боли, которые он вызвал. И смертей, — сказала Идаан, в ее голосе смешались печаль и оживление. — Маати Ваупатай забрал то, что делало совершенное Отой убийство терпимым. Он забрал причину этого убийства. Все равно Гальт умирает.

— Я сделал это и для Маати, — сказала Ота. — Иначе сейчас ему пришлось бы сражаться с Бессемянным.

— И я бы не родилась, — сказала Ана. Она протянула к нему дрожащую руку, и Ота взял ее. Пожатие оказалось сильнее, чем он ожидал. В молочных глазах стояли слезы. — Я бы тоже не простила его.

Идаан вздохнула.

— Ну, — сказала его сестра, — по меньшей мере нас проклянут только за то, что мы сделали.

Помощник лодочника пропел что-то с носа, громкая трель, которая закончилась словами, которые, с точки зрения Оты, не могли иметь смысл. Гребное колесо на корме дернулось и заскрипело, палуба под ними заходила ходуном. Ота с трудом устоял на ногах.

— Мель, — крикнул ему Данат. — Все в порядке. Мы в порядке.

— А, хорошо. Видишь? — хихикнула Идаан. — Мы в порядке.

Он плыли в сумереках так долго, как могли. Ота видел неудовольствие в глазах лодочника и слышал его в голосе. Ота предполагал, что все лодки плывут примерно с одной скоростью. Значит расстояние между его отрядом и группой Маати сократится только в том случае, если он зайдет дальше за точку безопасности, чем захотят они. В любом случае, решил Ота, у него хорошие шансы на успех. Вся сила принадлежит Маати, время — тоже его союзник. У Маати нет никакой причины торопиться.

Они причалили к набережной маленького города спустя пол-ладони после заката. Маленький гнилой пирс. Стая наполовину диких собак облаяла помощника, пока тот швартовал лодку и ставил широкий арочный мост между палубой и землей. Пригоршня огоньков в темноте; горящие фонари напоминали ночных светлячков.

Пока стражники разгружали ящики и отгоняли камнями собак, Ота свел Ашти Бег на твердую землю, Идаан и Ана держались сзади. Луну и звезды закрывали почти голые ветви деревьев, и Ота чувствовал себя не намного более уверенно, чем Ашти Бег. Но потом появился местный юноша с фонарем, танцевавшим на конце шеста; он провел их к постоялому двору. Они шли медленно, несмотря на холод, словно потеряли все силы после очень тяжелой работы — сидеть весь день на палубе. Ота обнаружил, что идет сбоку от группы, рядом с Данатом. И только когда сын заговорил, Ота сообразил, что его вели, как заблудившуюся овцу.

— Прошу прощения, папа-кя, — тихо сказал Данат. — Мне надо поговорить с тобой.

Ота принял позу разрешения.

— Ты сегодня говорил с Аной, — продолжил Данат. — Я видел, как она взяла твою руку. Это выглядело так, словно… словно она плачет.

— Да, — сказал Ота.

— Что-нибудь обо мне? — спросил Данат. — Я сделал что-то плохое?

Ответом на вопрос стало выражение на лице Оты. Данат оглянулся, на его появился стыд.

— Она избегает меня, — сказал Данат.

— Она слепа, мы плывем от рассвета до заката на лодке, размером меньше моей спальни, — сказал Ота. — Как она может избегать тебя?

— Это началось не сегодня… недели назад. Мне кажется, с того времени, как к нам присоединились Идаан и Ашти Бег. Как только появились женщины, Ане-тя стало уютнее в их обществе. Но есть еще что-то, и…

Данат пробежал рукой по волосам. В тусклом свете фонаря Ота увидел на его лбу единственную морщину, словно нарисованную.

— Даже не знаю, что тебе сказать. В моем присутствии она не сделала ничего, что заставило бы меня заподозрить, что она не любит тебя. Мне кажется, что она стала сильнее, чем тогда, когда пошла с нами.

Данат поднял было руки, собираясь изобразить какую-то формальную позу, но поскользнулся в грязи. Когда он восстановил равновесие, то уже забыл то, что собирался сказать. Ота положил руку на плечо юноши.

Постоялый двор оказался рядом низких зданий, построенных из обожженного кирпича. К конюшне вела узкая, мощеная камнем дорога, рядом с ней горел единственный фонарь, под которым, предположил Ота, спал сторож. Хозяйка стояла снаружи, уперев руки в бедра, на ее платье выделялись полосы муки. Перед ней стоял капитан стражников, сложив руки на груди. Хозяйка поворачивала голову из стороны в сторону, словно кошка, неуверенная, через какое окно бежать. Когда она увидела Оту, идущего к ней, ее лицо побелело, она приняла позу приветствия и подчинения и согнулась почти вдвое.

— Неприятности? — спросил Ота.

— Нет комнат, — ответил капитан. — Она говорит, что все занято.

— А, — сказал Ота, но прежде, чем он мог сказать что-то другое, капитан повернулся к нему. Даже в тусклом свете он увидел в глазах капитана накопленную злость, тот принял позу, которая просила более формальной аудиенции. Ота ответил формальной позой разрешения.

— При всем уважении, высочайший. Во время этой компании я изо всех сил старался уважать ваши желания. Вы захотели окунать голову в речную воду, я не возразил. Вы убежали в лес на половину вечера без стражников и эскорта, я принял и это. Но если вы сейчас предложите поставить палатку во дворе только потому, что кто-то другой приехал раньше, и захотите, чтобы император Хайема провел в ней ночь, я уйду в отставку.

— На самом деле я собирался предложить кое-что другое, — сказал Ота. — Мы может дать нынешним гостям наши палатки и добавить денежную компенсацию за их комнаты. Мне это кажется вежливым.

— О. Да, высочайший, — сказал капитан. В темноте было трудно сказать, но Оте показалось, что мужчина покраснел.

— Есть место в конюшне, — сказала хозяйка с восточным акцентом.

— Ялакет? — спросил Ота и хозяйка мигнула.

— Я там выросла, — сказала она с ноткой страха в голосе. Словно узнать акцент все равно, что проявить сверхъестественную силу.

— Хороший город, — сказал Ота. — Хватит ли там для ваших нынешних гостей, если мы разместим в конюшне моих стражников?

— Мы найдем место, высочайший, — сказала хозяйка.

— Тогда пойдем и обсудим комнаты для нас, — сказал Ота и, обращаясь к капитану, добавил: — Будет более впечатляюще, если я пойду со стражником. Тогда они, скорее всего, не сочтут меня мошенником.

— Я… да, высочайший, — ответил капитан.

Воздух внутри постоялого двора был полон дыма из-за плохой тяги в дымоходе. Из-за этого главный зал оставлял чувство страха и бедности. Столы из темного дерева, утрамбованный земляной пол. Дюжина мужчин и женщин сидели группами, еще несколько в боковой комнате поменьше. Все они уставились на стражников, когда те вошли и приняли формальную позу. Ота шагнул внутрь.

Его остановило движение, легкое, почти не существовавшее, но настолько знакомое, что сбило его с толку. Женщина у решетки очага, сидевшая к нему спиной, повела плечами. Любой другой не обратил бы на это внимания. Ота остановился, пораженный, его сердце забилось так, словно хотело выскочить из ребер. Рядом с ним появилась Идаан и взяла его за руку. Он указал ей на спину.

— Эя? — спросил он.

Женщина у огня повернулась к нему. Лицо было тонким и осунувшимся, она выглядела старше, чем если бы над ней поработало время. Глаза были молочно-серыми, как у Аны.

— Отец, — сказала она.

Годы изменили Оту Мати. В последний раз Маати видел его с черными — или могущими сойти за черные — волосами. Тогда у него были широкие плечи и гладкие брови. Человек, сейчас стоявший перед дымным очагом, был тоньше, кожа на лице обвисла. Его одежда, пусть и перепачканная за время путешествия, была самого лучшего полотна. Сейчас она свисали с него, как с алтаря; в ней он выглядел больше, чем человеком. Или, возможно, Ота Мати всегда был чем-то большим, и одежда только напоминала об этом.

Даната, стоявшего рядом с отцом, было не узнать. Больной кашляющий мальчик, прикованный к кровати, вырос в крепкого молодого человека с умными глазами и сдержанными, как у отца, манерами. Остальных Маати видел сравнительно недавно, они не казались чужими и их изменения не внушали чувство тревоги.

Все они были здесь. Большая Кае, Маленькая Кае и Эя, но, к его неудовольствию, и Идаан Мати, сидевшая на скамье с пиалой вина в руках; ее лицо было бесстрастно, как у трупа. Гальтская девушка сидела в стороне, высоко держа голову; ее слепота и гордость скрывали отвращение и ужас, которые она должна была чувствовать по отношению ко всему, что сделал Маати. Рядом с ней сидела Ашти Бег, еще одна жертва озлобленности Ванджит. После всего того, что произошло, после стольких многих ошибочных решений, видеть ее среди врагов было мучительно больно.

Стражники Оты выгнали всех посторонних. Разговор должен был бы произойти в лучших гостиных высоких дворцов. Вместо этого им придется разговаривать на третьеразрядном постоялом дворе, без церемонии, ритуала и даже хорошо сваренного чая. Маати почувствовал, что дрожит. Он хорошо помнил мальчика Маати, которому приходилось собираться перед каждым разговором с Тахи-кво и ждать, когда лакированная розга рассечет ему кожу.

— Маати Ваупатай, — сказал император.

— Высочайший, — ответил Маати, скрестив руки.

— Мне, кажется, надо спросить, почему я не должен убивать тебя?

Эя дернулась, словно ее ужалила оса. Маати посмотрел на своего старого друга, старого врага, и все примирительные слова, которые он приготовил за последний день, исчезли, как погасшая свеча. В осанке Оты чувствовался гнев, и Маати обнаружил, что также кипит от него.

— Как ты осмелился? — не сказал, а прошипел Маати. — Как ты осмелился? Я думал, придя сюда, что ко мне, по меньшей мере, отнесутся с уважением. По меньшей мере. Вместо этого ты поставил меня как какого-то вора перед судом предместья и хочешь заставить защищать свою жизнь? Отстаивать свое право дышать перед человеком, который убил моего сына?

— Смерть Найита никак не связан с этим, — сказал Ота. — Синдзя Аютани, наоборот, умер из-за тебя. И каждый гальт, который голодал с тех пор, как ты осуществил свою гадкую мелкую месть, умер из-за тебя. И каждый…

— Смерть Найита еще как связана с этим. Твоя тошнотворная любовь к гальтам еще как связана с этим. Твое предательство по отношению к женщинам, которыми ты правишь. Твое совершенное спокойствие, с которым ты вышвырнул меня и заставил жить в канавах за то, в чем виновен больше меня. Ты лицемер и лжец во всем, что делал. Я не должен тебе ничего, Ота-кво. Ничего!

Ота что-то крикнул, но в ушах Маати гремели кровь и дикий гнев. Он увидел, как стражники шагнули вперед, держа мечи наготове, но ему было все равно. Каждая несправедливость, каждая мелочь, каждая капля сдерживаемого до сих пор гнева выливались из него, и хуже всего было то, что Ота — самоуверенный, могущественный и высокомерный — так громко орал в ответ, что не слышал ни слова из того, что сказал Маати.

Он не мог сказать, как долго это продолжалось, когда он услышал третий голос, вмешавшийся в перепалку.

— Я сказала перестаньте! — опять крикнул голос с гальтским акцентом. — Перестаньте! Оба!

Маати с презрительной усмешкой повернулся к девушке, но ему с трудом удалось отдышаться. Ота уже молчал, его императорское лицо было ярко-красным. Маати захотелось сделать неприличный жест, но он одернул себя. Девица стояла между ними, вытянув руки. Рядом с ней появился Данат. Если уж на то пошло, она кипела от гнева не меньше их, но была способна связно говорить.

— Боги, — сказала она. — Неужели это действительно то, чем мы занимаемся? Пусть мне кто-нибудь объяснит, почему, когда мир стоит на коленях, два старика пережевывают ссоры их детства?

— Речь идет о чем-то намного большем, чем детские ссоры, — резко, хотя и не очень-то уверенно ответил Ота.

— Слушая ваше представление, я бы об этом никогда не догадалась, — сказала Идаан. — У Аны-тя больше здравого смысла, чем у тебя, брат. Послушай ее.

Ота уже настолько успокоился, что выглядел просто раздраженным. Маати прижал кулак к груди, но сердце уже замедлилось и билось, как обычно. Ничего не произошло. Он в полном порядке. Ота, стоявший напротив, принял позу, предлагавшую короткий перерыв в переговорах — челюсть сжата, осанка государственного мужа. Маати ответил позой, которая принимала предложение. Он хотел бы сесть рядом с Эей и поговорить о том, что делать дальше и как поступать. Но это было бы открытой провокацией, так что Маати отступил к двери, ведущей на холодный, черный двор и чистый ночной воздух, и вышел наружу.

Все это было ошибкой. Ота слишком горд и занят собой, чтобы помочь им. И охвачен гневом, потому что мир не следует его единственному святому и священному план. Они должны были отправиться в Утани и найти какого-нибудь утхайемца, который поддержал бы их. Или отправиться за Ванджит самостоятельно.

Они должны были сделать все, что угодно, но только не это.

Сзади послышались голоса. Даната, Оты и Эи. Напряженные голоса, но не вопли. Маати засунул ладони в противоположные рукава и смотрел, как дыхание выходит из него, словно пар из супницы. Он спросил себя, где сейчас Ванджит и как она ухитряется не замерзнуть. В его сознании она разделилась на двух разных людей: девушку, которая пришла к нему в полном отчаянии и обрела новую надежду, и полусумасшедшего поэта, которого он выпустил в мир. Ему хотелось убить ее и позаботиться о ней. Эти два импульса не могли существовать одновременно, но существовали. Он молился, чтобы она умерла, и надеялся, что она сумеет выжить.

Когда он думал об этом и о встрече с Отой, голова гудела как улей,

— Мы пришли к заключению, — сказала Идаан за ним. Он повернулся. Она стояла в дверном проеме, загораживая свет. Живот зачесался в том месте, куда ее убийца воткнул нож много лет назад.

— Я должен быть благодарен? — спросил Маати. Идаан не обратила внимание на укол.

— Поскольку ты и Ота не можете общаться нормально — и ясно как день, что вы не можете, — мы пошли другим путем. Эя говорит с Данатом. Они послали меня поговорить с тобой.

— А, потому, что мы такие великолепные друзья?

— Потому что наши отношения проще, — сказала Идаан стальным голосом. — Расскажи мне, что произошло.

Маати облокотился на грубую стену и покачал головой. Он был слишком возбужден и сейчас, успокоившись, едва не плакал. Но ни при каких обстоятельствах он не заплачет перед Идаан. Идаан, которая пыталась убить Оту и сейчас стала его попутчицей. Что еще надо знать, чтобы понять, как низко упал Ота?

— Маати, — еще жестче сказала Идаан. — Сейчас.

Он начал с того времени, когда покинул школу. Рассказал о мнении Эи по поводу его здоровья, о все увеличивающейся нестабильности Ванджит. Рассказ приобрел ритм, слова сами выскакивали в нужном порядке, словно он уже все это рассказывал. Идаан не говорила, но слушала так напряженно, что вытаскивала из него детали почти против его воли.

Словно он рассказывал себе о том, что произошло, исповедуясь пустой ночи и всем людям в мире через посредника, Идаан Мати.

Наконец он кончил, рассказав о том, как Ванджит обнаружила яд и сбежала, и он решил найти помощь. Где-то посреди рассказа он опустился на землю и уселся, вытянув ноги перед собой; за это время брусчатка вытянула тепло из его тела. Идаан присела перед ним на корточки. Ему показалось, что поза, в которой она слушала, стала мягче, словно тишина могла отличаться, как речь.

— Я поняла, — сказала она. — Хорошо. Кто бы мог подумать, что это сделает мир еще хуже?

— Ты привела его к нам, — сказал Маати.

— Я сделала для этого все, — согласилась Идаан. — Многие годы я не занималась работой такого рода. Мне не хватает практики, но я сделала все, что могла.

— Все, чтобы восстановить милость императора, — сказал Маати. — Я бы никогда не догадался, что ты станешь его собачкой.

— На самом деле я начала это, чтобы защитить Семая, — сказала Идаан, словно не заметив оскорбления. — Ты расшевелил грязь, и я испугалась за него. Я хотела, чтобы Ота узнал, что Семай никак не связан с этим делом. А потом, когда я оказалась при дворе… ну, я решила загладить вину перед Данатом.

— Мальчиком?

— Нет. Перед тем, по имени которого назвали мальчика, — сказала Идаан и тяжело вздохнула. — Но давай вернемся к нашим делам, а? Я понимаю, как трудно и странно любить того, кто тебя ненавидит. Это было со мной. И если ты еще раз назовешь меня собачкой, клянусь всеми богами, которые были и будут, я поломаю тебе все пальцы. Понял?

— Я не хотел, чтобы произошло что-то вроде того, что произошло, — сбивчиво сказал Маати. — Я хотел исцелить мир, а не… не это.

— И планы пошли наперекосяк, — сказала Идаан. — Да, такова их природа. Я иду внутрь. Присоединяйся к нам, когда будешь готов. А пока я приготовлю тебе что-нибудь теплое, попить.

Маати сидел один, постепенно замерзая. Постоялый двор за его спиной потрескивал, словно из него выходило накопленное за день тепло. Сова низко заухала, обращаясь к миру, темнота вокруг него, казалось, уменьшилась. Он различал брусчатку, силуэт конюшни и высокие ветки, тянувшиеся к звездам, как тонкие пальцы. Маати оперся головой о стену и дал глазам закрыться.

Дрожь прекратилась. Гнев стал менее острым, его место постепенно занимала печаль. Изнутри доносился спокойный голос Эи, твердый, как камень. Он должен быть с ней. Он должен быть на одной стороне с ней. Она не должна противостоять им в одиночку. Закряхтев, он встал и ввалился внутрь, колени болели.

Ота сидел на низком деревянном стуле, задумчиво прижав пальцы к губам. Он взглянул на Маати, вошедшего в комнату, но никак не показал, что узнал его. Эя говорила, указывая в пространство между Отой и Данатом. Ее голос был ни злобным, ни извиняющимся, и Маати в очередной раз вспомнил, почему восхищается ею.

— Да, — сказала она, — андат переиграл нас. Начиная с Ашти Бег и кончая мной, мы хотели считать его младенцем. Мы все знали, что это не так. Мы все достаточно хорошо понимали, что он — часть сознания Ванджит, облекшаяся плотью, но…

Она подняла руки, ладонью наружу. Не формальная поза, но достаточно красноречивый жест.

— Тогда что же он хочет? — спросил Данат. — Если бы он на самом деле хотел, чтобы Ванджит убили, почему не помог вам? Это дало бы ему все, что он хотел.

— Значит он хочет чего-то большего, чем свобода, — сказала через плечо Идаан, втискивая пиалу с теплым напитком в руку Маати. — Прецедент был. Бессемянный хотел свободы, но не только: он хотел, чтобы его поэт страдал. Ясность-Зрения может хотеть для Ванджит что-нибудь еще, помимо смерти.

— Например? — спросила Большая Кае.

— Наказание, — предположила Эя. — Или изоляции. Или…

— Ощущение семьи, — сказала Ашти Бег странно задумчивым голосом.

— Если мы думаем о нем как о ребенке, у которого больше одной программы действий, быть может он стремиться создать мир, в котором будут только мать и он. Чуждые нам всем.

— Но он в любом случае хочет свободы, — сказал Маати. При звуке его голоса Маленькая Кае подвигалась на своей скамье, давая ему место. Он подошел к ней и сел. — Что бы он не хотел еще, этого он точно хочет.

Из очага вырвался клуб дыма. Маати отпил то, что дала ему Идаан — ром с медом и яблоками. Напиток согрел горло и заставил грудь пылать.

— А мы действительно должны беспокоиться об этом? — спросила гальтская девушка, Ана. — Я не имею в виду атаку, но, похоже, мы все согласились, что эта Ванджит не в себе. Что мы получим, пытаясь угадать точную форму ее безумия?

— Быть может представление о том, куда она направилась, — предложила Маленькая Кае. — И что может сделать дальше?

— Ана права, — сказал Данат. — Мы можем бросать кости до бесконечности, но кое-что мы знаем точно. Она ушла прошлой ночью в месте, до которого отсюда полдня плавания на юг. Если она хочет идти вверх по реке, ей нужно нанять лодку. Если вниз — нанять лодку или построить плот и плыть по течению. Но она может и пойти на восток через глухомань. Что о предместьях? Сможет ли она найти убежище в предместье?

Группа какое-то время молчала, потом Данат сказал:

— Я приведу трактирщицу. Она может что-то знать о местной географии.

У Маати возникло странное чувство семьи. Пригоршня людей сидела вместе, обсуждая вслух неразрешимую задачу. Такое же было и в школе, когда они сидели в классе с меловыми отметками на стенах. Все выдвигали предположения, интерпретации и вопросы, открытые для всех, кто мог ответить. Совершенно неожиданно он успокоился, ему стало уютно.

И единственным, кто не сказал ни слова, оказался Ота.

Разговор тянулся всю ночь. Чем больше они хотели поймать Ванджит, тем больше казалось, что она в состоянии убежать. Тем больше казалось, что она замерзнет в глуши. Гальтская девушка и Маленькая Кае долго спорили, надо ли убить Ванджит или стоит попытаться ее спасти; Маленькая Кае стояла за быструю смерть, Ана хотела дать Ванджит шанс, если она исправит то, что сделала гальтам. Данат сосчитал дни до Утани, добавил время возвращения назад и прикинул размер поисковой партии.

— Есть еще одна возможность, — сказала Эя, ее жемчужно-серые глаза глядели в никуда. — У меня готово пленение. Ранящий. Если я проведу его успешно, мы получим еще один способ исцелить ущерб, причиненный гальтам.

Ана повернулась на голос Эи, на ее лице появилась дикая надежда. Маати было почти жаль разрушать ее надежду.

— Нет, — сказал он. — Это не сработает. Даже если ты помнишь пленение достаточно хорошо и в состоянии совершить ее слепой, мы еще не просмотрели последнюю версию. И Ванджит сломала все таблички.

— Но если гальты опять получат глаза… — сказал Данат.

— Ванджит опять заберет их, — сказал Маати. — Ясность-Зрения и Ранящий будут тянуть на себя — пока Эя будет пытаться лечить, Ванджит будет пытаться ослеплять, — и только одни боги знают, что произойдет в результате. И это не говоря о том, что Эя может умереть, пытаясь провести пленение.

— Ты этого не знаешь, — сказала Идаан.

— Я не хочу идти на риск, — ответил Маати.

Ота слушал с нахмуренным лбом, его взгляд переходил то на них, то на огонь. И только утром Маати и остальные узнали, о чем думал император.

Свет утра преобразил постоялый двор. Когда все ставни открыли, скамьи, столы и запачканные золой стены стали казаться не такими гнетущими. Очаг еще дымился, но ветер уже бродил по комнатам, делая воздух свежим и ясным, хотя и холодным. Хозяйка приготовила на завтрак гусиные яйца и пропеченную свинину и сварила чай, крепкий, но не горький.

Сейчас в главном зале сидели не все. Ашти Бег и обе Кае, не спавшие несколько ночей подряд, провалились в беспокойный сон в своих кроватях. Маати тоже дремал под звук голосов, звучавших в ушах. Никто не говорил чересчур громко. Данат и Ота сидели за тем же столом, выглядя как изображенная художником метафора — молодость и старость. Эя и Идаан сидели за одним столом, и Маати не знал, куда исчезла гальтская девушка.

— Она не ослепила Маати. Почему? — спросил Ота, указывая на Маати, словно тот был экземпляром на выставке, а не живым человеком. — Почему она пощадила его, но не остальных?

— Ну, предельно ясно, почему Эю, — сказал Данат, отрываясь от куска свинины. — Ванджит не хотела, чтобы другой поэт пленил андата. Пока Ванджит — единственная, она… ну, единственная.

— И обоих Кае, — сказала Эя, — чтобы они не могли последовать за ней.

— Да, — сказала Идаан, — но вопрос не в этом. Почему не Маати?

— Потому что, — начал Маати и замолчал. Потому что она беспокоилась о нем? Потому что не боялась его? Все, что он мог придумать, звучало неправдоподобно.

— Мне кажется, она хотела, чтобы ее нашли, — сказал Ота. — И нашел именно Маати.

Идаан одобрительно крякнула. Эя нахмурилась, но потом медленно кивнула.

— Почему она может этого хотеть? — спросил Маати.

— Потому что твое внимание — признак статуса, — ответила Эя. — Ты — учитель. Дай-кво. Тот, кому ты больше уделяешь времени, — твой любимчик, остальные — нет. И она хочет доказать себе, что может забрать тебя от меня.

— Идиотизм, — сказал Маати.

— Нет, — странно мягким голосом сказала Идаан. — Обычная детская ревность.

— Примерно это и происходит, когда ты выращиваешь дочку, — согласился Ота. — Эя поступала так же, когда ей было двенадцать зим. Но, если я прав, это изменяет все. Я не хотел говорить это перед Аной-тя, но если твой поэт действительно залегла на дно, я не верю, что мы найдем ее раньше весны. Она может найти новых союзников, или, используя андата, угрожать людям и получать от них все, что захочет. В самом лучшем случае мы сможем найти ее к Ночи свечей.

— Только в том случае, если она захочет, чтобы ее нашли, — сказал Данат.

— Значит надо угадать, где она ждет, — сказал Ота. — Нет сомнений, что она ждет там, где Маати будет искать ее.

— Не знаю, — сказал Маати. — Школа, может быть. Она может вернуться туда.

— Или лагерь, в котором мы ее потеряли, — предположила Эя.

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Решение было принято, и Маати мог точно сказать, что все это знали. Утани подождет. Они будут охотиться за Ванджит.

— Лагерь ближе всего, — сказал Данат.

— Ты можешь послать одного из стражников на север с письмом, — сказала Эя. — Даже если у нас не получится, это не означает, что, пока мы пытаемся, нельзя организовать настоящую облаву.

— Я пошла собирать остальных, — сказала Идаан, вставая из-за стола. — Нет смысла тратить дневное время. Данат-тя, не скажешь ли нашему вооруженному эскорту, что мы уезжаем.

Данат жадно допил остаток чая, принял позу подчинения указанию тети, и встал. Спустя несколько мгновений в комнате остались только Ота, Эя и Маати. Ота откусил от яйца и уставился в никуда.

— Ота-кво, — сказал Маати.

Император оглянулся, его бровь поднялась, с вопросом и вызовом. Маати почувствовал, как грудь сжало, словно колючей проволокой. Остаток завтрака он молчал.

К неудовольствию Маати, Ашти Бег, Большая Кае и Маленькая Кае предпочли остаться. Это было логично, и хозяйка была более чем счастлива получить серебро Оты в обмен на обещание позаботиться о них. Тем не менее Маати хотел бы, чтобы они поехали с ним.

Лодка императора оказалась даже меньше той, которую нанял сам Маати. Одного из стражников послали на север с письмами, которые поспешно написал Ота, другого — на юг. Половина остальных осталась искать вторую лодку, купить припасы и последовать за ними. И, тем не менее, когда маленькое суденышко отплыло от берега, на нем было тесновато.

Ота стоял на носу, Данат — рядом с ним. Идаан взяла на себя обязанность присматривать за ослепленными Эей и Аной. Маати в одиночестве сидел на корме. Небо подернулось туманной дымкой, речной воздух пах гниющими листьями и осенью. Печь ревела, колесо шлепало по воде. Высоко над ними два гусиных клина направлялись на юг, расстояние сделало их наглые и неприятные крики прекрасными.

Его гнев прошел, и Маати скучал по нему. Все его фантазии о том, как Ота Мати будет извиняться, как Ота Мати будет унижаться перед ним, растаяли, как сахар в воде, когда он встал с императором лицом к лицу. Маати чувствовал себя маленьким и одиноким; возможно, так оно и было. Он потерял всех, за исключением, возможно, Эи. Ирит ушла, и самое мудрое для всех них — поступить так же. Он не мог себе представить, что Большая Кае и Маленькая Кае когда-нибудь вернутся к нему. Ашти Бег однажды уходила, и сейчас ушла опять. И Ванджит. Вся его маленькая семья исчезла.

Его семья. Голос Ашти Бег вернулся к нему. Ванджит, Ясность-Зрения и необходимость в семье.

— О, — сказал он чуть ли не раньше, чем понял, что имел в виду. И добавил: — О.

Маати, шатаясь, пошел на нос, хватаясь за ящики кончиками пальцев, чтобы не упасть. Ота и Данат повернулись, услышав его, но не сказали ничего. Маати, тяжело дышащий и странно ликующий, подошел к ним. Похоже, его улыбка удивила их.

— Я знаю, куда она пошла, — сказал он.

Удун был речным городом. Городом птиц.

Ота помнил, как первый раз приехал в него с рекомендательным письмом в рукаве от человека, которого недолго знал несколько лет назад. После стольких лет жизни в восточных землях он словно попал в сказку. Город пронизывали каналы, на больших каменных набережных было не меньше народу, чем на улицах. Большие горбатые мосты, на каждой стороне которых были вырезаны ступеньки, поднимались в небо, давая возможность проплыть под ними самой высокой лодке. Ветки деревьев, росших на берегах, сгибались под тяжестью ярко окрашенных крыльев, клювов и тысячи видов песен. Уличные тележки продавали еду и питье, как и везде, но к каждому бумажному стаканчику с рыбой с лимоном, к каждой тарелке с рисом и сосисками, прилагался пакетик из цветастой материи.

Открой пакетик, и посыпятся зерна, а через удар сердца появятся птицы. Только богини судьбы знают, какие птицы прилетят к тебе. Зяблики для любви, воробьи — для боли и так далее, и так далее. Здоровье, рождение, смерть, любовь, секс и тайна — все они изложены перьями и голодом для тех, кто достаточно умен, чтобы понять, или достаточно доверчив, чтобы поверить.

Дворцы хая Удуна раскинулись над самой рекой, барки исчезали в казавшемся бесконечным черном тоннеле и потом выныривали на свет. Нищие пели песни с плотов, их ящики для подаяний плавали рядом. Печи огнедержцев испещряли поверхность воды зеленым и ярко-красным; такого Ота не видел нигде. А постоялым двором с маленьким садом владела женщина с лисьим лицом и белыми прядями в черных волосах.

Здесь он начал заниматься благородным ремеслом, стал посыльным и ездил по миру, привозя обратно письма для Дома Сиянти; здесь он спал на постоялом дворе Киян. Тогда он знал все города и многие предместья, но Удун всегда оставался чем-то драгоценным.

А потом пришли гальты. Уже потом рассказывали, что река целый год вымывала из руин трупный запах. Тысячи мужчин, женщин и детей умерли в самой кровавой бойне из всех, произошедших в ходе войны. Богатые и бедные, утхайемцы и рабочие — гальты не щадили никого. Выжившие бросили город, превратившийся в могилу, оставив его птицам. Удун умер, и среди бесчисленных жертв были родители поэта Ванджит, ее родственники и какая-то часть души.

Так что, утверждал Маати, сейчас она должна вернуться именно туда.

— Правдоподобно, — сказала Эя. — Ванджит всегда считала себя жертвой. Это помогало ей играть свою роль.

— Как далеко отсюда? — спросил Данат.

Ота, который и так был был наполовину в прошлом, стал вычислять. До Утани шесть дней плавания на паровой лодке. Удун где-то в неделе езды — или десяти днях ходьбы — от Утани на юг…

— Она может оказаться там через три дня, — сказал Ота, — если знает, куда направляется. Здесь более чем достаточно ручейков и мелких речек, впадающих в Киин. Так что вода — не проблема.

— Если мы отправимся сейчас, мы можем оказаться там раньше ее, — сказала Идаан, глядя на реку.

— Мне кажется, что лучшая ставка — лагерь, — сказал Данат. — Там она разделилась с другими. Они оставили палатки, как-никак убежище. И не надо никуда идти.

Маати начал было возражать, но Ота поднял руку.

— Это на реке, — сказал он. — Мы остановимся и посмотрим. Если она была в лагере, мы сможем это сказать. Если нет, мы потеряем только полдня.

Маати выпрямился так, словно решение его оскорбило, повернулся и пошел на корму лодки. Время не пощадило его. Толстый слой жира стиснул грудь и живот. Кожа была серой там, где не раскраснелась. Длинные волосы Маати выцвели, стали нездорово-желтыми, а движения — затрудненными, словно он каждое утро просыпался усталым. А его разум…

Ота опять повернулся к воде и деревьям, к легкому ветерку. День медленно тянулся и белое туманное небо потемнело, воздух наполнился запахом дождя. Остальные — Идаан, Данат, Эя, Ана — неслышно разговаривали в сторонке, словно боялись, что их слова могут заставить его сделать что-то жестокое. Ота вдохнул и выдохнул, медленно и глубоко, и еще раз, и еще, пока отвращение и жалость не растаяли.

Маати потерял право на справедливый гнев после того, как его ученица убила гальтов, а любые чувства между Отой и бывшим другом утонули в океане за Чабури-Тан. Если Маати считал, что остановка в лагере — плохая мысль, он мог делать свое дело или подавиться им. Оте было наплевать.

Они потеряли больше полдня. Маати дважды приводил их не к тому месту, и слепая Эя не могла его поправить. Когда же они, наконец, нашли брошенный лагерь, пошел легкий моросящий дождь, свет дня начал меркнуть. Маати медленно и осторожно вывел их на маленькую поляну. Ота и два стражника шли сразу за ним. Эя настояла, чтобы ее тоже привели, и еще медленней шла за ними, с помощью Идаан.

— Ну, — сказал Ота, стоя посреди остатков лагеря, — мы может точно сказать, что она здесь была.

Лагерь был уничтожен. Порванное в клочья толстое полотно палаток валялось на земле. Камни и пепел из костровой ямы были разбросаны вокруг нее. Два пустых мешка лежали в грязи. Один из стражников нагнулся и указал на полоску черной грязи. След ступни, не длиннее большого пальца Оты. Идаан тяжело и шумно шагнула к разрушенной костровой яме. Маати сел на полоску раздавленной травы, подол его платья протащился по грязи, лицо превратилось в маску отчаяния.

— Обратно в лодку, — сказал Ота. — Не вижу смысла останавливаться здесь.

— Мы все еще можем перехватить ее в Удуне, — сказала Идаан, поднимая из грязи осколки того, что было серыми восковыми дощечками Эи с текстом пленения. — Он провела здесь достаточно много времени. Не так-то просто изрезать такое толстое полотно.

— Только одно может быть хуже сумасшедшего поэта — сумасшедший поэт с ножом, — пробормотал один из стражников, но Ота уже шел к реке.

Лодочник и его помощник вставили шесты в толстые железные кольца по бортам лодки и натянули брезентовый полог, благодаря которому палуба оставалась почти сухой. Опустилась темнота, дождь стал сильнее, капли барабанили по пологу, как кончили пальцев по дереву. Печь имела более, чем достаточно угля. Из-за широких распахнутых створок печи лился красно-оранжевый свет, запах жарящихся на вертелах голубей делал ночь теплее, чем она была.

Маати вернулся последним и провел весь вечер на краю освещенного пространства. Ота видел, как Эя однажды подошла к нему, они обменялись несколькими тихими фразами, и она повернулась к группе на носу, в которой ели, пили и разговаривали. Если бы Идаан не встала и не помогла бы ей вернуться обратно, он бы сделал это сам. Помощник лодочника протянул ей оловянную миску с голубиным мясом — серым, дымящимся и блестящим от жира. Ота подвинулся и сел рядом с ней.

— Отец, — сказала Эя.

— Как ты узнала, что это я?

— Я слепая, но не тупая, — едко заметила Эя. Она нащупала в миске ломтик мяса и сунула его в рот. Она выглядела усталой и истощенной. Он все еще видел девочку, которой она была, спрятавшуюся за временем и возрастом. Ему захотелось взвихрить ей волосы так, как он делал, когда она была ребенком, опять стать ее отцом.

— Насколько я понимаю, ты таким образом показываешь, насколько твой план лучше моего, — сказала она.

— Нет, совершенно не собирался, — ответил Ота.

Эя повернулась к нему, подвигавшись так, словно какая-то злая реплика застряла у ней в горле из-за отсутствия возражения. Наконец он успокоился и мог поддерживать разговор между ними настолько, насколько разрешало тесное соседство.

— Мы оба делали все, что в наших силах, — сказал Ота. — Все, что могли.

Он обнял ее одной рукой. Она укусила губу, и ее тело сотрясли рыдания, похожие на крошечные землетрясения. Ее пальцы нашли его и сжали так же сильно, как пациента, лежащего под скальпелем целителя. Он не пожаловался.

— Сколько людей я убила, папа-кя? Сколько людей я убила этим?

— Шшш, — сказал Ота. — Не имеет значение. Ничто из того, что мы сделали, не имеет значения. Важно только то, что мы сделаем дальше.

— Цена слишком высока, — сказала Эя. — Мне очень жаль. Ты скажешь им, что мне очень жаль?

— Если захочешь.

Ота нежно покачал ее, и она разрешила ему это сделать. Остальные знали, о чем он говорит с Эей, если не точно, то, по меньшей мере, приблизительно. Ота видел озабоченность Даната и холодный оценивающий взгляд Идаан. Он видел и то, что стражники повернулись к нему спинами, из уважения, и Маати, на носу, тоже повернулся спиной, но по другой причине. Ота почувствовал, как в груди опять вспыхнул гнев, язычок пламени поднялся из старых углей. Все это дело рук Маати. Ничто из этого не произошло бы, если бы Маати не был настолько сильно согнут виной — или обманут оптимизмом, — что закрыл глаза на опасность.

Или если бы Ота нашел его и остановил, когда пришло первое письмо. Или если бы Эя не поддержала подпольную школу Маати. Или если бы Ванджит не сошла с ума, Баласар отказался бы от своих амбиций, а весь мир был бы сделан с начала. Ота закрыл глаза, дав темноте сотворить достаточно большое пространство для женщины в его руках и своего сложного сердца.

Эя что-то прошептала, он не разобрал, что именно. Он вопросительно хмыкнул, она закашлялась, и только потом повторила:

— В школе не было никого, с кем я бы могла поговорить. Я так устала все время быть сильной.

— Я знаю, — сказал он. — О, любимая. Я знаю.

Этой ночью Ота крепко спал, убаюканный истощением, негромкими, знакомыми голосами и шепотом реки. Он спал так, словно был болен и жар только что спал. Словно был слаб, но сила уже начала возвращаться. Завладевшие им сны растаяли, как только он ощутил свет и движение — менее материальные, чем паутина, менее устойчивые, чем туман.

Воздух казался чище. Ранний утренний туман сгорел под белыми солнечными лучами. Они съели вареную пшеницу, мед и сухие яблоки, выпили черный чай. Помощник лодочника крикнул, лодочник ответил, и они опять выплыли на Киин. Обиженный Маати держался так далеко, как только мог от Оты, но постоянно бросал взгляды на Эю. Ревнует, предположил Ота, видя разговор отца с дочерью и не будучи уверен в ее преданности. Эя, со своей стороны, разговаривала только с братом, тетей и Аной Дасин, сидела с ними, ела с ними и, сжав челюсти, поддерживала беседу с решимостью лошади, везущей наверх тяжелый груз.

Они плыли на север, и характер реки менялся. На юге она была широкой, медленной и ленивой, но, приближаясь к Удуну, сузилась больше, чем на сто ярдов, и побежала намного быстрее. Печь по-прежнему ревела, котел подпрыгивал и жаловался. Гребное колесо выплевывало речную воду, поливая палубу почти до носа. Ота мог бы заволноваться, если бы лодочник и его помощник не казались такими довольными собой. Тем не менее, когда котел зазвенел после особенного громкого удара, Ота посмотрел на него с подозрением. Он уже видел, как котлы взрывались по швам.

Медленно текли миля за милей, но все равно быстрее, чем могла идти поэт. Любое движение на берегу мгновенно приковывало внимание Оты. Птица, олень или игра света. Он спрашивал себя, что они будут делать, если она появится, с андатом в руках, и всех ослепит. Больше всего он боялся за безопасность Даната, Эи и Аны, хотя и знал, что опасность грозит ему так же, как и им, и они лучше разбираются в ситуации.

Плюющее водой колесо медленно отогнало их на нос. Ближе к полудню капитан стражников принес оловянные миски с изюмом, хлебом и сыром. Все сели вместе и даже Маати ловил обрывки их разговора. Ана и Эя сидели бок о бок на длинной низкой скамье; Данат, скрестив ноги, сел прямо на палубе. Ота и Идаан заняли стулья, сделанные из кожи и полотна — они трещали, когда на них садились, и сопротивлялись любым попыткам встать. Сыр был ароматным, хлеб только слегка зачерствел; совет обсуждал войну.

— Я не знаю, что делать с ней, даже если мы ее найдем, — сказала Идаан, отвечая на опасения, высказанные Отой. — Можно ли ее заставить образумиться?

— Месяц назад, я бы сказала, что можно, — ответила Эя. — Не просто, но можно. И мне уже наполовину жаль, что мы не убили ее во сне, когда были в школе.

— Только наполовину? — спросил Данат.

— Гальт, — сказала Эя. — Сейчас она одна в состоянии вернуть все назад. Но для нее проще умереть, чем это сделать.

Данат выглядел огорченным, и, словно чувствуя это, Идаан положила ему руку на плечо. Эя сжала руку Аны, потом медленно согнула ее в запястье, словно что-то проверяя.

— Она одна. Ей больно, она расстроена. Я не говорю, что все это может помочь нам, — сказал Маати, — но это что-то. — Ота подумал, что Маати говорит обидчиво, но никто из остальных, кажется, этого не услышал.

Голос Эи прорезал разговор, как нож. Ота вскочил на ноги раньше, чем понял смысл слов.

— Сколько? — спросила Эя.

Ее руки обняли запястье Аны, пальцы словно измеряли пульс. Лицо Эи было бледным.

— А, — сказала Идаан. — Хорошо. Моя ошибка — посадить вас обеих рядом.

— Скажи мне, — настойчиво сказала Эя. — Сколько?

— Третий, возможно, — тихо ответила Ана.

— Мы не говорили об этом мужчинам, — сказала Идаан. — Насколько я понимаю, первые не всегда проходят хорошо.

Оте понадобилось меньше, чем один вдох, чтобы понять.

— О, — сказал он, и сотня крошечных признаков сошлись вместе. Плач Аны в школе; то, что она избегает Даната; то, как она держится по утрам и ест вместе с Идаан.

— Что? — спросил сбитый с толку Данат.

— Я беременна, — сказала Ана спокойным голосом, просто констатируя факт, но ее щеки были красными, как спелые яблок. Вся лодка, казалось, вздохнула одновременно.

— И как долго это продолжается? — спросил Ота, глядя на ошарашенного Даната, сидевшего у его ног. Сын мигнул, не понимая. Словно Ота спросил его на незнакомом языке.

— Ты шутишь, — сказала Идаан. — У тебя есть мальчик, которому только что исполнилось двадцать зим, и девушка, на два года моложе, эскорт из профессиональных стражников для сопровождения и паровая повозка с личной комнатой, встроенной в ее зад. И чего другого ты мог ожидать?

— Но… — начал Ота, и потом обнаружил, что не уверен, что собирался сказать. Она слепая; они не замужем; Фаррер Дасин скажет, что это ошибка Оты, что надо было получше приглядывать за ними. Каждая мысль казалась смешнее, чем предыдущая.

— Я буду отцом, — сказал Данат, словно проверяя каждое слово. Он повернулся, взглянул на Оту и начал улыбаться. — А ты будешь дедом.

Эя открыто плакала, обнимая Ану. Шум голосов и возгласы с кормы дали понять, что после возвращения ко двору об этом узнает весь Хайем. Ота опять сел на стул, затрещавший под его весом. Идаан приняла позу вопроса с нюансами — сожалением об его идиотизме и поздравлениями. Ота начал улыбаться и обнаружил, что не в силах остановиться.

Он так давно не испытывал радость, что почти забыл, что это такое.

Остаток дня прошел в полупьяных разговорах. Оту заставили пересказать детали рождения Даната и Эи. По мере того, как проходило первоначальное потрясения, Данат становился все более и более довольным собой и миром. Ана Дасин улыбалась, ее ничего не видящие серые глаза выдавали радость и удовлетворение, которые казались тем более интимными, поскольку она не могла видеть их отражение на лицах вокруг нее.

Истории изливались одна за другой, словно дожидались возможности быть рассказанными. Впечатляющая история Идаан, которая не смогла позаботиться о более юной сводной сестре, потому что ей самой было не больше четырнадцати зим. В восточных землях Ота работал помощником акушерки, и он рассказал о неловком инциденте с ребенком, цвет лица которого пел о звездах Обара, но родившимся у мамы-островитянки и папы-островитянина. Эя вспомнила все, что знала о том, как сохранить ребенка в матке, пока он не будет готов родиться. В какое-то мгновение стражники начали легкомысленную песню и, не обращая внимания на протесты Даната, подняли его на плечи; палуба слегка качалась под ними. Само солнце, казалось, светило для них, и река смеялась.

Один Маати, казалось, не пришел в себя после первоначального шока. Он улыбался, хихикал и кивал в подходящие мгновения, но глаза словно читали написанные в воздухе буквы. Он выглядел скорее потерянным, а не обрадованным или печальным. Ота видел, как губы Маати двигаются, словно он говорил с собой, словно пытался объяснить телу то, что знало только сознание. Когда поэт встал на ноги, подошел к Ане и взял ее за руку, осанка выдавала его смешанные чувства или только страх, что его добрым намерениям могут быть не рады. Ана приняла формальное и слегка напыщенное благословение, после чего Эя взяла Маати за руку и заставила сесть рядом с собой.

Сплетенные вместе гнев, недоверие и печаль Оты нельзя было преодолеть за одно мгновение. Кровь и ужас мира поднялись, ненадолго, и достойное будущее на мгновение выглянуло через разлом.

Праздник закончился намного позже, когда солнце беззаботно опустилось в верхушки деревьев западного берега и на воду легли мрачные тени. Лодка прошла мимо кирпичной башни, стоявшей на берегу реки, плющ почти полностью оплел шрамы, оставленные огнем на дереве и на пустых окнах, лишенных ставней. Ота глядел на здание со странным чувством, что смотрит в прошлое. Река изогнулась и появился большой каменный мост, дыры в его перилах походили на вырванные зубы. Птицы, блестящие, как огонь, пели и порхали, несмотря на осенний холод. Их песни наполняли воздух, знакомые трели приветствовали Оту, словно вой призрака.

Руины речного города. Труп города птиц.

Они приплыли в мертвый Удун.

Маати шел по заросшим улицам, Идаан молча шла рядом. Охотничий лук, свисавший с ее плеча, предназначался, скорее, для защиты от одичавших собак, чем для убийства Ванджит, хотя Маати знал, что рука Идаан не дрогнет. Слева от них тянулся вонючий неиспользуемый канал со стоячей водой и гниющими водорослями. Справа стояли стены, разрушенные или наклонившиеся, крыши домов провисли или упали. Каждые двадцать шагов они видели новое проявление того, как война и время могут разрушить лучшее, чего достигло человечество. И над руинами поднимались, как горы над городом, разрушенные дворцы хая Удуна, серевшие в мокром воздухе. Башни и террасы из глазурованного кирпича казались легкими и нежными, как видения.

Он потерял и Эю.

Пока они плыли вверх по реке, он смотрел, как она вернулась к Оте, смотрел, как опять стала его дочкой, как раньше, до того, как выбрала роль изгнанницы. Она потеряла веру в мечту Маати, и он понимал, почему. Он наслаждалась положением гальтской девушки, словно это не было тем, чего они боялись и против чего сражались.

Маати хотел восстановить прошлое. Он хотел сделать мир целым, таким, каким тот был в его детстве, не упустив ни одну характерную черту. И она тоже этого хотела. Они все этого хотели. Но с каждым изменением, которое было невозможно восстановить, прошлое отступало. С каждой новой трагедией, которую Маати обрушивал на мир, с каждым другом, которого он терял, с каждым поражением, которое влекло за собой следующее и следующее, тусклый свет в конце тоннеля все уменьшался и уменьшался. С возвращением Эи к делу ее отца, терять стало нечего. Он ощущал собственное отчаяние почти как покой.

— Налево или направо? — спросила Идаан.

Маати моргнул. Дорога перед ними разделялась, он даже не заметил. Он был не слишком хорошим следопытом.

— Налево, — сказал он, пожав плечами.

— А мост над каналом выдержит?

— Тогда направо, — сказал Маати и повернул туда прежде, чем женщина успела что-то возразить.

Война кончилась полтора десятка лет назад. Но, казалось, всего несколько дней назад он работал библиотекарем в Мати. Но тогда не было деревьев с белой корой, которые разделили дорогу перед ними, разрушили камни мостовой и вздыбили плиты. Каналы, мимо которых он шел, тогда были чистыми, их стены не поросли мхом. Тогда Удун был жив. Казалось, лес и река съели остатки города за время от одного вздоха до другого, или, возможно, библиотека, посланцы от дай-кво, длинные разговоры с Семаем-кво и Размягченным Камнем были частью другой жизни.

Послушался звук, низкий и резкий — что-то ударилось о дерево или камень. Маати оглянулся. Площадь, через которую им надо будет пройти, была вымощена широкими плоскими камнями, из стыков росла желто-серая высокая трава. В середине поднимался высокий разрушенный фонтан с черной грязью, из которого когда-то текла чистая вода. Идаан уже держала в руках лук, зажав в пальцах стрелу.

— Что это? — спросил Маати.

Темные глаза Идаан обшаривали руины, и Маати попытался последовать за ее взглядом. Это могло быть частными домами, магазинами, или обоими. Звук повторился. Слева, впереди. Идаан двинулась туда, неслышно, словно кошка, с луком наготове. Маати шел за ней, но близко. Он вспомнил, что у него есть нож за поясом, и вытащил его.

Олень стоял в маленьком саду, окруженном железной изгородью, заросшей цветущим плющом. Бок был изрезан, шерсть почернела от засохшей крови и мух. Один из благородных рогов заканчивался уродливым, зазубренным обломком. Когда Идаан подошла ближе, он опять рванулся и врезался в изгородь ногами; потом повесил голову. Образ истощения и отчаяния.

И его глаза были серыми и невидящими.

— Бедолага, — сказала Идаан. Олень поднял голову и фыркнул. Маати крепче ухватился за рукоятку ножа, готовясь к чему-то, хотя сам не знал, к чему. Идаан подняла лук с чем-то похожим на отвращение на лице. Первая стрела глубоко погрузилась в шею когда-то гордого животного. Олень взревел и попытался убежать, но ударился об изгородь и плющ. Он упал на колени; вторая стрела Идаан ударила его в бок. Потом еще одна.

Олень кашлянул и застыл.

— Ну, похоже, мы можем сказать, как твоя маленькая девушка-поэт собирается добывать еду, — кисло сказала Идаан. — Покалечить добычу, которую увидит, а потом дать ей забить себя до смерти. Тот еще охотник.

Она повесила лук обратно на плечо и пошла по затоптанному саду. С оленя взлетели мухи, образов жужжащее облако. Идаан, не обращая на них внимания, присела и положила руку на бок мертвого оленя.

— Жаль, — сказала она. — Будь у меня веревка и правильный нож, мы могли бы снять с него шкуру и сегодня вечером поесть что-нибудь свежее. Мне не нравится мысль оставить его крысам и лисам.

— Тогда почему ты убила его?

— Милосердие. Но ты был прав. Ванджит где-то в городе. Хорошая догадка.

— Мне уже наполовину жаль, что я это вам открыл, — сказал Маати. — Ты убьешь ее так же быстро, верно?

— Ты думаешь, что сможешь очаровать ее и заставить снять заклинание. Я не собираюсь удерживать тебя от попытки.

— И потом?

— И потом мы последуем тому плану, который имеем. Это единственное, на что согласились все. Она слишком опасна. Она должна умереть.

— Я знаю, что собирался сделать. Я знаю, что планировали мы с Эей. Но это была идея андата. Мне кажется, должен быть другой путь.

Идаан посмотрела вверх, потом встала, все еще держа в руке лук.

— Ты можешь вернуть ей родителей? — спросила она. — Дать ей братьев и сестер, которых она потеряла? Удун. Ты можешь отстроить его?

Маати принял позу отказа отвечать на любые вопросы, но Идаан шагнула к нему. Он почувствовал на лице ее дыхание. На него смотрели холодные и темные глаза.

— Ты думаешь, что можешь найти лекарство для мертвого слепого Гальта? — спросила она. — То, что случилось, случилось. Она стала не такой женщиной, как ты надеялся, и ты ничего не можешь с этим поделать. Говорить себе, что можешь — хуже, чем глупость.

— Если она все вернет, — сказал Маати, — ей не надо будет умирать.

Идаан сузила глаза и наклонила голову набок.

— Вот что я предлагаю тебе, — сказала она. — Ты должен уговорить девушку вернуть зрение гальтам, Эе и Ашти Бег. Всем. Если ты сможешь это сделать и заставить ее отпустить андата, я не буду тем, кто ее убьет.

— Разрешит ли Ота ей жить? — спросил Маати.

— Спроси его, может ли он, — сказала Идаан. — Опыт показывает, что у меня и у него разные идеи о том, что такое милосердие.

В полдень они вернулись в лагерь. Лодку привязали к старому причалу, скользкому от плесени. Река пахла сильно и не слишком приятно. Две поисковые партии вернулись раньше них; Данат и один из стражников еще оставались в городе, но вскоре должны были вернуться. Ота, надевший платье из тонкого шелка под более толстое шерстяное, сидел за полевым столом, поставленным на набережной, и по памяти рисовал карту города. Пока Идаан рассказывала о том, что они нашли, Маати молча стоял рядом с ней. Он пытался представить себе, как просит Оту помиловать Ванджит. Если Маати сможет убедить ее восстановить зрение всем, кого она ослепила, и освободить андата, станет ли Ота соблюдать соглашение Идаан? Или, говоря по-другому, если Маати не смог спасти мир, сможет ли он, по меньшей мере, спасти эту девушку?

Он не спросил, и Идаан тоже не стала поднимать тему.

После того, как вернулись Данат и стражник, они все съели простую еду — хлеб и сушеные яблоки. Данат, Ота и капитан стражников обсудили нарисованную Отой карту, планируя послеобеденные поиски. Идаан сидела с Аной; их смех казался неуместным в мрачной атмосфере лагеря. Эя сидела в одиночестве у края воды, повернув лицо к солнцу. Маати подошел и сел рядом с ней.

— Ты пил утром свой чай? — спросила она.

— Да, — обидчиво солгал он.

— Ты должен, — сказала она. Маати пожал плечами и бросил в воду последний огрызок сушеного яблока. Какое-то время он плавал на поверхности, его бледная мякоть выглядела почти белой в темной воде. Потом снизу поднялась голова черепахи и укусила его. Эя вытянула руку, ладонью вверх, и поманила пальцами. Маати смутно застыдился облегчению, которое он почувствовал, взяв ее руку.

— Ты была права, — признался Маати. — Я все еще хочу спасти Ванджит. Я знаю, что это невозможно. Я знаю, что не могу, но импульс постоянно возвращается.

— Я знаю, — сказала Эя. — Ты видишь вещи такими, какими предпочитаешь их видеть, а не такими, какие они есть. Это твой единственный порок.

— Единственный?

— Ну, это и еще ложь твоему целителю, — весело сказала Эя.

— Иногда я слишком много пью.

— Когда это было в последний раз?

Маати пожал плечами, улыбка коснулась его рта.

— Я действительно много пил, когда был моложе, — признался он. — Я бы и сейчас этим занимался, но слишком занят.

— Видишь? — сказала Эя. — Когда ты был моложе, у тебя было больше пороков. Сейчас ты стал старше и мудрее.

— Я так не думаю. Не думаю, что ты можешь упоминать меня и мудрость в одном ряду.

— Ты живой. И еще есть время. — Она помолчала, потом спросила: — Они найдут ее?

— Если Ота-кво прав, она тоже хочет быть найденной, — сказал Маати. — Но если она не хочет, мы можем спокойно ехать домой.

Эя кивнула. На мгновение она сильно сжала его руку, потом освободила и наморщила лоб, словно хотела что-то сказать, но передумала. «Не оставляй меня, — хотел сказать он. — Не уходи к Оте и не оставляй меня на самого себя. Или, еще хуже, только с Ванджит». Но, в конце концов, он предпочел промолчать.

После полудня он во второй раз пошел в город. На этот раз они распределили пути — на грубой карте были отмечены маршруты каждой пары. Маати пошел вместе с Данатом. Они должны были вернуться за три ладони до заката, если не найдут ничего важного. Маати принял указания Оты без возражений, хотя обида никуда не делась.

Воздух нагрелся, юноша шел быстро, и Маати почувствовал, что потеет. На этот раз они двигались по улицам поменьше и тем узким переулкам, которые природа еще не задушила. Птицы, казалось, следовали за ними, хотя, скорее всего, это только казалось, потому что птицы были везде. Не было ни следы ни Ванджит, ни Ясности-Зрения, только еноты, лисы, мыши, охотящиеся коты и одичавшие собаки на берегах и выдры в каналах. Они прошли не больше трети длинной запутанной петли, предназначенной для них, когда Маати попросил о передышке. Он сел на каменную скамью, опустил голову на руки и стал ждать, когда дыхание успокоится. Данат ходил вокруг, хмуро поглядывая на кусты.

Маати пришло в голову, что мальчику столько же лет, сколько было Оте в Сарайкете. Не такой широкоплечий, как Ота, которого тогда звали Итани Нойгу и который работал грузчиком на набережной. Самому Маати, который был на четыре года младше императора, едва исполнилось шестнадцать, когда он приехал, чтобы учиться у Хешая и Бессемянного. Моложе, чем Ана Дасин сейчас. Трудно себе представить, что он был так молод.

— Я хочу поздравить тебя, — сказал Маати. — Кажется, Ана-тя — хорошая женщина.

Данат остановился. Отблеск отцовского гнева окрасил лицо мальчика, но не более того.

— Не думаю, что вас радует союз с Гальтом, — ответил он.

— Ты прав, — сказал Маати, — но у меня слишком большой опыт потерь во всем, что касается твоего отца, так что я научился быть великодушным.

Данат почти вздрогнул. Маати про себя удивился, какой нерв он задел, но не успел спросить, как с верхушек деревьев сорвалась стая птиц, более неистово-синих, чем когда-нибудь видел Маати, и кинулась вниз. Птицы кружились друг за другом — черные клювы, влажные глаза и крошечные язычки, розовые, как кончики пальцев. Встревоженный Маати закрыл глаза, а когда открыл их, Данат уже стоял перед ним на коленях. Лицо юноши превратилось в сеть крошечных линий, стало похоже на потрескавшуюся грязь на месте высохшей реки. Тонкие темные волоски поднимались из пор лица Даната. Данат мигнул, и его реснички сошлись вместе, переплетаясь или сжимая друг друга, как деревья в оползне. Маати опять закрыл глаза и прижал к ним ладони. Он мог видеть крошечные сосуды в каждом веке, ряд за рядом, почти до кожи.

— Маати-тя?

— Она увидела нас, — сказал Маати. — Она знает, что я здесь.

Несмотря на это знание, Маати потребовалось пол-ладони, чтобы найти ее. Он обшарил горизонт с востока на запад и обратно. Он оглядел полсотни крыш. Наконец он нашел ее около верхушки одного из дворцов хая Удуна, на балконе из золотого глазурованного кирпича. На таком расстоянии она казалась меньше песчинки, но он отлично видел ее. Волосы распущены, рукава платья порваны. Андат висел у нее на бедре, его черные голодные глаза глядели прямо на Маати. Ванджит кивнула и поставила андата на пол. Потом, медленно и небрежно, она приняла позу приветствия. Маати вернул его.

— Где? Где она? — спросил Данат. Маати не обратил на него внимание.

Ванжит сдвинула руки и тело в позу, которая упрекала и обвиняла. Маати заколебался. Он представлял себе тысячи сценариев встречи, но все они включали слова, которые он мог сказать, и то, что она скажет в ответ. Сначала ему захотелось извиниться, но что-то внутри сознания запротестовало. Ее лицо было маской уверенного в себе гнева, и, к собственному удивлению, он узнал выражение, которое сам надевал на себя в тысяче фантазий. В мечтах он с таким выражением разговаривал с Отой, и Ота просил у него прощения.

Он знал, почему его руки не приняли позу извинения — чей-то голос сказал ему в ухо не делать этого. Она здесь, что увидеть, как он унижается. «Сделай это сейчас, и тебе будет нечего предложить ей». Маати расправил плечи, поднял подбородок и принял позу, которая требовала аудиенции. В позе были нюансы — он не утверждал, что претендует на более высокое положение, как учитель к студенту, но и не обращался, как низший к высшему. Глаза Ванджит сузились. Маати ждал, затаив дыхание и охваченный беспокойством.

Ванджит приняла позу, обещавшую снисхождение к рабу или слуге. Маати не стал поправлять ее, но не стал и отвечать. Ванджит посмотрела вниз, словно андат что-то крикнул или, возможно, сказал, потом приняла позу формального приглашения, подходящего для званого ужина. Только тогда Маати согласился, после чего принял позу вопроса. Ванджит указала на балкон, потом сделала жест, подразумевавший интимность или одиночество.

«Встречайте меня здесь. На моей территории и на моих условиях. Приходите один».

Маати ответил утвердительной позой, улыбаясь себе, как девчонка во дворцах. С физическим ощущением комара, влетевшего в глаз, зрение Маати вернулось к норме. Он посмотрел на Даната.

Юноша выглядел обезумевшим. Он держал в руке шпагу, словно собирался на кого-то нападать, его взгляд метался от дерева к стене, словно он мог видеть то, что видел Маати: луны, шедшие вокруг бродячих звезд, бесконечно малых животных, которые устроились в каплях дождя, или девушку на высоком балконе, с которого можно увидеть полгорода. Маати не сомневался, что она все еще глядит на них.

— Пошли, — сказал он. — Мы закончили.

— Вы видели ее, — сказал Данат.

— Да.

— Где она? Что она хочет?

— Она в дворцах, и нет смысла бегать вокруг, как человек при пожаре. Она может видеть все и знает, куда смотреть. Мы можем застать ее врасплох не больше, чем надоедливая муха.

Маати глубоко вдохнул, повернулся и пошел тем же путем, которым пришел. Не было смысла идти дорогой Оты, и Маати хотел немного посидеть, выпить пиалу-другую вина и, возможно, поговорить с Эей. Он хотел лучше понять, почему смертельный ужас в его груди смешан с восторгом, а страх — с удовольствием.

— Что она хочет? — спросил Данат, ускоряя шаг, чтобы догнать Маати.

— Полагаю, зависит от того, как ты смотришь на вещи, — сказал Маати. — По большому счету она хочет того же, что и все мы: любовь, семья, уважение. Но сейчас, мне кажется, она хочет только одного: увидеть, как я извинюсь перед ней, а потом умру. Самое странное то, что если она даже добьется своего, это не принесет ей покоя.

— Я не понимаю.

Маати остановился. Ему пришло в голову, что даже если бы он сейчас принял бы неправильную позу или неправильное решение, он и мальчик могли бы найти дорогу в лагерь по запаху. Он положил руку на плечо Данату.

— Я попросил Ванджит встретиться со мной сегодня вечером. Она согласилась, но с условием, чтобы там были только мы двое, — сказал Маати. — Я верю, что, как только это сделаю, смогу сказать вам всем, обречен ли наш мир.

— Нет, — сказал Ота. — Абсолютно нет.

— При всем уважении, — сказал Маати. — Ты, может быть, и император, но не тебе решать. Мне не особо нужно твое разрешение, и Ванджит оно тоже не понадобится, совсем.

— Я могу задержать тебя здесь.

— Не можешь, — ответил Маати. Поэт так уверен в себе, подумал Ота, потому что он прав.

Когда Данат и Маати вернулись необычно рано, он понял, что что-то произошло. Причал, который был центром поисков, пустовал с конца обеда. Ана и Эя сидели в тени низкой каменной стены, спали или разговаривали, когда Эя не занималась обломками своего уничтоженного пленения, продавливая воск на копиях сломанных табличек. Лодочник и его помощник оттащили в сторонку сложный механизм, связывавший котел с колесом, и чистили каждую деталь; медь и бронза, железо и сталь лежали на серых кусках брезента и сверкали, как драгоценные камни. Голоса оставшихся стражников сливались с низким постоянным плеском реки и песнями птиц. В другое время это бы успокаивало. Ота, сидевший за полевым столом, боролся с желанием встать, крикнуть или бросить камни в реку. Сидеть, мучить ум деталями города, в котором жил три десятилетия назад, заглушая страх, ослабляло и нервировало. Он чувствовал себя гальтским котлом, который слишком сильно нагрелся и которому не дают остыть; он чувствовал, как припой тает на швах.

Если бы Данат и Маати последовали его плану, они бы вернулись на причал с тропинки, которая бежала на юг вдоль реки. Но они пришли с запада, спустились по широким каменным ступенькам. Данат, на лице которого застыла тревога, держал в руке обнаженную шпагу, о чем, очевидно, забыл. Маати шел медленнее и, казалось, едва не падал, но был странно доволен. Ота положил перо.

— Вы нашли ее?

— Она нашла нас, — ответил Маати. — Мне кажется, она следила за нами с тех пор, как мы сошли с лодки.

Вокруг них собрались стражники. Эя и Ана встали на ноги, поддерживая друг друга. Маати проковылял в центр причала, словно на сцену, и продекламировал свое сообщение. Он рассказал о встрече, о появлении Ванджит и об андате на ее боку. Он принял все позы, которые принял тогда, и повторил позы Ванджит. В конце он объяснил, что Ванджит хочет видеть его — только его одного, — и это должно произойти сегодня вечером.

— Она не знает никого из вас, — продолжал Маати, — а то малое, что знает, не может использовать. Для нее вы все люди, повернувшиеся против своего народа. А я — учитель, который дал ей силу маленького бога.

— А потом замышлял убить ее, — сказал Ота, уже зная, что битва проиграна. Маати прав: ни у кого из них здесь нет власти. Здесь правят поэт и ее андат, нравится это ему или нет. Она может диктовать любые условия, которые хочет, и Маати некоторым образом важен для нее, а Ота — нет.

Встреча, которая может как уничтожить мир, так и его спасти. Он отдал бы ее незнакомцу раньше, чем доверил бы Маати.

— А что ты собираешься сказать ей? — спросила Ана. В ее голосе прозвучал голод. Недели — уже несколько месяцев — она жила в темноте, и вот появилась возможность собрать себя заново.

— Первым делом извинюсь, — сказал Маати. — И объясню, что нами манипулировал андат, играя на наших страхах. Потом, если Ванджит разрешит, я приведу к ней Эю, чтобы та тоже извинилась перед ней.

Эя, стоявшая там, где Ота мог видеть ее лицо, подняла подбородок, словно что-то привлекло ее внимание. Что-то странное промелькнуло по ее лицу — тревога или недоверие, — а потом исчезло. Она стала статуей самой себя, маской. Она верила Маати не больше, чем он. И, судя по ее молчанию, у нее не было мысли получше о том, что надо сделать.

— Она убила тысячи невинных невинных людей, — сказал Ота. — Она ослепила женщин, которых называла своими подругами. Ты уверен, что извинение — совершенно подходящая мера?

— А что еще я могу сделать? — спросил Маати, складывая руки в позу вопроса и вызова. — Должен ли я идти к ней, размахивая обвинениями? Должен ли я сказать ей, что она не в безопасности и никогда не будет?

Ему ответил голос Идаан:

— Ты ничего не можешь сказать ей. Она сошла с ума, а ты говорить о ней так, словно она — нормальный здравомыслящий человек. Какие бы слова ты не сказал, она услышит то, что хочет. С тем же успехом можешь послать ей марионетку и дать ей говорить за обоих.

— Ты не знаешь ее, — сказал Маати, но его лицо вспыхнуло. — Ты никогда не встречалась с ней.

— Я была ею, — с ледяным спокойствием сказала Идаан, спускаясь по лестнице к переполненному причалу. — Дай ей то, что она хочет, если тебе так хочется. Это никогда не помогало ей раньше, не поможет и сейчас.

— И что ты предлагаешь? — спросил Ота.

— Она отвлечется, — сказала Идаан. — Пошли с ним лучника. Когда она отвернется, тот выстрелит ей то место, где спина переходит в голову.

— Нет, — крикнул Маати.

— Нет, — сказала Эя. — Даже если убить ее было бы правильным делом, подумай о риске. Если она хоть что-то заподозрит, то может взбеситься, а у нас нет никакой защиты от нее.

— Никого не требуется, чтобы она что-то заподозрила, — сказала Идаан. — Если она испугается теней, конец будет таким же кровавым.

— То есть мы бросаем Гальт, — сказала Ана невыразительным голосом. — Я послушала всех вас, и не услышала, чтобы хоть кто-нибудь упомянул всех тех людей, которые умерли из-за того, что с ними случилось то же, что и со мной.

Маати шагнул вперед и взял руку девушки. Ота, глядевший на нее, не думал, что ей нужна поддержка. В выражении ее лица не было ни боли, ни печали. Только решимость.

— Они не думают, что можно пробудить в ней милосердие, — сказал Маати. — Я сделаю все, что в моих силах, Ана-тя. Клянусь всем, чем вы захотите, я сделаю…

— Возьмите меня с собой, — сказала Ана. — Я не представляю для нее угрозы и могу говорить за гальтов. Я здесь одна, кто может это сделать.

Ее предложение было встречено молчанием, и только Идаан то ли засмеялась, то ли закашлялась.

— Она сказала мне прийти одному, — сказал Маати. — Если она увидит, что я веду к ней слепую гальтскую девушку…

— Ванджит имеет право увидеть свои ошибки, — сказал Ота. — Она их сделала. И должна посмотреть на них. Мы все должны посмотреть на то, что сделали, чтобы оказаться здесь.

Маати посмотрел на него так, словно видел в первый раз. На лице старого поэта отразилось глубокое замешательство. Ота принял позу, которая просила сделать одолжение, как равный равному. Как друг другу.

— Возьми Ану, — сказал Ота.

Челюсть Маати задвигалась, словно он пережевывал возможные ответы.

— Нет, — сказал он.

Ота принял позу, которая выражала вопрос и, одновременно, возможность для Маати отказаться от своего мнения. Маати покачал головой:

— Я всегда верил тебе, Ота-кво. С тех пор, как мы оба были мальчиками, я приходил тебе со всем, что меня беспокоило, или, если тебя не было, пытался себе представить, что бы ты сделал. Но на этот раз ты ошибаешься. Я это знаю.

— Маати…

— Поверь мне, — прошипел Маати. — Хотя бы раз в жизни, поверь мне. Ана-тя не должна идти.

Рот Оты открылся, но слова остались внутри. Маати стоял перед ним и дышал так быстро, словно был мальчиком, который только что пробежал забег или прыгнул в море с высокого утеса. Маати ослушался Оту. Предал его. За всю их долгую историю, он никогда не отказывал ему.

На мгновение Ота почувствовал себя так, словно они опять стали детьми. Он увидел в Маати маленького мальчика со сжатыми кулаками и выставленном вперед подбородком; мальчик стоял напротив более старшего, в его костях бурлил глубокий страх, смешанный с внезапной удивительной гордостью за свое неожиданное мужество. В груди Оты ему ответила печаль и даже стыд.

Он принял позу, которая признавала решение Маати. Поэт заколебался, кивнул и пошел к берегу реки. Идаан наклонилась поближе к Ане и прошептала ей все то, что девушка не могла увидеть.

Маати в одиночку шел через темноту, испытывая глубокое чувство нереальности. Он отказал Оте Мати, Императору Хайема. Он отказал Оте-кво. Многие годы, возможно всю жизнь, он восхищался Отой или презирал его. Маати дважды ломал мир, однажды служа Оте, а сейчас, через Ванджит, будучи в оппозиции к нему. Но на этот раз Ота был неправ, а он — прав, и сам Ота это признал.

Как странно, что в такая мелочь принесла ему такое глубокое чувство покоя. Даже тело стало легче, а плечи — почти расправились. К своему огромному удивлению, он сообразил, что избавился от бремени, которое нес, не подозревая о нем, большую часть жизни.

Маати в одиночку шел через темноту Удуна, потому что он так решил.

Слабый ветерок шевелил бурые лозы и обнаженные ветки. Вокруг него слышалось трепетание крыльев, прилетавшее ниоткуда. Воздух был достаточно холодным, изо рта шел пар, постоянно звучал приглушенный плеск реки. С каждым шагом появлялись все новые детали пути: топор, съеденный ржавчиной; дверь, все еще висящая на сгнивших кожаных петлях; зеленые светящиеся глаза какого-то мелкого хищника. Трещины каменной мостовой возникали прямо перед ним, словно его ночное шествие вредило городу, а не выявляло распад.

Он и Ванджит так долго были вместе. Они знали друг друга, помогали друг другу. Она должна понять, что только вмешательство андата повернуло его против нее. Дворцы хая Удуна становились все выше, хотя, казалось, не приближались, пока, на протяжении одного вздоха, он не шагнул в большой двор. Мох и лишайник почти полностью покрыли изображения спиралей на белых, красных и золотых камнях. Маати остановился и поднял фонарь над головой.

Когда-то все это было захватывающим дух свидетельством силы, изобретательности и огромной уверенности. Колонны поднимались в черный воздух. Статуи мужчин, женщин и зверей нависали над входом, но сейчас бронза исчезла под зеленым и серым. Он вошел в парадный зал, такой огромный, что свет фонаря не мог его осветить. Не было видно ни стен, ни потолка. Река молчала. Далеко вверху, в неподвижном воздухе, трепетали крылья.

Маати глубоко вздох пыль и гниль и, несмотря на прошедшие после разрушения полтора десятка лет, ощутил слабый запах дыма. Здесь пахло трупом истории.

Он пошел вперед по паркету из эбенового дерева и дуба; узор был разрушен, некоторые дощечки исчезли — работа воды и времени. Он ожидал, что его шаги вызовут эхо, но нет — ни один звук не вернулся к нему.

Слева и вверху мерцал свет. Маати остановился. Он опустил фонарь и опять поднял его. Мерцающий свет не сдвинулся. Не отражение. Маати повернул и пошел к нему.

Большая каменная лестница уходила во тьму, на ее верхушке горела единственная свеча. Маати медленно поднялся по ступенькам, так, чтобы не устать. Перед ним открылся зал, уже не такой ошеломляюще огромный, как первый; Маати смог различить потолок, да и стены были в наличии. Далеко в глубине зала горел второй свет.

Ковры под ногами сгнили годы назад. Битое стекло и упавший хрусталь могли образоваться как из-за неисправностей, так и при штурме города. Следующий лестничный пролет — такой же большой и такой же крутой — мог только свидетельствовать о жестокости, случившейся много лет назад. Посреди каждой ступеньки лежал человеческий череп, в глазницах которого двигались тени, когда Маати проходил мимо. Он надеялся, что эти мрачные символы оставили гальты, хотя и не верил сам себе.

Вот, говорила Ванджит, жизнь каждого из них оборвали гальтские солдаты. Это было ее оправдание. Ее почетная стража.

Он должен был догадаться, куда приведут его свечи. Большие двойные двери приемной хая Удуна стояли закрытыми, но через щели сочился свет. После такого долгого пути в темноте, он наполовину ожидал, что дверь откроется в огонь.

В свое время комната внушала почтение. И внушала его сейчас, по-своему. Арки, угловатые стены, тонкие железные канделябры, изящные как кружева, когда-то державшие сотни зажженных свечей — все они были предназначены для привлечения внимания к возвышению, черному лакированному креслу и широкому открытому окну, которое шло от потолка к полу. Когда-то на сиденье восседал хай, и весь город раскидывался за ним, как плащ. Сейчас плащом была только темнота, а на черном кресле ворковал Ясность-Зрения.

— Не думала, что ты придешь, — сказала Ванджит из теней за его спиной. Маати вздрогнул и обернулся.

От утомления и голода девушка отощала. Темные волосы были стянуты сзади, но несколько выбившихся прямых вялых прядей обрамляли ее бледное лицо.

— И почему я должен был не прийти?

— Из-за страха правосудия.

Она шагнула в свет свечи. На ней было порванное шелковое платье, похищенное из какого-то аристократического гардероба, разрушенного четырнадцать лет назад. Голова склонилась под невидимым весом, и она двигалась, как старуха, согнутая болью лет. Она стала Удуном. Война, разруха, руины. Все было ее. Ребенок — нечеловеческое чудовище, принявшее форму ребенка — закричал от радости и захлопал крошечными ручками. Ванджит вздрогнула.

— Ванджит-тя, — сказал Маати, — мы можем поговорить обо всем этом. Мы можем… все это еще может закончиться хорошо.

— Ты пытался убить меня, — сказала Ванджит. — Ты и твоя ручная отравительница. Если бы получилось по вашему, я бы уже была мертва. Как, Маати-кво, ты предлагаешь поговорить обо всем этом?

— Я… — начал он. — Должен быть… должен быть путь.

— И какой еще я могла стать? — спросила Ванджит, идя к черному креслу с его крошечным зверем. — Ты знаешь, что сделали мне гальты. Неужели ты хотел, чтобы я получила такую силу и забыла? Простила? Неужели прощение может быть возмещением за их смерти?

— Нет, — сказал Маати. — Конечно нет.

— Нет, — сказала она. — Поэтому тебе и не было дела до того, что я их ослепила, верно? Это было мое решение. Мое бремя. Я выбрала принять его на себя. Невинные женщины. Дети. Я могла уничтожить их, и ты бы отнесся к этому, как к правосудию, но я зашла слишком далеко. Я ослепила тебя. На пол-руки я обратила мою силу против тебя, и за это ты осудил меня на смерть.

— Андат, Ванджит-кя, — сказал Маати треснувшим голосом. — Они всегда интригуют против своих поэтов. Они манипулируют ими совершенно ужасными способами. Эя и я…

— Ты это слышал? — сказала Ванджит, наклоняясь к Ясности-Зрения. Черные глаза андата встретились с ее. — Оказывается, это твоих рук дело.

Андат заворковал и взмахнул ручками. Ванджит улыбнулась этому бессловесному жесту, понятному только им двоим.

— Я считала, что могла бы сделать мир целым, — сказала Ванджит. — Я считала, что могла бы иметь ребенка. Создать семью.

— Ты считала, что могла спасти мир, — сказал Маати.

— Я считала, что ты мог, — сказала она голосом, наполненным холодным уксусом. — Смотри на меня.

— Я не понимаю, — сказал он.

— Смотри.

Ее лицо заострилось. Он увидел пятнышко грязи на ее щеке, потом разбросанные по щеке поры и торчащие из них отдельные волоски, более тонкие, чем самые тонкие нитки. Ее глаза превратились в лабиринты кровяных потоков, текущих по белкам, зрачки сияли, как волчьи, свет свечи отражался от их глубин. Кожа стала мозаикой, крошечные чешуйки которой ломались и разбрасывались при каждом движении. Насекомые, настолько маленькие, что их не видел обычный глаз, копошились у корней ее волос и ресниц.

Желудок Маати вывернулся наизнанку, его затошнило. Он закрыл глаза и вжал ладони в веки.

— Пожалуйста, — сказал он, но Ванджит с силой отвела его руки от лица.

— Смотри на меня! — крикнула она. — Смотри!

Медленно и неохотно Маати открыл глаза. И это было слишком. Ванджит из женщины превратилась в ландшафт — широкий, как мир, движущийся, ломающийся, меняющийся. Ее вид бросил его в бесконечный океан.

— Видишь ли ты мою боль, Маати-кво? Ты можешь видеть ее?

«Нет», — попытался он сказать, но боль сжала горло. Ванджит оттолкнула его, он закрутился, тысячи деталей вонзились в него на протяжении одного удара сердца. Он упал на каменный пол, его вырвало.

— Не думаю, что ты увидел, — сказала она.

— Пожалуйста, — сказал Маати.

— Ты заберешь ее у меня, — сказала Ванджит. — Ты и Эя. И все остальные. Я была готова сделать для вас все. Я рисковала умереть. Но пленила. И ты даже не знаешь меня.

Она засмеялась, коротко и жестоко.

— Мои глаза, — взмолился он.

— Прекрасно, — сказала она, и зрение Маати исчезло. Он снова погрузился в туман слепоты. — Так лучше?

Маати потянулся на звук, тут же споткнулся. Ванджит ударила его по ребрам. Удивление оказалось хуже боли.

— Ты больше ничему не можешь научить меня, старик, — сказала она. — Я выучила все, что ты знаешь. И все поняла.

— Нет, — сказал Маати. — Есть больше. Я могу сказать тебе больше. Я знаю, что это такое — терять тех, кого любишь. Я знаю, что это такое — чувствовать себя преданными теми, кого считаешь самыми близкими себе людьми.

— Тогда ты знаешь, что мир не стоит того, чтобы его спасать, — сказала Ванджит.

Слова повисли в воздухе. Маати попытался встать, но ему не хватало воздуха, он хрипел, словно только что соревновался в беге. Бегущее сердце наполнило уши звуком мчащейся крови.

— Нет, — прохрипел он. — Стоит…

— А. Это Эймон. Все в Эймоне слепы, как камни. А это Эдденси. Так. Закончили. Бакта. Но зачем останавливаться, Маати-кя? Птицы. Все птицы в мире. Готово. Рыбы. Животные. — Она засмеялась. — Все мухи слепы. Я только что это сделала. Все мухи и все пауки. Мы отдадим мир деревьям и червям. Один большой народ безглазых.

— Ванджит, — сказал Маати. Спина болела так, словно в нее воткнули нож и оставили торчать. Он попытался найти слова. — Ты не должна делать такое. Я тебя этому не учил.

— Я сделала то, что ты сказал мне, — сказала она, повышая голос. Андат закричал вместе с ней, детский крик гнева, тоски и возбуждения от разрушения мира. — Я сделала то, что ты хотел. Больше, Маати-кво, я сделала то, что ты не мог сделать сам, и за это ты ненавидишь меня. Хочешь, чтобы я умерла? Прекрасно, я умру. И мир умрет вместе со мной.

— Нет! — крикнул Маати.

— Я не чудовище, — сказала Ванджит. Внезапно крик андата оборвался, словно задуло свечу. Ванджит упала рядом с ним, такая же неподвижная, как марионетка, которой перерезали веревочки.

Голоса. Оты, Даната, Эи, Идаан, Аны. И остальных. Он лежал на спине, держа глаза закрытыми. Он не знал, что произошло. Сейчас ему было все равно. Все тело превратилось в один сгусток боли. А потом, внезапно, боль осталась только в груди. Маати открыл глаза. На него глядело незнакомое лицо.

Человек с бледной как снег кожей и откинутыми назад чернильно-черными волосами. Глубокие коричневые глаза, мягкие, как шерсть и теплые, как чай. Он был одет в синее шелковое платье с золотыми вставками. Бледный человек улыбнулся и принял позу приветствия. Маати рефлекторно ответил. Ванджит лежала на полу, ее рука была неловко согнута за спиной, открытые глаза — пусты.

— Убил ее, — сказал Маати. — Вы. Убили. Ее.

— Да, — ответил бледный человек. — Более точно, мы ее тяжело ранили, и она умерла. Но, уверяю тебя, ты прав. Эффект тот же самый.

— Маати!

Он поднял голову. К нему бежала Эя, так быстро, что платье развевалось как флаг. Ота и Идаан следовали за ней, помедленнее. Ана и Данат шли, крепко обнявшись. Маати поднял руку, приветствуя их. Подбежав поближе, Эя заколебалась, ее взгляд упал на лежащую девушку. Бледный человек, Ранящий, принял позу поздравления, хотя в изгибе его кистей читалась ирония. Эя встала на колени и со спокойным профессиональным видом коснулась тела.

— О, да, — сказал андат, складывая руки на груди. — Совершенно мертва.

— Хорошо, — сказала Эя.

— Он не встает, — сказала Идаан, кивая на Маати.

Эя посмотрела на него и побледнела.

— Мне нужно. Отдышаться.

— Сердце останавливается, — сказала Эя. — Я знала, что это произойдет. Я говорила тебе пить тот чай.

Маати махнул рукой, отметая все ее опасения. Подошли Данат и Ана. Он даже не заметил. Они просто были. Глаза Аны. Коричневые и прекрасные.

— Мы… мы можем что-то сделать? — спросил Данат.

— Нет, — сказал андат в то же самое мгновение, когда Эя сказала: — Да. Мне нужна моя сумка. Где она?

Данат метнулся к большим дверям и спустя пол-мгновения вернулся с сумкой целителя в руках. Эя схватила ее, вытащила полотняный мешочек и начала рыться в связках сушеных листьев, которые для Маати выглядели совершенно одинаково.

— Должен быть еще один мешочек. Желтый, — сказала Эя. — Где он?

— Мне кажется, мы его не взяли, — сказал Данат.

— Тогда давай быстрее на причал. Принеси его.

Данат повернулся и бросился бежать. Эя нежно сжала руку Маати. Сначала он думал, что она хочет успокоить его, но ее пальцы сжали его запястье, потом потянулись к другой руке. Он отдался ее заботе. Да и особого выбора не было. Рядом с ним присела Идаан, на возвышении сидел Ота. Андат встал и отступил к Ане, словно из уважения.

— Насколько плохо? — спросила Идаан.

— Он не умрет. Это все, что я могу сейчас, — сказала Эя. — Маати-кя, открой рот. У меня нет времени варить чай, но это поможет, пока я не получу остальные припасы. Сначала будет сладко, а потом — очень горько.

— Значит ты это сделала, — сказал Маати, несмотря на щепоть листьев, которые она положила ему на язык.

Эя с удивлением посмотрела на него. Он улыбнулся:

— Ты пленила его. И вылечила слепоту.

Эя взглянула на свое творение, своего раба. Тот кивнул.

— Нет, — сказала она. — То есть да, я его пленила. И исправила то, что Ванджит сделала Ане и мне. А потом тебе, когда увидела, что она тебе сделала.

— Гальт? — спросила Ана.

— Я не… я даже не подумала. Боги. Что-нибудь еще надо сделать? Я имею в виду весь народ, сразу?

— Ты должна сделать все, — сказал Маати. — Птицы. Звери. Рыбы. Все, везде. Ты должна торопиться. Это только мысль. — От трав во рту все горело и кололо, но боль в груди, казалось, ослабела. — Нет разницы.

Эя повернулась к андату. Доброе бледное лицо стало тверже. Не имело значения, как оно выглядит, это создание не было человеком и не было добрым. Но оно подчинялось воле Эи, и мгновением позже она облегченно выдохнула.

— Сделано, — сказала она с изумлением в голосе. — Они получили его обратно. Те, кто его потеряли.

Ана шагнула вперед, встала на колени и молча заключила Эю в объятия. От того места, где он лежал, Маати мог видеть, что Эя закрыла глаза и бросилась в ее объятия. Обе женщины, казалось, застыли, на мгновение, которое длилось не дольше двух вздохов, но несло на себе вес многих лет. Эя резко подняла голову, и андат дернулся. Идаан с криком подпрыгнула. Все глаза посмотрели на нее, когда она прижала плоскую ладонь к животу.

— Я чувствую себя очень странно, — сказала она. — Ты должна предупреждать, когда собираешься сделать что-нибудь в этом роде.

— Бесплодная? — тихо спросил Ота. В его голосе особой радости не было.

— Исправлено, — сказала Эя. — Мы опять можем рожать. Гальты могут быть отцами, а мы можем рожать детей.

— А не могла бы ты оставить меня такой, какой я была? — спросила Идаан.

— Итак, мы начали все сначала, — сказал Ота. — Все вернулось на круги своя. Мы только изменили несколько имен. Хорошо…

Ранящий оборвал его низким лающим смешком. Его глаза уставились на Эю. Ота перевел взгляд на с одной на другого, потом обратно. Его руки сложились в позу вопроса. Женщина и ее раб не обратили на это внимания.

— Всех? — спросил андат.

— Всех, везде, — сказала Эя. — Это только мысль, верно? Все должно быть так, как должно быть.

— Что ты делаешь? — с искренним любопытством спросила Ана.

— Лечу всех, — сказала Эя. — Если есть в Бакте ребенок, который сегодня утром разбил себе голову о камень, я хочу, чтобы он исцелился. Мужчина в Эймоне, который сломал бедро еще будучи мальчиком; его плохо вылечили, но я хочу, чтобы он с сегодняшнего утра ходил без боли. Все. Везде. Сейчас.

— Эя Мати, — сказал андат низким удивленным голосом, — маленькая девушка, которая спасла мир. Ты так это видишь? Или ты так извиняешься за убийство столь многих людей?

Эя ничего не сказала, и андат опять замолчал. В его глазах сверкнул гнев. Маати вытянул руку и коснулся ею руки Эи. Она рассеянно погладила его в ответ, словно он был не больше, чем действовавшей из добрых побуждений собакой. Андат что-то тихо прошипел и отвернулся. Маати в первый раз заметил, что у него заостренные зубы. Эя расслабилась. Маати сел, его дыхание почти вернулось. Андат взглянул на него. Белки его глаз стали черными, как у акулы; Маати никогда не видел, как андат меняет внешность, и это наполнило его внезапным страхом. Эя неодобрительно хмыкнула, и андат принял позу извинения.

Маати попытался себе представить, на что это похоже — мысль, такая изменяемая, такая гибкая, такая наполненная насилием и гневом. «Как могли мы когда-то думать, что можем сделать что-то хорошее при помощи таких орудий?» Пока она держит андата, Эя осуждена на борьбу. И Маати тоже несет ответственность за это жертвоприношение.

Но у Эи, похоже, были другие намерения.

— Ты сделал все, что был должен, — сказала она. — Можешь идти.

Андат исчез, его одежда упала на пол сине-золотой грудой. Запах перегретого камня пришел и ушел, выдох ада в ночной воздух. Все молча застыли. Первым пришел в себя Маати.

— Что ты наделала? — прошептал он.

— Я целитель, — пренебрежительно сказала Эя. — Если я буду держать эту мерзость всю оставшуюся жизнь, это помешает мне в работе, и кто тебе сказал, что ты можешь сидеть? На спину, или я прикажу стражникам положить тебя. Нет, не говори ничего. Не имеет значения, что ты думаешь, будто чувствуешь себя в тысячу раз лучше. Вниз. Сейчас.

Он лег на спину и уставился в потолок. Он чувствовал себя разрушенным и опустошенным. Глазурованные кирпичи затуманились в свете факелов, но, возможно, только потому, что глаза снова стали такими, как были. Холодный воздух, вливавшийся через окно, был слишком слабым, чтобы называться ветром, но заставил его почувствовать себя лучше, чем он ожидал; каменный пол под ним стал более удобным. Голоса вокруг звучали тихо, из уважения к его нездоровью или из почтения. Мир никогда не видел похожей ночи. И, вероятно, никогда не увидит.

Она освободила его. Боги, все, что они сделали, все, ради чего страдали, и она просто освободила создание.

Когда Данат вернулся, Эя заставила его принять пригоршню трав, даже более горьких чем те, которые были последними у него во рту, и приказала оставить их под языком, пока она не скажет другого. Идаан и один из стражников вытащили тело Ванджит наружу. Утром, подумал Маати, они сожгут его. Ванджит была сломанной, печальной и опасной женщиной, но она не заслужила, чтобы ее труп выкинули на помойку. Он вспомнил, как Идаан сказала что-то похожее про убитого оленя.

Он даже не заметил, как уснул, но Эя разбудила его, мягко тряхнув, и помогла сесть. Пока она измеряла ему пульс и давила кончики пальцев, он выплюнул черные листья. Рот онемел.

— Мы отнесем тебя обратно на носилках, — сказала она, и раньше, чем он успел возразить, зажала ему ладонью рот. Он принял позу молчаливого согласия. Эя встала на ноги и пошла к большим бронзовым дверям.

Шаги сзади были знакомы, как старая песня.

— Ота-кво, — сказал Маати.

Император сел на возвышение, зажав руки между колен. Он выглядел бледным и истощенным.

— Ничто не происходит так, как я планировал, — раздражительно проворчал он. — Никогда.

— Ты устал, — сказал Маати.

— Так и есть. Боги, как я устал.

Капитан стражников распахнул настежь двери. Вошли четверо, державшие сооружение из веток и натянутых между ними веревок. Рядом со стражниками шла Эя. Один из людей сзади крикнул, и вся команда стала перед капитаном и так и стояла, пока тот, ругаясь, переделывал узлы.

Маати смотрел на них так, словно они были танцорами или гимнастами, выступающими перед банкетом.

— Я прошу прощения, — сказал Маати. — Это не то, что я собирался сделать.

— Да ну? Я думаю, что ты надеялся исправить ущерб, который мы сделали, пленив Бесплодную. Исправить, не обращая внимания на цену.

Маати начал было возражать, но потом оборвал себя. За большим окном пролетела падающая звезда. Пятно света исчезло так же быстро, как появилось.

— Я не знал, насколько высокой она окажется.

— А это важно? Если бы ты заранее знал ее, ты бы отказался от проекта? — спросил Ота. Он не обвинял и не злился, но говорил как человек, который не знает ответа на вопрос. Маати обнаружил, что и он не знает.

— Если я попрошу у тебя прощения…

Ота какое-то время молчал, низко опустив голову, потом сказал:

— Маати-кя, мы были друг для друга сотнями людей, и сегодня ночью я чувствую себя слишком старым и слишком усталым. Все в этом мире изменилось по меньшей мере дважды, с тех пор, как я проснулся утром. Что касается прощения… я не знаю, что означает это слово.

— Я знаю.

— Неужели? Ну, тогда ты обогнал меня.

Носилки пошли вперед. Эя помогла ему сесть на самодельное сидение, веревки и прутья заскрипели под его весом, но выдержали. В руках стражников он качался, как ветка под ветром. Император, которого они бросили, следовал за ними в темноте.

Официальная церемония соединения Аны Дасин и Даната Мати прошла в Ночь свечей в главном храме Утани. Собравшаяся гальтская знать и утхайем — от высших семейств до самого низшего огнедержца — наполнили все подушки на полу и каждый уровень на балконах. Воздух, горячий, как в амбаре, пах духами, благовониями и телами. Ота сидел на своем кресле, глядя на обширное человеческое море. Многие из гальтов надели траурные вуали, и, к его удивлению, многие утхайемцы последовали их примеру. Он опасался, что это не столько траур по павшим гальтам, сколько тайный протест против самой свадьбы. Впрочем, это было самое маленькое из его опасений. Были тысячи побольше.

Гальтская церемония, включавшая песню, похожую на погребальную, и тщательно отмеренную дозу вина, пролитую на рис — символы, смысл которых ускользнул от него — наконец закончилась. Уже начались традиционные хайемские свадебные церемонии. Сидеть было неудобно и Ота подвигался, пытаясь не привлекать внимание, несмотря на то, что каждая пара глаз в Утани глядела на возвышение.

Фаррер Дасин надел черное платье с охряными вставками, подходившее ему больше, чем ожидал Ота. Иссандра сидела рядом с ним, одетая в традиционный гальтский халат с желтыми кружевами на праздничном красном. Данат стоял на коленях перед ними обоими.

— Фаррер Дасин из дома Дасин, я стою перед вами здесь как юноша перед старейшиной, — сказал Данат. — Я стою перед вами и прошу вашего разрешения. Я прошу Ану, наследницу вашей крови, стать моей женой. Если вы недовольны, пожалуйста, скажите это и примите мои извинения.

Шептальники передали его слова через весь зал, словно ветер пробежал по пшенице. Ана Дасин стояла на коленях на подушке справа от родителей, Данат — слева от Оты. Халат девушки был предметом долгих и страстных споров, потому что ее живот безошибочно округлился. Благодаря нескольким небольшим изменениям, портным удалось бы почти спрятать его. Вместо этого она выбрала плотно обтягивавшее гальтское платье, с пояса которого свисали ленточки; оно ясно показывало любому — даже самому далекому — зрителю в храме, что лето придет после ребенка. Госпожи этикета обоих дворов работали большую часть недели, натаскивая их, как собак. Ота подумал, что с этой гирляндой из ленточек она выглядит замечательно. Ее отец, вероятно, подумал так же и вместо традиционного ответа: «Я не недоволен», Фаррер посмотрел Данату прямо в глаза и повернулся к Ане.

— Немного поздновато спрашивать, а? — сказал он.

Ота засмеялся, косвенно разрешая всему двору засмеяться вместе с ним. Данат усмехнулся и принял позу благодарности, немного более глубокую, чем требовалось. Он встал, подошел к Оте и опять опустился на колени.

— Высочайший? — спросил он, изогнув рот в странной улыбке. Ота сделал вид, что обдумывает вопрос. Двор опять засмеялся, и Ота встал на ноги. Встав, он почувствовал себя лучше, хотя знал, что задолго до того, как все кончится, будет мечтать о том, чтобы сесть.

— Да будет всем известно, что я одобрил этот союз. Пускай кровь дома Дасин в первый раз войдет в императорскую династию. И пусть все те, кто является честью Хайема, уважат этот брак и присоединятся к нашему празднику. Церемония начнется прямо сейчас.

Шептальники передали его слова дальше, и, спустя несколько мгновений, появился жрец и пропел старые слова, значение которых было более чем наполовину забыто. Мужчина оказался даже старше Оты, выражение его лица было спокойно и радостно, словно он так много выпил, что не мог даже удивляться. Ота принял позу приветствия, получил такую же в ответ, и отступил на шаг, чтобы дать церемонии начаться.

Данат принял длинную веревку, согнутую в петлю, и повесил ее на руку. Жрец продекламировал ритуальные вопросы, Данат дал ритуальные ответы. Спину Оты начало сводить, но он стоял неподвижно. Обрезанный конец веревки с завязанным на нем узлом перешел к жрецу, а потом в руку Аны. Поднявшийся рев заглушил шептальщиков, жреца, весь мир. Дворы обеих народов стояли и аплодировали, позабыв об этикете. Ана и Данат стояли вместе, на расстоянии сплетенного хлопка, улыбались и приветственно махали. Ота представил себе их ребенка, который шевелится в своем темном сне, ощущая звук, но не зная его значения.

Баласар Джайс, носивший одежду высшего советника, стоял в первых рядах толпы, хлопая маленькими ладонями; из его глаз текли слезы. Оту на мгновение уколола печаль. Синдзя не дожил. И Киян. Он глубоко вздохнул и напомнил себе, что мгновение — не его. Сегодня отмечают не его жизнь, любовь или союз его дома с владелицей постоялого двора в Удуне. Это мгновение принадлежит Данату и Ане, и они оба — великолепны.

Оставшаяся часть церемонии заняла вдвое больше времени, чем была должна, и к тому времени, когда процессия приготовилась выйти наружу и пройти по улицам Итани, от заката остались одни воспоминания.

Ота разрешил проводить себя на высокий балкон, с которого был виден город. Воздух стал кусаче-холодным, но слуги уже притащили чугунную жаровню, в которой ярко светились красные угли, так что левый бок Оты ощущал обжигающее тепло, а правый — обжигающий холод. Он закутался в толстый шерстяной плед и стал следить за свадебной процессией. Каждая улица, на которую она поворачивала, немедленно вспыхивала огнями, флаги и тканные ленты развевались в воздухе.

«Здесь все началось, — подумал он. — Слава всем богам, не я иду по улицам».

На балконе появилась служанка и приняла позу, объявлявшую о госте. Ота не собирался вытаскивать руки из пледа.

— Кто?

— Фаррер Дасин-тя, — сказала девушка.

— Приведи его сюда, — сказал Ота. — И принеси вина. Горячего.

Девушка приняла позу повиновению приказу и повернулась, чтобы идти.

— Подожди, — сказал Ота. — Как тебя звать?

— Тойяни Вауатан, высочайший, — ответила она.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать зим.

Ота кивнул. Откровенно говоря, она выглядела почти слишком молодой, только что из детской. Тем не менее в ее возрасте он плыл на корабле к восточным островам, и за ним остались две разные жизни. Он указал на город:

— Сейчас это совсем другой мир, Тойяни-тя. Ничего не останется таким, как было.

Девушка улыбнулась и приняла позу поздравления. Конечно, она не понимала. И было бы нечестно ожидать этого от нее. Ота улыбнулся и опять повернулся к городу, к празднику. Он не видел, как она ушла. Свадебная процессия только что повернула на длинную широкую улицу, которая вела к набережной, когда появился Фаррер; девушка Тойяни семенила за ним с двумя пиалами вина, из которых шел пар, и стулом для новоприбывшего. При этом она не выглядела неловкой или не на месте. Своего рода искусство, подумал Ота.

— Мы добились своего, — сказал Фаррер, когда девушка ушла.

— Да, — согласился Ота. — Но я не прекращаю ждать следующую катастрофу.

— Мне кажется, последняя еще не кончилась.

Ота отхлебнул вино. Дух не полностью испарился, чувствовался сильный и странный аромат. Он боялся этого разговора, но сейчас казалось, что тот не такой уж ужасный.

— Доклад пришел, — сказал Ота.

— Да, первый, — согласился Фаррер. — Сегодня утром все в Высшем совете получили копии. Прямо к празднику. Не совсем вовремя, но, как мне кажется, теперь у всех нас есть еще одна причина напиться вдрызг и рыдать в пиалы.

Ота принял позу вопроса, настолько простую, что даже гальт мог ее понять.

— Все города в руинах, за исключением Киринтона. Они сделали что-то умное с колокольчиками на улицах и веревками. Я не совсем понял, что. Отдаленные области пострадали, но не так сильно. Первые оценки — потребуется не меньше двух поколений, чтобы вернуть нас туда, где мы были.

— Предполагая, что ничего другого не произойдет, — сказал Ота. Под ними заревели фанфары.

— Ты имеешь в виду Эймон, — сказал Фаррер. — Да, верно, непростая проблема.

— Эймон. Эдденси. Западные земли. Всех, на самом деле.

— Если бы у нас был андат…

— У нас его нет, — сказал Ота.

— Да, думаю нет, — кисло сказал Фаррер. — Но, кстати, как много из нас это знают?

В дымном свете углей лицо Фаррера стало темно-красным, как луна во время затмения. Гальт улыбнулся, обрадовавшись, что застал Оту врасплох.

— Ты и я. Верховный совет. Совет полу-ублюдков, которых ты собрал вместе, когда отправился в дебри. Ана. Данат. Несколько стражников. Не больше трех дюжин людей знают, что произошло на самом деле. И никто из них не работает на Эймон.

— То есть мы должны сделать вид, что у нас есть андат?

— Не совсем, — сказал Фаррер. — Поскольку так много людей уже знают, история постепенно выйдет на свет. Но надо все представить так, чтобы другие народы поумерили свой аппетит. Пошлем официальные письма, в которых напишем, что появившийся андат больше не причинит им никакого зла, и будем отрицать все слухи, будто некоторые смерти и странные события связаны с новым поэтом, который работает на Империю.

— Какие смерти?

— Не будет уточнять, — сказал Фаррер. — Надеюсь, они сами восполнят детали.

— Дать им подумать… что у нас есть андат, но мы это скрываем? — Ота засмеялся.

— Это не сможет продлиться очень долго, но чем дольше мы сможем морочить им голову, тем лучше подготовимся, когда они все таки придут.

— И они всегда приходят, — сказал Ота. — Умная мысль. Потрясающая мысль. Ничего нам не стоит, но можем получить огромную выгоду. Иссандра?

Фаррер откинулся на спинку стула, поставил пятки на парапет и посмотрел на звезды и полную, тяжелую луну. На протяжении одного удара сердца он выглядел несчастным. Он отпил вино и поглядел на Оту.

— Моя жена — потрясающая женщина, — сказал он. — Мне повезло, что она у меня есть. Если Ана будет хотя бы половиной ее, то сможет управлять обоими народами, понравится это твоему сыну или нет.

Они перешли к сотне других тем. В Гальте и городах Хайема царило глубокое смятение. Ана Дасин может и стала новой императрицей, но это ничего не изменило. В Гальте Верховный совет и полный совет потеряли многих членов, но выборы и назначения стояли под вопросом, поскольку многие города были практически покинуты. Оту ненавидели за это разрушение или любили за исправление положения.

— В это все дело, верно? — сказал Фаррер, читая опасения Оты. — Если мы два отдельных народа, мы — обречены. У нас слишком много врагов и между нами нет достаточно сильной связи.

— Если бы мы были одним… как мы можем этого добиться? Будет ли Верховный совет подчиняться моим эдиктам? Или, наоборот, я уступлю им всю власть?

— Компромисс, высочайший, — сказал Фаррер. — Долгий процесс с компромиссами и спорами, идиотской болтовней, ссорами и мелодрамами. Но, в его защиту, не война.

— Не война, — повторил Ота. Только, когда слова вылетели в ночной воздух и повисли в нем, как физические тела, он осознал, что имел в виду под соглашением. Один народ. Его империя просто удвоится в размере, утроится в сложности и требованиях, и его собственная власть уменьшится наполовину. Фаррер, похоже, удивился, когда Ота засмеялся.

— Завтра, — сказал Ота. — Собирай Верховный Совет завтра. Я приведу свой совет. Мы начнем с доклада и попытаемся выработать что-то вроде плана. И скажи Иссандре, что я отправлю официальные письма. Лучше это сделать до того, как начнется их обсуждение, верно?

Какое-то время они сидели молча, два человека, чьи дети только что объединили их семьи. Два врага, планирующих общий дом. Две огромные силы, чье золотое время кончилось. Они могли играть в это, но оба знали, что только их дети и внуки сделают игру в дружбу настоящей.

Фаррер прикончил вино и поставил пиалу на свой стул. Он встал, и, прежде, чем выйти из комнаты, положил руку на плечо Оте.

— Твой сын, похоже, отличный человек, — сказал он.

— Твоя дочь — настоящее сокровище.

— Так и есть, — серьезно сказал Фаррер. А потом Ота опять остался в одиночестве, ночь морозила ноги и жестоко кусала уши и нос. Он поплотнее завернулся в плед и ушел с балкона, оставив город и праздник позади.

Во дворцах было тихо и оживленно, как за кулисами во время представления. Слуги бегали, ходили или тихо и зло разговаривали, замолкая, когда подходил Ота. Он разрешил ночи идти своим путем. Он знал, что когда свадебная процессия вернется во дворцы, к платьям прилипнут кусочки мишуры и блестящая бумага. Горящие лица, внезапные взрывы смеха. В любом случае праздник длился бы всю ночь, даже если бы они не назначили свадьбу на Ночь свечей. И все люди Утани, от самого знатного аристократа до последнего нищего, уснут поздно и с трудом будут говорить, когда проснутся. Ота сомневался, что хоть одна бутылка вина доживет до весны.

Но дети будут. Он мог назвать дюжину женщин, которые летом родят детей. И везде, во всех городах, ситуация такая же. Они пропустили одно поколение, но только одно. Империя закачалась, но падать ей не обязательно.

И эта ночь знаменовала нечто большее, чем объединение Гальта и Империи; сегодня — первый официальный праздник новосозданного мира. Ота хотел бы чувствовать себя настоящей частью его. Но, возможно, он слишком хорошо понимал, какую цену они заплатили, что попасть сюда.

Он нашел Эю именно там, где и ожидал. В лекарском доме, с его широкими сланцевыми столами и запахом уксуса и сожженных трав. Ветер раскачивал полотняные фонари, висевшие за открытыми дверями. На ступеньках стояли носилки из натянутого полотна и легкого дерева, кровь запятнала материю. Внутри здания полдюжины мужчин и две женщины сидели на деревянных скамьях или лежали на полу. Один из мужчин попытался принять позу подчинения, сморщился от боли и сел обратно. Ота прошел в заднюю часть дома. Трое мужчин в кожаных фартуках работали на столах, вокруг них суетились слуги и помощники. Эя, тоже в кожаном фартуке, стояла у последнего стола, на котором лежал стонущий гальт. Из его бока сочилась кровь. Эя подняла голову, увидела Оту и приняла позу приветствия, с красными руками.

— Что произошло? — спросил Ота.

— Он выпал из окна и напоролся на палку, — сказала Эя. — Но я почти уверена, что мы вынули из него все щепки.

— Значит он выживет?

— Если не будет сепсиса, — сказала Эя. — Он — человек с дырой в боку. Не может быть ничего более странного, чем это.

Раненый мужчина, заикаясь, пробормотал благодарность на родном языке. Эя, держа его одной рукой, подозвала другой помощника:

— Зашей ему рану, дай три меры макового молока и пускай полежит где-нибудь в тихом месте до утра. Я хочу осмотреть его рану завтра, до того, как мы отошлем его обратно.

Помощник принял позу подчинения приказу, и Эя подошла к широким каменным резервуарам у задней стены, чтобы смыть кровь с рук. Какая-то женщина закричала, ее вырвало, но Ота не смог ее увидеть. Эя и ухом не повела.

— К утру у нас будет сорок таких, — сказала она. — Слишком пьяных и счастливых, чтобы думать о риске. Здесь была женщина, которая разбила колено, когда карабкалась по веревке, протянутой над улицей. Почти упала на голову Даната, так она сказала. Быть может будет ходить с палочкой до конца жизни, но сегодня ночью она только улыбается.

— Ну, танцевать она не может, — сказал Ота.

— Если сможет подпрыгнуть, то сможет и танцевать,

— Есть место, где мы можем поговорить? — спросил Ота.

Эя осушила руки куском материи, оставляя на нем темные пятна от воды и розовые от крови. Ее лицо осталось бесстрастным, но она провела его через широкую дверь вниз, в коридор. Кто-то недалеко стонал от боли. Она повернула в маленький сад, с котором росли кусты с голыми ветками и такие же деревья. Если бы пошел снег, здесь было бы приятно.

— Я созвал встречу. Завтра я встречаюсь с Верховным советом Гальта, — сказал он. — И со своим собственным. Это начало объединения. Я хотел, чтобы ты услышала это от меня.

— Это кажется умным, — сказала Эя.

— Поэты. Андат. От разговора об этом не уйти.

— Я знаю, — сказала она. — И уже думала об этом.

— Я полагаю, что ты не хочешь поделиться какими-нибудь выводами, — сказал он, пытаясь говорить легкомысленным тоном. Эя хрустнула пальцами на одной руке, потом на другой.

— Мы не можем быть уверенными, что других не будет, — сказала она. — Самое трудное в пленении андатов — понять, что их можно пленить. Гальты сожгли все книги, убили каждого поэта, которого смогли найти, но мы воссоздали грамматику. И пленили двух андатов. Другие люди могут попытаться сделать то же, что и мы. Работать, исходя из базовых структур, и найти способ.

— Ты думаешь, у них получится?

— История не движется назад, — сказала она. — А в андатах есть сила. И есть много людей, которые ради силы готовы убивать и умирать. В конце концов кто-нибудь найдет путь.

— Без Маати? Без Семая?

— Без Ирит, Ашти Бег или обеих Кае? — сказала Эя. — Без меня? Это будет тяжелее. И займет намного больше времени. Цена в жизнях от неправильного пленения может быть огромной.

— Ты говоришь о будущих поколениях, — сказал Ота.

— Да, — ответила Эя. — Скорее всего.

Ота кивнул. Он надеялся услышать совсем другое, но есть то, что есть. Он принял позу благодарности. Она наклонила голову.

— Как ты? — спросил он. — Убить человека — не самое легкое дело.

— Ванджит была не первой, когда я убила, папа. Знать, когда надо помочь кому-нибудь уйти — часть моей профессии, — сказала Эя. Она посмотрела вверх, на луну, светившую через обнаженные ветки, которые не могли укрыть ни от чего, даже от света. — Я более озабочена тем, что могла бы сделать, но не сделала.

Ота принял позу, которая просила расширить ответ. Эя тряхнула головой и, мгновением позже, заговорила так нежно, словно сами слова были хрупкими:

— Я могла бы держать всех наших врагов на расстоянии, угрожая Ранящим. Какую армию они могли бы вывести в поле, зная, что я могу задуть их жизни так же легко, как тысячи свечей? Кто мог бы интриговать против нас, зная, что, если их агенты будут обнаружены, я могу убить их королей и принцев, а у них нет даже надежды на защиту?

— Это было бы целесообразно, — осторожно сказал Ота.

— Я могла убить того, кто убил Синдзя-кя, — сказала Эя. — Я могла бы закончить жизнь любого человека, который взял женщину против ее воли или повредил ребенку. За время между двумя вздохами я могла бы стереть их из мира.

Эя повернулась и посмотрела на него. В холодном свете луны казалось, что на ее глаза легла тень.

— Я смотрю на все, что могла бы сделать, и спрашиваю себя, должна ли я была это сделать. И, если должна, почему это кажется неправильным?

— И к чему ты пришла?

— Я считаю, что спасла себя, когда отпустила эту мерзость, — сказала она. — Я надеюсь только на то, что цена за спасение мира не была слишком высокой.

Ота шагнул вперед и обнял ее. Эя на мгновение напряглась, но потом расслабилась в его объятиях. Она пахла, травами, уксусом и кровью. И мятой. Ее волосы пахли мятой, как и у ее матери.

— Ты должен увидеть его, — сказала она. Он знал, кого она имеет в виду.

— Как он себя чувствует?

— Сейчас? Неплохо, — ответила она. — Он выдержал сердечный приступ. Но его кровь все еще замедляется. Я ожидаю, что он будет себя чувствовать хорошо, пока приступ не повторится, и тогда он умрет.

— Сколько?

— Не в следующем году, — ответила она.

Ота закрыл глаза.

— Ему не хватает тебя, — сказала она. — Сам знаешь.

Он отступил назад и поцеловал ее в затылок. Вдали кто-то закричал. Эя с отвращением посмотрела через плечо.

— Яниит, — сказала она. — Мне лучше пойти и заняться им. Высокий, как дерево, широкий, как медведь, и воет, как ребенок, если ты ущипнешь его.

— Береги себя, — сказал Ота.

Его дочь пошла прочь целеустремленной походкой женщины, занятой своим делом, оставив ему голый сад. Он посмотрел на луну, но она потеряла всю свою поэзию и обаяние. Воздух был настолько холодным, что перед ним висело облачко от его выдохов.

Камера Маати была самой комфортабельной занятой тюрьмой в городах и, возможно, в мире. Стражник привел Оту в комнату со сводчатым потолком и резными кедровыми панелями на стенах. Маати сел, махнув служанке замолчать. Служанка закрыла книгу, которую читала вслух, но заложила место большим пальцем.

— Ты слушаешь гальтские сказки? — удивился Ота.

— Ты же сжег мою библиотеку, — сказал Маати. — Тогда, в Мати, помнишь? Так что единственные сказки, которые прочитают твои внуки, написаны ими.

— Или нами, — сказал Ота. — Мы, знаешь ли, еще можем писать.

Маати сложил руки в позу, принимавшую поправку, но с пренебрежительным видом, граничившим с оскорблением. Вот как, подумал Ота. Он подал знак стражнику взять заключенного и идти за ним, повернулся и вышел. Слабые звуки протеста за спиной не замедлили его шаг.

Самые высокие башни Утани нечего было и сравнивать с башнями Мати; они были пронизаны лестницами и коридорами, на полпути не требовался отдых. Были бы они еще наполовину ниже, и Ота любил бы их больше. Они были построены для людей, а не для грубого хвастовства мощью андата.

Верхушка представляла собой маленькую платформу, стоявшую высоко над миром. Самое высокое место в городе. Ветер хлестал ее, холодный, как ванна с ледяной водой. Ота показал Маати идти вперед. Глаза поэта были дикими, он тяжело дышал. Маати поднял толстый подбородок.

— Что? — сплюнул он. — Решил сбросить меня вниз, да?

— Уже почти пол-свечи, — сказал Ота и подошел к краю. Маати заколебался и встал рядом с ним. Под ними простирался город, улицы были отмечены фонарями и факелами. Во дворе рядом с набережной горел костер, более высокий, чем десять людей, вставших друг на друга; в нем горели целые деревья. Ота мог накрыть его кончиком ногтя.

Раздался звук колокола — глубокий звон, который, казалось, потряс мир. В ответ зазвенели тысяча тысяч колокольчиков, отмечая самое темное мгновение самой длинной ночи в году.

— Вот, — сказал Ота. — Смотри.

По городу побежал свет. Каждое окно, каждый балкон, каждый парапет осветился только что зажженными свечами. На протяжении десяти вздохов центр Империи превратился из большого темного города в что-то, сплетенное из света; совершенный город — идея города — на мгновение стал материальным. Маати задвигался. Потом не заговорил, а, скорее, прошептал:

— Это прекрасно.

— Верно?

— Спасибо, — сказал Маати мгновение спустя.

— Конечно, — ответил Ота.

Они долго стояли так, не разговаривая и не споря, не беспокоясь ни о прошлом, ни о будущем. Под ними сверкал и звонил Утани, отмечая самое темное мгновение и празднуя ежегодное возвращение света.

Калин Мати, старший сын императора-регента, стоял на коленях перед отцом, опустив глаза вниз. Украшенные сложным рисунком плитки полы были настолько отполированы, что он мог видеть лицо Даната и, одновременно, показывать уважение к нему. Да, конечно, лицо было перевернуто — широкая челюсть находилась над седыми висками, — и трудно было прочесть нюансы выражения. Однако, он видел вполне достаточно, чтобы приблизительно оценить неприятности, в которые попал.

— Я говорил со смотрителем апартаментов моего отца. Ты знаешь, что он мне сказал?

— Что меня поймали, когда я прятался в личном саду дедушки, — сказал Калин.

— Это правда?

— Да, отец. Я прятался там от Аниита и Габер. Мы играли в прятки.

Данат вздохнул, и Калин рискнул поднять глаза. Когда отец сильно волновался, его лицо становилось красным. Но сейчас оно было обычного телесного цвета. Калин опять опустил глаза, успокоенный.

— Ты знаешь, что вам запрещено появляться рядом с апартаментами дедушки.

— Да, и из-за этого там отличное место, чтобы спрятаться.

— Тебе уже шестнадцать зим, и ты соображаешь двенадцать из них. Аниит и Габер глядят на тебя и поступают, как ты. Ты должен подавать им пример, — сурово сказал Данат. И добавил: — Больше так не делай.

Колин встал на ноги, пытаясь не показать прилив радости. Наказания не последовало. Ему не запретили смотреть на прибытие парового каравана. Жизнь стоит того, чтобы жить дальше. Данат принял позу, которая прощала сына, и подал знак Госпоже вестей. И еще до того, как женщина смогла повести отца для нескончаемых переговоров с Верховным советом, Калин выскочил из приемной. Вслед ему понеслось предостережение отца — не бежать. Аниит и Габер ждали снаружи, широко раскрыв глаза.

— Все в порядке, — сказал Калин, словно снисхождение отца было доказательством его собственного ума. Аниит принял позу поздравления. Габер захлопала в ладоши. Хотя она-то была совсем маленькой. Всего четырнадцать зим, только что достигла брачного возраста.

— Пошли, — сказал Калин. — Мы сможем выбрать лучшие места, когда караван приедет.

Дорогу строили пять лет, неглубокий канал гладкого обработанного железа, который начинался на набережной Сарайкета и следовал вдоль реки до Утани. Караван был первым из своего рода, и народная мудрость на улицах и в чайных поровну разделилась между теми, кто думал, что он прибудет раньше, чем ожидали, и теми, кто предсказывал, что они найдут обломки от взорванного котла и ничего больше.

Калин презирал скептиков. В конце концов бабушка приезжает со своих плантаций на Чабури-Тан, и она бы никогда не села бы в караван, если бы он собирался взорваться.

Прекрасные дни ранней весны были короткими и холодными. Утренний мороз еще касался белыми пальцами каменных дворцов, в глубоких тенях лежал снег. Калин и его друзья сотни раз повторили подготовленный ритуал, которым они будут приветствовать караван, отрепетировали его в голове и разговорах. И все, конечно, пошло не так, как они планировали.

Когда пришло слово, Калин занимался с наставником, стариком из Актона, работая над сложными суммами. Они сидели под светом солнца в весеннем саду. Цветы миндаля покрыли ветки деревьев белым еще до того, как рискнули появиться первые листья. Калин хмуро глядел на восковые таблички, лежавшие у него на коленях, пытаясь не считать на пальцах. Поколебавшись, он поднял стилос и записал ответ. Наставник уклончиво хмыкнул, и тут же в конце галереи появилась Габер, бегущая во весь дух.

— Он здесь, — проорала она. — Он здесь.

Прежде, чем любой взрослый успел возразить, Калин присоединился к ней, в один миг забыв про табличку, стилос и суммы. Они пробежали мимо павильонов, которые отделяли дворцы от кварталов купцов, через площади и открытые рынки, после которых последний большой квартал уступил место жилищам простого народа. Улицы были переполнены людьми, и Калин пробивал себе дорогу через толпу при помощи молодости, красивой одежды и ребяческого инстинкта, считавшего все препятствия несущественными.

Он добрался до императорской платформы прямо перед тем, как появился караван. Широкие клубы дыма и пара запятнали южное небо, воздух запах углем. Данат и Ана пришли раньше и уже сидели на шелковых мягких сидениях каменных стульев. Сам Ота Мати, император, сидел на возвышении, опустив ладони, похожие на хрупкие когти, на ручки черного лакированного кресла. Дедушка Калина увидел, как пришел его внук, и улыбнулся. На лице Даната было отвлеченное выражение, словно он думал о суммах. Мать вытянула шею и пыталась сделать вид, что не думает о суммах.

Все это не имело значения. Толпа, которая напирала и бурлила вокруг двора с концом дороги для каравана, смотрела только на большие повозки, бежавшие к ним быстрее, чем лошади, несущиеся во весь опор. Калин сел у ног мамы, позабыв о приготовленном месте рядом с друзьями. Первая из повозок приблизилась настолько, что можно было разглядеть приподнятый помост на ней, двойник дедушкиного, и седовласую женщину с прямой спиной, сидящую на нем. Мать Калина отбросила все церемонии, встала и махала руками, приветствуя свою мать.

Калин почувствовал, как папина рука легла на плечо, и повернулся.

— Смотри, — сказал Данат. — Обрати внимание. Караван добрался до нас вдвое быстрее лодки. То, что ты видишь сейчас, изменит все.

Колин торжественно кивнул, словно понял.