Литературный редактор:

заслуженный учитель Российской Федерации

Л.А. Умникова

После Прохоровского побоища Иван вдруг понял и остро ощутил, что прошёл невидимый Рубикон, и кто был с ним, тоже миновал запредельную грань небытия и кромешного ада. Горели деревни, в тот черный, прогорклый от дыма пожарищ день сшиблись, столкнулись, чтобы растерзать друг друга, сотни и тысячи боевых машин-монстров; на дыбы вставала земля, разрываемая снарядами и минами, кипела и сгорала человеческая кровь вместе с железом.

И секундное, минутное прошлое замирало в дымящих танках и САУ, сорванных башнях, вывороченных рванувшим боекомплектом внутренностях машин и застывших телах.

А настоящее продолжало долбить снарядами, давить гусеницами, крошить пехотные цепи раскалёнными пулеметами и пытаться выжить, вылезти из огня, вжаться в землю в эти секунды и мгновения.

А будущего – реально зримого и обозримого – даже в ближайшую секунду ни у кого не было…

Командир гвардейского танкового взвода лейтенант Иван Родин потерял в этом бою одну боевую машину. Из-за дымовой завесы, как призрак, выполз «фердинанд» и со второго выстрела поджег танк сержанта Мустафина. И то же дымное облако, будто с небес гонимое горним ветром, накрыло подбитую машину, дав возможность экипажу уйти целым и избежать участи попасть под пулеметный «душ».

К своему боевому счёту, а воевал Родин с мая 1942 года, он прибавил еще два танка, со звериным рыком всадив одному снаряд под башню, а второму сначала в закопчённый, едва видимый крест, потом – в корму. А радист-пулеметчик Руслан Баграев росчерками очередей добил отчаянно цеплявшихся за жизнь танкистов экипажей. «Давай, Руслик, гаси их, гадов!» – кричал Иван в ТПУ, и эти дергающиеся черные фигурки так напоминали разбегающихся тараканов, застигнутых ярким светом на хозяйской кухне.

И когда казалось, уже самое страшное позади, и черный дым затмил солнце, и обессилевшие стороны вот-вот должны уползти на рубежи, обозначенные генералами, на исходе боя танк вдруг понесло в сторону.

И когда, завалившись в неглубокий овраг, он вздрогнул и замер, Родин, Баграев и Сидорский остро, как от пронзительного удара штыка, осознали: с механиком-водителем Степкой беда. Чуть ли не кубарем в доли секунды Иван был рядом с ним. И еще не успели приземлиться остальные члены экипажа, Родин понял: Одиноков погиб. Он сидел по-походному, с бессильно завалившейся головой; на черном от копоти и грязи лице, прямо из-под танкошлема – ярко-вишневые потеки крови. Пуля или осколок – прямо в лоб и наповал. Нелепо, глупо, хоть волком вой.

– А ну по местам! Кто разрешил? – мертво произнес командир.

Потом Баграев стащил тело Степана с сиденья; Иван занял его место, не стал закрывать люк над головой, включил заднюю передачу и, пятясь, выполз из оврага.

Тут в танкошлеме засвербил голос ротного.

– Что там у тебя, куда пропал? – нетерпеливо спросил Бражкин, потерявший из виду не отвечавший на вызовы танк.

Как раз в тот момент весь экипаж поочерёдно отрубился от ТПУ.

– Механика убило, – ответил глухо Иван.

– Понятно… – сказал капитан. И после паузы приказал занять рубежи у деревни, которая догорала в полукилометре за ними.

Рота уже ушла вперед, к назначенным рубежам. Родин резко развернул машину, так что Сидорский треснулся головой о броню, и рванул догонять к незаселенному пункту, от которого остались обугленные остовы печей, как квадратные кулаки с большими торчащими пальцами.

«Будем жить!» – произнес Родин сам для себя, потому что никто его не смог бы услышать.

На войне всегда можно оправдать нелепую и дурную смерть. «Пуля дура – лоб молодец!» – скользнул в мыслях пустой афоризм. Степан всегда даже в самой опасной заварухе ездил по-походному: всё поле боя перед тобой, не то что в «амбразуре» триплекса. И с этим не поспоришь: бывало, полсекунды решали жизнь или смерть от нацеленного ствола «тигра», где под башней упревший Отто или Уве ловил в перекрестье твою «тридцатьчетверку». Бороться со Степаном было бесполезно, еще одним аргументом он называл «психический фактор»: его черная рожа с горящими, как фары, глазами да с пулемётной приправой, конечно, вселяла ужас.

Ну а если поймали бронебойный под башню, спасу так и так нет, по-походному сидишь или под броней…

На войне мечтает каждый по-своему. Не о далеком будущем – о близких, о встрече с любимыми, о возвращении к родимым местам.

У Степана ещё была мечта проехать на танке по Унтер-ден-Линден. «А это что за хрень?» – спросил тогда Сидорский.

«Темнота, – усмехнулся Одиноков. – Это главная улица Берлина». Так с этой мечтой и жил…

Стратегические планы командования были так же далеки и неведомы личному составу, как планета бога войны Марс. Лишь по косвенным признакам и чисто интуитивно бывалый фронтовик мог строить догадки: будет привал, ночевка или скорое наступление. Тревожными признаками были срочный вызов командиров к комбригу Чугуну, загрузка полным боекомплектом и заправка под горловину горючим. А благоприятными – прибытие полевой кухни, оборудование места для штаба батальона, приказ отрывать окопы для танков и сортирные ямы.

От комбата Бражкин пришел, похоже, в добром расположении духа: не морщит лоб под танкошлемом, не рыскает глазами, к чему бы приколупаться. И даже по его неторопливой, враскачку походке Родин предположил, что на совещании были доведены, по крайней мере, две важные новости: занимаем оборонительные рубежи и когда прибудет пополнение. После гибели Одинокова экипаж уже два месяца воевал втроем, в бою за механика-водителя был Сидорский, а на марше за рычаги садился Иван.

Трое взводных: Андрей Бобер, Борис Штокман и Иван Родин – выстроились в подобие строя на раскисшей и раздолбанной гусеницами глинистой земле. Откашлявшись, видно, по пути от комбата торопливо выкурил пару папирос, Бражкин произнес:

– В общем, так, товарищи командиры, дан приказ перейти к обороне.

Бражкин достал командирскую карту и показал уже нанесенные на ней «яйца» – опорные пункты взводов и в целом всей роты. Потом он выслушал доклады командиров взводов, главной составляющей которых было состояние техники. Когда уставали люди, их восстанавливал отдых, а если уставало и отказывало железо, на марше, или того хуже в бою, беда была просто фатальной.

– К рассвету танки должны быть в окопах. Вопросы есть? – спросил Бражкин и снял новенький танкошлем, который явно жал ему, но зато был кожаным, вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

– А пополнение будет? – поинтересовался Родин, обескураженно поняв, что не будет. Иначе ротный бы непременно порадовал.

– А зачем тебе пополнение? – с легкой усмешкой спросил ротный. – Вы и втроем справляетесь. Изучаете смежные специальности!

– Уже давно изучили, – пробурчал Иван.

– Повторение – мать учения, – назидательно сказал Бражкин и пошел к своей «тридцатьчетвёрке».

В обороне каждая пара рук – на вес золота. Танк, зарытый по башню, замаскированный, стоит трех-четырех атакующих во чистом поле. А вот каждый танковый окоп – это более двадцати кубометров вынутого обыкновенной саперной лопатой грунта. А если готовиться к обороне обстоятельно, по правилам, то кроме основной, отрывали ещё две-три запасные позиции на танк и вырубали подходы к ним от кустарника. И даже загрубелые, привычные к любой работе руки танкистов, в эти сутки покрывались волдырями и кровавыми мозолями…

Сидорский притащил с полевой кухни термос с вечерней кашей. Любил это дело, потому что каждый раз убедительно получал от повара пайку на отсутствующего члена экипажа. От дневной каша отличалась наличием запаха тушенки, и эта пониженная калорийность тоже считалась верной приметой залегания в оборону. Потому как перед боем кормили хоть не на убой, но плотно и основательно, с американской тушенкой и куском сала. Полагалось и сто наркомовских граммов, но выдавали их исключительно после боя.

Ужинали в танке, на своих местах, и тепло есть, и свет, даже музыку можно найти по радиостанции. Выскребая ложкой кашу, Сидорский снова затеял разговор, а не испросить ли у ротного на процесс выемки грунта зажравшегося писарчука. Ведь на троих нормы человека-грунта возрастают.

– А вот труд на земле несет большую воспитательную нагрузку, – продолжал, все более увлекаясь, Сидорский. – Вот взять Льва Толстого, граф, великий писатель, а пахал на земле босым, как простой крестьянин. А зажравшийся писарчук Прошка перышком чирикает, ничего тяжелее в руках не держал.

– Да когда же ты наконец заткнёшься? – не выдержал Родин.

И тут вдруг раздался стук по броне.

– Кого тут черт принес? – выругался Иван и открыл люк.

– Это я, писарь Прохор Потемкин, – послышался голос.

Экипаж дружно рассмеялся.

Внизу стоял ротный писарь с пальцем (стержнем от трака).

– Чего пальцем колотишь?

– Товарищ лейтенант, командир роты вас вызывает!

Иван спрыгнул вниз, подошел ближе, спросил, не знает ли, по какой надобности. Прохор пожал плечами, мол, не могу знать, командир сам скажет. Родин призадумался, и тут, как веселые бесенята мелькнули в его глазах. Он с легкостью залез на броню, склонившись в люк, негромко, но выразительно сказал:

– Сидорский, командир роты прислал нам на усиление писаря Потемкина.

– Да ну? – Кирилл даже рот открыл от такой фантастической новости.

– Он приказал прямо сейчас выдать ему лопату и обозначить участок работы, – продолжил Иван.

– Это мы мигом! – загорелся Сидорский. – Ну, ротный, мужик правильный. Уважаю!

Родин неторопливо пошел к танку Бражкина, а Кирилл в мгновение ока очутился на земле, схватил лопату, лежавшую на броне, и протянул уже собиравшемуся идти следом Потемкину.

– Держи, граф, – весело сказал он. – Поработаешь Львом Толстым!

Прохор опешил:

– На кой хрен ты мне ее суешь?

– Бери шанцевый инструмент, есть шанс – принять участие в героической обороне села Кукуево!

Потемкин уже рассвирепел, сдурел, что ли, Киря?

Тут из люка появилась голова Баграева, и он с ходу поддержал игру, мол, писарчук, ты в своем уме, приказы ротного не обсуждаются. Руслан, сидя на командирском месте, с таким жаром наседал, что Сидорский стал остывать, заподозрив неладное. Хорошо, лопата в ход не пошла. Он воткнул ее с силой в землю, наконец сообразив, что Иван его разыграл.

Прошка обозвал их придурками, так и не поняв, что это было, поторопился к Бражкину, непременно доложить о случившемся инциденте. Вдруг и был такой неожиданный приказ, а он не выполнил. И чем ближе Потемкин подходил к палатке командира роты, тем больше скользкий и гадкий страх заползал ему куда-то в область подбрюшья. Да, у него самый красивый каллиграфически выверенный почерк не только в батальоне, но и во всей бригаде. В школе по чистописанию всегда получал «пять»! Но месяц назад он допустил просто кошмарную ошибку: делая документацию для командира батальона, фамилию командира бригады написал через «ю»: Чюгун. Бражкин, увидев это «чудо», рассвирепел, обещал засунуть его в пушку и выстрелить и тут же спокойно и очень внятно сказал, что отправит башенным под первую же вакансию. А за год в роте, батальоне и во всей бригаде сменилось, считай, 80 процентов личного состава от безвозвратных потерь.

Родин, подходя к командирской палатке, еще издали понял причину неясного вызова. Бражкин, любивший напустить туману, и на этот раз сотворил по возможности фронтовой жизни сюрприз – в виде обещанного пополнения.

И сейчас прохаживался перед вытянувшимся строем «великолепной семерки», видно, уже успев накоротке расспросить каждого, и теперь рассказывал о славных боевых традициях гвардейской танковой бригады и 1-й роты, в частности.

Родин доложил о прибытии, следом за ним доложил Бобёр. Штокмана не вызвали, видно, разнарядки не было. Бражкин кивнул лейтенантам, чтобы стали рядом.

Выждав, вслед за взводными, несмело проявился пред очами ротного Потемкин.

– Ты ещё здесь, писарюга?! – раздраженно спросил командир. – Взял лопату – и на окоп!

Хотел Прошка уточнить, на какой окоп. Но вовремя прикусил язык, оценив запредельную борзоту этого вопроса, мол, какой там еще окоп, командир! Сразу путевка в экипаж! Потемкин скрылся из глаз и остановился как Витязь на распутье. Куда идти, к Родину или к экипажу командира роты? На два окопа поочередно – здоровья не хватит. Ближе был командирский, там экипаж уже как час вгрызался лопатами в грунт, а башенный командир Коля Свердун, увидев озадаченного писаря, заорал:

– Ты где шляешься, ротный тебя куда послал?

Потемкин буркнул, что не его ума дело, взял лопату, разрешив таким образом внутренние метания.

С восходом солнца все три танка взвода Ивана Родина, рыкнув дизелями, заползли в отрытые окопы. Лучи золотом блеснули на стволах и башнях, продолжалось это всего несколько мгновений…

А к позициям взвода уже торопливо шел капитан Бражкин.

– Взвод, становись! – подал команду Родин.

Все экипажи заняли свои места, в шеренгу перед своими танками. Люди порядком измучились, поспать поочередно удалось не более часа.

Родин доложил и пошел сопровождать командира по «военприемке». Ротный осмотрел окопы и в принципе остался доволен, ограничившись небольшими замечаниями по маскировке ветвями. Начальник, обходящийся без замечаний, лишает подчиненных очень важного чувства – боевой настороженности. А без него солдату нельзя, как и без вечного чувства голода.

Бражкин знал, что сейчас ждут от него после ночных земляных работ командиры взводов, да и весь подуставший состав роты: надо ли оборудовать запасные позиции танков. И все знали, что дашь слабинку, махнешь на авось, на пронесет, как сразу, не по закону подлости, а жестокой войны, коварство, хитрость и маневр врага обрушатся и размажут тебя, как кусок масла на раскаленной сковородке.

– К 18 часам оборудовать по две запасные позиции на танк, – сказал Бражкин. (Все как один посмотрели на мозоли на ладонях.) И продолжил: – Круговую оборону никто не отменял… Вопросы есть?

– Есть вопрос! – Родин, как в школе, поднял руку. – Тут речушка в ста метрах отсюда. Разрешите, экипажи поочередно освежатся, то есть помоются?

– Разрешаю, поочередно, и чтоб охрана была! – произнес ротный и пошел к опорному пункту второго взвода.

– За мной, ребята! – весело крикнул Иван.

Настроение скакнуло вверх, ведь за работой упрели, как кони на пашне, несмотря на холодную ночь, пот катился градом, все поскидывали гимнастерки, оставшись в нательных рубахах. Да и те отсырели.

Упрашивать не приходилось, гурьбой пошли за командиром.

– Ребята, меня подождите! – встрепенулся Деревянко. – Я только полотенце и мыло возьму.

– Хорошее дело! – отозвался Руслик. – А то мы и забыли, когда последний раз получали.

Саня развязал рюкзак, достал оттуда вафельное полотенце и брусок темно-серого мыла, полученные от старшины учебной части, и бросился догонять экипаж.

На берегу Иван первым разделся донага и с уханьем бросился в реку, за ним с криками, охами, поскидав одежу, окунулись Кирилл и Руслан. Ледяная осенняя вода обожгла, пробрала до костей, дыхание перехватило. И минуты не прошло, все вылетели на берег. Иван схватил рубаху и растер до красноты тело. Кирилл и Руслан разогрелись приседаниями.

– А ты чего? – спросил Иван у Деревянко. – Сачкуешь?

А Саня тем временем скинул куртку, оставшись в рубахе, закатал штаны и, зайдя по щиколотку в воду, ограничился плесканием и умыванием.

– Холодно, застужусь, – намыливая лицо, пояснил ситуацию Деревянко. – Да и плавать я не умею!

– А я тебя сейчас научу, – прогудел Сидорский. – Скидывай комбез – и воду!

И он, видно, не шутил, с серьезной рожей направился к Сане. А тот шустро выскочил на берег, поднял с травы штатный кусок мыла и кинул Кириллу:

– Лови!

Сидорский машинально поймал.

А Саня со смехом добавил:

– Шею намыль себе!

Сидорский обомлел от такого нахальства.

– Ах ты, салажонок, хрен мартышкин, да я тебя сейчас всего намылю!

И широким шагом попёр на Саню с явными намерениями окунуть в речку. Кирилл было ухватил Деревянко за грудки, но тот, вдруг откинув голову, лбом резко припечатал сержантский нос и тут же с силой толкнул в грудь. Сидорский оступился и рухнул голым задом на кустик бодяка. Колючки впились, он дико заорал, подпрыгнул, будто под ним рванул взрывпакет. Все засмеялись, момент отмщения был упущен. Кирилл, ругаясь, вытащил колючки. А командир заметил мрачновато:

– Ещё не воевал, а у нас из-за тебя первые потери. Посмотрим, что покажешь на вождении.

Только дошли до своего танка, Родин скомандовал экипажу: «По местам!» Саня прыгнул на сиденье механика-водителя, чувствуя волнение, легкую дрожь, в просторечии мандраж, справиться с которыми можно только в полном единении с боевой машиной. И вот настал момент, о котором он грезил и мечтал в последние месяцы. Этот огромный сложнейший механизм для уничтожения врага и всего движущегося на поле боя молча выжидал, как и экипаж, занявший во главе с Родиным свои места. «Ну, посмотрим, что ты из себя значишь…»

Азарт вытеснит страх, когда все тело, руки и ноги сливаются с боевой машиной.

– Заводи! – подал команду Родин.

Деревянко мысленно перекрестился (видел, как это делала у суровых ликом образов погибшая под гусеницами бабушка Пелагея), вспомнил почему-то с острой жалостью сгоревшую в пожарище ладанку с Николаем Чудотворцем, бабушкой и подаренной, выдохнул, поправил танкошлем и, не торопясь, стал по инструкции пробуждать танк.

Сначала по надписям на моторной перегородке поставил топливный распределительный кран, затем воздушный кран на группу баков. Проверил, выключен ли мотор поворота башни, не дай бог, забудешь.

Включил «массу», что пару раз забывал сделать в учебке.

Ручным насосом качнул давление в топливных баках, открыл кран для выпуска воздуха из топливной системы и держал его, пока не потекла струйка топлива без пузырьков воздуха, потом закрыл кран. Все как у человека: с жилами, артериями и венами кровеносной системы. Ручным насосом добавил нужное давление в масляной магистрали. Проверил рычаг кулисы, стоит ли на «нейтралке».

Все до автоматизма: рукоятка ручной подачи топлива – и кнопка стартера дает обороты валу двигателя.

Саня слегка нажал педаль привода топливного насоса – и вот дизельное сердце танка оживает, стучит, непередаваемым железным грохотом поршней.

А чтоб это сердце дышало и работало без аритмии, механик-водитель через распределительный кран запустил в топливные баки атмосферу.

Деревянко и сам порывисто глотнул воздуха. Ведь в «тридцатьчетверке» он сидел впервые в жизни. В учебке водили на «валентайне». И теперь, черт возьми, должно получиться!

Родин переключается на внутреннюю связь: «Вперед!» Но треск стоит такой, что Деревянко может и не услышать. Поэтому, как обычно, просто влегкую бьет сапогом по голове механика-водителя, который сидит прямо под ним. Ясно ощутимый сигнал «Вперед!»

Санька резко выключил главный фрикцион, выждал две-три секунды, врубил вторую передачу, а потом плавно, как в бочке меда, включил главный фрикцион, тут же добавил обороты двигателя. Машина, ревя двигателем, лязгая гусеницами, послушно тронулась с места. «Пошла, родимая!!!»

Ждать на войне некогда, тут же разгон – и переключение на высшую передачу.

Деревянко захлестнула безудержная эйфория, «тридцатьчетверка» грозной массой месила простирающееся поле, чахлые кустарники, ещё одна передача – и на оперативный простор. И в подметки не годились «валентайн» или «шерман», на которых ездил на учебном танкодроме. А реальный враг, немец, фашист, может, в нескольких километрах отсюда уже готовит танковую атаку, с пехотой в мышиных мундирах, нет, уже в шинелях…

Деревянко видел фрицев только на кинохронике, пленных с глуповато испуганным видом. Подумав о враге, Саня с досадой вспомнил, что надо двигаться, через каждые 50 метров меняя направление, зигзагами. Да и командир что-то прохрипел в ТПУ, не разберешь в грохоте и лязге, и еще дважды увесисто стукнул по голове сапогом. И Саня, поняв команду, пошел чертить по полю ломаную линию, ныряя в воронки, зная, что дважды снаряд в нее не попадает.

Но тут он получил такой силы удар по голове от командира, что если б не танкошлем, то на его лысом черепе навсегда бы остался отпечаток каблука.

И Саня понял, что надо остановиться, уже без ТПУ услышал жуткий крик: «Стой!» Причем орали все: командир, Киря и Руслик.

– Глуши! – приказал Родин. – Вылазь!

Деревянко, ни черта ни понимая, вылез на броню. Еще минуты три назад он втайне ожидал, что по итогам вождения получит если не благодарность, то хотя бы поощрительное командирское похлопывание по плечу. Спустились на броню и Сидорский, и Баграев. В их удрученном молчании было что-то зловеще-странное.

– Ребята, товарищи, а что случилось? – спросил Саня, обведя всех растерянным взглядом.

После паузы Родин пояснил:

– Деревянко, ты – мудак! Мудак, который заехал на минное поле.

– К-какое… минное поле? – упавшим голосом спросил Саня.

– Под нами… Ты не видел таблички с надписями «мины»? – продолжал убивать вопросами Иван.

– Нет… – с ужасом ответил Саня. (Вот так вырвался на оперативный простор!)

– А теперь скажи, голуба, почему ты не поехал направо вдоль позиций, как я тебе сразу дал команду, а попер прямо и налево? – уже без всякой злости, понимая, что расхлебывать, выпутываться из этой гиблой ситуации придется, как командиру, ему.

А ведь комбат четко на карте с ориентирами показал всем командирам участок, где немец засеял поле минами – противопехотными и противотанковыми. И теперь по вине этого придурка они как «во поле березы стояли».

– Не знаю, – убито ответил Саня. – Можете меня расстрелять… Я честное слово не видел этих табличек. Если б видел, разве поехал?

– А хрен тебя знает, придурка, – мрачно ответил командир. – Ну что делать будем? Саперов не дождемся. Их передали куда-то в распоряжение командира корпуса или еще повыше, комбат говорил… Второй раз так уже не повезет, по закону вероятности точно нарвемся на мину. Ладно, поехали, и так, и этак – трибунал. Все на броню, я за механика.

– Товарищ командир, – Деревянко буквально ожил, – разрешите, я сяду за рычаги. Я помню, как ехал, все четко, у меня память идеальная! И дуракам-то везет!

Не усмехнувшись и не раздумывая, Родин приказал:

– Садись. И шуруй по нашим следам, только не торопись!

А Сидорский и Баграев переглянулись и рассмеялись.

Деревянко поплевал на ладони, растер, «ну, родимая, не наступи», и через мгновения машина пошла по своим следам в обратный путь.

Баграев по традициям предков, чтивших на земле Осетии своего покровителя Георгия Победоносца, в мыслях обратился к небесному воину за защитой и оберегом.

Сидорский, лежа на трансмиссии рядом с Русликом, подумал, что погибать сейчас никак нельзя, впереди ждала освобождения его родная Белоруссия, растерзанная фашистским зверем, но непокоренная, ждала его деревня, его отец и мать, бабушки и дедушки; о судьбе их он, конечно, ничего не знал.

У Родина, сидевшего на башне, мысли были гораздо приземлённее: если нарвемся на мину, шансов уцелеть меньше всего у механика-водителя, остальные в лучшем случае отделаются контузиями и переломами. А для него, как командира, – верный трибунал за глупость, головотяпство, преступную халатность, приведшие к потере танка и гибели членов экипажа. На ровном месте… Или сразу шлепнут, или в штрафной батальон к матушке-пехоте.

Жизнь и судьба всего экипажа в буквальном смысле были в руках Сани Деревянко. Никогда еще: ни в колхозе на гусеничном тракторе, ни в учебке на «валентайне» или американском танке «шерман» – он с такой осторожностью, чуткостью и предельным до звона в ушах вниманием не вел машину. Но не везде каменистая земля приняла отпечатки траков, и здесь уже по памяти и интуиции Деревянко повторял в обратную сторону свои зигзаги. И когда до опорного пункта оставалось менее 100 метров, под левой гусеницей рвануло. Танк даже не тряхнуло, но душа у Саньки ушла в пятки. К счастью, наехали всего лишь на противопехотную мину, а для стальных траков – это все равно, что укус комара… Дальше обратная дорога шла только по прямой.

На позиции взвода их ждал капитан Бражкин. Его смуглое лицо было сейчас как очищенная вареная свекла, он еле сдерживался, но по разумной привычке сначала выслушал доклад взводного.

– Товарищ капитан, механик-водитель рядовой Деревянко в составе экипажа выполнял тренировочное вождение!

И тут Бражкин взорвался, с залпом «катюш» только и можно было сравнить этот шквал командирского разбора «полетов»:

– Какого рожна вас занесло на минное поле?! Кому я карту вчера показывал?! И танк, и людей чуть не угробил! Под трибунал пойдешь!

Он еще рвал и метал, обещая немыслимые кары, и так же резко прекратил, уже негромко и мрачно спросив:

– Объясни, лейтенант, у кого заклинило в мозгах.

«Неплохо б прозвучало, сказать, что тренировались в условиях, приближенных к боевым, – пришла Ивану дурацкая мысль. – Но тогда б точно посчитали стопроцентным идиотом».

– Вина целиком моя, товарищ капитан. Не согласовали четко с механиком-водителем условные знаки, – понуро глядя в сторону, ответил он. – В ТПУ во время движения слышимость плохая. И он превратно понял мои команды…

– Превратно… умничаешь тут, – снова вскипел ротный. – Напишешь объяснение. К 18 часам проверяю готовность запасных позиций. Вопросы есть?

– Есть, – мрачно сказал Родин. – Можно убрать куда-нибудь с механиков-водителей этого придурка?

– Еще разобраться надо, кто из вас больший придурок… И никаких замен!

Прежде чем уйти Бражкин протянул Родину пакет от командира батальона майора Дубасова и приказал немедленно отнести в штаб бригады.

Как только ротный отдалился, Сидоренко изрек:

– Кажется, пронесло, командир.

А Родин вдруг ни с того ни с сего попросил Кирилла скрутить ему цигарку из махорки, что делом было весьма редким. Свой офицерский табак отдавал ребятам. Сидорский щелкнул трофейной зажигалкой, Иван затянулся крепко, аж запершило, но сдержался, чтоб не закашляться.

– Ну и чему тебя там только учили, рядовой Деревянко?

Саня встал, но Родин махнул рукой, сиди.

– Сначала я на американском танке «шерман» водил. Горбатый какой-то, высоченный. Под днищем на карачках пролезть можно. Раз в канаву один из наших заехал и сразу кувыркнулся набок. Тягачом и вытаскивали. Про него наши ребята песню сложили: «Как Америка России подарила эмзеэс, шуму много, толку мало, высотою до небес!» А потом на «англичанина» перевели, на «валентайн», тоже средний танк.

– На «Валентину»? – уточнил с подначкой Сидорский.

– Не на «Валентину», а на «валентайна», – всерьез поправил Саня, не заметив, что подкалывают. – Броня 40–60 миллиметров, пушечка калибром 40, мощность двигателя 130 «лошадок». Дизель, а пашет на бензине.

– Молодец, знаток! А на «тридцатьчетверке» первый раз, что ли? – поинтересовался Родин.

– Первый, честное слово!

Вот и приплыли. Решение руководства не обсуждалось, и теперь этот пострел будет по иерархии вторым после командира членом экипажа. Незыблемая данность, константа со всеми последствиями. И что будет, когда зеленый, как огурец, пацан поведет в бою танк на «тигры», «фердинанды» и «пантеры». И если на марше ошибка механика-водителя обернется остановкой в пути и ремонтом, то в бою выход из строя трансмиссии по его вине может стать фатально-летальным исходом для экипажа.

– Ну что, ребята, принимаем в наш гвардейский экипаж Александра Деревянко? – и в шутку, и всерьез спросил Иван.

Он дал сорок минут послеобеденного перекура. Это время каждый обычно использовал по-своему. Руслик расстилал на земле неведомо где добытый кусок овечьей шкуры и делал сложный ремонт старинных часов с кукушкой, которые нашел в разбомбленном авиабомбой особняке.

Башнер Кирилл, у которого руки не созданы были для столь тонкой работы, но хорошо метали снаряды в казенник пушки, занятие избирал схожее: находил ближайшее дерево или уцелевшие ворота и кидал на попадание в центр круга финский нож. Удовлетворившись десятью попаданиями, он ложился, где придется, в основном на трансмиссии, и засыпал до командирской побудки.

Первым отозвался Руслан:

– Конечно, принимаем, командир! По минному полю покатал, да еще обратно привез. Настоящий джигит! Главное, чтоб удача была за ним. У нас, осетин, говорят, дуб свой рост не спеша набирает.

– Берем, берем, – прогудел Кирилл, влепив финку в ствол обугленного дуба. – Нам таких безбашенных как раз и не хватало! Но только, чтоб выжить в бою, Саня, одной дури да удали мало. Еще башкой соображать надо…

Выслушав парней, Родин подвел итог разговора:

– Видишь ли, товарищ Деревянко, ты, конечно, назначен на должность вышестоящим командованием, но главное, что сейчас твои боевые товарищи оказали тебе доверие. И ты должен его оправдать и не подвести. В бою мы все как один кулак. Один – за всех, и все – за одного! Как говорил Александр Василевич Суворов, «сам погибай, а товарища выручай!» А чтоб не погибать, чтоб не подбили, ты должен по полю боя метаться как волчара на охоте: от укрытия до броска на цель.

Теперь, после посвящения в члены экипажа Александра Деревянко, Ивану оставалось выполнить приказ: доставить донесение комбата в штаб бригады. Вот там он и встретил ее впервые. Родин выполнил поручение, передал пакет, расправил привычно складки под ремнем на гимнастерке. И… увидел сначала ее глаза, озорные, горящие, с ироничным прищуром. Слово «споткнулся» тут не подходит – Родин вдруг ощутил, что ему надо замедлить разгон в сторону 1-й танковой роты. Девушка была просто совершенство: пилоточка чуть сдвинута, вздернутый носик, перетянутая ремешком изящная талия, короткие сапожки, погончики рядового… Нет, армейская форма совершенно не скрывала и не умаляла ее красоты. Но стоять с оглушенным видом, терять ту короткую связь, когда они встретились глазами, значит, уже не вернуть эти мгновения.

И он сказал первое, что пришло в голову: «Вы любите полевые цветы?» Иван понимал, симпатичной шатенке часто приходится слышать комплементарные притязания многочисленных армейских нахалов, плоские шутки, заигрывания изможденных войной сердцеедов, покровительственные намеки начальства. И уже готов был услышать, типа, не люблю, когда задают вопросы, не относящиеся к службе. Но она ответила просто: «Да, люблю…»

А цветы… Их было целое поле, огромное до горизонта, природа-матушка расстаралась почти всеми красками радуги, их неброская красота звала и манила… Протяни ладони и собирай в охапку.

Но это поле было минным. Не до горизонта, конечно, но прямо перед передним краем.

И торчали предостерегающие таблички с пририсованным черепом с костями – привычно-уродливая примета войны.

«Вы подождете? – хитрые бесенята заиграли в глазах Ивана. – Я мигом, одна нога здесь, другая – там!» Для минного поля прозвучало двусмысленно.

«Вы с ума сошли! – она на самом деле испугалась, когда Иван, махнув рукой, неторопливо пошел за цветами. – Там же мины!!!»

«Я заговоренный! – весело ответил Иван. – А даже маленькая мечта дамы для меня – закон!»

«Я вас ни о чем не просила, вернитесь, сумасшедший!» – она чуть не пальцы ломала от ужаса и бессилия. И даже хотела побежать за чокнутым лейтенантом, но сдержалась, и не из-за страха. Не пристало приличной девушке в звании рядовой у всех на виду гоняться по полю за офицером.

А Иван уходил все дальше, по траве, и казалось издали, что он уже не касался земли, воспарил. Сердце бедной телеграфистки сжалось, как птичка, угодившая в силок. «Господи, псих ненормальный, вернись…» – шептала она, понимая, что, если лейтенант подорвется прямо сейчас, на ее глазах, она не переживет, хоть самой бросайся на мины. И кляла себя, что ее бездумный ответ будет стоить жизни этому юноше-романтику.

Так он дошел до девственно-чистого, не тронутого колесами и гусеницами поля. Иван, зажмурившись, наклонился и самозабвенно вдохнул терпкий запах разнотравья: ромашки, дербенника, бузульника, васильков, полыни и еще многих других, белых, фиолетовых и желтых. «Эх, лечь бы сейчас в эти травы и глядеть в небо», – подумал он, как бывало в детстве в деревне. Но поле было изранено осколками и отравлено вживленными в него минами. Иван сорвал наугад самые красивые цветы, получился большой пышный букет. «Если начнут стрелять, – пришла мысль, – можно будет залечь и замаскировать хотя бы голову».

Обратно он шел торопливо, рисоваться и рисковать было уже ни к чему. Девушка ждала, бессильно опустив руки.

«Вы болван, товарищ лейтенант! – сумрачно произнесла она. – Вам жизнь не на что тратить!»

«Это вам от болвана-лейтенанта! – вдохновленно произнес Родин, протянув букет. – Кстати, звать болвана – Иван».

Она не взяла цветы, отвернулась и пошла. Но не так-то легко было отвадить Ивана.

«Тогда я посажу их обратно, где взял!» – крикнул он уходящей девушке.

И он действительно пошел, что возьмешь с Ивана-болвана.

Она остановилась, чуть было не сказала «скатертью дорожка», даже губу прикусила.

«Вернитесь… Я возьму ваши цветы!»

Иван просиял и в мгновение стоял уже возле дамы.

«Спасибо!» – сказала она, принимая букет.

«Ради такой красоты и… красавицы… – Иван не нашелся вдруг, что дальше сказать, и почувствовал себя мальчишкой. – В награду скажите хотя бы свое имя».

Она чуть усмехнулась:

«Ольга».

«Ольга… Какое красивое имя».

Не хотелось уходить, прерывать эту невидимую серебристую нить, которая их соединила; несколько минут, просто миг в океане времени, и сколько чувств, страха, негодования, обиды, растерянности и облегчения, когда он вернулся с романтичным букетом…

«Иван, мне пора». В глазах еще оставался укор, но на прощание Ольга улыбнулась.

«Мы еще встретимся», – без сомнений произнес Родин.

Ольга не ответила.

А Иван пошел в свою роту, размышляя о том, что его романтичный порыв был с хорошей свинской подкладкой. По сути, Иван не сильно-то и рисковал, единственно, что снайпер мог подстрелить. Прошлой ночью саперы именно на этом направлении сделали проходы в минном поле для каждого танкового взвода. Здесь была низина, и она позволяла скрытно выйти на рубеж развертывания. Передали проходы той же ночью, как говорится, из рук в руки. И обозначили, использовав стволы срубленных деревьев, покрасив их с тыльной стороны белой краской. Ольга их не заметила, а враг тем более, не увидит.

Нет ничего хуже долгой дороги на марше. А если эта дорога изувечена нашими «Junkers-Ju-88» или советскими штурмовыми бомбардировщиками… Единственная надежда, что подложенные мины, вырванные из земли взрывами, не уцелеют.

Так размышлял командир взвода 2-й роты 505-го батальона тяжелых танков (schwerePanzerAbteilung 505), бортовой номер «тигра» 201, лейтенант Вильгельм Зиммель. Он восседал на башне, и только что ему пришла интуитивная мысль сменить фуражку на каску. Сделав это, он заодно снял и протер тряпицей от пыли защитные очки.

Серые, унылые и привычные приметы войны уже давно не трогали: смердящие мертвые лошади, остовы сгоревших грузовиков, раздавленные артиллерийские орудия, обугленные «Т-34» и «PzKpfw III» и останки экипажей. Пламя войны выжгло все деревья вдоль дорог, оставив где почерневшую листву, а где лишь огарок черного ствола. Вильгельм подумал, что в первых числах августа в Vaterland и его родном Потсдаме гораздо теплее. И уж точно по ночам совершенно не холодно. Ну а о предстоящей русской зиме вообще думалось с тоской и содроганием…

Не вызывали никакого чувства у Зиммеля и сгоревшие избы, от которых уже не ощущался и запах гари. От иных остались черные стены, от других лишь печи с трубой. Странное изобретение… У них в доме была уютная под потолок, с узорчатым кафелем печь. И как приятно было после зимней прогулки греть на ней свои руки…

Из приказов командования Зиммель знал, что большевики заставляют под страхом смерти идти весь народ в партизаны. Поголовно, в том числе и детей. И поэтому в каждой избе может сидеть потенциальный враг. И поэтому цена одного снаряда в дом врага гораздо дешевле, чем пуля из этой избы в спину нашему солдату…

Механик-водитель Клаус тяжко обводит по краям воронок боевую машину. Мины – это главная беда даже для «тигра». Большевики еще не придумали танка сильнее «тигра». На Т-34 пушка слаба и броня тоже. Поэтому на марше судьба всех в руках Клауса. Санта-Клауса, как тут же прозвали его, как только он появился в экипаже. Добрый парень, отличный семьянин, как только принимается за прием пищи, расплывается в потусторонней улыбке, витает в своей Саксонии. Молодец-отец, в каждый отпуск ухитряется заделать очередного «арийца». В тридцать три года пять или уже шесть детей, наверное, сам уже сбился со счету.

Заряжающий Куно, доблестный воспитанник «гитлерюгенда», из сельской семьи в Тюрингии, брюзга с большими амбициями. Говорит, вечно кидать снаряды в казенник – много ума не надо! Мечтает стать унтер-офицером и получить Железный крест. Говорю ему: ты ефрейтор, и наш великий фюрер тоже был ефрейтором! И кем стал! И ты тоже можешь стать фюрером! Призадумался болван… Да, фюрер, он великий, говорит. И чего он сделал тогда, когда был ефрейтором, чтобы стать потом великим? Куно, говорю, отпусти усики под носом! Отпустил… Потом все начали ржать над ним. Сбрил… Сейчас дрыхнет, качается, головой о броню постукивает… Проснется, покажу «вмятины» на броне. В первые три секунды поведется, потом зубы оскалит в ухмылке. Но реакция и шустрость у Куно отменные, снаряды идут, как на конвейере.

Наводчик Бруно, тот на марше никогда не спит. Соревнуется со мной, кто первым увидит цель. И уж пусть побежденными будет кто-то из нас двоих. А когда русские были первыми в этом поединке, слава богу, пока что наша немецкая броня выдерживала. Бруно сам из Гамбурга, самый загадочный и молчаливый член экипажа. Как-то он сказал, что у него в роду все флотские офицеры. А отец, старпом, погиб в 1916 году на подводной лодке. Они просто не вернулись в порт. Бруно было тогда два года. И на нем прервалась флотская династия. Зато его любимая фраза: «Ну, куда мы денемся с подводной лодки?»

Отнюдь не радужные мысли приходили в голову Вильгельму Зиммелю. В начале кампании нас объединяли вера в победу, желание и сознание необходимости служения великой Германии и своему фюреру. Сейчас веры в победу поубавилось и пришло осознание, что эта служба Vaterland ни к чему хорошему не привела. А божество по имени фюрер заметно потускнело после Сталинграда… Он вчера получил письмо от супруги из Потсдама. Эльза писала, что очень скучает по нему, волнуется и ждет не дождется, когда ему дадут отпуск за успехи в боевых действиях. Она вспоминала их прогулки по парку Сан-Суси вместе с их малышом Леоном. Сыночку их недавно исполнилось два года. Эльза в каждом письме обязательно рассказывала, какие новые слова говорит Леон. «Мама», «папа», «дай», «хочу». А в день рождения неожиданно к общей радости всех родственников выкрикнул: «Heil Hitler!» Тетя Ханна прослезилась от умиления… Эльза была полна силы духа (в тылу хорошо работала пропаганда): «Уверена, что вы скоро справитесь с русскими». Её пробирала дрожь, когда она читала экстренные сообщения, сводки с театра боевых действий, смотрела кинохронику. Для любимой женушки это было величественно и потрясающе. Да-да, все мы – герои и совершаем чудеса храбрости. «Вилли, тебя непременно наградят Железным крестом, – в заключение с восторгом писала она. – Очень хочется, чтобы грудь твоя украсилась орденом. Если тебя и не наградят, верю, что обязательно повысят в чине». В конце письма супруга сделала приписку – целый список вещей, которые надо прислать. «Мне нужны ботинки тридцать восьмого размера, черные или коричневые, желательно с низким каблуком. Только не старье. Ты же знаешь, как я брезглива. Белье сорок четвертого размера (трусики и лифчик) и все остальное по этому размеру. Кроме того, Леону уже нужны подтяжки, резинки для носков и рукавов рубашки. Пришли еще несколько кусков русского мыла, как в прошлый раз, и флакон духов. Наше мыло немецкое – просто навоз…» Письмо это вызвало глухое раздражение, Зиммелю пришла в голову старая немецкая пословица: «Лучше в своей стороне пить воду из башмака, нежели в чужой из кубка». «Просто дерьмо, – повторил он, мысленно усилив выражение, имея в виду их нынешнее существование, войну без конца и края на безграничных просторах России, и кровавое месиво сражения под Прохоровкой, страшнее которого он, прожжённый ветеран-фронтовик, не видел. Их 505-й батальон тяжелых танков (schwerePanzerAbteilung 505) сформировали в конце января 1943 года. Часть экипажей и технический персонал сразу набрали из 5-го и 10-го запасных батальонов. В 5-м батальоне с ним служили Хорст и Герман, они вместе воевали в составе танковой армии «Африка» у «лиса пустыни» генерал-фельдмаршала Эрвина Роммеля, сражались с азартом и удовольствием, три лейтенанта, три удачливых, бесшабашных беса войны. Яркие воспоминания – июнь 1942 года, когда в битве за город Тобрук штурмовали самую укреплённую крепость в Африке. Её защитников, британцев и их союзников, множество раз безуспешно пытались выбить из крепости… И вот в то утро пикирующие бомбардировщики Ju-87 «Штука» сбросили бомбы на минное поле, сапёры расчистили проход, и сотни танков PzKpfw III рванули прямо на защитные линии. И ничто не могло остановить эту стальную лавину Роммеля. Ночью и утром следующего дня они уничтожали, давили и расстреливали последних сопротивляющихся. Все трое лейтенантов потом получили знаки «За танковый бой».

В январе 1943 года их отправили в резерв в один из городов Бельгии. Вскоре прошел слух, что их подразделение с африканским опытом собираются отправить в Тунис. И это была совсем неплохая перспектива. После страшной катастрофы в Сталинграде, когда стало известно о гибели 6-й армии Паулюса, трехдневного траура, объявленного Геббельсом 3 февраля, Восточный фронт был худшим вариантом. И пока Вилли, Хорст и Герман коротали время за картами, выигрывая друг у друга по 10–15 марок, в крепколобых генеральских головах решались их судьбы. А на других, штабных картах, шла другая игра, и взвешивался баланс сил на фронтах, на которых воевала великая Германия, и стало очевидно, что огромную брешь надо было затыкать на Востоке. И готовых к отправке в Тунис танкистов, которые значились на этой карте, развернули на 180 градусов. Так вот пять «африканских» экипажей, в том числе Вильгельма Зиммеля, Хорста Ланге и Германа Шульца, попали в 505-й тяжелый танковый батальон. Остальные экипажи для батальона перевели из порядком потрепанных 3 и 26 танковых дивизий, которых едва хватило для формирования штабной и первых двух рот. Третья рота появилась последней, в апреле 1943 года, эти ребята воевали во 2-й танковой дивизии.

Но на картах полководцев победные стрелы буквально прожигали бумагу, и 505-му танковому батальону уже было уготовано место в боевых порядках группы армий «Центр».

Конечно, и младший, и средний офицерский состав не знал о готовящейся операции «Цитадель». Узнали, когда неслаженный батальон, не в полном составе, без третьей еще не совсем сформированной роты, неожиданно перебросили на Восточный фронт в район Орла.

Вилли вспомнил, как при свете бортовой лампы всю ночь перечитывал инструкцию по эксплуатации «тигра», потому что на этом танке ему предстоял первый бой. Он вспоминал наставления инструкторов, обучавших различным ситуациям, и, конечно, сильно переживал. Командир батальона капитан фон Иоганн Кестлин накануне сказал, что такого сосредоточения сил с обеих сторон он не припоминал с начала операции «Барбаросса». И Вилли как мантру, заклинание мысленно произнес: «Наш девиз: только вперед, до победы! Наши “тигры” – сильнейшие в мире! Волю в кулак!» Это свершится, и надо сделать все возможное и невозможное в этой битве. И мы сорвем «иванам» башни вместе с головами!

Наутро 3 июля батальон вступил в бой у села Веселый Поселок (смешной перевод потом узнали). В боевых порядках был тридцать один «Тигр I» и пятнадцать танков PzKpfw III. «Тигры» сразу форсировали Оку. И тут начался обстрел. Нескольких минут русские вели неорганизованный огонь. Несколько снарядов ударило в броню «тигра» Вильгельма. Ему это не понравилось… Потом без видимых трудностей заняли Новый Хутор. Несколько танков Т-34/76, замеченных там, сразу обстреляли. Ответных выстрелов не было. Когда подъехали, выяснилось, что танки брошены своими экипажами. Особого впечатления первый бой на Восточном фронте на «тигре» на Вилли не произвел. Батальон продвинулся на 7 километров, прошёл бы, наверное, и больше, но замедляли ход минные поля и досаждающие самолёты противника.

Вилли, Хорст и Герман, не имея времени на картежные игры, а азартные пари никто не отменял, договорились поставить на кон по 100 марок: кто из троих сумеет достичь наибольшего боевого счёта к концу войны. Хорст, везунчик, первый отличился: записал на свой счёт две победы – два подбитых танка…

А через три дня под Ольховаткой, у высоты с отметкой 274, батальон столкнулся в жестокой схватке с русскими танкистами, которые прикрывали дорогу на Курск. И понесли уже первые потери: были сожжены три «тигра», вспыхнули, как коробки со спичками. Все сгорели, никто не уцелел. 9 июля наконец прибыла на подмогу третья рота. Но тщетно, все усилия батальона прорваться успеха не имели.

Зато Зиммель записал на свой счет первую победу, и его самолюбие, черт побери, было удовлетворено. Да, хоть это и был тягач, который буксировал артиллерийское орудие, все равно это подбитая цель. Наводчик Бруно несколько минут лупил по нему снарядами, выпустил 30 штук. Один бог знает, где его учили такой позорной стрельбе! А Хорст, пройдоха, добавил к своему счету еще три победы. Черт возьми, как ему это удается! Наверняка ему попался классный наводчик… В тот день были новые потери: четыре «тигра» подорвались на минных полях. И Зиммель, только узнав об этом, снизил скорость и дождался, чего хотел: группу саперов на танке с тралами. От судьбы не уйдешь, но и поторапливать ее не стоит.

16 июля 1943 года Вильгельм Зиммель запомнил, как день Апокалипсиса. Группа пехоты русских пыталась обойти гренадеров с фланга. Кто так бездумно послал их без поддержки хотя бы трех танков! И они попали в жесткие клещи. Это был просто расстрел, бойня с предельно близкого расстояния. Даже внутри «тигра» было слышно, как гренадеры всякий раз радостно орали, когда очередной снаряд взрывался прямо в середине русских. Им устроили кромешный ад! Да, это была легкая победа, и над беспомощным противником – вдвойне приятная. Но, по-честному, наблюдать за летающими повсюду разорванными кусками тела – зрелище тошнотворное. Заряжающего Куно от дел своих рук трижды вырвало прямо в пустые ячейки хранилища снарядов. Сам будет убирать, нежное животное… Хотя и сам Вилли в ту ночь с трудом смог уснуть. В течение трёх дней лишь забывался в полудреме.

3 августа уже ночью бесконечный марш наконец закончился в районе города Кромы. А на следующий день, сырым туманным утром, командир батальона капитан фон Кестлин, почерневший, как и все его танкисты, отдавая боевой приказ своим жестяным голосом, напомнил, что в операции «Цитадель» их героический 505-й тяжелый танковый батальон вновь бросают на самые важные направления. И самое важное направление на этот час, как тут же выяснилось, досталось командиру танкового взвода Вильгельму Зиммелю. В составе своего подразделения ему было приказано провести разведку боем.

И да поможет вам бог! Heil Hitler!

От такой «чести» радости и даже азарта, как некогда бывало, Вилли уже не испытал. Он выругался в душе, захотелось вдруг ни с того ни с сего выпить полстакана шнапса. Конечно, чушь и бред, пить перед боем для танкистов – дело нелепое, вредное и, случись что, даже подсудное. Это пехота в атаку прёт, заправившись для храбрости…

Поселок, который предстояло разведать, назывался Пушкарный. Вильгельм, изучивший к третьему году кампании несколько русских слов и военных терминов, понял, что связано это с артиллерией. Не хватало только, чтобы «иваны» сделали там соответствующий сюрприз в виде батареи 76-мм противотанковых пушек. Зиммель по радиосвязи дал команду «вперед», и командиры двух танков его взвода Вольф и Мюллер тут же пристроились за ним в колонну.

Заряжающий Куно забарабанил по каске, лежавшей рядом с казенником орудия, он был запевалой, и самое время настало для поднятия боевого духа грянуть «Песню панцерваффе».

Куно пропел первые строки с надрывом голоса, сквозь рев мотора. И тут же подхватил наводчик Бруно, раскачиваясь и в такт музыке, и на кочках.

Тут и Зиммель добавил свой голос в нестройный хор. Последним, кто уловил, что экипаж поет танковый гимн, был механик-водитель. И Клаус загорланил громче всех, не заботясь, попадает ли в такт вместе со всеми и та ли мелодия. Простая, правильная песня, и слова, как снаряды, на подбор – просто убойные!

Так с песней они проехали около двух километров все по такой же грунтовой дороге, с раздолбанной колеей, чахлым кустарником по округе, будто пятнами лишая. «Победа идет по следам танков», – вспомнил Зиммель крылатую фразу Гейнца Гудериана, вглядываясь, не прошли ли здесь русские танки. Но следов траков он не увидел, лишь колесная техника оставила местами в засохшей грязи свои отпечатки.

Когда до Пушкарного оставался километр, просто интуитивно Вильгельм свернул на обочину, маневр повторили и командиры танков.

Так и шли теперь вдоль дороги, медленнее, но с большим шансом не нарваться на мину. Если какое-то подразделение русских и находилось в селе, их уже все равно на этой равнине заприметили. Они проехали метров триста, и Зиммель приказал Клаусу остановиться. В бинокль мало что можно было разглядеть: обычная, каких тысячи, русская деревня. Пушкарная… Одинаковые бревенчатые срубы, соломенные крыши, подслеповатые окошки, никому нельзя выделяться. Все равные и нищие… Его всегда поражало, почему не как в Германии и Европе, почему нельзя один раз построить дом из камня и жить в нем многими семейными поколениями? Еще Зиммель подумал, что плохо, что в поселке много деревьев, он просто утопал в зелени. Естественная маскировка для врага.

Тут его взгляд остановился на доме, стоявшем с краю. По лестнице, лежавшей на крыше, как котенок, карабкался годков трех-четырех мальчуган. Вильгельм даже разглядел его озорную мордашку и нестриженые светлые вихры. «Обитаемый поселок, – подумал он. – А где же маман?»

И мать, женщина лет двадцати пяти, тут же вслед за его мыслями появилась, увидела свое чадо, всплеснула руками, кинулась к крыше и что-то, жестикулируя, ему сказала. Но малец не стал прыгать ей в протянутые руки, а шустро переместился к сараю, там крыша была пониже, и оттуда он уже спрыгнул на землю.

– К бою! – приказал лейтенант, и танки сразу развернулись в боевую линию. И вот он знакомый холодок азарта и ненависти к врагу. Все ближе и ближе затаившаяся русская деревня.

И удар чужого снаряда – всегда жесткий и нежданный, со звоном в ушах. Он ненавидел этот металлический звук. Противотанковый, прямо в бортовую броню…

Траку конец!!! И нам тоже? Сейчас нас развернет, подставим бок, застынем, и русские всадят один за другим еще пяток снарядов в наш наводящий ужас танк.

– Клаус, доннерветтер, что с траком? Капут? Не молчи, оглох?!

Ожил механик-водитель, чтоб его треснуло.

– Лейтенант, разорвало защитный козырек над траком. Трак целый!

– Танк на ходу?

– Да, на ходу! Нормально управляется…

– Вперед, Клаус!

Зиммель немедля доложил командиру батальона, что попали под обстрел. Капитан фон Кестлин приказал действовать по обстановке. А это значило, что до подхода основных сил надо было прежде всего выявить и подавить огневые средства противника.

И они себя выявили. В том самом дворе, где чумазый мальчик следил за ними с соломенной крыши (а ведь точно наблюдатель!), обрисовалась очень умело замаскированная противотанковая пушка, та самая, 76-мм. Вспышка – еще выстрел!

Они хорошо прицелились: первый же снаряд угодил в гусеницу танка Мюллера. Машина дернулась, остановилась. И все понимали, что это как смертный приговор. И пока Зиммель лихорадочно наводил прицел, русские артиллеристы всадили в легкую цель, остановившийся танк, прямо под башню снаряд. Сноп, фонтан искр, прощальный салют…

Будь проклята, Пушкарная!

Зиммель успел: один за другим послал два фугасных снаряда. Один уничтожил противотанковое орудие, второй попал в крышу избы. Её снесло, как от удара огромного железного кулака. Остатки соломы занялись оранжевым огнем.

Танк Мюллера сразу загорелся, потом вспыхнул ярким пламенем, тут же повалил черный дым. Все так и остались под броней. В эти мгновения Вильгельма как жаром обдало, почувствовал на себе, как заживо сгорают его ребята. Пот заливал глаза, и надо продолжать бой.

Зиммель не стал лезть напролом в деревню. Он свою задачу разведки боем выполнил. Они потеряли «тигр». Но и уничтожили одно орудие.

Он приказал Вольфу отойти задним ходом до ближайших естественных укрытий.

Командир батальона фон Кестлин слово сдержал: два взвода во главе с командиром роты обер-лейтенантом Шварцкопфом пришли на подмогу уже через сорок минут. Взвод Ланге зашел с левого фланга русской батареи, а взвод Шульца – с правого. Артиллеристам удалось все же подбить у них по одному танку. А потом все вскрывшиеся позиции орудий накрыли фугасными снарядами. Оставшихся в живых солдат расчетов, оглохших, израненных, но пытавшихся еще вести огонь, добивали из пулеметов и размазывали гусеницами, раздавливая со страшным скрежетом орудия. «Будто кричали от боли», – подумал потом об уничтоженных пушках Зиммель.

После боя командир батальона фон Кестлин собрал командиров, он был зол и не скрывал этого. Три потерянных танка, правда, слава богу, двум экипажам удалось выбраться. Так батальон по численности станет как рота¸ и как мы будем выполнять замыслы нашего командования… Итогом этой филиппики стал приказ: уничтожить очередную деревню на пути «нашего победоносного наступления» (это прозвучало с сарказмом), то есть стереть с лица земли. Деревня эта тоже называлась воинственно – Большая Драгунская. С детства у них, что ли, к армии приписывают?

Первым атаковать деревню выпала «честь», сомневаться не приходилось, Зиммелю. Получив приказ, Вильгельм подумал, что есть хорошая возможность поквитаться с «иванами» за погибший экипаж Мюллера. Деревня располагалась на холмах, и единственный путь пролегал к ней по дороге. И единственный путь к успеху – уничтожать все до единого дома вдоль этой дороги. А все остальные избы будут добивать два других взвода роты. Простенькое, «гениальное» тактическое решение командира батальона! Единственно, что огонь надо вести на предельно коротких расстояниях. И так же почти в упор русские могут отрыть огонь из замаскированных во дворах орудий.

– Христиан, – по имени, хоть и ставил боевую задачу, назвал Зиммель командира полувзвода лейтенанта Вольфа. – Черт знает, что ждет нас в этой деревне. Но чувствую, с хлебом и солью, как у них там, встречать не будут. Поэтому все дома у дороги – наши с тобой. Ты берешь левую сторону, а я – правую.

– Я понял, командир! – козырнул Вольф.

– Ни одного не оставить! Здесь нет населения. Здесь есть только враг! Хватило бы только снарядов! – резко заключил Зиммель.

Вильгельм быстро поднялся на броню и скрылся в башне, закрыв за собой люк. «Тигр» рыкнул и пошел все быстрее под гору, механик-водитель Клаус включил все силы могучей машины. Вот и первая изба, ничем не выделяющаяся, разве что резным наличником на окне. Зиммель увидел, как на нем дрогнула белая с зеленым каймой занавеска. Наверное, ребёнок любопытный, не удержался глянуть на железные чудовища. Наверное, так же со страхом, трепетом и изумлением эти дикие славяне взирали на рыцарей Тевтонского ордена, облаченных в сверкающие латы. И от тяжелой боевой конницы дрожала земля, на которую пришли, чтобы завоевать её огнём и мечом. Эти мысли длились мгновения, и в эти же мгновения наводчик Бруно навел орудие прямо в это окошко. Фугасный снаряд разворотил избу, сорвал крышу, вырвал двери, в адском пламени не оставив следа ни от окна, ни от занавески, ни от обитателей домика.

– Отлично, Бруно! – заорал Зиммель. – Клаус, вперёд, в темпе, к следующей…

Почти одновременно разворотил взрывом избу и Христиан.

И тут Зиммелю пришла оригинальная, несомненно, идея: его воинственная натура не могла без азарта. Ведь бой без азарта, все равно что брачная ночь без невесты…

– Вольф, как слышишь меня?

– На связи… – тут же ответил Христиан.

И хоть Вильгельм чудовищно нарушал дисциплину связи, но будто уже сам дьявол предлагал вместо него этот спор:

– Послушай, Вольф, давай на пари, 150 марок, кто раньше дойдет до конца деревни?

Вольф призадумался, Зиммель ждал ответ сквозь шум помех.

– Хорошая идея, принимаю! – наконец ответил он, в этой чисто военной работе появлялся какой-то интерес.

Почти без остановки танка Бруно всадил фугасный снаряд в следующую избу. Все повторилось, только домик подпрыгнул, двери и крыша отлетели на несколько метров. Клаус объехал пылающие бревенчатые стены, таранить их дело непростое, но он отвел душу, когда свалил деревянный забор. За ним в маленьком дворике прятались обезумевшие от ужаса жильцы дома: старуха в телогрейке, повязанная платком, пятилетний мальчуган и русоволосый паренёк лет шестнадцати.

– Вперед, Клаус, чего застыл?! – потеря времени грозила Зиммелю потерей 150 марок.

Но лишь на мгновение оцепенение этих людей передалось механику-водителю. Он включил передачу, «тигр» пополз, потом рванул быстрее. Парнишка пытался оторвать брата, дергая, что есть силы за руку. Но, видно, так судорожно сжали бабушка и внук свои руки, что разъединить их могла только смерть. Они исчезли под днищем танка. Старший брат едва успел отскочить в сторону и пустился без оглядки в сторону обрыва.

Зиммель увидел, что у Христиана тоже все идёт по плану: фугасом разворотил вторую большевистскую избу.

Третий домик, маленький, как скворечник, они разнесли буквально в щепки, даже от печки ничего не осталось. Хозяйка, древняя старушка, в таком же старом тряпье, просто чудом уцелела. Она сидела, сгорбившись, на скамеечке под раскидистой грушей и, покачивая головой, смотрела в никуда. Наверное, она не понимала, что происходит. Клаус направил «тигр» к ней, с намерением сровнять с землей зажившуюся старуху, но Зиммель вмешался:

– Не теряй времени, Клаус! Оставим ее на расплод.

Механик расхохотался:

– Хорошая идея, командир!

…Эта Большая Драгунская – явно без признаков обороны. Но расслабляться нельзя. Русские могут устроить засаду в любом из домов. Расстрел из пушек идет планомерно, истинно с немецкой педантичностью.

Впереди – яблоневый сад. Ветер колышет ветви, и свисающие алого цвета яблоки едва раскачиваются. «Тигр» проходит через плетень, как через сотканную паутинку. «Жаль деревьев», – подумал Зиммель, когда Клаус пошел напрямую к избе, скрытой в уютном палисаднике. Короткая остановка, слаженности экипажу не занимать, и ее достаточно, чтобы послать фугасный прямо в окно. Все повторилось: уничтожение, убийство жилища, всей утвари, фотографий на стене, шкафа с вещами, жилого духа… В адском пламени сокрушающего взрыва ничто живое не выживало…

– Ты суперснайпер, Бруно! Клаус, вперед!

И тут как из-под земли выросли старушка, мальчик лет пяти и русая девушка. Они прятались за деревьями, в кустах в своем саду. Конечно, они уже увидели, во что превратились дома их сельчан. И пожирающий молох пришел к ним за новыми жертвами.

«Какая жалость, – подумал Зиммель, – потому что эти деревья и кусты их не спасут. Потому что наш Санта-Клаус вошёл в раж, и есть приказ сравнять с землей село с военным названием».

Кажется, Клаус решил дать этим людям фору. Он притормаживает, переходит на низшую передачу. Старушка бежит что есть сил, она спотыкается и падает, к ней бросается девчонка, помогает поняться, она что-то кричит мальчишке, показывая рукой в сторону. Мальчик плачет, он не хочет бросать бабушку, или просто оцепенел от страха. Клаус едет неумолимо, как страшный суд, под гусеницами с хрустом исчезают деревья, яблоки осыпаются, падаюти на этом месиве остаются следы траков.

Девчонка бьет мальчика по лицу, рвет его за руку. Старушка снова падает. Клаусу надоела эта игра с потерей скорости, и он не дал ей больше шансов подняться. Брат с сестрой бегут, держась за руки. Потом он прибавил газу, девушка обернулась и в последнее мгновение успела отскочить в сторону.

«Он уже никогда не станет драгуном, – подумал Зиммель о мальчике. – Сейчас Клаус нагонит эту девчонку, и потом мы раздолбаем поочерёдно все избы».

Вильгельм наполовину высунулся из башни, чтобы запомнить это село и дело своих рук. Христиан на своем участке как раз отправил в преисподнюю очередной дом и его обитателей. Он слышал их жуткие, просто душераздирающие крики.

А эта не кричит. Босая, в коротком белом платьишке в горошек, льняные волосы и косы разметалась на ветру. Она бежит по черной земле сожженного пшеничного поля, бросается в островок чудом не сгоревшей пшеницы. Обернувшись, девчонка бросает мимолетный взгляд, и Вильгельм видит не страх в ее серых, как сталь клинка, глазах, а испепеляющую ненависть и жажду мести. И – неожиданно исчезает!

Клаус рванул вперед, но Зиммель остановил этот порыв:

– Клаус, разворачивай, там овраг! Обманула нас девка!

– Провела, коза! Уйдет на приплод!

– Будет коммунистов рожать!

Дальше маневр был простой: не выезжая на дорогу, они приблизились к большому деревянному зданию с дощатой крышей, большим крыльцом и пятью окнами. Вильгельм понял, что здесь находилась администрация.

– Куно, – приказал он заряжающему, – два фугасных! Здесь у большевиков была администрация.

Бруно уже без интереса произвел выстрелы в первую и вторую половину здания.

Экипажи Зиммеля и Вольфа ехали уже по опустевшей деревне: возможно, люди прятались в земляных погребах или ушли по оврагу. Короткая остановка, выстрел – и обломки дома и стропил крыши, взметающиеся к небу. Ветхие избушки взрыв буквально разламывал, бревна вырывало, и они разлетались на несколько метров. И вновь вдоль дороги «тигры» шли почти вровень, тандем смерти, колесница бога войны…

Вильгельм первым вышел к околице, Бруно сделал заключительный выстрел в крайнюю избу, подумав, загорится сразу или нет. Эта загорелась… Огненный шар фугасного снаряда внутри дома-деревяшки не оставлял шансов. Дело было только в мгновениях или минутах.

Через три минуты работу на своем участке завершил Христиан. Он проиграл 150 марок и раздраженно подумал, что с этим пакостным делом с удовольствием бы справился взвод огнеметчиков.

Зиммель, бросив взгляд на подъехавший «тигр» Вольфа, доложил по рации командиру батальона, что вышли на окраину села. Боевая задача выполнена. Израсходовано по две трети боекомплекта осколочно-фугасных снарядов.

Капитан Иоганн фон Кестлин с удовлетворением выслушал доклад. Его «тигр» стоял у развилки на боковую улицу, он наблюдал, как добивали четыре или пять домов бравые танкисты роты обер-лейтенанта Мартина Шварцкопфа. Собственно говоря, на этом операцию по зачистке села можно было считать законченной.

Бруно вылез из танка, уселся на броню.

– Как удивительно быстро горят эти дома, – заметил он.

– Ничего удивительного, – ответил Вильгельм. – Хорошо высушенная древесина, соломенная крыша и попутный ветер… Туземцам не нужно основательное жилье. Они временные на этих землях и в этих хижинах.

– Все мы временные на этой земле, – усмехнулся Бруно.

– Какое величественное зрелище! – без особых эмоций произнес Зиммель.

– Так, наверное, восторгался и Нерон, – ехидно произнёс Бруно.

Зиммель спрыгнул с танка, чтобы размять ноги, сделал несколько приседаний, вытянув вперед руки. Подумал, стоит ли говорить, и не удержался:

– Командир батальона на совещании офицеров сказал, что скоро в нашу роту поступят несколько «Королевских тигров» – Panzerkampfwagen VI Ausf. И это прекрасно, с новыми «тиграми» мы должны суметь вернуться с боями к Москве.

Бруно, оставаясь на броне, продолжил тему в историческом ракурсе:

– И как Наполеон подожжем ее со всех сторон.

– Да, это будет фантастическая картина! – усмехнулся Вильгельм.

– Только бы не повторить судьбу его армии…

Уж не осталось ни единой избы, не объятой пламенем. В начале деревни они превратились в пылающие остовы; в средине их апокалипсического похода пожарище залило деревянные стены домов ярко-оранжевой лавой огня. А там, где участь сожжения была в числе последних, в зияющих проемах окон и дверей с гулом, треском и воем рвалось наружу адское пламя. Пройдет несколько часов – и все выгорит дотла, останутся лишь основания разрушенных снарядами печей.

И еще долго над Большой Драгунской будет нависать черное смрадное облако, и ветры будут обходить обугленную с удушливо-горьким запахом землю. Потом этот дым нависнет и растворится над городом Кромы, уже пережившим не одну бомбежку. И он будет предвестником ожесточенной танковой схватки на его подступах, где за два дня батальон потеряет четыре «тигра», но и сам сожжет семь советских танков.

За эти бои капитан Иоганн фон Кестлин будет награжден Рыцарским крестом с дубовыми листьями, а лейтенант Вильгельм Зиммель Железным крестом 2-го класса. И каждый будет принимать поздравления и потом накоротке отметит это событие в своем по рангу кругу офицеров.

В обороне танкисты не засиделись. Вечером всех офицеров вызвали к комбату для получения задачи. Родин вернулся с совещания сосредоточенный и хмурый. Сразу построил экипажи взвода и сообщил новость, которую каждый солдат и офицер ждал в перерывах между боями: «Утром идем в наступление». По данным разведки немцы сосредоточили на направлении бригады танковые и пехотные подразделения, и сшибка во встречном бою будет серьезная. Как всегда, Иван распорядился, чтобы экипажи пополнили боекомплект, заправили машины горючим и НЗ не сожрали, хорошо зная, что все равно прикончат консервы и всё, что там положено. И чего жалеть, вдруг выпадет им судьба погибнуть.

Еще солнце не проблеснуло за горизонтом, а все экипажи уже ждали на своих местах. Боевые машины окутал сырой призрачный туман, кричала тревожно птица в сгоревшей рощице на пригорке, и от этих криков Сане стало не по себе. И как мерзлый туман, заползал куда-то под сердце, в подбрюшье неотвязный страх за свою короткую жизнь, в которой еще ничего не повидал. Но больше всего Сашка боялся неизведанного: смертельной атаки, первого боя, из которого так часто не возвращались молодые пацаны, и, что говорить, из-за своей неопытности, нерасторопности погубившие экипажи.

Под утро Саше приснился сон: железное чудовище, скрежеща гусеницами, крушит его хату, стены рушатся без звука, как будто сделаны из песка, в пылевом облаке все исчезает. Саня видит, как вдруг в этом облаке появляется бабушка Пелагея, она держит за руку братишку. Он хочет крикнуть, чтобы они убегали, спасались, но с ужасом понимает, что не может произнести ни звука. И тогда он машет им рукой, хочет броситься к ним, но его вдруг парализует, и он не может сделать ни шага. Стальная махина заслоняет бабушку и братика и исчезает бесследно в облаке дымы и пыли. Саня идет к этому месту и долго, мучительно ищет их среди развалин. Он кричит, зовет, его голос сорвался, и ему ужасно больно, что он не смог позвать их за собой. Слезы текут, он осязаемо чувствует, как они оставляют дорожки на густом слое пыли на лице…

Да и кто себя уютно чувствует перед атакой? Даже непробиваемый комбриг Чугун, сидя на башне командирского танка, раздавил какой уже по счету окурок о броню, раскрыл планшет и, не глядя, провел, как всегда, ладонью по сложенной карте, как бы передавая свою силу полю боя. На лице, сожженном в танковом бою в Испании, не отразилось ни одно из человеческих чувств. К фашистам были у него давние счеты. В глубинах памяти навсегда зарубцевались и первые победы, и первые поражения 1936 года. А сейчас бригада, по замыслу командования, должна уничтожить танковые подразделения из новых «Тигр I». И по этим же планам, о которых в бригаде никто не знал, в случае прорыва «тигров» ждали тщательно замаскированные батареи истребительно-противотанкового полка со своими 76-мм дивизионными пушками.

Командир роты Бражкин перед атакой мимолетно подумал о том, не зря ли он поставил этого придурочного сорванца Деревянко в лучший взвод роты. Подставит борт, трансмиссию сорвет, дорожку не почует, погубит Родина и весь экипаж… По опыту знал, что первые минуты встречного боя, перехваченная инициатива значат многое. А Родин в случае гибели командира роты должен замещать его. А двоим погибать… Совсем непродуктивные мысли лезли в голову. А бой тяжелый будет, и по карте местности он прикинул, где немчуру можно перехитрить и выйти во фланг, где в овражке подсунуться. Вот только вопрос, кто раньше на выгодные позиции выйдет, железный кукиш сунет под нос и скомандует: «Бронебойным!» А главная задача, цель атаки – овладеть селом Егорычи. От села только название осталось: прошлась по нему в обе стороны война огненным катком.

У командира взвода до начала атаки мысли одни и те же: «Как начнется бой? Не ждут ли их закопанные “тигры” за холмом или у рощи? И сколько их навалится? Не подведет ли в бою Деревянко? Может, Сидорского посадить на его место? Не выход… Учат в бою». Родин сцепил пальцы рук, чтобы унять дрожь.

Самое муторное время, время ожидания, гонишь мысли о смерти, о том, кто сгорит сегодня и не вернется…

Сидорский как всегда перед атакой достал из кармана сухарь, с хрустом в сырой тишине стал его грызть.

– Хрустишь так, что фрицы услышат! – заметил Руслик, он свернул самокрутку и сосредоточенно затягивался махрой.

– И вечный жор, покой нам только снится, – произнес мрачно Иван.

Сидорский доел сухарь, стряхнул крошки с ладоней и внес рациональное предложение:

– А не приговорить ли нам НЗ? А, командир?

В воцарившейся тишине было слышно, как жужжит поздняя осенняя муха, видно, почуявшая возможность получить свой кусок НЗ.

– А приказ, который запрещает брать без особого на то разрешения? – ответил Родин.

– В нашем народе есть мудрые слова: «Не оставляй на завтра то, что можно съесть сегодня!» – поддержал идею Руслик.

Воодушевившись, Сидорский задал решающий вопрос:

– А наш юный член экипажа поддерживает продуктивное, а вернее скажем, продуктовое предложение?

– Не могу отрываться от экипажа, – отозвался Деревянко. – Тем более, мой юный дикорастущий организм почему-то все время хочет кушать.

Сидорский, вдохновленный само собой разумевшейся поддержкой коллектива, продолжил:

– Командир, экипаж не против. Я бы даже сказал, выразил единодушную поддержку идее, выдвинутой из глубины народной массой…

Иван перебил:

– Сидорский, ну ты разошелся, прямо, как замполит… Хлебом не корми, дай потрепаться.

– Командир, открываем? – Руслик держал в руках два пакета.

Родин махнул рукой:

– Давай…

– Ура командиру! – выразил общий восторг Кирилл, тут же вытянул из-за голенища свой финский нож и вскрыл две банки с тушенкой. А Баграев раздал вытащенные сухари.

Через минут пять пустые банки, как отстрелянные гильзы снарядов, вылетели наружу, НЗ подействовало благотворно и успокаивающе.

И вот наконец-то в наушниках танкошлема Ивана Родина засвербил с хрипотцой голос Чугуна: «Я “Волга”, я “Волга”! Внимание всем: “Заря”! “Заря”!» Это позывной сигнал к атаке. Иван переключает тангенту внутренней связи, слышно или нет, надежный дубляж команды – сапогом слегка по голове рядовому Деревянко, это сигнал «Вперед!». Механик-водитель, поерзав, трогает танк с места, двигатель ревет, переключая передачи, набирает скорость. Саня чувствует, что страх ушел, остался холодный расчет. За бортом изрытая гусеницами, изувеченная воронками земля с пожухлой, местами выжженной травой.

Иван смотрит в перископ: впереди тот самый холм. Что за ним ждет, болванка прямой наводкой от фашиста или скоротечная дуэль? Три танка его взвода на предельной скорости, с надрывом дизелей влетают на гребень холма. Русская равнина открывается до горизонта: слева неровная синева кромки хвойного и березового леса, где-то очень далеко дым пожарищ, горят деревни, а прямо в двух километрах – село Егорычи. А по правой стороне на холме березовая роща, одинокая и беззащитная, порывы ветра раскачивают ветви.

…И образ Ольги померк, будто и не было мимолётного безумства; а на том месте, где Иван собирал букет, остались только шрамы от танковых траков.

Радист-пулемётчик Руслан на приеме радиостанции. Врага видит через прицельное отверстие диаметром с указательный палец, и летает в нем то земля, то небо. Поэтому из пулемета стреляет, когда танк замирает на месте или для общего поражающего эффекта.

У командира в танке обзор лучше прямо по курсу и влево, там его и цели. Правое плечо упирается в казенник пушки, левое – в броню башни. Левая рука – на механизме подъема орудия, правая – на рукоятке поворота башни. У башнера Сидорского в панораме обзор правого сектора, он высматривает цели справа по курсу движения и тут же докладывает командиру.

Потому что если его антипод «коллега»-заряжающий или наводчик из «тигра» заметят его раньше, то шансов на победу у немцев будет на порядок больше.

Сидорский орет в ТПУ что есть сил, сквозь грохот ясно:

– Командир, справа у рощи 800 метров – «тигр»!

– Понял!

Саня без команды рванул рычаг, отвернув правый борт и развернувшись лобовой броней. И тут ясно и четко, до мельчайших деталей, и время будто замедлило ход, он увидел, как «тигр» на опушке рощи начал «крестить», сначала стволом пошел горизонтально… Вспомнилось услышанное от списанного по тяжелому ранению танкиста: «Пока “крестит” стволом горизонтально, ты ещё можешь сидеть в танке, как только начал водить вертикально – лучше выпрыгивай! Сгоришь!» А ствол «тигра» уже пошел вниз, завершая «крещение», и Деревянко, чуя, что проваливается душа куда-то очень глубоко, рванул наугад левее. Вспышка, орудие «тигра» выплевывает снаряд, страшной силы удар рикошетом уходит в сторону. Железный звон в ушах, отлетевшая от брони окалина впивается в лицо, скрипит на зубах.

«Живы!» – понимает Саня.

А вот и, кажись, ровный участок на поле, и чего медлишь, командир!

Но Родин знает, чует правила дуэли. Удар ногой в спину механику-водителя – «Стой!», кричит в переговорное устройство: «Короткая!» Заряжающему: «Бронебойный!»

Вот тут ровно без бугров и ям, Саня резко тормозит, останавливает машину, кричит: «Дорожка!»

Сидорский досылает снаряд в казенник, орет сквозь грохот двигателя и лязг затвора: «Бронебойным готово!»

Танк, остановившись, еще какое-то время раскачивается, как огромное пресс-папье. Теперь все в руках командира, правая его рука вращает поворотный механизм башни, совмещает прицельную марку с целью по направлению. Левая рука крутит механизм подъема орудия, совмещая марку по дальности. Напряжение превыше всех сил, каково сидеть в неподвижном танке, сам лучшая цель! Пот градом, все мокрые, как в парилке. Командир, что же медлишь?!

«Выстрел!» – кричит Родин и нажимает педаль спуска орудия. Грохот, лязг затвора. Саня видит вспышку, снаряд попадает в гусеницу «тигра», она сползает и танк разворачивается бортом.

– Добавим, мужики! – кричит командир.

Считанные секунды, чтобы добить врага. И все повторяется, будто ускоренно, а может, и на самом деле так. Деревянко кричит «дорожка», Сидорский – «бронебойным готово», а Родин сочно и крепко влепляет в борт снаряд. «Тигр» загорается, танк никто не покидает, видно, весь экипаж погиб (сдетонировал боекомплект) или в глубокой контузии.

Пороховые газы разъедают глаза. Вентилятор в башне сам задыхается, не в силах выдувать их из танка. Киря хватает вторую раскаленную дымящуюся гильзу, через люк выкидывает наружу. У него незаживающие обожженные ладони.

Деревянко тут же срывает боевую машину с места.

Но бой только начинается, втягиваясь в свою неизведанную, тайную фазу, когда силы сторон неизвестны противникам и замыслы могут быть лишь предугаданы, а до кульминационной точки в танковых дуэлях и русские, и немцы должны максимально сжечь, изничтожить, раздавить, размазать своего кровавого врага по земле. Но и после того, как командиры на башнях и с биноклями, получив обнадеживающие или безнадежные доклады, бросят оставшиеся силы в железную мясорубку, потому что путь к фронтальному отступлению в сентябре 1943 года исключался командованием обеих сторон, трудно было увидеть, сказать, в количественном ли сравнении убитых танков вырвана эта победа на отдельном участке фронта на смоленском направлении или же всего лишь одной освобожденной деревенькой, в которой уже никогда не останутся следы сапог немецких солдат.

«Это все?!» – тогда разочарованно, как бывалый танкист, подумал Деревянко.

«Сейчас начнется», – примерно так подумали остальные члены экипажа.

«Сейчас повылазят, как тараканы из мусорной ямы», – вслух по привычке (в грохоте все равно никто не слышал) сказал командир роты Бражкин. Он уже стопудово знал, что четыре или пять танков выедут из рощи, еще штук семь, прикопанных наспех и засыпанных сеном и соломой, ясно видны в бинокль прямо по фронту, ну и резерв из двух-трех «тигров» или PzKpfw III наверняка ждут команды в селе Егорычи.

И видны они, хоть и присыпаны, как заячьи уши, как божий день, как хвост селедки из помойного ведра… Эх, да ведь не дашь команду: «Стой! По сену-соломе, залпом, бронебойными, пли!!!» Суворов бы дал… Поэтому и стал генералиссимусом.

Но сектора наступления взводам нарезаны, откуда попрут танки, и так понятно…

Ошибся ротный не во многом: из рощи выползли и сразу выстроились в боевую линию три «тигра», а из-под соломы и невидимой глазу низинки вырвались сразу пять «тигров» и четыре PzKpfw III. Итого, 12 боевых машин. А в его роте насчитывалось всего девять танков. Но, как сказал Александр Васильевич, «воюют не числом, а умением».

Саня аж присвистнул при виде железной «орды». Шли нагло, по прямой, не маневрируя, как на параде, выдерживая боевую линию. «Короткая!» – командует Родин, видно, нашел цель. Резкая остановка. «Бронебойным! Выстрел!» Снаряд взрывает землю рядом с «тигром». Тот уходит резко в сторону второго взвода и третьего взводов. Там будет сейчас жарко, двукратный перевес сил, Родин понимает, что самый момент его взводу зайти во фланг, ударить, поддержать, пока не поздно. А там уже канонада, дуэли, расстрел на прямой наводке. Вот яркая вспышка – и загорается тот самый «тигр», все же достали его ребята.

Родин не видит, как загорается следом «тридцатьчетвёрка», не видит, потому что получает от ротного Бражкина команду: «Вперед, на село Егорычи!» И значит, это самая важная задача, пока не выбита большая часть танков и есть еще возможность и способность управления. А хаос и прострация начнутся, когда оставшиеся единицы техники обеих сторон будут добивать в поединках друг друга до полного истощения и истребления.

К селу подъехали колонной, выдерживая приличную дистанцию. Первым, как в разведку боем, Родин направил экипаж танка Васи Огурцова, следом – экипаж Игоря Еремеева, а свой экипаж определил замыкающим. Так или иначе, идущие первыми вскрывают опорный пункт, как крышку консервным ключом, а какой «джинн» артиллерии и какие пулеметные «брызги» огневых точек вырвутся, станет ясно уже через несколько минут. Но первый танк могут пропустить и ударить по последнему. Выбор небогатый…

Экипаж Огурцова ворвался в село, оставляя за собой облако пыли. Короткая остановка, и первым же выстрелом из орудия превратил в обломки стоявший во дворе дома легкий бронетранспортер. Хорошее начало. Пехота в окопе открыла ошалелый огонь. Танк проутюжил ее вдоль по всей линии и скрылся за домами. Следом и Еремеев вышел на околицу села и, набирая скорость, тоже исчез в низине за домами.

– Ерема, где Огурец? – вышел в эфир Родин. – Не выходит на связь!

Через несколько мучительно долгих мгновений Еремеев отозвался:

– Подбили Огурца! Здесь пушки в засаде с правой стороны!

– Где?

– В центре села, за колодцем, тут перекресток дорог, – доложил, порывисто дыша, Еремеев.

Родин подумал, один танк потеряли, послать на рожон Ерему – и его сожгут. Эх, была бы на броне пехота, выдавили бы фрицев. Но у пехоты – свои потери, свои задачи и цели.

И Родин отдал единственно разумный приказ: найти укрытие и продолжать бой, и главное – обнаружить и уничтожить пушки. Убедился, что Ерема все понял, подогнал Деревянко:

– Гони, чего плетешься!

Все уже увидели дымивший посреди дороги танк экипажа Огурцова.

– Слева обходи его! – предупредил Родин.

– Понял, командир, – отозвался Деревянко.

Маневр ясный, Саня хватает на лету: обходя подбитый танк слева, на какие-то секунды скрываемся от врага.

– Осколочно-фугасным! – орет Иван, значит, засёк огневые точки; грохот выстрела и пулеметная добавка в развалины дома.

Ну что за напасть! Дорогу прямо перед танком переползал механик-водитель подбитой машины. Свернуть из колеи некуда, останавливаться нельзя, прибьют тут же рядом. Саня вздохнул, и не дыша, была не была, повезет или нет, другой дороги нет… Так и не узнал Деревянко до конца боя, остался ли жив механик-водитель Петька Кукин, проскочил ли он, не задев его! (Повезло Кукину, когда встретился с ним на исходной, рассказал, что левая гусеница прошла всего в 10–15 сантиметрах от его ступней.)

Родин вдруг дал команду повернуть резко налево, и через 300 метров повернуть еще раз налево. И Саня понял: получается, что они едут к околице села, откуда и заезжали. Ну не мог же командир драпать, бросив своих. Это же трибунал?! От этих страшных мыслей он похолодел, вся влага в теле уже выпарилась, но тут Родин скомандовал еще раз налево, и Деревянко начал соображать, что они делают круг, чтобы зайти с другой стороны.

– Башнер, осколочно-фугасный! – голос Родина еле слышен, но Сидоренко и так знает, что именно такой снаряд – лучшая пилюля для открытых огневых позиций вражеской артиллерии.

Верно рассчитал Родин, не заплутали среди сгоревших дворов и вышли во фланг огневых позиций 75-мм противотанковых пушек Pak 40. Даже не дав команду на остановку, Иван выстрелил в сторону ближайшей противотанковой пушки во дворе дома за остатками забора. Половина расчета полегла, двое заторможенно стали разворачивать орудие.

– Жми, пострел, дави их! На станину! – кричал Родин.

Помнил, помнил Деревянко картинки в учебке, как пушку давить. Если прямо на щит наехать, то можно гусеницы порвать. Потеряешь ход, и тогда эти германские пушки расстреляют тебя в упор. Саня дал газу, наехал на орудие сбоку, и удалось: станина искорежена, замок смят. Под гусеницы попал и артиллерист из расчета, второго срубил из пулемета Руслик.

Еще три немецкие пушки записал экипаж Ивана в боевой формуляр. Немцы, повязшие в перестрелке с экипажем Еремеева, застигнутые врасплох, не смогли сделать ни одного результативного выстрела. Иван, точно всаживая осколочно-фугасными, вышибал подчистую расчеты, напевал какой-то мотив или песню, даже вспомнить не мог. Киря, заряжая снарядом, приговаривал, что-то вроде «это вам от Советской Белоруссии»; Руслик грыз спичку и пулеметом добивал разбегающихся солдат. Что касается Сани Деревянко, он был самым счастливым, если этим словом можно обозначить его чувства: упоение в бою, азарт победителя в смертельной схватке и жажду мести. Рев танкового двигателя заглушал предсмертный скрежет, хруст железа изделий германской оружейной промышленности. И незавидная участь была у артиллеристов, попавших под танк: гусеницы вминали их в землю вместе с касками.

Расправились с артиллерий – уже легче, но остались еще разрозненные, неподавленные участки обороны. А у пехоты приказ един, что у наших, что у них: позиции не сдавать, окопы не покидать. И вот тут Деревянко отвел душу, он что-то кричал в запале непечатное, гусеницей завалившись в окоп, прокатился в одну сторону, раздавил с хрустом попавший пулемет MG-42, по команде Родина развернулся и проутюжил в обратную сторону, завершив немцам братскую могилу.

А Еремеев, дождавшись очередного приказа, пошел месить окопы на другом фланге. Конечно, это уже легче, думал Родин, когда мы пушки все подавили…

В экипаже Огурцова все были ранены и погиб радист-пулеметчик Алим Магомедов. Артснаряд попал прямо в то место, где он сидел. Но этого Родин пока не знал, и еще рано было докладывать про освобождение села Егорычи. Бой готовил им еще одно испытание.

Уцелевшие после мясорубки в окопах, выскочившие из-под гусениц, как зайцы, немецкие солдаты бросились в заросли неубранной кукурузы.

– Пострел, догоняем! – приказал тут же командир.

Танк сминал сухие двухметровые стебли, как спички, но шли медленно, ограниченный обзор не позволял сразу увидеть отходящих солдат. И как только угадывались их фигуры, открывали огонь из двух пулеметов, выкашивая впереди кукурузу. Проторив дорогу по зарослям, выехали прямо на полевую дорогу. Неожиданно Родин увидел в трехстах метрах справа «тигр». Немцы отреагировали быстро, башня стала разворачиваться в их сторону. Сердце остановилось, пронеслась худая мыслишка: «Неужто капец?» Но команда вылетела на «автомате»: «Бронебойный!» Заряжающий рявкнул: «Готово!» Иван, быстро перебросив пушку вправо, поймал «тигр» в прицел и нажал педаль спуска орудия. Грохот выстрела – и спасительный победный салют огненных брызг на броне вражеского танка, тут же ярко-красные языки пламени, которые охватили «тигр». Смерть и на этот раз обошла стороной. Иван отвалился на спинку сиденья, отупело глядя перед собой и ничего не видя… Сердце, кажется, вновь начало колотиться.

Первым созрел для восхищения Сидорский:

– Командир, ну ты просто ас!

Руслик добавил:

– Здорово, командир, как ты успел!

Деревянко молчал, ждал команды.

А Иван отрешенно сказал:

– Сейчас, ребята, мог быть п…ец!

И тут же прежним зычным голосом дал команду:

– Пострел, вперед!

Механик-водитель, вдохновленный победой в поединке, и тем, что остался жив, с радостью врубил вторую передачу, танк резво помчал по полевой дороге к главным силам. За ним пристроилась «тридцатьчетвёрка» Еремеева.

Бражкин по рации приказал им выдвинуться на окраину села. Сражение завершилось. На поле боя догорали три PzKpfw III и еще два «тигра». Картину довершали наши потери: четыре танка. Итого, от роты с учетом потери танка Огурцова осталось всего четыре машины – две его и две Бобра.

«Но куда делись еще шесть “тигров” и один PzKpfw III, – с глухой досадой подумал Иван. – Неужели, пока мы штурмовали это чертово село, они вышли в наш второй эшелон и месят все подряд, как только что делали мы?!»

От этих мыслей оторвал Бражкин, приказавший выстроиться в походную колонну и двигаться на исходный рубеж, Родин – направляющий. Еще издали по черным дымам Иван понял, что это горели танки. Не спутаешь ни с чем. И уже за полтора километра стали видны все семь рванувших на оперативный простор немецких танков. Теперь и нижним чинам стал ясен хитроумный замысел нашего командования. Заманили легкостью победы и раздолбали прямой наводкой 76-мм дивизионных пушек замаскированных батарей истребительно-противотанкового полка.

Родин тут же получил от Бражкина (видно, откуда-то «сверху») индивидуальную задачу: объехать все подбитые танки, если кто уцелел из экипажей, как обычно, действовать по ситуации: тяжелораненых или сопротивляющихся пристрелить и собрать, если не сгорели, документы.

Выслушав ротного, Родин скривился: ковыряться в чужих трофеях не лучшее занятие. Но артиллеристам ходить по полю, уйдет уйма времени, да и позиции оставлять негоже.

– Братцы, нам доверили сделать зачистку подбитых машин, – сообщил он экипажу.

– Похоронную мессу исполнит гвардейский экипаж… – торжественно вставил Сидорский.

– Саня, вперед! – скомандовал Родин.

Когда остановились у первого танка, Родин сказал Кириллу взять автомат. Вместе они спрыгнули на землю. Попавший снаряд оставил почти идеально круглую дыру в боковой части башни. Танк чуть подкоптился, но окрас не пострадал: темно-желтое покрытие с ржаво-коричневыми пятнами. Вместо крестов слева на лобовой броне корпуса была нанесена эмблема подразделения «несущийся буйвол», рядом белой краской номер 111.

Сидоренко вскочил на борт и в открытый люк дал автоматную очередь. Впрочем, все пятеро членов экипажа были мертвее мертвых. Обгорелые трупы командира, радиста, заряжающего и наводчика так и остались на своих местах. Механик-водитель смог выползти на броню и помер от тяжелых ран.

У других танков были поражены попаданиями бронебойных снарядов гусеницы и опорные катки. Их разворачивало, и в борт, кормовую бронеплиту артиллеристы добавляли по два, а то и по три снаряда. Шансов уцелеть от такого «дуршлага» не оставалось. Но Сидорский, береженого бог бережет, исправно давал в «салон» обязательную очередь.

«Тигр» под номером 143 получил пробоину в лобовую броню.

– Красиво, – оценил Родин. – Вошел четко под прямым углом.

Отстрелявшись, Кирилл заглянул в танк.

– Командир, здесь офицер, капитан.

– Посмотри его сумку с документами.

– Айн момент!

Брезгливо скинув вниз развороченные снарядом останки, Кирилл взял почерневшую, в засохшей крови командирскую сумку, прихватил и цейсовский бинокль.

– Битте! – протянул он сумку, бинокль оставив себе.

– Бинокль сюда, – пресек попытку взять трофей не по чину Иван.

И тут откуда-то из-под земли послышался жалобно-могильный стон:

– Нихтшиссен! У-у, нихтшиссен…

Сидорский с автоматом наизготовку заглянул под танк.

– О-о, тут фриц недожаренный! – сказал он. – Вылазь, ганс, вэк-вэк.

Как только голова танкиста появилась на свет божий, Кирилл схватил его за шиворот и мощным рывком вытащил наружу. Лицо и руки механика-водителя были сильно обожжены, да и контузия сказалась. У него еле хватило сил сесть, прислонившись к гусенице.

Родин спросил его по-немецки, кто этот капитан.

Танкист ответил, что это командир 505-го батальона тяжелых танков капитан Иоганн фон Кестлин. Он – механик-водитель Отто Мюллер. Им была поставлена задача атаковать в направлении деревень Девочкино и Вязовск. И русская противотанковая артиллерия на их пути стала полной неожиданностью.

Деревянко тоже вылез из танка, подошел к подбитому «тигру» и вдруг переменился в лице. Несколько мгновений он пристально смотрел на эмблему – «несущегося буйвола», потом спросил по-немецки (школьные знания позволяли):

– А где «тигр» номер 123?

Немец ответил, что это экипаж командира танкового взвода лейтенанта Вильгельма Зиммеля. Вторая рота, у них другая задача.

– А что за интерес у тебя к этому «тигру»? – удивился Иван.

Саня вдруг сорвавшимся голосом ответил:

– Очень большой интерес и хорошая память! Очень хорошая! На всю жизнь! Я этого буйвола на броне на всю жизнь запомню. Это они разрушили и сожгли нашу деревню! И мою бабушку и брата, гусеницами, гады, на них наехали.

Иван спохватился:

– Да, Санек, помню, все помню. Значит, они… людоеды…

Сидорский тряханул за грудки пленного:

– Саня, как твоя деревня называется?

– Большая Драгунская…

– Командир, спроси, атаковали они там?

Родин задал вопрос.

На обожженном лице танкиста, ничего, кроме боли, не отразилось, но он сжался, потом ответил, что там воевала вторая рота.

– Говорит, что там воевала вторая рота, – перевел Родин.

– Воевала… – злобно повторил Сидорский. – Повезло тебе, ганс, а то тут же сейчас на гусеницы бы намотали.

Механик, видно, понял, что жизнь его сейчас висела на волоске, и решил, что надо «сотрудничать», сообщил, что в сумке командира батальона карта и поэкипажный список личного состава.

– А ну, посмотрим по-быстрому. А ганса закидывайте на броню, сдадим в штаб.

За этим действом с интересом наблюдал Баграев.

– Руслик, принимай груз, – распорядился Иван. – Отвечаешь за него.

Немца посадили на трансмиссию. Родин открыл полуобгоревшую сумку капитана фон Кестлина. Там действительно находилась командирская карта района, рабочая тетрадь и еще семейные фотографии. На первой, второй и третьей странице тетради значился список личного состава 505-го батальона тяжелых танков. Родин нашел 123-й экипаж.

– Точно, не соврал немец: вот твой знакомец, Саша, командир 1-го танкового взвода 2-й роты лейтенант Вильгельм Зиммель. – И тут же другим тоном приказал: – Так, ребята, все по местам. Нам еще три танка зачистить надо.

Артиллеристы и по тем машинам поработали основательно: по «ранам» на телах железных монстров можно было судить, как происходило побоище. Сначала перебили «ноги» – гусеницы и опорные катки, и несущиеся по полю «тигры» развернуло более уязвимой бортовой частью. И потом едва двигающимся машинам противотанкисты учинили смертный приговор, всаживая бронебойные снаряды в борта, башню и корму. Еще более печальное зрелище представлял седьмой танк – PzKpfw III. После повреждения гусеницы меткий глаз наводчика отправил снаряд прямо под башню, и ее сорвало и унесло метра на три… Кроме механика-водителя Отто, никто в этой бойне не уцелел.

Пленного немца Родин привел к капитану Бражкину, передал ему и сумку командира 505-го батальона, доложив, что тот был убит прямым попаданием снаряда в башню.

– Всем остальным каюк? – поинтересовался ротный на всякий случай.

– Так точно, все погибли, – ответил Иван.

Бражкин раскрыл сумку, вытащил из нее карту, развернул, бегло посмотрел, положил обратно. Рабочую тетрадь перелистал, убедившись, что ценности не представляет, сунул Ивану:

– Личный состав 505-го батальона… Расходный материал. Возьми на самокрутки!

Из сумки на землю выпали фотографии в конверте. Иван поднял их, пересмотрел. На одной капитан был снят в парадной форме с рыцарским крестом. Рядом с ним его счастливое семейство: молодая красивая женщина с завитыми светлыми волосами, белокурый в маму сынок лет семи и кудрявая девчушка на руках у мамы на фоне небольшого особняка. Еще было фото надменного старика с усами, как Вильгельма II. На других снимках Иоганн фон Кестлин позировал среди других офицеров на фоне «тигра» и, конечно, не преминул сняться в позе победителя на подбитой «тридцатьчетверке» с сорванной башней.

– Отвоевался, тезка Иоганн. Плохая примета фотографироваться на могиле, – сказал Иван и бросил снимки на землю.

Погибших танкистов роты с воинскими почестями похоронили на окраине сельского кладбища Егорычей. Огурцова, механика-водителя Петьку Кукина, уцелевшего под проехавшим танком Родина, и башнера с совковыми лапами Сергея Котова отправили в медсанбат.

В деревне Девочкино, куда уже ближе к вечеру командование определило на постой роту Бражкина, как раз и было около десятка избушек. Пламя войны обошло её стороной, факельная команда вермахта, видно, не добралась, а «тиграм» не суждено было занять этот рубеж в соответствии с их планом наступления на карте.

Иван сначала определил место экипажу Еремеева в явно пустовавшем домике, а своим – в соседней избе, где зорким оком углядел едва курившийся сизый дымок из трубы.

Обыкновенный сруб, пятистенка, с потемневшими до серости цвета бревнами, подгнившими по углам. Когда-то очень давно крышу покрыли соломой, она почернела и слежалась и почти вся поросла темно-зеленым ковром мха.

«Такую поджечь трудно, – подумал мимолетно Иван. – Хотя у огнеметчиков проблем нет».

Он подошел к подслеповатому, но чистенькому окошку с ветхим резным наличником и постучал – самый быстрый способ вызвать хозяев.

Ждать пришлось недолго, в сенцах послышались шаги, лязгнул засов, дверь широко распахнулась, чуть не задев Ивана. На пороге стояла гренадерского роста худая, как стебель ревеня, старуха. Из-под плотно повязанного платка обвела оценивающим взглядом, сказала без особой радости:

– Пришли, освободители!

Иван поздоровался, а хозяйка сразу перешла к конкретике:

– Сколько вас?

– Четверо!

– Танкисты? А чего в танке не ночуете? Шучу, не обижайся! Проходьте, милости просим, до какого времени выносим?

– До начала фронтального наступления, бабушка. В общем, военная тайна! – сказал Иван.

– Я тебе не бабушка, тоже мне внучок нашелся, а Татьяна Матвеевна, – веско заметила хозяйка.

– А я – Иван.

Он вошел в избу, за ним – Руслан, Кирилл и Саня.

– Татьяна Матвеевна милостиво разрешила нас взять на постой, – сказал Иван и представил ребят:

– А это мои друзья, экипаж машины боевой: Руслан, Кирилл и Саша.

В первой комнатушке пятистенки находилась русская печь, стояли деревянный диван, стол-верстак, пара табуреток и металлический рукомойник с тазом на табурете.

Татьяна Матвеевна распорядилась всем непременно вымыть руки, заметив, что вместо мыла у них глина, но зато белая.

– А теперь прошу в залу! – с наигранной торжественностью произнесла она.

Ребята переглянулись, будто сейчас предстояло войти в мир дворянства XIX века.

Во второй комнате, уютной и теплой, главной неожиданностью стала девушка лет семнадцати на вид. Она несуетливо с достоинством встала с резного деревянного дивана, покрытого белой накидкой. Несомненно, это гибкое и стройное создание было симпатичным, но такой же, как у хозяйки, платок плотно укрывал голову девушки, оставив только личико.

– Это моя внучка Екатерина, товарищи танкисты, – строго сказала Татьяна Матвеевна, делая ударение на каждое слово, давая этим тоном понять, что всякие шуры-муры исключены даже в мыслях.

Иван, Руслан и Саня просто назвали себя по имени, а Киря, подошел к девушке, не ожидавшей подвоха, щелкнул каблуками и представился:

– Гвардии сержант Кирилл Сидорский! – И поцеловал ручку.

Катя поспешно её отдернула, а бабушка тут же резко отреагировала:

– Смотри, гвардеец, у меня все сковородки чугунные! И рука тяжелая!

– У нас в деревне так всегда принято, – скромно сказал Кирилл.

– А в нашей девушкам руки не слюнявят, а если имеют намерения, то – серьезные! – отрубила Татьяна Матвеевне. – Давайте, дорогие гости, присаживайтесь за стол. Катя не стой, накрывай на стол тарелки, чашки.

Катя бросилась исполнять, а ребята осмотрелись.

В зале, как назвала хозяйка, уют создавали цветные занавески на окнах, истёртый коврик с оленями на стене. За ширмой виднелась еще одна печь и, наверное, находилась старухина кровать. На стене висели часы с гирьками и дверцей, из которой, видно, в довоенное время выскакивала кукушка. При всей нищете здесь соблюдалась идеальная чистота, и Иван подумал, что неплохо было бы снять сапоги, но тут же отмел эту мысль: даже высвобожденный на волю край портянки был сравним бы с химатакой.

Хозяйка вытащила ухватом из печи и поставила на стол чугунок картошки, заметив, «то, что фриц не успел сожрать», а Сидорский из вещмешка – тушенку, сало, хлеб и сахар. Катя села на лавку подле бабушки, и когда Кирилл вполне доброжелательно посмотрел на нее, непроизвольно подвинулась к ней. Сидорский, на правах завхоза экипажа, тут же вскрыл четыре банки и ложкой выгреб содержимое двух в тарелки Кати и Татьяны Матвеевны. Голод в глазах ничем не скроешь…

– А вам? – одновременно произнесли Катя и хозяйка.

– А нам… Командир, а как насчет наркомовских?

Сидорский потянулся к рюкзаку, вытащил оттуда флягу, вопросительно посмотрел на Родина.

– Давай, по малой! – разрешил Иван.

Кирилл первым делом предложил налить Татьяне Матвеевне, она спросила тоном, как в ресторане у официанта спрашивают, какого года урожая виноград:

– Что там у вас, Кирилл?

– Спирт, но слегка разбавленный.

Она кивнула, можно. Сидорский разлил по кружкам всем членам экипажа,

А Катя налила себе чаю из алюминиевого чайника.

В возникшей паузе Руслан встал, обратился к Родину:

– Иван Юрьевич, если не против, я расскажу древнюю осетинскую притчу. У нашего народа произносить тосты – это особое искусство, есть правила и порядок. И спрашивают разрешения у старшего.

– Не против, – ответил Иван.

– Это притча о тигре, который хотел найти себе достойного противника. Так вот… Тигр расспрашивал всех встречных, есть ли кто сильнее его и как с ним встретиться. Долго искал он такого и не находил. Наконец, один из встречных сказал ему:

– Это мужчина, который сильней тебя.

– А где его найти?

– По дороге.

– В таком случае я его найду, – сказал тигр и пошел дальше.

Встретился ему подросток.

– Ты – мужчина? – спросил он подростка.

– Я – будущий мужчина, но пока еще не мужчина.

– А где же мне найти мужчину?

– Иди по дороге и встретишь его.

Идет тигр по дороге, встречает старика и спрашивает его: – Ты – мужчина?

– Был мужчина, но теперь уже я не мужчина.

– А где же мне найти мужчину?

– Иди по дороге дальше и найдешь его.

Идет, идет тигр дальше по дороге, встречает бывалого охотника и спрашивает его:

– Ты – мужчина?

– Да, я мужчина, – отвечает тот.

– В таком случае покажи мне, какова твоя сила?

– Слишком близко мы стоим друг к другу, стань немножко подальше! – говорит охотник тигру.

Тигр отошел от охотника и стал поодаль. Тогда охотник говорит ему:

– А теперь повернись ко мне лицом и смотри мне прямо в глаза, но не шевелись.

Взял он лук и вогнал тигру стрелу прямо в лоб, сказав:

– Вот тебе моя сила! Большей силы у меня нет!

Закончив притчу, Руслан вышел на тост:

– Так выпьем же, друзья, за то, чтобы наши охотники фашистскому «тигру» бронебойным всегда и везде попадали в лоб!

– Руслик, ты просто поэт! Хорошо сказал! – оценил Иван.

– Отличный тост! – добавил Сидорский.

Все воодушевленно потянулись к кружкам. И тут раздался стук, дверь распахнулась, в избу вошел капитан Бражкин. Кружки замедленно опустились обратно, а экипаж синхронно встал.

– Здравствуйте, – сказал он и спросил: – Позволите войти?

Татьяна Матвеевна поняла, что пришел начальник:

– Пожалуйста, проходьте, милости простим, прошу к столу.

Бражкин поблагодарил и сел вместе со всеми.

– А вот выпивать, товарищ лейтенант, вы не вовремя задумали. В любой момент могут дать команду на марш, а у вас личный состав – нетрезвый, – заметил он.

– Понял, – тут же отреагировал Иван, кивнул Сидорскому, и тот виртуозно слил спирт из четырех кружек обратно во флягу, которая тут же, как у фокусника, исчезла.

А Катя, молодчина, быстро восполнила кружки морковным чаем.

– Хороший тост сказал ты, Руслан, – произнесла с легкой укоризной в адрес Бражкина Татьяна Матвеевна. – И не выпить за него нельзя! За то, чтобы вы побеждали в бою, за победу, дороги вы мои! Как мы ждали вас…

С горечью шли слова, из глубинок души, но лишь мгновение, она взяла кружку, встала, за ней поднялись и остальные.

От души и чокнулись – кружками. Все краем глаза смотрели за хозяйкой. Она аккуратно, в один глоток выпила спирт, запила водой из чашки, так же незаметно появившейся рядом, как и исчезнувшая фляга. Потом-таки перевела дух и села, вслед за ней опустились на свои места танкисты и Катюша. Бражкин из вежливости взял кусочек хлеба и небольшую картофелину в мундире. И, поблагодарив, встал из-за стола, сославшись на дела. Родин пошел проводить.

Бражкин не преминул вставить, впрочем, без запала:

– Родин, ты в своем уме? Кто разрешал спиртягу жрать?!

– Ну, то ж наркомовские, по капле, – сделав смущение, молвил Иван.

– В армии без команд и бздеть нельзя!

– Есть, не бздеть без команды! – вытянулся Родин.

– Учить, что ли, тебя, дурня, что пьяному – первая пуля и первый снаряд.

– Понял, виноват, товарищ капитан.

– Смотри мне…

Бражкин ушел, а Иван вернулся за стол с легкой усмешкой.

– Пронесло? – поинтересовался Сидорский.

Иван неопределённо кивнул головой, а Кирилл заговорщицки предложил:

– Может, нальем, он уже не придет?

– Я тебе сейчас налью, сам знаешь куда, – ответил Иван беззлобно.

А Татьяна Матвеевна, заметно повеселев, и румянчик заиграл, задорно заметила:

– Эх, мужики, ну, не можете радоваться жизни без выпивки!

– Кто б говорил, – пробурчал Кирилл.

Она встала, подошла к деревянному сундуку, открыла его и достала оттуда укрытую в холстину гармонь, развернула и положила на стол.

– Это «ливенка», – сказала, погладив ее, как живое создание. – Моему мужу Володе в 1914 году перед отправкой на фронт подарил его отец Афанасий Прокопьевич. Ее можно было купить за 22 рубля, а корова тогда как стоила, между прочим, 24 рублика.

Хозяйка растянула меха, слегка путаясь в клапанах, заиграла какой-то простенький мотивчик и запела весело и залихватски:

Отыграв, она задумалась.

– Это, вроде, блатная песня? – спросил Сидорский.

Хозяйка вздохнула и, не глянув на Кирилла, сказала:

– Это, милый человек, Сергей Есенин. Может, слышали, такой был русский поэт.

– Слышали, – за всех ответил Иван, тонкий томик с его поэмой «Анна Снегина» и другими стихами, пронизанными щемящей грустью, бездонной глубиной, удалью, легкостью слова и мальчишеской задиристостью, лежал в танке в его командирской сумке. Это было московское достаточно редкое издание. Книжку он никому не показывал, и это единственно, что осталось как память о мирной жизни.

«Эта женщина пережила большое горе или испытания судьбы, – подумал Иван. – И совсем не похожа на деревенских старушек. Каким злым ветром занесло ее сюда…»

– А по виду вы, Татьяна Матвеевна, совсем не деревенская, а городская, – учтиво заметил Родин.

Хозяйка грустно улыбнулась и вдруг попросила:

– Раз вам нельзя, так налейте мне немного!

Сидорский с радостью вытащил флягу из рюкзака, плеснул в кружку хозяйке.

– На Руси воины, идя в бой за Отечество, обращали свои души, сердца и молитвы к небесному воинству, святым Георгию Победоносцу, Ивану Воину, Сергию Радонежскому, Александру Невскому. И пусть их духовные силы, ребята, сохранят вас, оберегут от смерти в бою, отведут огонь и спасут. Спаси и сохрани!

Хозяйка перекрестила каждого и после этого кружки вновь соединились за столом.

После паузы Татьяна Матвеевна ответила на полувопрос Родина:

– Я родилась в Санкт-Петербурге еще в прошлом веке. Мы жили на Лиговке, там училась, потом вышла замуж… В общем, долгая история.

Катя, поняв, что на этом воспоминания закончились, подошла к Деревянко, сказала, чтоб слышали все:

– Саша, ты просил заготовить горячей воды, я два котла поставила в печи. В ведро нальешь. В сарайчике бочка с холодной водой, тазик, там и моемся. А баньки у нас уже нет, была, да ушла на дрова.

– Ребята, я тогда пошел? – тут же встал Саня из-за стола.

– Давай, – кивнул Родин.

– Кто первый встал, того и тазик, – бросил Деревянко.

Он налил горячую воду из котла в ведерко, попутно прихватив вещмешок, пошел в сарайчик.

Сидорский, очищая картофелину, сказал вслед:

– Наш пострел везде поспел.

Родин продолжил, чтоб выведать тайну хозяйки:

– У вас, видно, хорошее образование…

– У меня прекрасное образование, – уточнила с долей иронии Татьяна Матвеевна. – Я окончила Смольный институт.

– Там, где был штаб революции? – ввернул Кирилл.

– Это потом был штаб. А до этого там давали одно из лучших образований в России для девушек, – пояснила, как школьнику, очевидное.

– А я окончил Московский автодорожный институт, – сказал о себе Иван. – Хотели меня в автобат определить по специальности. Но это не по мне. Едешь на грузовике, как большая мишень на колесах, и с трех сторон тебя беззащитного расстреливают, подрывают и бомбят. А на танке – сразу сдачу по полной, из пушки и пулеметов. Верно, Катюша?

– Ага, броня крепка и танки наши быстры, – ответила девушка.

– Вот и взяли меня в танкисты. Курс обучения – и вперед!

Руслик поинтересовался настенными часами с гирьками, почему не ходят. Хозяйка пожала плечами, сказала, что, как немцы пришли, сначала кукушечка откуковала, а потом и часы замерли. Он предложил глянуть, снял их со стены. Открыв крышку, попросил тряпку, чтобы аккуратно вытереть механизм.

– Нужно чуточку спирта, – сказал Баграев. – Давай, Киря, плесни немного. А, ты, Катюха, принеси плошку с водицей, разбавим до нужной консистенции.

Сидорский налил слегка спирту и пошел мыться, прихватив чугунок с водой. Торкнулся, но дверь в сарайчике оказалась закрытой.

– Эй, на палубе, открывай! – крикнул он. – Чего закрываешься?

В ответ послышалось:

– Индивидуальная гигиена требует индивидуального омовения!

Через минуту дверь открылась, вышел Деревянко в галифе и рубахе, с блестящим от влаги лицом и сияющими от удовольствия глазами.

– Шикарно! – сказал он и пошел в избу.

Родин посоветовал Руслику сначала самому помыться, а потом и часы домывать.

– А я уже после вас.

– Иду, с большим удовольствием! – И, видно, вспомнив, спросил:

– Саня, у тебя лезвия нет случайно? А то моим уже и картошку не почистишь.

– Нету, Руслик, я еще не бреюсь, – ответил Саня, сел за стол и попросил Катю налить чаю.

А хозяйка поинтересовалась, за что Иван получил медаль «За отвагу» и орден Красной Звезды.

– За уничтоженные танки, орудия и пехоту противника, выбор небольшой, – отозвался Родин.

– Мой муж получил орден Красного Знамени в Гражданскую войну, – произнесла, задумавшись, стоило ли говорить.

– А сейчас где? – осторожно спросил Иван. – Воюет?

– Не знаю… В тридцать седьмом забрали и осудили. Дали 15 лет лагерей.

– Тогда многих забирали… Планы у них, что ли, были. Сейчас многих через штрафбаты отпускают, – сказал Иван и осекся. Видел, как штрафников во чистом поле на артиллерию и пулемёты перед нашими танками впереди пускали. Никто не возвращался…

– А в Первой мировой у Володи был Георгиевский крест и звание поручика, – сказала Татьяна Матвеевна с тихой гордостью.

– А как вы познакомились со своим будущим мужем? – спросил Саня, которому тоже хотелось прикоснуться к тайнам петербургской дамы.

И хозяйка, задумавшись, вдруг стала рассказывать, все более светлея лицом и молодея на глазах. С Володей Татьяна впервые встретилась на балу, который два раза в год давал Смольный институт для приглашенных молодых людей. Владимир был на последнем курсе Петербургского университета, и пригласил Таню на полонез. Она была приятно удивлена изысканными манерами будущего инженера. В своих девичьих мечтах она отдавала предпочтение людям гуманитарных сфер или же офицерам. Володя рассказывал ей забавные истории из студенческой жизни, имел смелые суждения о правительстве и царственных особах и после второго танца сумел получить обещание еще раз встретиться. Они встречались, и не раз, и после того, как Володя стал работать инженером на Путиловском заводе. За год до войны они поженились, в 1914 году у них родился сын и вскоре Володя в составе пехотной дивизии ушел на фронт. Потом Октябрьская революция, Гражданская война, он воевал на фронте, где командовал Михаил Фрунзе в автобронетанковом батальоне, потом на бронепоезде. И вернулся опять на Путиловский завод, который стал имени Сергея Мироновича Кирова.

– Так эта гармонь две войны пережила? – удивился Деревянко.

– Нет, только Первую мировую, – ответила Татьяна Матвеевна. – Муж так и сказал, пусть ждет меня дома. Слишком много будет для нее две войны… Вот и уцелела. Все войны рано или поздно заканчиваются миром. Но всякий мир – это первая ступенька к новой войне…

– А так хотелось, чтобы эта страшная война стала последней на земле, – задумчиво произнес Иван.

Саня вдруг загрустил, вспомнил свой баян, сгоревший в избе в тот страшный день, когда танки с быками на броне расстреливали их село.

– А можно мне попробовать? – спросил у хозяйки.

– Попробуй, если умеешь, – усмехнулась она.

А тут и зрителей добавилось: вернулись, помывшись, Руслик и Кирилл.

Руслан сразу взялся за часы, опустил открученный механизм в тазик со спиртом, приговаривая:

– Часы хорошие, надежные, дореволюционные. Все на месте: колесики центральное, промежуточное и анкино. Механизм, я вам скажу, друзья, как в танке: мехи левый и правый, рычаг включения боя, валик рычага боя со спиралью.

Щеточки, конечно, в доме не нашлось, и Руслик попросил принести тонкую тряпицу и гусиное перо. Все это тут же преподнесла Катя.

– В этом деле главное не промочить меха, – увлечённо продолжил Баграев. – Кукушка – не танкист, после спирта петь не станет.

А Саня аккуратно взял гармонь, положил на колени, провел пальцами по клапанам, как слепые ощущают незримый мир. Потом нажал вразнобой несколько клапанов, словно в первый раз взял в руки инструмент.

Татьяна Матвеевна сморщилась, а Кирилл сразу разобрался в ситуации:

– Санек, не мучь гармошку! Положь, откуда взял!

Деревянко же с дурашливой улыбочкой растянул меха и ткнул первые попавшие клапана.

Тут уж и командир не выдержал:

– Нет, ну ты глянь на этого Буратину!

Он встал, чтобы забрать инструмент, потому что хозяйка нахмурилась, и уже было не до шуток.

Но рука командира замерла, как у вождя мирового пролетариата на десятках и сотнях тысячах памятниках нашей необъятной страны. Произошло маленькое чудо: в пальцах исчезла корявость, и они живо побежали по клапанам, и полилась веселая, задорная, как звонкая весенняя капель, мелодия «Турецкого марша». В одном месте Саня чуть сбился, но этого никто не заметил, кроме Руслика и хозяйки. Доиграв до конца, Саня выдохнул, а благодарная публика ответила единодушными аплодисментами.

– Браво! – просияв, оценила Татьяна Матвеевна. – А какой хитрец, как ловко подготовил нас… к высокому искусству.

Саня, приняв самый скромный вид, поклонился:

– Не надо оваций!

– Командир, а как он тебя развел! – с довольной физиономией заметил Сидорский.

– А кто первый клюнул, «не мучь гармошку», – подначилИван.

– И где ж вы так научились играть самого Моцарта? – заинтересовалась хозяйка.

– У нас в школе был учитель музыки, Андрей Макарович. Тоже из приезжих…

– Из ссыльных? – обронила без интонаций хозяйка.

– Ну да… Он играл на трех инструментах. И меня научил… А дома у нас баян был. Только сгорел он вместе с хатой…

А Руслик, подумав о своей гитаре, которую возил, завернутую в брезент в танке, (устроить бы дуэт), спросил:

– А что еще можешь сыграть?

– Могу частушки!

Сидорский привстал, крутанул хищно свой ус и с пафосом объявил:

– А сейчас – частушки! Слова и музыка – народные. Исполняет гвардии рядовой Александр Деревянко!

Саня тоже встал, разогревшись на Моцарте, поправил гармонь и залихватски произнес:

– Значит, это самое… «Ехал Гитлер на Москву»…

Он рванул меха и грянул куплеты, десятками и сотнями ходившие по окопам, собираемые и публикуемые иной раз в дивизионных газетах.

Дружным хохотом встречало застолье простенькие и незамысловатые куплеты, а звонкий голос Сани звал, подталкивал пуститься в пляс. Тут же мелодия сменилась, и под «Яблочко» Саня выдал новую порцию частушек.

После первого куплета Сидорский выскочил из-за стола, пошел вприсядку, по кругу, не хуже удалого матроса с корабля.

Кирюха тут же изобразил, как фрицы пятятся, сделав круг вприсядку задом, и поклонился до низу с последним аккордом.

– А вот эти частушки специально для танкистов-сельчан, – объявил новый номер Саня.

«Конферансье» не преминул уточнить:

– То есть для уроженцев сельской местности!

Саня степенно добавил:

– Для колхозников.

– А зачем противопоставлять городских и деревенских? – пискнула Катя.

– Душа моя, но кто же против и кого? – ласково сказал раскрасневшийся от успеха Деревянко, подмигнул и продолжил новый цикл. Легко получилось, красиво и душевно, как на сцене деревенского клуба.

На этом сюжетно-завершённом месте Деревянко хотел закончить игру, но Кирилл протянул вперед руку, объявил, что просит продолжить в том же мотивчике, и после «яблочка» назрело хорошее желание прочистить горло, если не спиртным, то ядреными частушками.

Саня кивнул, мол, ерунда вопрос, мотив № 2.

Сидорский сам себя объявил:

– Русская народная, блатная хороводная. Сопрано.

Все замерли, может, как рождение звезды на небесах, услышат чудное творение, голос мощный и покоряющий. Но лучше бы Киря этого не делал.

Наверное, если бы среднеазиатского ишака научили петь, он исполнил бы лучше. Но три ноты сержант Сидорский голосил старательно, мощно и, как ему показалось, выразительно. Он знал, что главное в песне – это слова, а мотив можно любой.

А чтоб доходило, Киря вскочил и стал притопывать, но в пляс не пустился, чтоб не сбить дыхание, ведь в запасе имелось еще двадцать куплетов.

Саня понял, что не туда загнули, и чем дальше, тем больше веселое похабие может испортить атмосферу и, перейдя на другой мотив, завершил игру.

Все облегченно вздохнули, потому что хозяйка нахмурилась, да и внучку не привели в восторг куплеты сержанта.

– Мой совет вам, – Татьяна Матвеевна уже усмехнулась, – не пойте, лучше спляшите.

– Да, моя тонкая душа имеет грубый голос, – согласился Кирилл.

Пока Сидорский пожинал лавры танцора и певца, никто не обратил внимания, как Руслик пересел на лавку у стены, закончил сборку и повесил часы на свое место. Он подтянул гирьки, и тут, о чудо, послышалось что-то похожее на шипение, потом дверца отворилась, выскочила кукушка и боем часов прокуковала двенадцать раз.

– Руслик, браво! – первым пришел в себя Кирилл. – Птичка спела лучше меня!

Татьяна Матвеевна и Катя переглянулись и рассмеялись.

– У вас просто золотые руки, Руслан! – растрогалась хозяйка.

А Катя добавила:

– У вас и сердце доброе! Ведь птичка, она для нас как живая.

Руслан смущенно улыбнулся:

– Добрый доктор Айболит вылечил кукушку.

Катя просто сияла:

– Она будет куковать, и каждый раз мы будем вспоминать вас, Руслан.

Родин поблагодарил хозяйку за стол и угощения, заметив:

– Однако, ребята, и кукушка напомнила: выставляем ночную охрану – и отбой.

Татьяна Матвеевна, видно, как самому юному, предложила Сане расположиться на сеновале на чердаке. Саня не отказался, кто ж откажется от такой благодати.

Катя тут же без напоминаний, взобравшись по лестнице, отнесла наверх серую подушку и ветхое одеяло. Саня полез вслед за ней. В окошко под крышей глядела бледная, как адыгейский сыр, луна, и ее света на чердаке вполне хватало, чтобы разобрать силуэты друг друга.

– Я тоже буду здесь спать, – шёпотом сказала Катя, и чуть громче добавила: – Я всегда здесь сплю. Тут хорошо. Ты вон в том углу, а я – в этом.

– Договорились, – наигранно мужественным голосом произнес Саня. – Ты там, а я – здесь.

– Только ты это, смотри, – серьезным тоном сказала Катя.

– Куда смотреть? – дурашливо завертел головой Саня.

– Сам знаешь куда, – голосом школьного завуча пояснила Катя. – Лежи в своем углу – и никаких…

– Поползновений!

– Вот именно!

– Глупышка, как только подумать могла. Солдат, Катюха, ребенка не обидит!

– И ничего я не глупышка…

Деревянко с удовольствием растянулся на одеяле, сено отозвалось шорохом: неповторимый звук, когда соприкасаются сухая трава, былинки, полевые цветы. И сразу горьковато-сухой, пряный запах разнотравья напомнил далекие, уже призрачные, как за туманным окошком, картины детства, косьбу, стога, деревенскую страду и сеновал на чердаке.

– Мы с братиком любили на чердаке сидеть, – тихо сказал Саня. – Особенно, когда шли дожди, сразу на лестницу – и туда. Капли падают на крышу, тихо и неслышно по соломе. Все куры тоже в сарае, от ливня сбежали. А самый мокрый – петух. Последним заходил. Такой смешной, как общипанный.

– Как и положено кавалеру, – улыбнулась Катя.

Саня в темноте почувствовал эту улыбку.

– И пока не высыхал, сидел в уголке, несчастный, потому что на жердь не мог взлететь. А еще у нас кабанчик был…

– А как его звали?

– Никак. Чего называть, если зимой все равно под нож. Расходный материал. Временный состав…

Катя вздохнула, помолчала, а потом решилась спросить, да и как не спросить. Ведь Сашка почти ровесник, на год или два старше, а уж столько повидал.

– Саш, а на войне очень… страшно?

– Страшно, Катюха, – ответил механик-водитель Деревянко, призадумался и добавил: – Страшно, когда не знаешь, что ждет тебя. А в бою, уже не так… Как повезет, Катюха! Кто кого.

Потом Катя увидела в блике луны, как Саня усмехнулся с нехорошей улыбкой, сказал:

– Немцы ведь не из железа сделаны, а тоже из мяса и костей. Во время ремонта, когда выковыриваешь из гусеничных траков обломки костей и куски гниющего мяса, знаешь, немного не по себе становится.

Катя содрогнулась, видно, воочию представив эту «бытовую картинку», и сказала, как и надо было сказать пионерке и отличнице:

– И совсем не жалко этих гадов…

И тут же, чтобы сменить неожиданно тошнотно-неприятный поворот разговора, поинтересовалась:

– Саша, а ты кроме частушек и «Турецкого марша» можешь еще что-нибудь играть?

Саня подумал, что бы ответить этакое шутливое или солидное, чтобы девчонка прониклась, что рядом лежит и пока еще не похрапывает гвардеец-танкист, и на груди его полно места для орденов и медалей, и брякнул первое, что пришло на ум:

– «Похоронный марш»! – И чтоб Катюха не обиделась, сразу добавил: – Это для всех фрицев, для фюрера, это моя мечта: сыграть в самом центре Берлина!

Катька рассмеялась и захлопала в ладоши:

– Вот это здорово! А еще, для души что-то?

– А для души пою романсы… Сейчас уже поздно, но могу прочесть стихами.

В это время Руслан стоял на посту, в тени кустарника, укрывшись для маскировки плащ-палаткой, через полтора часа его сменял Деревянко.

А в избе никто еще не спал. Вместо планового отбоя настал черед легендам, байкам и невероятным фронтовым историям.

Родин как-то рассказывал эту историю ребятам во взводе. А поведал ее старший лейтенант, танкист по имени Макар, в запасном полку, где Иван проходил подготовку. Старлей был заслуженный и бывалый, уходил с боями, отступая, от самой западной границы. А случилось это осенью 1941 года в его полку. На вооружении имелись кроме «тридцатьчетверок» еще несколько танков КВ-1. И надо же, из-за какой-то неполадки двигателя один из них заглох прямо на нейтральной полосе. Немцы окружили, стали долбить по броне, «русс, сдавайс». Но ребята сдаваться не собирались. Тогда фрицы подогнали два легких танка, подцепили наш КВ-1, чтобы утащить к себе в расположение и там вскрыть, как консервную банку. Но гансы, они ж тупые, не знают, что у русских все с пинка делается. Начали буксировку, довольные, гогочут, а тут наш танк и завелся. Вот был шухер! И в другую сторону потащил немчуровские танки к нашим позициям! Немцы, конечно, тут же, как зайцы, повыпрыгивали из танков, а наш КВ-1 притащил два танка, как телков на веревках.

– Смешной рассказ, – улыбнулась Татьяна Матвеевна. – Надо их записывать – для истории.

– Тут каждый день – история, – сказал, прокашлявшись, Сидорский: верный признак того, что из своего багажа он вытащит наполовину сочиненную быль или какой-то случай из жизни. – Это, что касается, про «сельских и городских». Приехала к нам как-то в воскресенье из города Гомеля моя двоюродная сестра Женька, семь лет барышне, вместе со своей мамкой, и, соответственно, она моя тетка, звать Матильда. Месяц июль был, на улице жарко, ветра нет, мухи вялые летают. Отец мой на колхозном поле отрабатывает норму. А матушка моя, Лилия Алексеевна, гостей, значит, принимала. Ну, на столе все свое – холодец (это холодный суп из щавеля и зелени), картошка, сало, колбаса домашняя, огурцы… Ну и гвоздь программы – вишневая наливочка. Детям, конечно, взвар или квас. Отец это дело не уважал, для такого случая имелась чистейшая, как слеза, самогонка.

Откушали, значит, все, посудачили-обсудачили, и пошли матушка с теткой к соседке, с визитом, значит. А мне все эти городские новости по новой слушать ни к чему было. Мы с Женькой и остались дома. Тут мой друган Серега появился, свистнул условно, на рыбалку позвал. Говорю Женьке, айда с нами. Не захотела, неинтересно, малая эта говорит. Это потом я узнал, какой у нее интерес был. В общем, одна в хате осталась. Схватил удочку и свинтил с Серегой. Пошли на речку, накопали червей, закинули, ждем. В общем, интересного в самом деле ничего не было. Поймали десяток плотвичек на двоих и пошли по домам. Подхожу к дому, слышу, наш Серый подвывает, и кот Васька орет дурным голосом. Вот беда, думаю… Бегу уже. Перевожу дыхание, вхожу во двор. Посреди его корыто с водой, и из него пьют усиленно жуткие птицы без единого перышка, в которых еле признал наших хохлушек. Потом уже увидел папу с мамой, сидят на скамейке и от смеха давятся. А тетя Матильда за что-то свою Женьку кроет.

Спрашиваю, а чего они такие общипанные, аж жуть берет. И где петух?

Мама отвечает, под крыльцо залез, ему стыдно перед женщинами. Смотрю, Серый из будки не вылазит, а Васька на дереве сидит, мяукает. Тут сам на дерево от такой жути залезешь.

– Да что ж случилось тут? – не могу добиться ответа.

В общем, рассказали. Как только Женька осталась одна, она затеяла покормить курочек. У городской девочки эта была маленькая хрустальная мечта. И вот в сенцах она присмотрела тазик с вишнями, отцеженными от наливки. Выбросить их просто не успели, когда наливку из бутыли слили. И Женька этот тазик вынесла во двор курам. Петух, значит, первый клюнул, попробовал, кивнул головой и дал добро курам. Ну, тут все набросились и полый таз и склевали. А минут через двадцать все свалились замертво, прямо в пыли. Женька перепугалась, побежала за мамой к соседке. Прибегают матушка моя, тетка и соседка за ними. Видят эти куриные трупы… Поголосили, не наказывать же ребенка. И что делать, не пропадать же добру, пока не испортились. Дичь в винной заливке! Собрали всех, отнесли в сарай и втроем, в шесть рук, начиная с петуха, ободрали до единого перышка, дело-то знакомое. Ну, тетке две тушки перепало. И вот тут ужас! Мертвые куры стали шевелиться и подниматься. Женька завизжала от страха, конечно. Последним, рассказали, очухался петух, встал, увидел голых и пьяных шатающихся своих хохлушек, захлопал крыльями, а тут не улетишь, не взлетишь от такого безобразия. И под крыльцо от стыда спрятался. Я ему отдельно в консервную банку воды налил…

– И Петя прохрипел «большое спасибо», жадно припал к банке и выпил до дна, – задыхаясь от смеха, добавил Иван.

– Пил с удовольствием, как нормальный мужик с похмелки, – продолжил, не обращая внимания на реплику Сидорский. – В общем, все остались живы. Хотела матушка одну курицу подарить Матильде, и уже было собиралась голову ей свернуть. Но тетушка руками замахала: что мы совсем изверги, в один день ободрать и еще голову отвернуть.

– История почти со счастливым концом, – сказала Татьяна Матвеевна, которую тоже до слез рассмешила этот рассказ. – Наверное, потом вся деревня ходила к вам смотреть на этих несчастных птиц?

– Ходили, старушки, одуванчики божие, – подтвердил Кирилл. – «А чи можна глянути на лысых курочек?»

– И что – показывали? – спросила хозяйка.

– Мы их из сарая не выпускали, пока перья не выросли и чтоб не простудились, – ответил Кирилл. – А за показ, то есть демонстрацию, мы плату установили: пять куриных яиц или три гусиных. Ведь до тех пор, пока у наших курочек перья не выросли, наш петушок на них волком смотрел. И чтоб топтать голых дам, уж не до топтанья ему было. В общем, с точностью до наоборот, как у мужчины с женщиной бывает.

Иван усмехнулся:

– Вот смотрю я на тебя, Кирилл, и думаю, на каком месте ты начал «заливать»?

– Как говорил наш поп-батюшка, «вот тебе крест». Курочки здоровы, кушали зерно. И самое интересное, командир, яйца наши куры стали нести размером в полтора раза больше.

– И ваш метод обдирания заживо кур подхватило все село, а потом и вся Белоруссия, – продолжил Иван.

– А вот тут, командир, ты не прав! – поднял перст к потолку Кирюха. – Ведь для этого фокуса нужна пьяная вишня. А где ее столько возьмешь в республиканском размахе?

– Короче, этот метод сгинул в пределах вашего курятника, – подвел итог Родин. – Тут я одну историю вспомнил о научном подходе – в пределах коровника. По зову партии, в общем, бросили наш автодорожный институт на помощь селу. Мобилизовали студентов во главе с профессорско-преподавательским составом и привезли в колхоз «Красная заря». Одеты все одинаково: телогрейки, шапки, сапоги. Встречает нас председатель, говорит: «Я – Чабан, но не пастух, а председатель. Какие вопросы есть? Лучше не надо. Все сверху утверждено. Колхозу нужна помощь и ваш ударный труд». Чем ему сразу приглянулся наш профессор, светило в области сопромата, механики и оптики, сказать трудно. Вид у Степана Филипповича Четвертушкина, завкафедры, доктора технических наук и прочее, при его небритости был как у нормального пролетария. И вот его, меня и еще трёх студентов этот Чабан направил в коровник. Работаем день-другой, сено вилами таскаем, навоз убираем, молоко парное пьем. Но и выкладываемся, дай боже. Остальных ребят в поле запрягли. А на третий день приезжает комиссия из обкома, по вопросу, как досрочно выполняем планы пятилетки. Приехали на двух автомобилях, важные такие, в костюмчиках и галстуках. И на цыпочках идут с брезгливыми рожами к нашему образцовому коровнику, то есть к ферме. Председатель сопровождает, сам трясется, как осиновый лист. Встречают их заведующий фермы с ударницами-доярками в накрахмаленных халатах. Докладывает радостно об удоях и приплодах, колхозники и колхозницы – все, конечно, передовики социалистического соревнования и непьющие. Секретарь обкома чувствует показуху, говорит, вас послушать, так у вас на ферме одни профессора. И говорит, а ну-ка, давайте на задний двор сходим, там, поди, пьяный передовик лыка не вяжет. Пришли туда, а там профессор Четвертушкин с навозной кучей разбирается. А нас на третий день уже не отличить было от местных сельчан.

Степан Филиппович, наверное, в мыслях был среди своих интегралов, и вилами не так сноровисто ворочал. А секретарь прямо цветет от радости, чего-то ему показалось, что наш профессор плохо на ногах держится. Подходит с толпой, с усмешкой интересуется: «Что, товарищ колхозник, никак что-то там выискиваете?» А мы замерли, смотрим, думаем, сейчас начнется.

– Да, признаюсь, давно ищу, – профессор наш ничуть не смутился при виде важных гостей.

– И что же, позвольте полюбопытствовать?

– Вряд ли вам интересно, – небрежно так ему говорит, типа, чего привязался. Ну а секретарь все настаивает: проблемы надо решать вместе.

И ответил Степан Филиппович задушевно и проникновенно:

– Думаю, в моей последней работе, в базисной системе функций не учтена была высота гребней волны. И придется добавить расходы кинетической энергии.

Что-то в этом роде сказал, конечно, полную абракадабру.

А завфермой понял, что разыграл чинушей, говорит: «Да брось ты, Филиппович, вечером на собрании это обсудим». Секретарь этот ничего не понял, на всякий случай вопросов больше не задавал. Потопталась делегация по грязи и свалила на официальный обед.

Тут в избу с шумом заявился Руслик:

– Командир, пора менять постового, уж третий час пошел.

– Непорядок, – согласился Родин. – Что там, Деревянко заснул, что ли?

Иван встал из-за стола, первым пошел к сараю, за ним – Татьяна Матвеевна, Сидорский, а Баграев остался на улице.

Иван первым и зашел в сарай и, услышав негромкий голос Саши, показал знаком: «тихо».

– «Я вас люблю, хоть и бешусь, хоть это труд и стыд напрасный, в этой глупости несчастной у ваших ног я признаюсь! Мне не к лицу и не по летам… Пора, пора мне быть умней! Но узнаю по всем приметам болезнь любви в душе моей…»

Иван вдруг увидел, как изменилось лицо хозяйки, это был не испуг, а мимолётная тень тревоги. Она ничего не сказала и ушла в хату.

Сидорский не удержался, вполголоса констатировав:

– А наш пострел и тут успел. Время не терял. Всех гвардейцев обошел на повороте.

А Саша, не подозревая, что появились новые слушатели, продолжал все более проникновенно и страстно:

– «И, мочи нет, сказать желаю, мой ангел, как я вас люблю!.. Ваш легкий шаг, иль платья шум, иль голос девственный, невинный, я вдруг теряю весь свой ум…»

Сидорский вопросительно глянул на командира, не смея прерывать шумом, тихо произнес:

– Иван, Руслик стынет на посту… Пока этот жучара обольщает девчонку.

– Не суетись, – успокоил шёпотом Иван. – Не много еще осталось…

Кирилл даже глаза выпучил:

– Чего еще немного?!

– До красивого финала!

– Какого еще финала? Девчонке семнадцать лет!

Родин приложил палец к губам.

А Саня и Катюша сидели рядышком на овчине, и он все читал по памяти обещанный романс великого поэта «Признание». Было прохладно, и они как-то вполне естественно прижались друг к другу плечиками. Катя давно сбросила свою косынку, и её чудные соломенные волосы волнами опустились на плечи. А у Саньки уже отрос ежик, и он серебрился в свете луны, заглядывающей в оконце. Они вдруг стали удивительно похожи, как брат и сестра, но кроме нежного светила это приметить никто не мог.

– … «сжальтесь надо мною. Не смею требовать любви. Быть может, за грехи мои, мой ангел, я любви не стою! Но притворитесь! Этот взгляд все может выразить так чудно! Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»

Саша прочел последние строки с не наигранной совсем грустью, уж таково было волшебство этих слов, что все мучения и страдания пиита принимаются, как свои. И смуглый облик кудрявого поэта будто снизошел, будто появился и так же исчез, как легкий ветер…

Катя вздохнула, подумала о чем-то своем, затаенном, далеком, несбыточном…

– Какие чудные стихи… – тихо и восторженно сказала Катя. – Романс… Спасибо…

Она поцеловала его в щечку, Саня не противился, на «губки алые» не рассчитывал и не настаивал.

Вот тут и раздался предупредительный кашель. С таким тактом и, главное, вовремя, мог кашлять только сержант танковых войск Сидорский.

Саня мигом вскочил, «совсем забыл, дурья башка, что надо менять на посту Руслана!»

Не считая перекладин лестницы, в мгновение очутился на земле.

– Запомни, рядовой Деревянко, на войне, если будешь забывать о ней даже на минуту, она сразу напомнит по полной мере. Марш на пост, меняй Баграева. Два часа будешь стоять! – приказал Родин.

– Есть! – подавленно ответил Деревянко и уже через минуту по полной мере, в том же месте, в плащ-палатке и с автоматом в тени кустарника исправно нес службу.

Но Сане повезло, не отстоял и получаса. Поступил приказ: готовиться к ночному маршу. А это значит, что на часах может стоять кто угодно, только не механик-водитель, потому что, не дай бог, в пути случись поломка, голову отвинтят и на место не поставят. И Саня с радостью бросился к железному другу, ведь совершенно тупое стояние с автоматом он на дух не переносил. И погрузился в свой мир узлов и механизмов.

– Саша, можно тебя отвлечь? – услышал он голос Кати.

– Один момент! – ответил из танка Саша, выглянул из люка, потом быстро спустился на землю.

Катя вновь была в плотно укутанном, как у схимницы, платке, она держала средних размеров холщовый мешок и взглядом показала отойти в сторону.

– Бабушка сказала передать тебе в подарок, – пояснила Катя. – Нам она ни к чему, будет пылиться, а вам на фронте будет нужнее. Будешь играть на привалах… Возьми, а не возьмешь, обидишь, – видя колебания Саши, добавила она.

– Но это же семейная реликвия, – заметил Саша, осознав, что в освобожденной от оккупантов деревни, где многие просто умерли от голода, эта старинная гармонь была не просто памятной вещью, а тем последним резервом, НЗ, который можно было продать на толкучке, чтобы просто выжить, когда в доме не останется ни крошки хлеба.

– Да ты и сам стал для нас как родной… Пусть это будет наш вклад в победу! – уже решительней сказала Катерина.

Саша покачал головой, смущенно кашлянул, запершило в горле, потекла непрошеная слеза, и взял гармонь, будто что-то живое. И она тихо, одной ноткой, отозвалась.

Конечно, Катя хотела бы сказать, что этот вечер она запомнит на всю жизнь, и волшебные, страстные безумные строки признаний в любви звучали как будто для нее, и как она была бы счастлива, если б хоть одна строка адресовалась ей. И что сказал бы Саша, если б услышал, как громко и тревожно стучало ее сердце… Но, к счастью, он не услышал, хотя был совсем рядом. Неужели они так вот расстанутся и больше никогда не встретятся? Он сядет в танк, махнет рукой, и все исчезнет в облаке пыли?

– Хочешь, я напишу тебе письмо? – предложила Катя, чтоб оставить хоть какую-то связующую нить. Ведь сам, ясно, не напишет.

– Напиши, конечно, – обрадовался Саша, ведь ему неоткуда было ждать писем, а что творилось в душе девушки, ему было и невдомек, взволновал девичье сердце романсом гения и обольстителя. – Конечно, напиши, я буду ждать. Полевая почта… гвардии рядовому Александру Деревянко. Запомнила?

– Да, – просияла Катя.

– А бабушка где? – спросил Саня.

– Ей нездоровится.

Все ребята уже сидели на броне, ждали команду на марш и с ненавязчивым любопытством смотрели на Катю и Сашу.

– Мне пора, – с грустью сказал Александр.

Катя порывисто обняла Сашу, он тоже крепко прижал ее свободной рукой.

У Кирилла что-то просилось на язык, самый момент было изречь глубокомысленное, он и сказал:

– Ничто не может устоять перед великой силой искусства! Стихи, гармошка…

– Поварешка… – добавил Иван. – Главное не в этом. А чтоб почувствовать родственную душу.

– Не смущайте парня, – Руслан почувствовал, что Сидорский сейчас отмочит еще что-то нахальное или заумное, и как на танке надо вовремя врубить тормоза. – Нечего пялиться.

– Деревянко, – позвал Иван. – Пора, давай на борт!

Катюха отважилась и неловко поцеловала Саню в губы. Он ответил на недолгий поцелуй, смущенно отвел глаза.

В этот момент из избы вышла Татьяна Матвеевна, видно, собрала все силы, чтобы попрощаться с танкистами-освободителями. Она сразу увидела и поняла этот трогательный и печальный момент расставания внучки с мальчишкой-танкистом и по-женски пожалела ее, по себе зная, что за горечью расставаний очень часто не бывает встреч.

Саня опустил руку, которой обнимал Катюшу, второй так и держал гармонь.

– Спасибо, Татьяна Матвеевна, за подарок, – растроганно сказал он, не зная, какие еще слова благодарности говорить при этом. Ему никогда не дарили таких царских подарков. – Просто неожиданно так, такая гармонь, просто замечательная…

Татьяна Матвеевна строго и наставительно произнесла:

– Я дарю тебе ее с одним условием.

– Каким же? – подобрался Саня.

– Ты должен сыграть на ней «Турецкий марш» в день победы на развалинах Берлина!

У Сани отлегло от сердца, уж не хотелось лишаться подарка, ведь загадочная душа благородных кровей бабули придумать могла такое испытание, какое и Иван-царевичу не снилось. Мировая бабка оказалась!

– Обещаю! Как прикатим в Берлин, так сначала «Похоронный марш», а потом и «Турецкий» сыграю!

– А «ливенка» будет тебе оберегом! – добавила серьезно хозяйка. – Моего мужа сберегла в мировую войну на фронте и тебя убережет… Но и ты береги ее как зеницу ока! Что еще тебе сказать…

– Есть беречь как зеницу ока! – весело ответил Саня.

Сидорский не удержался, ну просто без стопоров мужик:

– Как зенитчик окна…

Саня взмахнул прощально рукой, проворно нырнул в люк, уселся в штатное кресло, аккуратно, как нового члена экипажа, положил рядом гармонь.

– Ну что там, командиры, – подал голос Деревянко, – не смеют что ли, драть мундиры фашистского стрелка…

И тут Иван, прижав наушники, получил общую команду от командира роты «вперед», и ему лично быть замыкающим в колонне.

Родин подождал, пока танки, ворочая тяжёлыми задами, выстроились в колонну, и после этого дал команду Саньку:

– Едем замыкающими, держи дистанцию и не отставай!

– Понял, командир!

Он точно так же вырулил к дороге, поддал газу, и позади остались хата, Матвеевна, перекрестившая гвардейский экипаж, Катюха, спустившая платок с головы и от какой-то обиды прикусившая мизинец, тусклый огонек огарка свечи в окошке… Но этой печальной трогательной картины уже никто не видел. На танке по понятным причинам не существовало зеркала заднего вида. Только вперед, и без оглядки! И у каждого осталось свое легкое ощущение мгновений мирной жизни, сравнимое с прозрачным голубым платком, который по воле ветра вырвался из девичьих рук, поднялся ввысь и потом, покружив над рекой, плавно опустился в ее воды.

– Едем только с габаритными огнями! – напомнил Родин.

– Понял, командир!

А у Сани Деревянко еще бушевала в душе стихия деревенского маэстро. Он и сам не ожидал от себя такой прыти: наш пострел везде поспел! Но для любого исполнителя – главное аудитория. Еще будут для него аплодисменты в окопах! И этот чудесный сон: милая девчонка Катюха, графиня Татьяна Матвеевна и гармонь-фронтовичка! Санька, протри глаза, она твоя, просто чудо! Будет шквал и буря рукоплесканий. А потом его талант увидит целый генерал и заберет в ансамбль песни и пляски армии или даже фронта… Тут Санька понял, что мысли его потекли совсем не в том направлении, потому что о самом ансамбле, как о чем-то мифическом, он слышал четвертинкой уха, ну а главное, они еще не добили тяжелые танки 505-го батальона, или все равно, вместо того лейтенанта с собачьей фамилией он, Санька Деревянко, должен раздавить по земле-матушке не меньше сотни фашистских свиней с собачьими, свинячьими и козлячими фамилиями.

Санька так раздухарился в мыслях о будущих победах, что не сразу и осознал, что впереди-то темь непроглядная, ни задних габаритных огней впереди идущей машины, ни даже жучков-светлячков.

Тут и командир понял свою оплошность:

– Ты чего там, мух ловишь?! Гони, композитор!

Саня и даванул от души, которая уже в пятки ушла; скверная догадка пришла ему в голову, а туда ли они едут…

И чем дальше и больше они наверстывали при гробовом молчании экипажа, тем более становилось ясным, что дела хреновы. В искушенном командирской практикой мозгу Родина печатная машинка особого отдела строчила текст: «нарушив грубо дисциплину марша, командир взвода лейтенант Родин И.Ю. допустил отставание, заблуждение и отрыв от подразделения…» А что далее напечатает жуткая, страшнее, чем железный скрежет траков, машинка особого отдела, думать не хотелось. Эх, да куда ни выведет…

– Командир, можно фары включить, быстрей доедем? – щенячьим голосом спросил Санька.

– Распотрошил бы тебя в семечки, как подсолнух у дороги… Включай, киномеханик! Добавил свету и добавил газу!

Добавилось и на расчетную единицу времени количество ухабов, ям, промоин, а их «луч света в темном царстве» вряд ли бы навлек ударные силы люфтваффе.

А Родин со злобой и тоской от такого переплета думал, по какой, черт возьми, они едут дороге: рокадной или фронтовой. Ежели рокадной, к своим рано или поздно выведет дорожка. А если фронтовая?

И тут на счастье, Санька еще раз поблагодарил всех бабушкиных, царство ей небесное, святых, увидели впереди габаритные огни танка.

– Гаси фары, чучело! Доехали, пристраивайся, – заорал Иван. – И не дай бог, отстанешь…

И Саньке стало так же хорошо на душе, как когда он на сеновале читал стихи любимого романса. И он представил себя на сцене театра освобожденного города, и после обязательных частушек про Гитлера неожиданно прозвучит этот романс. И все зрители: жители города и ребята – однополчане – будут аплодировать, а женщины плакать.

Но это было лишь мгновение. Санька буквально пять метров держал дистанцию, ближе некуда было. К счастью, ехали так недолго. И когда впереди показалась чернеющая стена леса, а огоньки машин, гася скорость, одна за другой исчезали, как за кулисами, Родин по опыту и чутьем понял, что должна быть, по крайней мере, временная остановка. Лес – лучшее место для привала и маскировки: ближайшие кусты и хилые срубленные деревья укроют броню от вражьего глаза.

– Держи дистанцию, – приказал Родин, потому что Саня уже почти на пятки наступал впереди идущей машине.

Саня что-то проворчал неслышное, приотстал, слава богу, сзади никто не подпирал, и этот случайный, спонтанный отрыв от колонны спустя время оценили, осознали как счастливое и спасительное провидение.

– Бляха-муха! – выдохнул потрясенно Иван.

Потому что на поляне развернулся к ним бортом, вне всякого сомнения, немецкий танк, со своими угловатыми формами.

– Стой! – заорал он.

Саня затормозил резко, уже и сам понял, что влипли по самое… мама не горюй. Члены экипажа качнулись, как китайские болванчики, еще не понимая, что происходит.

– Давай назад! – еще не зная, что делать дальше, скомандовал Родин.

– Куда назад?

– В кусты, жопой вперед! И по-тихому, – удрученно произнес Иван.

Деревянко включил задний ход и напропалую пошел подальше от поляны, которую облюбовала немецкая танковая группа.

– Стой! Глуши! – очередная команда для Деревянко была как приговор военного трибунала. К исключительной мере.

– Приехали, – понял ситуацию Руслик.

– Присоседились к фрицам, – добавил Сидорский.

Саня с убитым лицом, выражения которого никто не видел, с тоской думал, почему он в этой короткой жизни такой конченый неудачник. Но время, дорогу и ту злосчастную развилку не вернуть, не отмотать назад.

– У нас два варианта, – сказал притихшему экипажу Родин. – Или драпать напропалую, пока гансы нас не опознали, и это по любому трибунал. Или, что может смягчить нашу хренову участь, угнать у немцев танк.

– Круто, – после паузы оценил Сидорский. – Так кто ж его нам даст?

– А мы попросим, – хмыкнул Руслик. – Главное, вежливо и без шума. Немцы – нация цивилизованная, постучим по башне, если закрыто будет. Ну а там уже поработать надо будет…

– В общем, все слушай сюда, – командир уже знал и видел перед глазами из люка фашистского танка дорогу к своим, и в этом танке за механика сидел он сам. – Баграев, пойдешь со мной. Кир, дай ему свой нож… И не криви свое изображение. Может, еще пострелять придется, да, тебе, по догоняющему противнику.

– Понял, даю напрокат, – щиро улыбнулся Сидорский и, вытащив из-за голенища красавец нож, протянул его Руслану.

– Ваша задача: как только мы захватим немчурский танк, быстрым бегом следом за нами. С включенными фарами едем пару километров, потом вырубаем и дальше – по ситуации… Деревянко, если ты сукин кот, будешь отставать, я тебя из немецкого пулемета в г… превращу.

– Но вот не надо нам таких метаморфоз, – заметил Руслан.

– Кончай базар! – Иван почувствовал легкую дрожь не только рук, но и всего тела и уже предвкушал запах чужого танка и чужой грязи на рычагах.

Другого пути не было.

Их «тридцатьчетверка» слилась с густым кустарником. Но здесь запросто мог появиться какой-нибудь Фридрих или Клаус, которому приспичило культурно опорожниться подальше от коллектива.

Перебежками Иван и Руслан подобрались к тому самому танку, который впотьмах приняли за свой. Тихо залегли, Родин дал знак, подождем. И хорошо, что не поторопилась. Из люка вылез танкист с термосом и, что-то сказав, пошел на кухню. А куда еще, жрать всем хочется, фашист ты или коммунист…

Иван показал большой палец, мол, все в масть, дал знак еще подождать. Тут из танка вылез еще один танкист, отошел на несколько метров, стал отливать. Иван махнул рукой, пора. И стремительно, как кавказские туры, они оказались на броне. Родин склонился в люк, спросил, нет ли у вас, комрады, спичек или зажигалки. Не дожидаясь ответа, прыгнул вниз, а Руслан влез в люк механика и тут же взял на нож танкиста. Тот и пикнуть не успел. Оба люка тут же закрыли. Лейтенанту Родин сунул пистолет под горло, сразу вытащил его оружие из кармана куртки, знаком показал Руслану, чтобы принял офицера под охрану, а сам быстро занял место механика-водителя. Машину эту знал, движок еще не остыл, а принцип был один – рвать когти. Так Иван и сделал. Он не видел изумленного лица танкиста, у которого уже иссякала струя; остальные же расположившиеся на бивуаке танкисты роты так и не поняли, с чего бы это танк решил укатить в дебри. По селу покататься, погонять народишко, это понятно, а тут только кусты давить…

А Иван все набирал обороты, открыл люк, чтоб обзор был лучше, увидел, что Саня рванул вслед за ним, ну а теперь не подведи, немецкая машина, гони во весь опор из своего стада. «Давай, давай, немчурка, хороший ты мой!» – приговаривал Иван, отыскивая тумблер, где зажигаются фары, и все никак не мог вспомнить. А останавливаться, лейтенанта спрашивать, драгоценное время терять. Да ведь, сволочь, и не скажет…

В бешеном темпе они доехали до той самой чертовой развилки. Иван затормозил, пропустил вперед Саню, чтобы «тридцатьчетверка» ехала впереди, а пленный танк, как положено, позади. А то влепят свои же по немецкому образу и по фашистскому подобию. Вот это будет очень обидно. И еще чтоб горючки хватило. На броне бак есть, пустой или полный, хрен разберёшь. Эх, молись, Руслик, своему осетинскому богу, Георгию Победоносцу и всем святым, чтоб мчалось, не ломалось… На нашей машине должно хватить, сам проверял, бак еще полный. Вот только нашу соляру фашист не жрет, глотка на бензин рассчитана. На тросе дотащим… Вот только погонятся ли за нами? Вряд ли… Проще списать на боевые потери, чем гоняться ночью с риском потерять другие машины. Эта мысль успокоила Родина, и он уже обдумывал, как ему ловчее, с разумной долей раскаяния изложить их ночные приключения.

Все это время Сидорский в радиосети за радиста-телеграфиста орал, бубнил, долдонил в эфир, вызывая в бригадной радиосети позывной батальона «Волга». «“Волга”, я —“Волга-5”, как слышите…» Но расстояние от своих откатали бог знает сколько, и Кирилл пока никак не мог нащупать комбата ни на основной, ни на запасной частоте. И вдруг среди эфирного треска пробилось: «Я – “Волга-1”, как слышите, прием». Киря тут же приказал Деревянко остановиться и передал в эфир, что «Волга-5» едет на базу. Сидорский выскочил на башню, замахал руками, Иван понял, тут же остановился.

– Есть связь, – крикнул Сидорский.

Иван через несколько мгновений уже подключился к радиосети, повторил комбату, что едут на базу и захватили немецкий танк с пленным офицером.

В ответ услышал без кодовых обозначений:

– Вы что там перепились, какой к хренам танк с офицером?!

– “Волга-1”, за мной следует трофейный танк. Прошу не убивать, я за рычагами.

– В каком районе находишься? – продолжал взрывать эфир комбат Дубасов.

В этот момент перед ним стоял ротный командир Бражкин. Он пару часов назад доложил, что пропал без вести танк лейтенанта Родина, который следовал замыкающим в колонне роты. И, когда услышал, что Родин вышел на связь и, возможно, с трофеем, вздохнул облегченно и почувствовал, как давно уже пересохло горло и першило, будто торчал там кусок наждачной бумаги.

– Следуем на базу с трофейным танком, – повторил Родин и отключился, сделав вид, что не услышал вопроса. И недосуг уже было шарить по карте.

Баграев сидел на башне.

– Доложился, командир, что с трофеем едем? А то болванку от своих обидно будет схлопотать.

– Доложил, – мрачно ответил Иван. – А почему безбилетные пассажиры до сих пор в танке?

– Этот? – показал Русликна труп танкиста в танке. – Так подсобить надо.

– Давно бы по ходу сбросили, – недовольно сказал Родин и показал на люк на днище.

– Это мигом! – Баграев открыл люк, подтянул к нему тело, спустил наполовину, и, когда танк тронулся, член экипажа сам собой сполз на дорогу. – Счастливого пути!

Связанный немецкий лейтенант Хорст Ланге с таким же закопчённым лицом, как и у наших, безучастно смотрел на уход товарища в мир иной. Только слеза непрошеная, наверное, от пыли, скользнула по щеке. Может, он сейчас позавидовал своему механику-водителю Маркусу, который так легко отмучился на этой проклятой войне. А что русские сделают с ним, подумать страшно. Он вспомнил партизана, которого они разодрали, привязав к ногам тросы двух танков. И вдруг он с ужасом осознал, что в его командирской сумке среди семейных фотографий есть снимок, как они закапывали живьем русского лейтенанта-танкиста. Его вытащили едва живого, обгоревшего, каким-то чудом уцелевшего. Конечно, его надо было казнить, в том бою он поджег сразу два танка: «фердинанд» и PzKpfw III. Он уже не помнит, кому пришла идея вырезать на лбу «ивана» звезду, а потом и закопать живым, тут же рядом с Т-34. Может, и Маркусу. Коллективное творчество… Ему досталось фотографирование и участие в закапывании. Уж очень злые были на этого «снайпера». Лейтенант даже заерзал, проклиная себя, что сохранил этот идиотский снимок рядом с портретами невесты, родителей и друзей-танкистов. Но руки были накрепко связаны за спиной.

– Сиди, не рыпайся! – прикрикнул Руслан и пнул пленника сапогом в спину.

И лейтенант еще раз мысленно позавидовал своему механику-водителю… Пособие для его казни лежало рядом в сумке… И Хорст почти осязаемо представил, как этот увалень, который единым махом проткнул глотку Клаусу, тем же ножом вырежет на его лбу ответный дар – кривую свастику. А потом… Ощутимо вдруг стало не хватать воздуха.

Уже рассвело, когда Иван, сидевший в открытом люке, зорким глазом увидел, но еще нюхом не почувствовал дымок полевой кухни. И, обогнав Деревянко, дал знак остановиться. А в бинокль приметил впереди, по обеим сторонам дороги, замаскированные «тридцатьчетверки». Родин еще раз подключился к радиостанции и предупредил «Волгу», что уже рядом, подъезжают…

И осталось совсем немного, каких-то полтора километра, чтобы триумфаторами въехать в расположение бригады, сдать начальству целехонький танк и как сюрприз вытащить за шкирку немецкого лейтенанта. «Может, и к Герою представят, – помечталось Родину. – Трофей убойный: танк с немецким командиром в комплекте!»

– Деревянко, добавь, уснул, что ли?! – зычно крикнул Иван, вновь усевшись за рычаги.

А у родимой «тридцатьчетверки» вдруг затих двигатель, как дух испустил.

– На кой хрен заглушил, чучело?

Иван снова вылез, подбежал к танку, Саня сидел со сморщенным от досады лицом.

– Да не глушил, – удрученно ответил он. – Может, бензин кончился?

– Так посмотри!

– Да вроде еще есть…

Момент триумфа отдвигался. Родин от досады готов был скинуть на землю танкошлем и топтать его в пыли. Оставалось старое испытанное средство, подцепить к немецкой машине трос и попытаться завести с толчка. А если уже не получится, так и тащить в таком потешном виде на буксире до самых наших позиций. Во, народ позабавится…

Иван дал задний ход, приблизившись на минимальное расстояние. Размотали и нацепили многожильный трос, потом Сидорский сказал «стой», когда трос вытянулся в струну. Все заняли свое места.

– Ну, шалая, хоть ты не подведи, – сказал Иван, понимая суровую константу: без танка ему лучше не появляться, и осторожно тронулся с места. Трос натянулся еще сильнее, до верхней «си». И, лязгнув, недовольно скрежетнув траками, «тридцатьчетверка» пошла, как бычок на веревке. Родин стал потихоньку набирать обороты, ожидая, что чихнет и оживет дизелек, но не получилось.

Ничего, дотащим, думал Родин, и не в таких еще передрягах бывали, и до нашей передовой осталось совсем немного. И вдруг обожгла мысль, а если это не наши танки, и мы катим прямиком в гитлеровский опорный пункт? Он остановил машину, крикнул Руслану, чтоб передал Сане и Сидорскому ехать по-боевому, под люками, и хрен его знает, кто впереди: наши или фрицы.

А вот лейтенант будет пропуском. Эту ситуацию по-немецки с ярко акцентированным словом «аусвайс» Иван довел до пленника. Лейтенант должен сказать, что ему надо срочно доставить старшему начальнику трофейный танк. Немец тут же спросил, сохранят ли ему за это жизнь. Родин пообещал, а Руслик показал нож и пистолет, смотри, чтоб без глупостей. Он развязал немцу руки, и к одной его ноге сразу привязал веревку, укрепив другой конец к командирскому сиденью.

Предчувствие не обмануло Родина. Триумф откладывался, а судьба их поджидала с самым худшим вариантом. Проехав еще несколько сот метров, они увидели шлагбаум, немецких солдат и «тигры» в окопах по обе стороны дороги.

«Эх, была бы на ходу “тридцатьчетверка”, смели бы все без остановки», – с горечью подумал Иван.

Руслан скомандовал лейтенанту сесть на башню, закрепив еще прочнее свой конец веревки, и выразительным взглядом горца дал понять, что жизнь пленника на волоске. И пистолетная пуля, если что, войдет снизу в подбородок и вынесет на броню его мозги. Вот такая дилемма была у командира танка PzKpfw III лейтенанта Хорста Ланге: остаться верным своему фюреру, но с мозгами на броне, или добровольно выбрать путь предателя… Но ведь эти черти русские все равно прорвутся, выкрутятся, фортуна на их стороне, ведь только совсем безголовые могли заехать в опорный пункт к неприятелю и нагло угнать танк! Пока наши очухаются, все шансы, что они уйдут к своим. И потом эти безмозглые иваны весело сбросят в люк труп с половинкой черепа, а танк на тросе еще размажет по дороге. Славная смерть для танкиста! Сколько он сам передавил пехоты, беженцев на дорогах… А еще был полевой госпиталь, который не успели эвакуировать русские, жуткая мясорубка…

– Шнель! – поторопил Руслик и проследил, как лейтенант надел свою фуражку, поверх нее наушники с ободом и болтающимся проводом.

– Гут! Красавчик! Чистокровный ариец! – похвалил Баграев и добавил свои нехитрые познания немецкого: – Ну, ты понял? Фирштейн или шиссен…

Лейтенант кивнул отрешенно, привычно занял свое место. Ему осталось наблюдать, как русский офицер надевает подменный комбинезон, валявшийся в углу, и с брезгливостью нахлобучивает его шлемофон. Ланге еще надеялся на свою фортуну, на третий вариант, что увалень-танкист замешкается, когда получит по морде сапогом, он вывалится на броню и будет орать во всю глотку, что здесь – русские, иваны… Но даже если случится такое чудо, он уцелеет, его за преступную потерю бдительности, приведшую к угону танка, гибели механика-водителя, ждет верный трибунал и позорный расстрел перед строем или в лучшем случае – штрафной батальон с лишением звания и наград. Так что и тут фортуна повернется задом… И за что такие кары, Пресвятая Дева Мария? Аминь…

Родин подъехал плавно к шлагбауму. Своей запыленной рожей, торчащей из люка, он ничем не отличался от штатного механика-водителя.

Трое солдат на посту с интересом воззрились на русский плененный танк, офицер, гауптман полевой жандармерии, деловито и строго попросил представиться. Лейтенант Ланге назвал свою фамилию, должность и подразделение – 505-й батальон тяжелых танков и сообщил, что они провели успешную операцию и надо срочно доставить трофейный танк командованию. Гауптман подошел к машине, внимательно осмотрел, записал бортовой номер 124 и поинтересовался, почему русский танк едет с закрытым люком, не по-походному. Ланге в душе обозвал его любопытной тыловой свиньей. Но фронтовик-танкист любой армии тут же найдет, что ответить, и Хорст невозмутимо пояснил, что люк заклинило после попадания снаряда. Жандарм удовлетворился ответом, кивнул солдату, чтобы поднял шлагбаум:

– Штаб в пятистах метрах, лейтенант, там есть указатель. И для информации: в трех километрах отсюда заняло позиции подразделение русских танков.

Ланге козырнул:

– Благодарю, гауптман.

Родин осторожно тронулся с места, трос натянулся, «тридцатьчетверка» безмолвно и послушно загремела гусеницами. Один из солдат, заметив опознавательный знак батальона – «несущийся буйвол», крикнул:

– Хорошую «невесту» подцепил ваш бык, герр лейтенант, как трахать будет, чтоб гусеницы не забыла снять!

Солдаты дружно заржали, а Ланге было не до шуток, внизу контролировал каждое его движение танкист с пистолетом наизготовку, к ноге была прочно привязана веревка. И сам он был как украденная невеста с туманными и безрадостными перспективами.

Они ехали по расположению пехотной части, которой придали на усиление не менее семи танков, миновали указатель направления к штабу. Родин приметил и позиции артиллерийских орудий и минометов. И, конечно, все увидели полевую кухню, дымок которой стал сигналом к преждевременному триумфу командира. Солдаты вермахта с термосами стояли в очереди за пайком, о чем-то гоготали, на изможденных лицах – одинаковое желание для всех фронтовиков: пожрать, поспать и поср… У Ивана было ощущение безумной нереальности происходящего, будто распахнулись невидимые врата и они стали частью кинохроники о гитлеровской оккупации. Навстречу в строю, под командой фельдфебеля шли чужие солдаты, без особого интереса глядя на трофейный танк, их обгоняли мотоциклы с колясками и пулеметами, недалеко от дороги стояла санитарная машина, и фельдшер перевязывал плечо голому по пояс солдату.

Враг на расстоянии вытянутой руки и не под гусеницами… Какой ярый соблазн, рычаг на себя и пошел месить стройную колонну.

– Не подведи, не подведи, немецкая машина, – повторял Иван, не делая резких рывков, такой мучительно долгой дороги никогда не было в его жизни.

Наконец они миновали последнюю позицию, пехота здесь вгрызалась в землю, отрывая окопы полного профиля, а танкисты двух PzKpfw III делали то же самое для своих машин. И когда мимо них проехали два танка, сцепленные тросом, и покатили в сторону русских, солдаты на мгновение остановили работу, перекинулись соображениями, что бы это значило. И самые догадливые выразили мнение, что это очень хитрый маневр командования. Пока русские дураки сообразят, зачем немцы привезли их танк, на продажу или обмен, они из двух орудий перестреляют все, что попадет в прицел.

Хорст оглянулся напоследок, рубикон перейден. Слишком жестоки события одного дня. Он не был трусом, Железный крест на груди – за личную храбрость. Но слишком цинично и безжалостно судьба предоставила выбор, на чаше весов: предательство и жизнь или смерть и забвение. Он вытер пот и впервые за это время глянул вниз на своего охранника.

Руслан тоже машинально повторил это движение, держа наготове пистолет, он до последнего мгновения ждал, что немец заорет, выдаст их, попытается вылезти.

– Молодец, артист! – похвалил он лейтенанта. – Пока посиди еще.

И все-таки вдогон немцы послали несколько выстрелов. Но танковые пушки уже не могли достать их своей прицельной дальностью, снаряды легли по обе стороны дороги, а потом далеко позади.

Они проехали два километра, потом не меньше километра выворачивали между воронками на сильно разбомбленном участке. И вдруг трос не выдержал жестокого обращения и разорвался. А Иван на этих зигзагах и не сразу увидел, что наматывают дорогу без «тридцатьчетвёрки». Проехал он еще метров сто и остановился, чтоб вернуться к родненькой. И тут они получили болванкой в башню. Снаряд ушел рикошетом, и Родин без напряга понял, что встретили свои. В ушах звон… А что в головах было у наших танкистов?! Ведь ясно передали: везут трофей! Ну да, а тут трофей вез Т-34… Вот напрочь у них и переклинило с полюсами.

Родин вылез из люка, сел на броню. Кто их дураков разберет: начнут сейчас добивать из всех стволов.

Хорст без команды уже спрыгнул вниз.

– Концерт окончен, – сказал Руслик. – Они что там, долбанулись все?

– Похоже… И Сидорский не сообщил, что ли? – Иван облокотился на башню. – Сидим, ждем, пока подъедут победители.

«Победители» подъехали на двух танках с пехотой на броне. Человек восемь быстро спешились, с автоматами наизготовку окружили танк. Их командир, худосочный старший лейтенант с седыми от пыли усами в несоразмерной его маленькой голове каске ретиво взялся за дело:

– А, ну, слазь, хендехох! – крикнул он Ивану.

Родин, скинув шлемофон, посмеиваясь, подчинился. За ним без команды вылез из танка освобожденный от веревки немецкий лейтенант. Он подавленно и обреченно смотрел в сторону, избегая встречаться взглядом с пехотинцами. А Баграев почему-то не торопился покидать танк.

– Слышь, командир, – Родин не посчитал нужным общаться с пехотным старлеем, обратился «выше» – к другому старшему лейтенанту, командиру ближайшего танка, который сидел на броне и наблюдал за развитием событий. – Там наш танк, метров триста отсюда, заглох, надо отбуксировать его сюда.

– Видел, прямо сейчас и побежал, – ответил небрежно командир.

А пехотного командира вдруг перекосило, будто каска сдавила его череп.

– А ты, сука, оказывается, русский! Продался, падаль, власовец! – И он кулаком саданул что есть силы Ивана в челюсть. – Вот тебе наш танк!

Родин, не ожидая, рухнул как подкошенный, но тут же вскочил.

– Ну, держись, пехота!

И, не откладывая, хорошим ударом свалил старлея с ног.

– Ты кого, сморчок, власовцем назвал, гвардейского лейтенанта, командира гвардейского взвода танковой бригады?

Пока пехотный командир подымался с земли, ему на выручку бросились бойцы, навалились на Родина. А тут с криком «наших бьют!» с танка свалился в кучу Баграев. Наша танкистская форма на Руслане и хороший, доходчивый русский мат быстро разъяснили ситуацию.

– Кажется, точно свои, – ошеломлённо произнес пехотный командир, подымая слетевшую каску. – Ты ж в фашисткой форме, хрен тебя разберешь! Ты уж не обижайся. – Он протянул руку. – Меня Иваном звать.

Родин крепко сжал:

– И меня Иваном звать, тезки, значит. Ты тоже прости, привык отвечать с ходу… И ты посмотри, ну, какой из меня фашист? Вон стоит, глазами хлопает, вот то настоящий фашист!

Покончив с разъяснениями, Родин тут же с отвращением скинул немецкий комбинезон.

Ланге без эмоций смотрел, как русские по простоте душевной, не разобравшись, мутузят друг друга, и с тоской ждал, когда танкисты начнут потрошить его командирскую сумку.

Тут Родин подумал, почему его до сих пор не встречают как триумфатора, подошел к танку, спросил старшего лейтенанта:

– Слышь, землячок, ты с какого батальона?

– А тебе на что?

– Я с первого батальона! Командир первого взвода первой роты лейтенант Родин.

– И что?

– Надо доложить нашему комбату, что командир первого взвода лейтенант Родин прибыл в расположение на трофейном танке. А наш танк нуждается в эвакуации.

– Я уже доложил, – все так же невозмутимо отвечал командир танка.

– Что доложил? – теряя терпение, спросил Иван.

– А тебе на что? – продолжил все в той же манере танкист-командир.

– Ты чего, издеваешься, что ли?!

– Нет! А почто я знаю, что ты за голуба? Вон лейтенант жмется, ясно видно, что фриц. Вот танкист в нашей форме, вопросы тоже, конечно, есть… А вот ты был в фашистском комбезе, снял его, так сразу и антифашист?

Иван понял, что этот пенек – достаточно редкий экземпляр среди широкой души танкистов, не переспоришь, и бросил:

– Тебе бы не в танкистах, а в особистах работать. И как таких земля носит…

– А ты не суетись, сейчас командование примет решение. Без команды на войне жить нельзя!

– И ты по команде долбанул по моему трофейному танку? – уперев руки в боки, спросил Иван.

– Конечно, по команде!

– И какой умник дал эту команду?

– А тебе на что? – танкист-командир был непрошибаем.

– Можешь и не говорить, все ясно, со второго батальона, – усмехнулся Родин. – Туда специально всех придурков собирают.

Пока офицеры препирались, Руслик попросил солдат посторожить фрица, а сам полез за его командирской сумкой. Ланге все понял: как ни оттягивай момент развязки, для него настает момент истины, а все тайное, как начертано в Священном Писании, станет явным. Он сел, прислонившись к колесу танка, понимая, что рассчитывать на милосердие шансов у него нет.

Баграев положил сумку на броню, туда же полетели вытащенные из нагрудного кармана Ланге личные документы.

Родин открыл их и прочитал:

– Лейтенант Хорст Ланге, командир 3-го взвода 2-й роты 505-го батальона тяжелых танков… Вот и познакомились…

– Командир, – Баграев помрачнел, – а ведь это ж та самая 2-я рота, которая сожгла Санину деревню и танками… его братишку с бабкой!

Родин расстегнул ворот куртки, упрел под двумя комбинезонами, взгляд его не предвещал ничего хорошего. Спросил по-немецки:

– Ваша 2-я рота атаковала деревню Большая Драгунская?

Ланге подумал и ответил:

– Я не помню названия деревень. Их было много…

Родин многообещающе заметил по-русски:

– Сейчас Деревянко приедет, он тебе напомнит.

Хорст понял, что жизни его осталось на четверть штофа.

А проницательный Баграев заметил, что немец напрягся, как Кощей, у которого отобрали роковое яйцо с иглой. Руслан открыл сумку, вытащил оттуда карту, бросил на броню, следом бумажный пакет с письмами и еще один, как оказалось, с фотографиями.

Хорст дернулся протестующе:

– Это мое личное…

Иван тут же ответил Хорсту:

– Личной на войне даже жизнь не бывает!

Он хотел отдать пакет со снимками пленнику, но Баграев перехватил. Он высыпал снимки на броню и бегло их пересмотрел: портрет девушки с розой в овале, пожилая супружеская чета, зимнее фото экипажа с бутылками на фоне танка, похоже, справляли Рождество или Новый год, еще какие-то групповые фото. И тут Баграев содрогнулся: снимок был страшный по своей композиции и изуверской задумке: закапывали живьем лейтенанта-танкиста, у него было сильно обгоревшее лицо и ясно видимая, вырезанная на лбу звезда. Двое с лопатами с ухмылками на рожах завершали дело, бросая грунт на грудь и лицо. Ланге позировал, поставив одну ногу на брошенный на землю танкошлем лейтенанта. На заднем фоне была видна подбитая «тридцатьчетверка».

Родин вырвал фотографию, глянул, сунул в лицо немцу:

– Это что?! Вы звери, а не люди! Вот ваша нация, цивилизация, высшая культура…

Да, мир еще не знал ужасов и кошмаров лагерей смерти, где жизнь и достоинство человека стоили не дороже пепла. Бухенвальд, Майданек, Треблинка, Маутхаузен, Освенцим станут известны через несколько месяцев.

– Не бей его, командир! – в одно мгновение Руслан вытащил из танка лопату, видно, ту самую, на снимке, бросил под ноги Хорсту. – Копай могилу себе, гад! Ну, живее!

Баграев вытащил пистолет, взвел курок. Хорст медленно взял лопату, выбор оставался подохнуть так или в своей могиле… Он воткнул добротную армейскую лопату в грунт, твердый как камень, и с усилием вывернул первый пласт.

– Не очень-то весело копаешь, фриц! – Баграев понимал, что этот спектакль ни к чему, и при всем желании ни грохнуть, ни закопать немецкого лейтенанта они не могут. И даже просто изувечить: трофей ценился в полном комплекте.

Тут флегматичный командир танка получил затянувшееся указание сверху.

– Эй, лейтенант, заканчивай спектакль! Тебе приказано срочно доставить танк и пленного к командиру бригады.

– Я понял тебя… А нашу «тридцатьчетверку» притащить?

– Это наши заботы…

– Ну, спасибо тебе!

– Танк на ходу? – деловито спросил он, имея в виду немецкий.

– Доедем… Мне приказано тебя сопровождать! – добавил командир.

Родин не удержался, чтобы не съязвить:

– Ну, еще медаль получишь!

– Это тоже не твои заботы…

В тот самый момент, когда ротный командир Бражкин во время очередного выхода в эфир понял, что куда-то исчез танк лейтенанта Родина, который следовал замыкающим в колонне роты, начали отсчет стрелки чрезвычайной ситуации. И Бражкин, осознав это как факт, немедленно доложил по радиосвязи командиру батальона Семену Дубасову уже с формулировкой, что танк пропал без вести. Строить догадки – дело никчемное, тем более в эфире с зашифрованным языком доклада. Потерять танк в районе боевых действий, но не на передовой, не в боестолкновении… Причина могла быть только одна – поломка, о чем в этом случае экипаж должен был немедленно по радиосвязи сообщить своему командиру. Дубасов выслушал доклад и спросил, когда Родин последний раз выходил на связь. Бражкин назвал точное время…

Правила на марше подчинены жестоким законам войны. Далеко отставший экипаж никто не кидается выручать, предоставляется полная возможность выкручиваться из ситуации; вывернись наизнанку, умри, но найди поломку, исправь, вдохни жизнь в заглохший двигатель.

И Семен вдруг явственно, в неярких, серых тонах вспомнил, как невыдернутую занозу, эпизод. Это было год назад, в августе 1942-го. Тогда еще командиром роты, он в составе танковой бригады участвовал в прорыве хорошо укрепленной обороны немецких войск в районе Козельска. Им противостояли части двух пехотных дивизий, усиленные подразделениями танковой дивизии. Конечно, враг использовал выгодные условия местности – леса и перелески, высоты, овраги и болота. А германская пехота создала сильную оборону, прикрыла ее минными полями, а местами и проволочными заграждениями. Перед наступлением ночью его рота заняла лесной массив в двух километрах от Козельска. Место было болотистое, но не глубже, чем по колено. Кочки, перелески, тощие березки и камыши с осокой. Как-то незаметно затянуло низину холодным туманом, и боевые машины стали призрачными; как всегда перед атакой на душе стало тревожно и муторно, да еще всю ночь зловеще и печально кричала лесная птица.

А когда забрезжил рассвет и стал понемногу оседать туман, Семен с холодным ужасом вдруг увидел, что вместе с экипажем исчез танк сержанта Расчетина, занявший позицию на левом фланге. Остались раздавленные березки, следы гусениц на кочках и даже пустая консервная банка. Командир танкового взвода с круглыми от страха глазами готов был, наверное, застрелиться. Растворившийся бесследно танк стоял в тридцати метрах от его машины. Тут же по его команде два экипажа вырубили из березок шесты, обвязались страховочными веревками, начали прощупывать каждый метр. Проваливались в болото не выше пояса, обследовали все в радиусе пятидесяти метров. Эти бесплодные поиски с яростью и тоской наблюдал и комбат, уже не спрашивая повторно, не слышал ли кто звук заводимого двигателя. Если б завел, в нескольких километрах бы услышали. И комбат же приказал прекратить поиски мистически исчезнувшего танка и занять места в боевых машинах. Близилось время атаки, и впереди ждали новые более серьезные потери.

Сентябрьская наступательная операция была долгая и кровопролитная с обеих сторон. В перерывах между боями Семена вымучивал допросами особист, задавая по долгу службы и резонные, и нелепые вопросы. В конце концов, в протоколе и докладе осталось, что танк сержанта Расчетина утонул в болоте. А на углубленные поиски не хватило времени и поисковых средств. Танк командира взвода на второй день боев был подбит из артиллерийского орудия и сгорел дотла вместе с экипажем, таким образом избавив лейтенанта от допросов и ответственности.

Эта история бесследного исчезновения танка сержанта Расчетина так и осталась неразгаданной.

Дубасов покряхтел, выругался в сердцах, вышел на связь с командиром бригады Чугуном и доложил о пока еще не мистическом исчезновении танка лейтенанта Родина, что, возможно, случилась поломка на марше.

– Опять этот чертов Родин, – уже не в эфир выразился Чугун. Ему, конечно, доложили тогда, какие выкрутасы его танк отчебучил на минном поле. И Дубасов, и Бражкин получили от него крепкий нагоняй. Раздавать выговора и служебные несоответствия боевым офицерам было не в его правилах. В мирное время, в бытность его командиром танкового батальона, военные чинуши – инспектора, начальство вышестоящих штабов, донимая проверками, всегда выискивали и находили недостатки в служебно-боевой деятельности и со знанием дела и удовлетворением в итоговой части документа полагали, что майору Чугуну В.И. следует объявить взыскание. И, как правило, полковые и дивизионные командиры неукоснительно исполняли эти рекомендации. Привычное дело, строевой офицер без выговоров, что конь без подков, подстегнули – и вперед на оперативный простор.

Эти условности, пиетет и этикет оказались совершенно ненужными в Испании в его первом и последующих боях с франкистами в составе 1-й Бронетанковой бригады. В январе 1937 года бригада контратаковала укрепленные позиции франкистов под Мадридом. Чугун командовал танковой ротой, у них были отличные по тому времени танки Т-26.

Вот тогда он почувствовал кураж и упоение в бою. Мятежники исступленно атаковали, отбивались от них пулеметным огнем и короткими контратаками пехоты и танков. Наши танки сметали пехоту, размазывали по холодной испанской земле. Отменно показали себя броневики БА-6, которые подбили несколько танков. И Дубасов воочию убедился, что такое право сильного, когда у тебя более мощное оружие. Противостояли им немецкие танки Pz. 1 и танкетки CV 3, имевшие лишь пулеметное вооружение и слабую броню. И помощь их своей пехоте была недолгой, как горение спички. Как сейчас перед глазами яркая картина, когда первым же выстрелом Чугун буквально расколол танкетку, а потом и влепил снаряд в танк Pz. 1, выскочивший на линию огня. Они были бессильны против Т-26, как стая щенков против матерого пса. Но в последний день февраля обе стороны после больших потерь и моря пролитой крови, не добившись стратегических успехов, перешли к обороне. А впереди был еще самый страшный бой, скорее бойня, и тогда он уцелел, наверное, чудом.

Но немцы сделали для себя выводы, и в июне 1941-го границу СССР перешли уже качественно новые танки. Основным был в танковых войсках в начале восточной кампании средний танк PzIII. Но все виды значительно уступали советским Т-34 или КВ в бронировании и огневой мощи. Однако этому частичному техническому преимуществу вермахт противопоставил умение вести современную войну. И катастрофические неудачи Красной армии в первые месяцы заставили командиров большой кровью постигать боевой опыт. Чугун, будучи уже в должности комбрига, анализировал по всем поступающим материалам, донесениям разведотделов боевой опыт немецких танковых «клиньев», особенности оперативного руководства командиров, планирования операций и, что было не отнять, слаженности, организованности и хорошей управляемости немецкой армии. И когда вся Европа ползала на коленях, боевой дух придавал утроенные силы.

…А стрелки чрезвычайной ситуации продолжали отсчитывать время, и особист бригады тоже по-особому был обеспокоен, потому что худший вариант определялся, как «дезертировали» или даже «переметнулись в стан противника». И тогда ему тоже достанется по «первой категории» за то, что не выявил своевременно врага.

Когда Дубасов наконец услышал в эфире голос Родина и уяснил, что экипаж не перепился, а захватил немецкий танк с офицером и следует в расположение, и что это, скорей всего, правда, он тут же, решительным и скорым шагом направился к командиру бригады.

Чугун выслушал слегка запыхавшегося майора Дубасова, спросил:

– Уверен, что информация достоверная? Слишком все красиво…

Не раздумывая, комбат ответил, тут, как говорится, пан или пропал:

– Родин, конечно, сорвиголова, но ему верить можно. Впереди идет наша «тридцатьчетверка», за ним – он сам за рычагами на немецком танке.

Наступление по каким-то ведомым генералам причинам отменили, противники по обе стороны перешли к обороне и, принюхиваясь, держа нос по ветру, теребя разведку, оценивали силы и возможности друг друга.

Деревянко сумел быстро найти неисправность и с помощью техника роты подлечил и поставил железного коня в стойло. А стойла, то есть окопы для танков, уже были вырыты. Благо земля на окраине поселка и опушке леса была легкая и податливая.

Ближе к вечеру, когда у вышестоящих командиров иссякли поручения, распоряжения и рациональные идеи и вдруг появилось свободное время, танкисты занялись любимым делом. Большей частью бойцы роты «давили на массу», тут, сколько ни спишь, все пойдет на пользу.

Деревянко отпросился пройтись рядышком по лесу, давнишняя мечта была собрать осенние травы и ягоды: папоротник, золотую розгу, рябину, калину и орешник. Обещал чаи и настойки сделать мировые, от болезней разных, чай из дубовых чернильных орешков и, на изысканный вкус, кофе из поджаренных желудей. Последний аргумент стал решающим, и Родин отпустил, но на полчаса и не больше.

А Руслик вновь достал из недр танка часы с кукушкой и стал их разбирать-собирать. Сидорский, перед тем как направиться к ближайшему дереву для метания на точность своего любимого ножа, по обыкновению не мог удержаться:

– Ну, как, еще не кукарекает? Смотри, только чтоб ночью не вылезла. Не прощу!

– Для тебя точно петь не будет! Иди, кидай свою железяку…

А Иван только-только приноровился на командирском сиденье написать письмо матери, как услышал голос ротного писаря Потемкина.

– Руслан, а где лейтенант Родин?

Не отрываясь от своего филигранного занятия, Баграев ответил:

– Очень сильно нужен?

– Очень – не очень, твоё какое дело? – проворчал Прохор, в руке он, как всегда, держал железный палец от трака.

– У командира личное время, отдыхает, – пояснил вежливо Руслик и очень тихо добавил:

– И в наш дом принято стучать.

– Нет проблем! – И Потемкин с удовольствием три раза постучал по башне, не зря взял инструмент «дозвона».

Последних тихих слов Руслика Иван не слышал, поэтому отреагировал очень бурно:

– Придурок! Ты вот лучше бы по своей башне постучал!

Потемкин даже ногой топнул от досады:

– Черт вас разберет! Кто тут говорил: «В наш дом принято стучать»? – передразнил он почему-то картавым голосом.

Родин усмехнулся:

– Ну что там, ротный вызывает?

– Капитан Бражкин…

Иван сложил недописанное письмо в карман, которое уже в третий раз пытался закончить, спустился, дружески похлопал Прохора по плечу:

– Не грусти, а то грудь для ордена не будет расти. Пойдешь ко мне во взвод? Первая же свободная вакансия башнера или радиста – твоя!

Потемкин сердито блеснул глазами, расправил плечи:

– Пойду! Думаете, струшу?

– Как говорит наш комбриг, «постреляем – увидим»…

В порядком задымленной от папирос палатке командира роты, куда, испросив разрешения, вошел Иван, его ждал сюрприз. На маленьком походном столике лежала очень знакомая фляга. Это только на первый взгляд эти штатные емкости для жидкости были одинаковые как близнецы-братья. По видавшему виду чехлу, пробке, вмятинкам всегда можно узнать свою, «особую», из экипажа.

Бражкин, как всегда, поставил задачи по охране опорного пункта роты, сообщил, что взвод лейтенанта Бобра назначен в боевое охранение батальона, а на следующие сутки пойдет взвод Штокмана, на третьи – Родина. Из чего Иван понял, что ожидается временное затишье, но Бражкин эти размышления подкрепил размыто, мол, наступление может быть в ближайшие дни. Все эти не раз слышанные привычные распоряжения для взводного фронтовика быстро прискучили. Интересовал его сейчас основополагающий концептуальный вопрос, «полная или пустая». И его ждал экипаж, прикидывая, с каким подарком вернется Иван.

– Забирай! – сказал Бражкин, показав на флягу. – Разрешено употребить наркомовские.

С достоинством Иван взял флягу, чуть бултыхнув, оценил уровень налитой жидкости (неизменна).

– А за танк неплохо было бы добавить, товарищ капитан!

– Прокурор добавит! Иди, а то заберу.

Родин положил флягу в командирскую сумку и пошел к своим. На позиции он подозвал лишь командира 3-го экипажа сержанта Еремеева. Игорь тяжело переживал гибель радиста-пулеметчика Алима Магомедова, ранения ребят и его друга Васьки Огурцова со 2-го экипажа. Потери близких людей на глазах были в первом же бою Родина. Еще несколько часов назад ребята сноровисто, с крепким матерком загружали боекомплект, подшучивали, спорили о чем-то, каждый о своем, думали, надеялись. И вот вместо них остались обугленные, сжавшиеся в адском пламени остатки тел в дотла сгоревшем танке его взвода. И в этой страшной обыденности осознаешь, чувствуешь свою полную беспомощность, просто вселенскую несправедливость…

Со временем эти чувства притупляются, и в дни больших наступлений и огромных потерь жизнь дает новые краски: горящую битую технику врага, трупы в чужих шинелях и колонны пленных, бредущих на восток.

Родин поставил задачу Еремееву в масштабах танкового экипажа, сообщив все, что узнал от Бражкина. А за фронтовыми-наркомовскими для экипажа приказал бежать быстрым бегом к старшине роты, пока там все не вылакали приближенные прихлебатели. Игорь повеселел, боевой дух командира – вещь материальная.

А Родин подумал, что неплохо было бы отправить к старшине своего «прихлебателя», Кирюху, у него просто талант по отработке доппайка. Вдруг прокатит…

Сидорский сидел рядом с Баграевым, тот все еще «тачал» свои часы с кукушкой, стараясь вдохнуть в них вторую жизнь. А Кирилл «качал» из глубин колодца своей памяти различные истории. Они делились у него на три цикла: колхозно-крестьянский, городской, охватывающий учебу в техникуме и работу на заводе, и армейскую жизнь. В «особой папке» были его амурные истории.

В этот момент Киря как раз рассказывал из «деревенского» цикла про немого от рождения мужика из их села. Было Аркаше тридцать лет, парень всем остальным справный, грамоте обученный, в колхозе в передовиках, руки золотые, на лицо не урод. Но вот, сколько ни сватался к местным дивчинам, все отказывали. Понятно что, девчонке хочется признания в любви, всяких нежных слов, а тут одно мычание. Так бы он и ходил в бобылях, если б не приспичило ему покрыть крышу хаты вместо соломы дранкой. Каждую дощечку нарезал и стал потихоньку настилать. А тут гроза нежданно, ливень, гром и молния, которая ударила прямо в старый вяз, рядом с домом. И вдруг Аркадий поскользнулся и свалился с крыши прямо на землю. Мамка его выбегает, голосит, убился сынок! Но тому ничего, приподнялся, перепуганный, и вдруг человеческим языком говорит: «Везите меня в больницу!» Мать сама чуть не грохнулась. Так он и заговорил с тех пор. И стал самым видным и очень разборчивым женихом на селе, и женился на самой красивой дивчине.

Иван дослушал рассказ, спросил, где Деревянко.

– Еще не приходил, – ответил Баграев.

– До сих пор по лесу шастает, – недовольно произнес Родин. – Кирилл, давай тащи сюда этого лешего. По-быстрому. Есть повод…

Сидорский приметил, как распирает что-то командирскую сумку Родина, понял, как пить дать, Бражкин дал «особую» флягу. Сказал, это мы мигом. И, прихватив ППШ, быстро пошел к лесу.

А Саня позабыл все на свете, едва очутился под редеющими кронами осенней листвы, среди золотых россыпей березы, оранжево-бордовых красок клена, всего этого разноцветия листьев, укрывших землю. И лишь на прогалинах и на полянках оставался во всей своей уютной красоте ковер темно-зеленого мха.

Именно на таких солнечных полянах и вырубках Саня хотел отыскать заветную колдовскую золотую розгу. Летом ее кустики неприметны, а осенью, чем меньше остается листьев на деревьях, чем больше блекнет трава, тем сказочно красивее и ярче расцветающая осенью золотая розга. И вот она, как ждала его, на стеблях кисти золотисто-желтых цветных корзиночек покачиваются на легком ветру. Как звездочки прощального салюта перед грядущей долгой зимой и черно-белыми красками леса. Саня сразу почувствовал ее тонкий, чуть горьковатый запах. Он достал складной нож и обрезал кустики под середину ствола, как учил его когда-то дедушка Егор, самый главный травник на селе. О травах и их тайнах он знал все. Про золотую розгу говорил, что она имеет силу чистительную, крепительную и раны заживительную. А чай из нее как средство мочегонное, потогонное, вяжущее, а свежими листьями лечат раны.

«Найти бы еще дуб, раз обещал кофе из желудей», – подумал Деревянко и, увидев впереди алые гроздья рябины, тут же туда и направился. Душа пела, в лесу он всегда находил успокоение и тихую радость и мог бродить в нем часами, и сейчас Саня будто вернулся в родимые края, все те же березки и тополя, елочки и клены.

И вдруг кусты у рябины шевельнулись, будто отделились, Саня с ужасом увидел две бесформенные фигуры в пятнистых маскхалатах.

– Стоять тихо! – с акцентом сказал один из них, направив автомат.

А второй приложил палец к губам.

Саня сообразил быстро, что лесные незнакомцы пришли за «языком». И рванул что есть силы, понимая, что нужен живой и стрелять будут в крайнем случае. В следующее мгновение он уже орал во всю глотку:

– Немцы! В лесу немцы!

Продолжая кричать, он, как заяц, запетлял среди деревьев и кустов и ушел бы наверняка, если б не споткнулся о корень дуба. Он свалился, брюхом проехал по листве, а лицом ткнулся прямо в желуди. Саня тут же вскочил, немец навалился, он еле устоял, кабан этот был гораздо сильнее. Хищные, звериные глаза, зубы на жертву оскалил… Как глупо…

И вдруг эти зверские глаза изумленно округлились, стали как серые пуговицы немецкого мундира, диверсант осел, завалился мешком. В спине у немца торчал знакомый нож.

– Ложись, Саня, ложись! – как из-под земли услышал он голос Кирилла.

Саня в мгновение рухнул, и сразу почти одновременно раздались две очереди: ровный стрекот нашего ППШ и, как швейной машинки, МР-40. Деревянко вырвал из скрюченных пальцев диверсанта автомат и змеем отполз в сторону.

Вот к чему привели его лесные гуляния… Саня лихорадочно размышлял, кто остался жив в этом поединке? Если Сидорскому удалось завалить и второго разведчика, это значит ему опять неслыханно, просто фантастически повезло. А если Кирилл ранен или погиб из-за дурацкой прогулки по лесу?! В эти неопределенные, пустые мгновения ясность была в одном: он должен убить врага, который лучше в сто крат подготовлен… Но, к великому облегчению, снова заговорил ППШ, и эти звуки были лучше райской мелодии или трелей соловья. Саня пригляделся и увидел Сидорского, подивившись, как он успел, ловко всадив нож в спину врага, тут же залечь в удобную ложбинку. Кирилл глянул и знаком показал, чтобы подполз с другой стороны. Наверное, разведчик залег в ближайших кустах; туда и постреливал короткими очередями Сидорский. Ведь с момента, когда он дал драпака, второго немца уже не видел. И пополз Саня, представляя, каково пехоте-матушке без защиты брони. Он старался не выдать себя хрустом попавшей под брюхо сухой веточки; хорошо, землю устилала еще не сухая листва, да и утром ее приморосил холодный мелкий дождь.

«Не выдай, спаси матушка земля», – как заклинание повторял про себя Деревянко. Через какое-то время он подумал, что пора остановиться, залечь, как гадюке в листве, выждать, благо на пути оказалась удобная ложбинка…

А Сидорский, когда услышал тонкий, с надрывом щенячий крик Деревянко, сразу понял, что дело гиблое, ждать подмоги – значит, потерять мальчишку: или с собой уволокут, или прирежут. И тут, кто кого первым увидит… По крайней мере – завязать бой.

Кирилл, с автоматом наперевес, пригнувшись, передвигаясь перебежками, первым заметил немецких диверсантов и бегущего со всех ног Саню. Он залег в траву и уже готов был одной очередью срезать обоих лазутчиков. Но неожиданно Деревянко и нарвался на тот самый злополучный корень, который «не узрел». И в тот момент, когда здоровый, как медведь, немец навалился на худосочного Сашку, для Сидорского и настал его звездный час. С пяти метров бросок ножа был точным, как в мишень, прямо под лопатку. А потом уже и огневой контакт: второй разведчик отреагировал молниеносно, залег и после ответной очереди отполз за кусты…

По привычке в экстремальной ситуации Сидорский глянул на часы. Не более двадцати минут прошло, а показалось, целая пропасть времени. Сейчас на выстрелы, не разобравшись, бросят людей на помощь, и пойдут потери. Кирилл вдруг остро пожалел, что послал Деревянко в засаду. Какое он имел право! Ему стало страшно за Саню до тошноты: спас для того, чтобы погубить! «Дурак, кретин, сраный самодеятельный командир, что я натворил?!»

Но «приказ» не отменишь, Сидорский собрал мысли в кучу. Время работало против немца. И только лес мог его спасти, пока брошенная на проческу пехота не сомкнет колечко…

А Сане вдруг нестерпимо захотелось жить. Вряд ли судьба расщедрится и всего за один час второй раз подарит ему жизнь. Жуткие, с черно-зеленой раскраской лиц, в камуфляже, они появились, как сама смерть. И Сидорский уже не спасет. А в поединке механику-водителю с профессионалом-диверсантом шансов нет… И в своей спасительной ложбинке Саня стал тихо, как крот, зарываться в кучу листьев, которые сюда занесло ветром. Это получилось, и даже самое сложное – закрыть голову. Тут пригодилась и ветка ели, лежавшая рядом. И благодаря ей Саня даже получил возможность вести наблюдение, а не просто лежать, как спиленное дерево.

Врага Деревянко не сразу и заметил: он не то что вырос из-под земли, а просто отделился как естественная ее часть, приобретя свойство передвигаться. Если немец залегал, то снова превращался в лиственный покров. Он шел быстрыми перебежками, пригибаясь и совершенно беззвучно, как призрак. Диверсант номер два шел прямо на Деревянко. «Если дрогнет рука и промахнусь, или заклинит, то капец», – отрешенно, как о ком-то чужом, не о себе, подумал Саня.

Вдруг немец остановился, опустился на колено, пригнулся, превратившись в бугорок, прислушался и огляделся по сторонам. У Сани бешено колотилось сердце, не хватало воздуха, вдруг мучительно захотелось глубоко вздохнуть. Он скользнул взглядом по ложбинке, чуть задержавшись на ветке. Нет, конечно, с двадцати метров его противник не смог бы разглядеть узкую щелочку. Но Саня инстинктивно прищурил глаза. Шевельнись он, чтобы только поднять ствол, чуткий, с реакцией кобры профессионал короткой очередью так бы оставил его лежать присыпанным листочками.

Немец ушел резко в сторону; еще несколько секунд – и будет поздно, промахнешься – уйдет, исчезнет бесследно, как и появился.

Деревянко затаил дыхание, прицелился и нажал на спусковой крючок. За мгновение до этого немец все же услышал шорох и резко повернулся, поэтому часть пуль попали ему в спину, а остальные – в грудь. Он рухнул подкошенно, а Саня все продолжал стрелять, пока не выпустил весь магазин.

– Саня, Деревянко! Саня!!! – вдруг на весь лес раздался истошный крик Сидорского. Он орал так жутко, что гвардейский механик-водитель подумал, что случилась большая беда, ранило в живот или того хуже.

– Да тут я! Иду…

А вот и сам запыхавшийся Сидорский появился из-за деревьев.

– Живой! Слава богу! А где второй?

– Там валяется, – небрежно, хоть самого и трясло, ответил Санька.

– Ну, ты просто, ну, молодец, ну, Санька…

Он вдруг порывисто обнял Деревянко, приподнял над землей и тряхнул, через край переполненный чувствами.

– Да пусти же, – вырвался Санька. – К чему эти телячьи нежности!

Сидорский вздохнул:

– Да я просто рад, Санек! Знаешь, пожалел очень, что сгоряча отправил тебя… Страшно стало. Ну, пошли, показывай свой трофей.

Сидорский перевернул на спину убитого разведчика, расстегнул ворот маскировочного камуфляжа. Под ним увидели петлицы с серой полосой в центре и двумя зелеными строчками.

– Это горные егеря, – со знанием дела заметил Киря. – Серьезный противник…Муху убивают на лету.

– А я не муха!

– Ну, рассказывай, как ты его завалил?

– Очень просто. – Деревянко показал рукой на ложбинку. – Здесь залег, зарылся в листья, ветку сверху. Мне просто повезло, что он прямо на меня вышел…

– Надо же, колхозный тракторист обхитрил горного егеря! Уважаю!

Хмурая тень прошла по лицу Саньки, он еще не отошел от пережитого:

– А ты ведь, Кирилл, мне жизнь спас… А для меня плен – это хуже смерти. И если б попал, все что угодно сделал, чтоб найти смерть, под гусеницы бы бросился.

Киря обнял за плечо Саньку:

– Ладно, пойдем, отчаянный. Но сначала надо сделать нехирургическое вмешательство.

Он достал из голенища свой нож, подошел к трупу, расстегнул шире ворот камуфляжной куртки и эффектно занес его над горлом мертвеца.

– Ты чего делаешь?! – вытаращил глаза Санька.

– Да голову надо отрезать в качестве доказательства. Не тащить же целиком этого борова. Так положено… Хочешь, ты отрежь!

Он протянул нож.

– Я еще не совсем свихнулся… Да ты врешь, наверное…

– Привираю, но слегка. Это допускается, – деловито ответил Киря, ловко отрезал егерские петлицы от мундира и снял с шеи овальный цинковый жетон.

Деревянко подобрал автомат, и они вернулись к поляне, где закончил свою жизнь первый егерь. Кирилл протянул нож Саньке, он понял и сделал то же самое: отрезал петлицы и снял медальон.

– Гут, – сказал Киря. – Вот теперь можно идти докладывать и опять придумывать, какого лешего ты делал в лесу.

Cаня подобрал свой вещмешок и спохватился:

– Я ведь желуди не собрал!

И тут же бросился собирать под дубом в изобилии лежавшие на листве плоды.

– Чудак-человек, у него смерть рядом прошла, а он желуди собирает, – усмехнулся Сидорский и уже собирался взять за шкирку Санька, но опустил руку. Было поздно…

Вся первая танковая рота во главе с капитаном Бражкиным развернутой цепью с оружием появилась на поляне. И, конечно, все сразу увидели умильно-лирическую картину сбора желудей гвардейца Деревянко в осеннем лесу.

– Сашка, бросай желуди, беги за медалью, – только и успел сказать Сидорский и полустроевым шагом направился к командиру.

Танковая рота в пешем «по-пехотному» в предвкушении интересной развязки событий замерла на месте.

– Товарищ капитан, группа диверсантов в составе двух человек уничтожена при попытке захвата «языка», – вскинув ладонь к танкошлему, бодро доложил Сидорский.

Саня, чуть отстав, с вещмешком и двумя автоматами тихо пристроился рядом.

Неожиданно для себя Бражкин не сразу и нашелся, что ответить…

Когда в лесу началась перестрелка, буквально через пару минут прибежал с убитым лицом взводный Родин. И стал нести такую ахинею, что капитан подумал, что Иван уже основательно приложился к фляге со спиртом. Из его рассказа выходило, что он отпустил в лесок рядового Деревянко собрать лечебные травы. И как только вернулся со спиртом, сразу послал Сидорского в лес за бойцом. А когда началась пальба, логически увязал её с двумя своими танкистами.

«Роту – в ружье!» – приказал Бражкин Родину, а сам побежал к комбату, на ходу обдумывая, как быстро, логично и доходчиво объяснить Дубасову дурацкую, глупее не придумаешь, ситуацию: один танкист за какой-то хренью ушел в лес, второй пошел его искать, и тут началась перестрелка. А дело серьезное: немецкий МР-40 все четко слышали.

Дубасов в командирской палатке стоял у телефона и докладывал Чугуну, что в лесу слышны выстрелы и обещал немедленно разобраться. Тут и вошел, спросив разрешения, Бражкин и сразу доложил про ситуацию.

– Как фамилия этого ботаника? – грозно спросил Дубасов.

– Рядовой Деревянко…

– Можно было и не сомневаться. Все ЧП липнут к нему, как репей к бродячей собаке… Всем в лес не соваться! Вышли вперед двух, нет, трех опытных бойцов. Действовать по ситуации. Главное, капитан, не положить сгоряча людей…

А Иван вдруг с обволакивающей грустью и томлением подумал о красавице Ольге, телеграфистке с узла связи танковой бригады. Всего лишь в двух километрах, в штабе, уцелевшем доме, задумчиво распускает собранные в пучок волосы, цвета каштана и бронзы, и они, струясь, рассыпаются. Потом Оля спохватывается и снова возвращает их в этот «уставной пучок». Почему-то именно так Иван представлял себе Ольгу, хотя ни разу не видел ее с распущенными волосами…

Второй раз он увидел Ольгу после совещания офицеров у командира бригады. Тема между боями была привычная и насущная: ремонт и обслуживание техники и вооружения: «заболевших» машин накопилось предостаточно. Зампотех бригады, майор, прямой и «железный», как гаечный ключ (его так и называли), зачитывал из промасленной, почерневшей тетради результаты проверки подразделений. Чугун одним взглядом подымал командиров, снимал стружку, ставил сроки и переходил к очередному, попавшему в «черный список» зампотеха. И когда возникала пауза перед новой фамилией, весь офицерский коллектив невольно сжимался, прямо как студенты на экзамене.

Ивана «пронесло»: его и Бражкина и вообще никого из роты не поднимали. И градус настроения, бывший до совещания на нулевой отметке, занял достойный плюс. И в этот самый момент, когда офицеров отпустили, июньское солнце добавило свой градус по Цельсию, а Иван привычно расправил складки под ремнем на гимнастерке и движением плеч как крылья раскрыл, он увидел ее. Она шла рядом с подружкой, видно, тоже телеграфисткой, они что-то оживлённо и доверительно обсуждали. Они даже внешне походили, только вторая была повыше ростом, волосы светлее и глаза не такие лучистые.

И когда девушки поравнялись с ним, Иван, почувствовав непередаваемое притяжение, чуть поклонившись, подчеркнуто вежливо поздоровался.

– Здравствуйте!

Они, не останавливаясь, ответили «здравствуйте», а Ольга обернулась, уже с улыбкой добавила:

– А-а, это вы!

Подружка понимающе усмехнулась: фантастически добытый с минного поля букет в коллективе не остался незамеченным. Она интуитивно поняла: ах, вот он этот таинственный романтик. Принц на железном коне! Взмахнув ресницами, взглядом оценила Родина и оставила Ольгу с красавцем лейтенантом.

– Да, тот самый Иван-болван!

Рот до ушей не оставлял никаких шансов на строгий лад.

– Ваня, вы, видно, отчаянный парень, – покачала Ольга головой, – но зачем же так глупо было рисковать жизнью?

Иван сделал виноватый вид.

– И как теперь мне вымолить прощение?

– Ради бога, не говорите трехстопным ямбом…

– Я c детства читал только хорошую поэзию… Видно, отпечаталось.

Ольга глянула, чтоб увидеть отпечаток на лице, но ничего не нашла, Ваня по-прежнему сиял, но уже со смущенной улыбкой.

И он вдруг вспомнил, что у него в командирской сумке томится томик стихов Сергея Есенина, который прихватил из московской квартиры. Уже порядком потрепанный, полузапрещенный, «упаднический», недостойный чтения настоящего комсомольца.

– Я тоже люблю хорошие стихи… – сказала она и пошла по тропинке к палаткам штаба.

Иван шагнул следом и уже вполне естественно не отставал.

– А Сергея Есенина?

– Конечно… У него такие грустные стихи, но когда начинаешь перечитывать, сколько в них глубины, и видишь перед собой будто живую картину.

И Ольга, замедлив шаг, задумчиво прочла:

– Прекрасные стихи, – оценил Иван. – Прямо будто написаны для неперспективного офицера. Звезды далекие… Вот, касательно меня, Оля, очередные звезды старшего лейтенанта, просто недостижимы. Особенно с моим экипажем, три веселых друга… Едешь и не знаешь, что там задумал механик-водитель и куда случайно может завернуть. Сложный малый, остановится, только рычаги оставил, сразу в гармошку свою играть. Или вот башнер, такой шутник, целый день думает, как бы кого разыграть, того и жди подвоха…

Ольга глянула с досадой.

– Ну что вы понимаете! Кроме последней строчки ничего не запомнили! Нельзя же быть таким…

– Сапогом, – подсказал Иван.

Наступал решающий момент, главное тут было не переборщить, уйдет, не глянув, а в следующий раз и не признает.

– Не надо ёрничать, товарищ лейтенант.

В голосе уже холодок.

«Пора!» – решил Родин и быстро извлек из командирской сумки заветный есенинский томик, который никому и ни при каких обстоятельствах не показывал.

– Оля, можно мне подарить вам эту книжку? Ваш любимый поэт, московское издание…

– Есенин?!

Она постаралась скрыть изумление (фронтовая закалка), но тотчас поняла, что лейтенант разыграл хитрющую многоходовую комбинацию, и она опять попалась. Оставалось только не подавать виду, что это ее задело; легкая, ни к чему не обязывающая пикировочка… Но книга Сережи Есенина здесь, на фронте, среди окопов и сожженных деревень, – вот это было чудо!

Оля с интересом и осторожностью взяла томик, ей показалось даже, что он подпален огнем пожарищ, и запах был неуловимый, словно древесного костра.

И на самом деле Иван в прошлом году, спешно с экипажем покидая горящий танк, вернулся, чтобы вытащить полуобгоревшую сумку. И не столько из-за нее рисковал, сколько из-за этого есенинского томика.

– «Анна Снегина»… – тихо произнесла Ольга.

Она перелистнула несколько страниц, увидев только одно знакомое стихотворение, и поняла, что никакие силы не заставят ее вернуть эту книгу.

– Ваня, как подарок взять книгу не могу. А вот на время, конечно… Потом верну.

– Хорошо, только, Олечка, не торопитесь возвращать. Пусть она у вас хранится… До окончания войны, – рационально предложил Иван.

– А не жаль так надолго расставаться? Ведь я вижу, как она вам дорога.

– Жаль будет, если она сгорит в танке, – усмехнувшись, заметил Иван и добавил: – Вместе со мной…

– Печальный у нас какой-то разговор, Ваня.

Как все чистые душой люди, Ольга не могла скрыть истинные чувства. Лейтенант, конечно, не рисовался и бравады не было: кто не знал, что пехота да танкисты среди наземных войск стояли первыми на «пьедестале» потерь.

– Кстати, эта книжка уже раз горела… Еле успел вытащить из танка. Не будем, Оленька, опять испытывать ее судьбу.

Ольга неожиданно для себя вдруг прижала книгу к груди, всего на несколько мгновений, сразу почувствовав ее тепло.

– Хорошо, я сохраню книгу, – Ольга глянула с веселым прищуром. – Но с одним условием: вы обязательно ее заберете. После победы.

– Обещаю! Тем более у меня есть теперь дополнительный стимул – воевать и дожить до победы.

Сейчас лейтенант Родин был готов обещать, что угодно. У него просто кружилась голова, самая красивая девушка бригады взяла у него любимый есенинский томик, естественно и просто, да не просто взяла, а будет хранить книжку и ждать до победы. Она будет ждать его, Ваньку Родина!!! И маленький томик будет всегда напоминать, что есть такой лихой вояка, неперспективный командир танкового взвода Родин. А подпаленная войной книжка будет хоть и призрачным, но все же залогом его жизни. Маленькую частичку его далекого мирного бытия Ольга сохранит, сбережет, а там будь, что будет…

Он не стал провожать ее взглядом, и Ольга, простившись, тоже не обернувшись, сразу пошла в избу, где располагался узел связи, там же у девушек был уголок для отдыха. Книжку спрятать было негде, и подружка, оторвавшись взглядом от радиотелеграфа, тут же приметила ее.

– О-о, я вижу, подарки становятся все более интересными!

Оля постаралась произнести скучным голосом, но не очень-то и получилось.

– Отстань, Танюха, я просто взяла почитать.

Катя успела заметить автора, прежде чем Ольга спрятала книжку в вещмешок.

– Есенин… А мне дашь почитать?

– Нет.

Таня не обиделась, просто улыбнулась, сразу став юной, как школьница. Вот такая у нее была замечательная улыбка. Подружки давно понимали друг друга без слов, и в серости, промозглости, мерзости и ужасе военных будней поклялись, что не будут заводить никаких романов с мужчинами, не принимать подарков, отвергать железно и непоколебимо их малейшие попытки ухаживания. И как бы трудно ни было, продаваться за материальные и прочие блага они не будут! И с собачьей кличкой «ППЖ» ходить не будут! И надо было как-то закрепить эту суровую клятву. Оля предложила тогда зловещим голосом: «Давай на крови!» Таня согласилась, но когда дело дошло до осуществления замысла, девчонки не то что испугались, а с неловкостью поняли, что нечего на войне вот так вот кровь проливать, глупо, нелепо и попусту. «Тогда давай, – с серьезным видом закоренелой активистки внесла новое предложение Оля, – скажем друг другу “честное комсомольское!”» А Таня сказала, что она не комсомолка, ее, как двоечницу, не приняли. «В пионеры тоже не приняли?» – строго спросила Ольга. «В пионеры приняли!» – «Тогда говори “честное пионерское”!» Ритуал был соблюден, Танька даже вскинула руку в пионерском салюте, и девчонки рассмеялись звонко и неожиданно, как давно уже не смеялись на передовой…

А ночью Ольга внезапно проснулась, и вывела ее из сна пронзительная, как свист пули, мысль. Мысль была такая пугающая, что Оле стало нехорошо, сердце забилось, будто не хватало воздуха; она села, опустив ноги с топчана.

«Ведь эта книга была его оберегом! А он отдал ее, бездумно, красивый жест сделал. Он же из огня ее вытащил! Вернуть, надо немедленно вернуть… Нельзя так вот расставаться с дорогими вещами…»

Ольга потянулась к вещмешку, развязала его и вынула книгу. Ощутимо теплая, она будто хранила в себе внутреннюю энергию, и тепло это было Ванюшкино, тепло его ладоней… И уже тихую радость и умиротворение чувствовала Оля, и ушла тревога. Хоть и далеко еще было до конца войны, Ольга подумала, что ничего с Ваней не случится, и все они обязательно доживут. И она торжественно возвратит заветную книгу. Оля улыбнулась своим мечтам, представив этот пафосный церемониал… Только неужели они больше не встретятся?

Иван на мешке с сеном в избушке тоже не мог долго уснуть. Он думал о том, что вместе с книгой, наполненной светлой, божественной лирикой, он передал Оле частицу самого себя, со своими думами, мыслями и тайными мечтаниями. А что будет дальше? В сумраке ночи, лёжа с закрытыми глазами, он видел ее лучистые глаза и знал, что ее ироничный взгляд и наклон головы, легкая, неземная походка, завораживающий голос и весь образ будут всегда с ним в воображении и мыслях о будущем. Как это случилось, он сам не понимал. Пьянящий дурман полевых цветов, бесшабашный и отчаянный риск романтика, мистическое притяжение книги трагичного гения, звезды на небесах и звезды на погонах…

Тут и полночь пробила. Саня первый отметил это, глянув на свои наручные часы. У него было правило и поверье еще с той давней поры, когда мама впервые прочитала Саньке сказку о Золушке. Все песни, пляски, танцы прекращаются, когда часы пробьют полночь. В деревне, среди лесов и туманных лугов, мистическое, загадочное, сонное время длится до рассвета, громкие звуки тут же затихают и исчезают, голоса тоже становятся тише, как бы приноравливаясь к природе и редким крикам ночных птиц.

Почему Александр вспомнил это время и ощущения, необходимость подчиниться правилам и поверьям? Наверное, в силу сложившейся деревенской привычки. Все дело в том, в клубе, где Саша нередко играл на гармони для народа, по указу председателя колхоза товарища Свинаренко Кузьмы Ивановича ровно в 00 часов 10 минут уже вешался на дверях амбарный замок, который, кстати, сам был культурно-исторической ценностью, потому как не менее ста лет до этого в своей прошлой жизни закрывал двери сельского храма. А когда построили этот клуб, всё учли, кроме замка. Церковь же пустовала, всё, что можно было разрушить или унести, уже давно сделали. И кому-то пришла продуктивная идея экспроприировать у батюшки замок вместе с ключами. Священник, потемневший лицом от печали, выслушал молча требования активистов и безропотно выполнил. А у Саши защемило сердце, когда увидел, как батюшка плакал и слезы скрывались в его густой бороде, а ветер беспощадно трепал ее… С той поры его никто больше не видел, и куда сгинул он, неведомо…

Все это каждый раз болезненно вспоминалось, когда массивный железный страж повисал на дверях клуба. А расходиться по домам ребятам уж никак не хотелось. И какой тут сон, когда ночь нежна и ласкова, парни постарше пошли провожать своих девушек, а старшеклассники еще не «дозрели», песни распевать слишком уж поздно, и тогда Сашу просили:

«Давай, Санька, “музыкальную угадайку”!» Он сам придумал эту игру. Любые мелодии, тем более, начало или припев, он подбирал влет. Сам же был ведущий и исполнитель, проигрывал на гармони 6–7 нот, и тому, кто первый назовет песню или мелодию, засчитывались очки…

Ольга налила новым гостям чаю, предложила самим взять со стола и спросила:

– Саша, а что ты нам еще сыграешь, чтобы для всех и… для души?

Саня уже не думал, ответ уже был готов:

– А давайте сыграем вместе в очень классную игру!

– В карты, что ли? – подал голос Прохудейкин.

– Нет, не в карты! Игра называется «музыкальная угадайка»!

– Детская игра, что ли? – усмехнулся Роман. – Может, что-то лучше для взрослых? Вот патефон стоит, можно устроить вечер танцев!

Не обратив внимания на Прохудейкина, Ольга сразу поддержала:

– А давайте, это, наверное, очень интересно!

Иван, конечно, тоже выразил интерес, Татьяне после пламенной «Цыганочки» парные танцы показались пресными, и сотрудникам тыловой службы только и оставалось кивнуть в знак согласия.

Деревянко попросил лист бумаги, Иван вытащил из сумки свой блокнот.

– Все очень просто! – объявил Александр. – Я наигрываю мелодии известных песен, 5–7 нот. Если никто пока не узнаёт, добавляю еще 3–4 ноты. Кто первый угадал, тому начисляется балл. Кто назвал неправильно, тому – штрафной. Мы в нашей деревне играли, знаете, как весело было!

– Просто ухахатывались, – не унимался Роман.

Родин сказал, что берет на себя подсчет очков, разлиновал в блокноте табличку на пятерых участников, повернулся к Деревянко:

– Маэстро, ваше слово, пардон, ваша песня!

Саша сыграл пять нот «Неудавшегося свидания».

Все переглянулись, никто не узнал мелодию. Маэстро повторил, добавив еще две нотки.

Тут же Иван, как школьник, выбросил руку и напел:

«Мы были оба. – Я у аптеки! – А я в кино искала вас! – Так значит, завтра, на том же месте, в тот же час!»

– Командир, пиши себе один балл! – похвалил Деревянко. – Игра продолжается!

Романс «Уходит вечер» он слышал на пластинке в сельском клубе, подобрал, как всегда, на слух, а слова сами запомнились.

С шести нот мотив угадала Татьяна:

– «С твоих ресниц слетают тихо грезы, стоят задумчиво уснувшие березы…»

Саня продолжил:

– «Спокойной ночи!» – поет нам поздний час, а ночь близка, а ночь близка…» Один балл цыганочке! И еще один романс, товарищи участники.

Деревянко наиграл из своего репертуара «Вашу записку», которую очень часто передавали по радио. И пела ее, конечно, несравненная Клавдия Шульженко.

Оля тоже, как школьница, стала трясти поднятой рукой, узнав песню по первым нотам, процитировала:

– «Я вчера нашла совсем случайно, у себя в шкафу, где Моцарт и Григ…»

– «То, что много лет хранила тайно в темных корешках пожелтевших книг…» – завершил куплет Саша.

От волшебной, загадочной грусти этих стихов щемило сердце, и душа искала уюта, и грезилось и мечталось о чем-то хорошем и счастливом.

Саша не знал ни композитора романса Николая Бродского, ни автора стихов Павла Германа, и очень бы удивился, что это он сочинил строки «железного» авиамарша «Всё выше», который также ждал своей очереди на «угадайке».

Потом было «Утомленное солнце», которое «нежно с морем прощалось», и еще один балл получила Таня.

«И кто его знает» к общей радости угадал Юрка, а девушки пропели для всех гостей куплет:

Народную песню из кинофильма «Юность Максима» «Крутится, вертится шар голубой», конечно, знали все. Первым на сей раз затряс рукой нетерпеливо Прохудейкин:

– Я знаю!

Последовала пауза, Роман сморщился, даже вскочил, сжал кулак правой руки.

– Что-то знакомое вот крутится в голове…

– Это не ответ! – строго сказал Деревянко. – Кто будет отвечать?

Девушки переглянулись и рассмеялись: кто не узнал любимую простым народом песню!

– Давай ты, Оля! – предложила Таня.

– Нет, лучше ты! – сказала подруга.

Юра оценил деликатность ситуации и промолчал. А Ивану было интересно, как поступит набравший разгон ведущий игры.

Деревянко же сыграл музыкальную «отбивку» и объявил:

– Время истекло. Это песня – «Крутится, вертится шар голубой, крутится, вертится над головой…»

– Во! Я же говорил, крутится в голове! – обрадовался Прохудейкин. – Угадал, мне очко!

– Крутится над головой, а не в голове! Не надо хитрить, товарищ старший лейтенант! – заметил Деревянко.

Прохудейкин отреагировал резко:

– Как ты смеешь так разговаривать со мной, солдат?!

Иван удивленно глянул:

– Роман, это же игра! А у игры свои условия и условности.

– Это уже не игра, когда забывают о субординации!

Деревянко снял гармонь, положил на лавку.

– Прошу извинить меня, товарищ старший лейтенант… Концерт окончен.

Родин подытожил:

– Прохудейкин заработал свои пол-очка!

Юра Чварков тоже расстроился: принесенный патефон стоял угрюмым молчуном, и как бы сейчас девчонки не указали на дверь из-за нелепого Прохудейкина, и надо б спасать ситуацию…

Татьяну разбирало любопытство, какие пластинки принесли тыловики, и самое время было приступать ко второй части концерта.

– Что-то антракт у нас затянулся. Ребята, заводите свою музыкальную шкатулку.

А Ольга же чувствовала личную обиду, ей по-детски хотелось победить в игре, а какие песни еще приготовил Санька, теперь уже никто не узнает. И вряд ли когда они еще так хорошо, по-доброму, с радостным ожиданием маленького чуда встретятся. Прохудейкин и Чварков уйдут со своим патефоном в штаб, а ребята-танкисты сядут в свои танки и станут другими: чужими и жестокими, отчаянно-храбрыми и беспощадными, железными, как комбриг Чугун. «Иван, наверное, страшный в бою», – подумала Оля и не смогла представить его таким, потому что он сидел с разморенно-счастливым выражением на лице и ждал, наверное, когда заведут патефон. И ей захотелось вдруг остаться с ним наедине, сесть рядышком, обнявшись, и говорить-говорить о каких-то милых пустячках до самого рассвета.

А Иван и в самом деле ждал, когда наконец Юрка закончит возиться, заведет ручкой свой патефон и можно будет пригласить на танец Олечку.

И вот зазвучала волнующая, томная мелодия любви «Твоя песня чарует», танго, которое часто исполняли на танцевальных площадках парка Горького.

Иван едва заметно локтем подтолкнул Сашу: «Иди, приглашай Таню!» Сам же он подошел к Ольге, учтиво и просто пригласил.

Сладкоголосый певец пел о скрипке в ночи, что играла нежно и ласково для двух влюбленных сердец.

Ольга и Иван закружились в танце, видавшая виды пластинка крутилась на диске, воспроизводя бурю чувств и ночных грёз.

Роман было шагнул к Татьяне, но она сразу отрицательно покачала головой, глянула с легкой усмешкой на оробевшего Александра. От нее не укрылось, как Иван сделал знак товарищу. Таня едва заметно опустила ресницы, «бог ты мой, какой стеснительный, ждет, когда уже Юра сделает реверанс».

Саша шагнул, как отклеился от пола, румянец полыхнул, в самом деле засмущался бравый механик и лихой гармонист, кашлянув, каким-то детским голосом сказал:

– Татьяна, можно мне вас пригласить на танец?

Таня легко, но неторопливо встала, в глазах – загадочный блеск, улыбка императрицы. Сашка танцевал в первый раз в своей жизни. Он, конечно, сам часто играл на гармони в клубе, и молодёжь отплясывала «барыню», более сложными были вальсы, но классическое танго в деревне никто не танцевал, да и никто бы не потерпел эту срамоту с вывертами и запрокинутыми барышнями.

Но слуха и чувства ритма ему было не занимать. «И будь, что будет, отступать некуда, – подумал Деревянко, – будем танго танцевать как вальс!»

И сразу почувствовал себя уверенней, потому что его партнерша, «цыганочка», дала понять, что будет «вести» его в танце, и ему нужно будет только приноравливаться, не суетиться и не сбиваться. И может быть, уже под конец перехватить инициативу.

«Какой он смешной и чудной, – думала Татьяна. – Совсем еще ребенок». Хотя сама была старше не более, чем на год.

А певец из патефона все изливал свою душу.

На этих словах Танюша вдруг прижалась к Саше всего на мгновение, чтоб опять смутить всего на миг. Она угадала: мастер «угадайки» в тот же миг едва заметно отпрянул.

Иван и Ольга танцевали что-то среднее между вальсом и танго, сразу почувствовав близость единения, глазами без слов понимая, какие фигуры будут рождаться в этом сплетении отечественного и итальянского танцев. В этом танце, где есть своя философия и романтика, женщина должна полностью покориться и стать сверкающим отражением мужчины. У Оли буквально захватило дух, их пальцы сплелись, а рука Ивана лежала на ее плече, и она чувствовала ее силу. В какой-то момент они прижались щека к щеке, и Ольгу как обдало жаром… Да, оказывается, Ванечка умел танцевать в лучших традициях русского офицерства.

А Иван подумал, что нет лучшего способа без слов сказать женщине о своих чувствах, как в таком страстном и темпераментном танце. Только поймет ли милая Олечка, насколько серьезны, безумны и безудержны его чувства. Какой океан бушевал у него внутри, накатывая одну за другой кипящую волну! И только в этом огненном танце он мог обладать ею. Безнадежно влюбленный, нет более печальной роли…

Но вот патефонная иголочка вернулась к краю пластинки, прошипев последние звуки чарующего танго.

Иван поблагодарил, чинно поклонившись, проводил Ольгу к лавочке и сел рядом, танец давал ему кратковременное право и шанс, и им надо было тут же воспользоваться.

Саша, который весь танец искоса глядел и пытался хоть как-то повторять движения Ивана, сделал то же самое. Главное, от волнения ничего не забыть и не перепутать. Только сел он напротив Тани и уже постарался не отводить взгляда и не смущаться, как «красна девица».

– А ты, Олечка, прекрасно танцуешь! – Преимущество танца «со страстями» дает возможность плавно, без оговорок, перейти на «ты».

И это несравненное ощущение, будто в театре с мгновенно распахнутым занавесом видишь яркий свет, и когда принимается это естественно и просто, и душа открывается, ищет ниточки-иголочки, чтобы сделать «стежку» и найти одну общую путь-дорожку.

– И ты, Ваня, замечательный партнер. Ведь в танго всё во власти мужчины!

У Ивана отлегло от сердца, так оказалось все просто, а в ее глазах было столько теплоты и уюта, что могло растопить любой ледок на душе. А душа у Вани Родина пела и плясала.

– Но это власть раба, которому дали возможность слегка почувствовать себя хозяином…

Иван заметил, как поменял ногу на ногу Роман, (видно, «затекло»). Заскучал он, поняв, что танцы для него закончились, пары наметились и даже определились на некое ближайшее будущее. Он неторопливо встал, раздвинул плечи, будто красуясь новенькими, неизмятыми погончиками старшего лейтенанта, небрежно бросил:

– Пойду воздухом подышу…

А Юрка занялся единственно доступным и приятным делом: ставил на диск пластинки. И зазвучали привычные «Рио-Рита», «Неаполитанское танго», «На сопках Манчьжурии»…

Иван коснулся рукой запястья Оли, какое-то мгновение она задержала руку, потом выскользнула, лишь пальчики ее оставили свое тепло. Она глянула на Ивана, как бы сказала, «не сейчас». «Какое чудное творение эти женские ручки…» А лапы танкиста месяцами не знали ничего изящней солдатской ложки.

– У меня такое чувство, Оля, что мы знаем друг друга уже много-много лет. Прости ради бога, за банальность…

– Ты как будто мои мысли читаешь. – Она коснулась его руки.

– Так бывает, когда у людей родственные души. Они могут молчать, ничего не говорить, а им будет спокойно и уютно. Если говорить на языке физики, то мы сейчас в одной амплитуде, и главное, не входить в резонанс.

Оля улыбнулась:

– Начал, как лирик, закончил, как физик. А ты где учился? Сразу и не угадаешь.

– В автодорожном институте.

– Мы ведь совсем ничего не знаем друг о друге, – негромко сказала Ольга.

– Начнем с тебя? – предложил Ваня.

– Нет, давай с тебя!

…А Татьяна тем временем уже нашла послушного и благодарного слушателя. Саня едва успел поведать, откуда он родом и отчего их деревня называется Большая Драгунская, как Танюха тут же перевела разговор в свое русло.

– А ты знаешь, кто перед тобой, товарищ «большой драгун»?

– Не томите душу, прелестная цыганочка, – перешел на иронию Деревянко.

– Не цыганочка, а чистокровная казачка из Новочеркасска, город наш, по секрету тебе скажу, столица донского казачества. В семье нашей мой батька, Прокопий Кузьмич, все о сыне мечтал, чтоб, ясное дело, настоящего казака вырастить. Но бог не дал, и я была очередной пятой по счету дочкой… И матушка тогда сказала, все, хватит! Будем плодить, что ли, пока полгорода не станет в девицах Кореневских! Отец любил меня больше всех остальных сестер. И воспитывать стал как казачонка. Можешь представить, с трёх лет посадил на коня. Обучил боевым приёмам борьбы. Потом, как подросла, дал шашку показал, как рубить лозу. А какой кураж, Санька, срубить пламя свечки али поднять на скаку папаху с земли, проскакать, стоя на коне, на ходу спрыгнуть и снова взлетать в седло. Эх, дали бы мне сейчас коня и шашку… – Мечтательно произнесла Татьяна.

– И кочан капусты, для коня пошинковать, – вставил Деревянко.

– А ты Саня, на коне, хоть знаешь, как ездить?

– Смеешься, что ли? – хмыкнул Деревянко. – Да ты хоть поняла, кто такие драгуны? Кавалеристы!

– Ой, открыл Америку!

– И вот потому, Таня, в нашей Драгунской все мальчишки и девчонки на лошадях ездят. И я тоже…

– И ты тоже? Все ясно с тобой! Скажи, а ты пикой с ходу можешь попасть в чучело врага? А я кидала и попадала. Но это ерунда. А на стреченье, это в народеу нас называли встречу Зимы и Лета, девушки наши наряжались Зимой, а другая – Весной. Между ними начинали борьбу, не всерьез, конечно. Я каждый раз участвовала. И всегда побеждала. И зависимо от того, кто побеждал, судили, будет ли долгой зима или ранней весна. А мне по-разному выпадало: то зима, то лето. Знаешь, как все переживали, когда мне зима доставалась! Молодые казаки тоже борьбой развлекались, в мяч играли, чехарду, бабки… Взрослые казаки в круг соберутся и как начнут песни петь былинные, заслушаешься. А кто и пляшет под балалайку. Ну а старики, заслуженные казаки, все с георгиевскими крестами, усаживались около рундуков, это лестничные площадки, которые на улицу выходили. И всегда перед ними выставляли ендову переваренного касильчатского меда. Выпьют, усы разгладят, эх, любо! Уважали за крепость и за вкус отменный.

– Хорошо, прямо-таки вкусно рассказываешь, ну, как в казацкой станице побывал, – произнес Иван, он, как и все, заслушался рассказом Татьяны.

– А я еще песен наших казацких знаю, – Татьяна откинула рукой кудри с лица, глянула задорно. – Вот если б Сашка подыграл…

И она вдруг запела голосом веселым, озорным и ярким.

А Санька мастак, мелодию уловил, и что-то изобразил похожее на последнем куплете. Татьяна не похвалила, неожиданно дала ему листок и карандаш, влет продиктовала первый куплет и сказала:

– Подбери мелодию, Саша. Мы с тобой такой дуэт можем сделать!

Деревянко сложил листок и сунул его в карман:

– Вот уже получил домашнее задание…

Родин оценил интригу ситуации:

– В острой конкуренции у граммофона есть все шансы с треском проиграть живой музыке.

– Мы еще повоюем! – сказал Юра, поставил старинный вальс «Амурские волны» и решительно сделал предложение на танец Татьяне.

Таня удивленно вскинула очи, положительно ей сегодня везло на веселые маленькие события, подала руку. Юрка с готовностью подал свою ладошку, почувствовав, как затрепетало его сердце.

– Пойдем на улицу, – предложила Оля и, кивнув в сторону закружившейся в вихре вальса парочке, добавила: – Здесь, кажется, все в порядке.

Навстречу им в избу вошел Прохудейкин, от былой обиды на его лице не осталось и следа, он даже улыбался каким-то своим мыслям.

– Какой чистейший воздух, ребята! – воскликнул Роман. – Просто не надышаться!

Они посторонились, пропустив старшего лейтенанта. Ночь сразу обступила, и даже после неяркого света керосиновой лампы несколько мгновений Оля и Иван ничего не видели. Вокруг – ни огонька: жесточайший режим светомаскировки. Поодаль – темный прямоугольник одной из штабных палаток. И потом, как нехотя, проявились очертания могучего под небо дуба, вдруг тревожно зашелестевшего оставшейся листвой. А на небесах, в бездонной вселенной, сияли мириады звезд, вечные спутники странников.

– Какая тихая и таинственная тут деревенская природа, как у Гоголя в «Вечерах на хуторе близ Диканьки», – шёпотом произнесла Оля.

Иван осмотрелся, вдруг поймав себя на мысли, что ищет свой танк, и рассмеялся.

– Что-то смешное вспомнил?

– Представляешь, Оля, свою боевую машину потерял! Вот сила привычки: вышел из дома, сразу – в танк. Роднее нет существа, особенно в бою.

– У меня тоже на войне появились другие привычки, – усмехнулась Оля. – Могу засыпать стоя, под грохот бомбежки, могу в несколько секунд расправиться с котелком каши… Девчонкам на войне всегда труднее, чем мужчинам. Но даже под свистом пуль я всегда найду время, чтобы привести себя в порядок… Хуже некуда видеть, как человек, особенно девчонка, на глазах опускается…

– Ты совершенно права, Олечка, – он обнял ее, потому что почувствовал, сейчас, прямо на его глазах будет замерзать. – А на передовой, когда из человека уходит энергия, он перестает чувствовать опасность. У нас в роте, не в моем взводе, был радист-пулеметчик, фамилию уже не припомню… Ну, в народе у нас как привычно считать: танкист – лицо бравое, на марше – чумазое, в бою – отважное. А у этого радиста рожа всегда немытая была: и на отдыхе, и в рейде. Как неряха ходил, да и в голове порядку, видно, не было. Все ему не в радость, все через силу, везде опаздывал, и слова ему не скажи, везде подвох видел. Может, смерть свою чувствовал… А погиб, знаешь как? Немцы их танк подожгли, все успели выскочить, а он не смог… Потом причину узнали. У него штекер нагрудного переключателя танкового переговорного устройства заржавел, быстро отсоединить не смог. А тут секунды решали…

– А спасти его не смогли бы? – спросила Оля и спохватилась, не надо было об этом говорить.

– Не смогли бы… И сами погибли бы: семь секунд – и начинает рваться боекомплект… Зануда я, – вдруг сказал Иван. – Нашел о чем с девушкой разговор вести: о родной роте и танковых устройствах. А я все жду, чтобы Олечка о себе рассказала. Ты ведь из Питера, правда?

– Правда… А ты ведь сам не рассказал о маме и папе, нехорошо, – напомнила Оля. – Они сейчас на фронте?

– Нет, в Москве. Они оба сейчас работают на каком-то оборонном заводе. Даже не знаю, на каком. У них бронь…

– Сейчас все население работает на оборону.

– А твои родители где? – осторожно спросил Иван.

– В Ленинграде… – вздохнула Оля. – Они оба – военные врачи…

– Тяжело сейчас там, – тихо сказал Иван.

– Они хотели, чтобы я по семейной традиции тоже стала врачом, – чуть улыбнулась Ольга. – Ведь у меня дедушка и прадедушка были врачами – полевыми хирургами.

– И будущее твое было предопределено с пеленок, – вставил Иван.

– Да, все так думали. Но я решила проявить характер и поступила на библиотечно-информационный факультет института культуры.

– Представляю, что творилось в благородном семействе…

– Нечто невообразимое, Ваня. Что мне только не предлагалось: от стоматолога до гинеколога, от педиатра до психиатра…

– От окулиста до массажиста…

– Вот-вот… А я тебе скажу, Ваня, по секрету, что я тогда влюбилась…

– Не говори, кто, найду и убью на дуэли… – мрачно пошутил Родин.

– Это будет трудно, потому что это Дворец принца Ольденбургского, в самом сердце Ленинграда, на Дворцовой набережной.

– Вызывать на дуэль принца? Я готов и будет, как с Гамлетом. Проткну безжалостно…

– Опоздал, Ванечка… Он продал дворец еще до революции Временному правительству.

– Как все банально у этих принцев, но, отдать должное, вовремя сориентировался… Но, Олечка, разве можно влюбиться в каменный дом?

– Можно… Надо только любить свой город и быть…

– Романтиком…

– Вот видишь, ты уже понимаешь меня. – Оля почувствовала, что уже слабеет в его объятиях, и как кружится голова.

А где-то впереди тихо взлетела ракета, и тот, кто ее запустил, в мертвенном свете ощупывал взглядом равнину, ложбинку и холмы.

– Понимаю, у меня тоже есть любимые места в старой Москве… Так что же там случилось, что чертоги принца Ольденбургского завладели душой юной ленинградки? – спросил Иван, тоскливо подумав, что сейчас может все оборваться, война снова обвалится на правах вечной хозяйки. И они не успеют сказать друг другу нечто очень важное, сокровенное и таинственное.

– Это был 40-й год. Мы с девчонками гуляли по Невскому, после выпускного вечера в школе. Белые ночи, белые платья, признания в вечной дружбе и верности. А когда мы так весело, с шуточками и смехом шли по Дворцовой набережной, тут я и увидела на этом прекрасном здании доску. Сколько раз проходила мимо, ни разу не обращала внимание.

– И что же открыла для себя юная комсомолка?

– Так было написано «Коммунистический политико-просветительный институт имени Крупской», – со значением произнесла Оля.

Иван похвалил:

– Вот это интрига! Все что угодно ожидал!

– И на следующий день, – продолжила Оля, – я подала документы, сдала экзамены и поступила!

– Молодец, вот это характер! Уважаю!

Иван подумал, насколько диаметрально противоположны их профессии: офицера-танкиста и библиотекаря со своим миром книжного царства.

– Все считают, что библиотекарь, это обязательно высушенная в книжной пыли женщина без определенного возраста… – сказала Ольга.

– Книжный червяк, да? – заметил Иван. – Вот что за существо, хоть раз бы увидеть. Что за типаж такой, книжный червяк?

– Есть такой… – сказала Оля с брезгливостью. – Книгоед. Книжная вошь, гадкое насекомое… Я на картинке видела.

– На войну их отправить! – предложил тут же Иван. – Заелись там в книжном раю. Наши фронтовые вошки быстро научат их жизни.

Сказал Иван и опять запоздало спохватился. Ну что же он за человек! Стоит, обнявшись, с девушкой и несет какую-то окопную солдафонщину!

Оля чуть усмехнулась.

– Оля, извини ради бога, что-то не в ту тему занесло!

– У людей почему-то есть убеждение, что библиотекарь – это человек, который просто выдает книги…

– Вроде белья из прачечной.

– А на самом деле это такая же тонкая работа, как у дирижера. Ведь книги с их мудростью, они как музыка. Книги вечные, как и музыка! И как дирижеры, находим нужные книги и для ума, и для души, и они как партитура для читателя.

– Как ты хорошо рассказываешь…

– Я просто об этом много думала.

– А у меня, Олечка, есть мечта. Заветная… Сказать?

– Скажи.

– После войны прийти в библиотеку, где ты работаешь, записаться и попросить самые умные книги. И приходить каждую неделю, нет каждый день. И у тебя не будет права меня прогнать…

– Как мрачно ты меня выставил, просто как Хозяйку Медной горы, – вздохнула она. – Между прочим, Ваня, мне еще надо будет закончить институт. И где ты собирался пропадать все это время?

– Значит, я буду ждать тебя возле института, – просто расцвел Иван. – А потом белыми ночами мы пойдем гулять по городу…

– До самого утра…

– И утро превратится в день, и опять будет много солнца… А потом мы поедем в Первопрестольную… Согласна?

– Согласна. Я столько за год проехала по фронтовым дорогам, что до Москвы доехать – просто прогулка.

– И я тебе покажу самые таинственные и мистические места старой Москвы…

Они смотрели друг на друга не отводя глаз, все так же прижавшись друг к другу, и думали совсем о другом: им уже нельзя расставаться, ведь неслучайно, что судьба так странно, чудесно и трогательно свела их в этом мире. И никакие расстояния, фронтовые дороги, лихие дни и месяцы, изматывающее, вытравляющее душу однообразие, серость и жестокость военного бытия уже никогда не должны разлучить их. И даже если все силы вселенского Зла, огнедышащие и разрывающие бесследно миллионы человеческих жизней, обрушатся на них, и холодом смерти закрутит перед лицом рулетка судьбы, все равно они будут верить, что им повезет, пройдут по самому краю и обязательно вернутся, и белые питерские ночи станут той сказкой, которая обязательно сбудется.

– Как жаль, что у танкистов война занимает почти все личное время…

Голос Ольги был таким жалостливым, что Ивану только и оставалось сказать:

– Кто знает, может, эти фронтовые годы мы будем вспоминать как самое лучшее и дорогое для нас время. На войне ты знаешь, где друг, а где враг, кто трус, а кто боец… И эту ночь разве можно забыть?

Ольга вздохнула и осторожно высвободилась от объятий Ивана.

– Что-то тревожно на душе… Не знаю, как сказать, мне сейчас вдруг стало страшно расставаться. А мы сейчас расстанемся. И я не вдруг, а никогда не смогу стать танкистом в твоем взводе или экипаже, а ты никогда не сможешь перейти в роту связи бригады.

– Никогда не зарекайся, Олечка, и не говори «никогда». – Ивана взял ее за руку, чтоб хоть так остановить время. – Может быть, меня по ранению спишут в штаб бригады командиром взвода связи… А ты к концу войны вырастешь до командира роты. Ты уже умненькая девочка. И будешь меня гонять, увечного…

Оля вдруг крепко, что есть силы, сжала ладонь Ивана. Сделать больно «совковой лопате», конечно, не получилось, и она сердито сказала:

– Я сейчас оторву тебе руку и язык тоже, чтоб скорей перевели в связисты. Ну, никак ты не можешь без своих дурацких шуток!

– Сам не знаю, какой-то чертик сидит внутри с большим воображением.

– Ладно, прощаю твоего чертика, – Ольга вздохнула и, замерев, сказала: – Слышишь, кто-то скачет на лошади!

Тут и Родин уловил своим контуженым слухом, усмехнулся:

– Это скачет всадник Апокалипсиса…

– Какой всадник? – спросила Ольга.

– Если Первый, то – Завоеватель.

Оля знала эту библейскую легенду из Откровений Иоанна Богослова; в просвещённом Ленинграде студентка библиотечного факультета, конечно, читала роман «Идиот» с эсхатологическими терзаниями князя Мышкина и видела поразившую ее торжествующим злом и кошмаром картину Васнецова «Всадники Апокалипсиса» в Казанском соборе.

Топот был все ближе и ближе, и Ольга, и Иван, ни слова уже не говоря, почувствовали, что это не просто некий всадник на лошади, а предвестник неведомых и смертельно опасных перемен: или омут, или пропасть, невзгоды, заботы, печаль.

Из призрачного тумана уже тихим шагом выплыла… белая лошадь. Знакомую плотную фигуру вестового Родин узнал сразу: на кобыле восседал Сидорский. Он тоже увидел командира, спешился рядом, протянул ему сразу поводья.

– Командир, тебя срочно разыскивает ротный. Злой, как укушенная собака.

Родин не стал спрашивать, и так ясно: загуляли, загостились, забылись; а на часах нет тормозов или стоп-крана, и самовольная отлучка из расположения, хоть и не за пределы части, сейчас обойдется ему очень дорого.

– Скажи Деревянко, чтобы рысью дул вслед за мной… Только чтоб не обогнал… А лошадь-то откуда?

– Приблудилась, – ответил Сидорский. – Может, немецкая, может, наша… По-русски понимает.

– Уже хорошо…

Он подошел к Ольге, при кавалеристе, вывалившемся из тумана, она не стала показывать своих чувств, хотя так вдруг невыносимой тоской сжало сердце.

– Вот как все быстро закончилось, – тихо сказала она.

Он взял ее ладони в свои руки и почувствовал, что ее пальчики были холодными, и ему так не хотелось отпускать их, уходить в ночной мрак, и потом, не знаемо и неведомо ждать, когда судьба еще подарит им такие вот несколько мгновений простого счастья.

– Не говори так, радость моя, все только начинается… И никто и никогда… да никогда не разлучит… Не люблю долгих слов, они ничего не значат.

Сидорский решительным шагом вошел в избу – дверь, а потом и половицы, каждая на свой манер недовольно проскрипели. На груди качнулся орден Славы и блеснула потускневшим серебром медаль «За отвагу».

Иван вдруг легким гусарским ухватом или охватом поднял, как пушинку, Олю на руки, а она, ничего не понимая, обвила руками его шею.

Эх, посадить бы ее на коня и вдвоем умчаться в туман, в леса и дубравы, пустынные луга и дикие озера. Только нет такого места на земле, где ты будешь счастлив в уединении. Да и как он бросит своих ребят, каждый из которых родней брата. Война – самая полноправная и безжалостная хозяйка судьбы, распоряжалась, карала и миловала, калечила, убивала и щедро раздавала кому фанерные звезды, а кому ордена, кому железные, а кому и деревянные кресты.

– Скажи мне, что не отпустишь меня, пока я тебя не поцелую, – едва слышно сказала Ольга.

– Не отпущу тебя, пока ты меня не поцелуешь.

Оля зажмурилась и простонала, пьянея, ощутив его обветренные губы.

Он опустил ее на землю, еще раз поцеловал на прощание.

– Мы не прощаемся, – сказал Иван.

– Мы только на чуточку расстанемся, – отозвалась Оля.

Иван вскочил на коня, в потертое кресло, пришпорил каблуками и твёрдой рукой направил поводья.

Ольга перекрестила его вслед, тихо произнесла:

– Вот и второй Всадник Апокалипсиса. И имя его Война…

А в избе Сидорский по-хозяйски осмотрелся, понял, что вечеринка еще не закончилась и, увидев старшего по званию, произнес:

– Разрешите присутствовать, товарищ старший лейтенант?

Нет, явно оздоровительно подействовал свежий ночной воздух на Романа, он благодушно позволил:

– Заходи, сержант, тут у нас, правда, дамы – хозяйки. Глядишь, может, и станцевать удастся…

Чварков возился с пластинками, после танца с Таней он был на седьмом небе от счастья и с замиранием сердца мечтал еще раз ее пригласить; сама же она с интересом оценила нового гостя. Деревянко рассмеялся, еще ничего не зная.

– Доброго здоровья всем. Разрешите представиться: Кирилл Сидорский, командир башни в гвардейском экипаже лейтенанта Родина!

Татьяна назвала себя, офицеры предпочли не сообщать свои имена.

– Командира срочно вызвали в расположение роты, – продолжил Кирилл. – Тебе, Саня, тебе тоже надо рысью вслед за ним. Быстрым бегом, Саша…

Тут послышался топот копыт, быстро стихший. Деревянко, скиснув на глазах, встал, взял автомат и гармонь.

Скрипнула старой каргой дверь, вошла Ольга, в ее лице появилось что-то особенное: и полыхнувший румянец, и глаза, в которых, кажется, блеснули слезинки, и это маленькое чудо, когда всего лишь от легкого поцелуя девушка становится еще милее, красивее и нежней.

Сидорский четко повернулся, не щелкнув при этом каблуком (щелчок был для иных ситуаций).

– Я – Кирилл.

– Оля.

Она улыбнулась в ответ, грузный сержант развернулся не без изящества.

– Я прошу прощения, Оля и Таня, что нарушил вашу компанию и вечер, так сказать, отдыха. Но приказ…

– «Дан приказ ему на Запад, ей – в другую сторону», – перебила Татьяна. – Присаживайтесь к столу, Кирилл. Без чашки чая мы вас все равно не отпустим.

А Деревянко уже через минуту как подменили, и взгляд удалой, подмигнул сержанту, мол, браток, давай, не теряйся, используй шанс закадрить черноокую казачку.

– Девчонки, Таня, Оля, нет слов, спасибо огромное. Такой вечер, ну просто здорово…

– И тебе, Саша, спасибо, – сказала Оля. – Просто чудно все было…

– Ну да, меня еще Татьяна танцевать научила, – у порога сказал Саша. – Ну, до свидания. Бегу…

Татьяна неторопливо встала, прошла вслед за Сашей. Во дворе, когда дверь закрылась, она взяла его за руку.

– Погоди, не убегай, стрёмный ты наш. Все равно не догонишь.

Деревянко послушно остановился.

– Таня, обещаю, что слова выучу, мелодию подберу, и… грянем хором.

Она усмехнулась, отпустила его руку, откинула распущенные волосы, а в поволоке глаз, не скроешь, грустинка.

– Смешной ты и хороший. Совсем еще мальчишка…

Она погладила его по щеке. Саня нахмурился, вот не нравилось ему, когда его, боевого механика-водителя, называли мальчишкой.

– Ну, беги… – сказала она.

– Бегу… Быстрым бегом.

Татьяна проводила его взглядом, пока он не исчез в темноте, и ощутила вдруг, что ей тоже есть, кого ждать. И от этой мысли ей стало тепло и уютно на душе, как будто она обрела брата. У них в деревне с таким грозным и удалым названием, наверное, очень строгие нравы, – подумала Татьяна. – Поцеловал девушку, обязан жениться. И если так, что было бы, если б я первая его поцеловала и всерьез?! Санька, чистый, хороший, сердечный парнишка… А у меня одни поцелуйчики на уме… Татьяна засовестилась от таких мыслей, но какой-то бесенок уже подначивал, подбивал веселую, рисковую выдумщицу казачку Танюху пробудить хоть какие-то чувства у неуклюжего в делах сердечных Саньки Деревянко. И не хотела она себе признаться, что приревновала, позавидовала подруге, которая, подобно легкому инею, уже растаяла от своего лейтенанта и стремительно плыла в половодье по реке по имени Любовь. Забыты все уговоры и девичьи клятвы чуть ли не «на крови», забыты пересуды о несносных, приставучих мужиках, когда матушка природа полноправно берет свое.

Вздохнув и усмехнувшись, Таня вернулась в избу, подумав, что у них сегодня, как в театре, разгораются страсти, меняются действующие лица, музыка, и живая, и патефонная, кто обижен, кто обнадежен, кто весел, а кто грустит. И надо уже заканчивать, пришли к финалу, и кончен бал, и гасят свечи, недосказанные разговоры останутся в мыслях при каждом, Прохудейкин заберет свой вещмешок с тыловыми гостинчиками, а Чварков подхватит патефон.

Эту ситуацию сразу уловил Сидорский, поняв, что как гаснущую печурку надо подкормить дровишками, так и компанию надо встряхнуть, взбодрить, зажечь. С кружкой чая он подошел к патефону, понимая, что этот агрегат был только что в эпицентре смеха, плясок и веселья, попросил разрешения поставить какую-нибудь пластику. Чварков кивнул, Кирилл вытащил из стопки наугад «Неудавшееся свидание».

– Я только что сделал, уважаемые хозяюшки, девушки, царский подарок: подарил своему командиру белого коня! – произнес значительно Сидорский и с наигранной печалью добавил: – И, увы, сделал не царское дело: отправил музыканта, человека, можно сказать, тонкой натуры, с гармошкой наперевес на передовую.

– А я слышу, топот копыт, – заметил Чварков, – думаю, откуда тут лошади взялись…

– Как сказала моя тетя Проня, «за мой возраст могу сказать, шо, таки принца на белом коне уже не жду, но к цокоту копыт ещё прислушиваюсь».

Девушки переглянувшись, рассмеялись, Таня сказала:

– У твоей тети, видно, есть чувство юмора.

– Что есть, то есть… Глянет на тебя так, прищурится, а потом как выдаст… Лето, говорит, Кирюша, прошло, а ты белый, как сметана. И жирный, как сметана. Я вам точно скажу, что у нас, белорусов, самое тонкое чувство юмора. Только не каждый разглядит. Вот что все думают про белорусов? Ты, Оля, что скажешь? Что такие вот замедленные, долго думают. Так?

Оля пожала плечами:

– Никто так не думает!

Татьяна ответила за подругу:

– У нас, товарищ Кирилл, все, люди, все народы думают одно, как уничтожить фашистскую гадину.

– Правильно! Да, все народы воюют, – подтвердил Кирилл. – А вы знаете-таки, какие, к примеру, партизаны самые хитрые?

– Неужто белорусские? – не удержался от вальяжной реплики Прохудейкин.

– Угадали, товарищ старший лейтенант! А вы знаете, для чего белорусские партизаны смазывают рельсы солидолом? Не знаете. А вот, после этого фашистские эшелоны с продовольствием скользили и останавливались только во Владивостоке. Во как!

Тут уж все не удержались от смеха. Девчонки прыснули, Чварков заржал, Прохудейкин хмыкнул. Сидорский отхлебнул из кружки чаю и как ни в чем ни бывало продолжил:

– Только наши самые хитрые партизаны придумали способы, чтобы немцев в болота заманивать. Рассказать? Рассказываю. Вот фрицы наступают, да? А партизаны от них сразу скрываются в лес, а он как свой двор родной. Обуви ребятам не хватало, и они плели из лозы плетеные лапти, чтобы по болоту идти удобнее. А их подошва на грязи оставляет след, ну, точно как протектор шин мотоцикла. И вот эти егеря или каратели там заметили след, где прошли партизаны, обрадовались: «О, фантастиш, здесь русские на мотоциклах проехали!» И давай на своих мотоциклах догонять. Немцы, они ж тупые, мыслят прямолинейно, хоть там и Гегель у них диалектику придумал. Поперли вперед и заехали в болото, мотоцикл утонул, едва сами успели выскочить из трясины. А самое неверагоднае (у Кира в момент, когда энергия плескалась через край, иногда проскальзывали белорусские слова) потрясное, когда фрицы видели впереди уходящий в болотную даль след «русской боевой техники». И это было просто за пределами их соображалки. Они ж идиоты, не понимают, что наш народ непобедим. Не одно, так другое придумаем и всегда их перехитрим.

– И откуда же ты это знаешь? – спросила Татьяна. – Так складно рассказываешь, уж не сам там в лаптях по болоту ходил?

Прохудейкин усмехнулся, покачал головой.

– Ну, если уже пошли лапотные сказки, пора и честь знать.

Сидорский тут же пояснил:

– Истории эти две я слышал от одного моего земляка на фронте… А что до лаптей, товарищ старший лейтенант, я их носил в нашей деревне, оченно удобная обувка, скажу вам, гуталином мазать не надо, не скрипят, до и шнурочки есть, как на ботинках фирмы «нариман». Один, правда, недостаток есть…

– Какой? – спросил Чварков, чтоб поддержать разговор.

– Каблуком не щелкнешь.

– Смешные истории… – улыбнулась Оля. – В качестве приза вам полагается еще одна кружка чая!

Она встала и сама налила ему.

– Премного благодарен, Олечка. Но я смел надеяться на другой приз: пригласить на танец.

Татьяна покровительственно кивнула:

– Так в чем же дело, пригласите!

Сидорский посмотрел со значением на Чваркова, тот кивнул, отнюдь не жалко ему было поставить очередную пластинку для сержанта. Вновь послышался вальс «На сопках Маньчжурии».

Кирилл подошел к Татьяне, «зала» позволяла сделать всего четыре шага, но какие это были шаги! Степенность героя сражений и мощь боевой машины, ни тени волнений или сомнений, в глазах – огонь зарниц, почтительный поклон.

– Вы дазволице пригласить вас на танец, Татьяна?

(Опять на белорусском, волнуешься, Киря!)

– Позволяю…

И через мгновение они закружили в вальсе.

– Интересный язык белорусский, – сказала Таня. – Такой наивный, чистый, как детский.

– Как хорошо вы сказали! – просиял Кирилл. – И на самом деле такая душа у нашего народа: наивная, чистая и детская. Но обижать нас не надо… За нашу землю биться будем, до последнего… фашиста. И до Берлина дойдем!

– Нечего было белорусского медведя в его берлоге тревожить! – подыграла в тему Таня.

– Точно! – расплылся в улыбке Киря.

А Таня подумала, что ей сегодня везет, как королеве бала: уж третий кавалер, один краше другого. Но жилистый крепыш Юрка или еще по-юношески не оформившийся Саня, как мелкий «калибр», не шли в сравнение с богатырским станом и гренадерским ростом сержанта Сидорского. И сразу чисто по-женски почувствовала она в нем силу и точно его с медведем сравнила: заломать, если что, может с веселой улыбкой. И запах от каждого шел свой: от Юрки – тройным одеколоном (страшенный дефицит на фронте), от Сани – соляркой и машинным маслом, перебивающими все другие запахи. А от Кирилла чуялся крепкий запах мужского, какого-то зверского пота и пороховой гари. И этот запах, в глубине души призналась себе Татьяна, волновал и возбуждал больше всего.

– Кирилл, – Таня напустила серьёзность, – а как будет по-белорусски «любовь»?

– Так почти и будет: «любоу», а еще «каханне», – Кирилл с интересом глянул на Таню.

– А как будет «люблю»?

– Интересно, зачем вам?

– Не догадаетесь…

– Я цабе кахаю…

– Какие хорошие и теплые слова… – Татьяна тихо повторила: – Я цабе кахаю… Сразу представляешь уютное маленькое село, дивчину с длинными косами и с венком из красивых цветов.

– И парубка в расшитой рубахе, шароварах, надраенных сапогах и с картузом на голове и розочкой, и чтоб чуб курчавый выбивался. И, преклонив колено, он делал дивчине признание, – завершил Кирилл.

– Вы смеетесь…

– Совсем нет, Танюша. У нас, когда свататься в дом идут, обязательно в расшитой рубахе, картуз или даже папаха – непременно, а сапоги, чтоб блестели, свиным салом смазывают. И я вам скажу, Таня, хозяйская собака это сразу чует и считай, если сало свежее, расположение ее к жениху уже обеспечено.

– За вами, Кирилл, глаз да глаз нужен, не сразу поймешь, когда у вас уже шуточки да прибауточки идут.

– К сожаленью, сейчас в моей Белоруссии свадьбу правит война и голод…

Они увлеклись разговором, незаметно снизив темп и энергию вальса, который превратился в обычный танец пары, не озабоченной сложными фигурами и пассажами. Без слов, одной улыбкой и томным взмахом ресниц Татьяна повелела поставить новую пластинку, решив, что она уже будет последней в этом вечере. И Юра, конечно, тут же исполнил ее пожелание. Право, это был волшебный островок мирной жизни в обществе прекрасных девушек, словно остров Эс Ведра с его сладкоголосыми сиренами, мимо которого много веков назад проплыл корабль Одиссея…

А в этот самый момент не злой, как укушенная собака, ротный командир Бражкин вытряхивал душу подчиненных, а оперуполномоченный отделения контрразведки Смерш танкового батальона старший лейтенант госбезопасности Игорь Волк в «нехорошей» избе-пятистенке вел опрос Ивана Родина. В соседней, смежной комнате под протокол давал показания следователю ОО НКВД ОКР Смерш танковой бригады капитану Левину рядовой Деревянко.

Нет типичных, усредненных черт танкиста или, скажем, пехотинца. И у смершевцев народ тоже разнообразный. Обыкновенные люди, правда, когда ведут допрос, преображаются, становятся как ищейки, которым надо вынюхать, найти и изобличить врага.

Так примерно думал сейчас Иван, которого Бражкин чуть ли не пендалями отправил вместе с Сашкой в особистскую избу.

Штатного смершевца Иван, конечно, знал как облупленного. И как раз Волк больше был похож на типичного танкиста: невысокого роста, кряжистый, в меру кривоног, плечи широкие, на которых почти без шеи «посажена» голова, круглая, как кочан капусты? и нос, как кочерыжка. А вот лицо цветом, правда, уже как буряк, губы мясистые, не гармонировавшие с каменным квадратным подбородком. И большие кулаки-кувалды, которые отдыхали на столе без движения. Глаза у старшего лейтенанта покраснели, слезились, видно, от бессонной ночи.

На груди оперуполномоченный Волк носил орден Красной Звезды и все знали, что он заработан не за допросы дезертиров, предателей родины, власовцев и военнопленных, а за бой в окружении. Когда убило командира роты и началась паника, он лично пообещал расстрелять каждого паникера. А потом поднял бойцов в атаку, на прорыв, и большую часть роты сумел вывести. Волк хорошо знал немецкий язык, и ему не было равных в вылазках за линию фронта за «языком». В общем, соответствовал своей фамилии.

– Вот гляжу я на тебя, лейтенант Родин, человек ты вроде умный, из хорошей трудовой семьи, с высшим образованием, и фамилия у тебя хорошая. А вот что натворил ты вместе со своим механиком, просто уму непостижимо. Ладно, бывает, механик-водитель по неопытности заехал на минное поле. Только надо спросить, где командир в это время был?

– Где был, на башне, все видели…

– Не перебивай, потом будешь рассказывать, как технику своими руками чуть не угробили вместе с экипажем, – сурово оборвал Волк. – А второй случай вообще беспредельный по разгильдяйству, халатности и преступному нарушению дисциплины на марше. И опять чуть не угробили танк вместе с экипажем! И как только в плен не попали! Ваше счастье, что приволокли этот немецкий танк. Или он там вас приволок… На все ваши преступные деяния, лейтенант Родин, уже заведены дела в отделе контрразведки танковой бригады. И вот третий эпизод… Вы командир взвода, являетесь инициатором самовольной отлучки из расположения батальона, и, мало того, вовлекаете в нее своего подчиненного, для которого должны служить образцом выполнения воинского долга.

«Доигрался, – подумал с глухой тоской Иван. – Как быстро они все узнают…»

– …А самовольная отлучка в военное время – это уже штрафбат… Это в лучшем случае, – продолжал Волк. – Вы отсутствовали не менее трех часов. Где находились все это время?

«Скрывать бессмысленно и бесполезно. Им все известно…»

И Родин назвал подразделение и фамилии девушек.

– Подтвердить могут это старший лейтенант Прохудейкин и лейтенант Чварков, – добавил Иван.

– Надо будет, и их показания возьмем, – резко ответил Волк. – Значит, танцульки устроили… Бойцу поспать бы, а ты на развлекушки его поволок. Мудак ты, Родин, между нами офицерами говоря. Пацана под трибунал подвел… Пиши объяснение.

Он протянул лист бумаги и дал карандаш.

«От веселого до печального один шаг, – подумал Родин и тут понял, откуда Смерш узнал, что они отлучились и где проводили время. – Вот же сучонок…»

Иван взял карандаш, пододвинул лист и, быстро, не вдаваясь в детали, описал историю «вечера отдыха».

В соседней комнате следователь отдела контрразведки Смерш бригады Левин все еще выпытывал у Деревянко подробности «преступного заезда» на минное поле. Под протокол. И если говорить о стереотипе, то типаж капитана вполне подходил под человека этой профессии: худощавая, сутулая, как вечный знак вопроса, фигура вынуждала его смотреть на допрашиваемого исподлобья. И уже это придавало его лицу с длинным носом-клювом выражение угрюмости и подозрительности. И не было ничего лишнего, даже оспинки на лице, как отметины не такой уж простой работы. Голова тщательно выбрита, лишь небольшое «послабление» – щёточка черных усов. Длинные узловатые пальцы рук жили своей жизнью и, когда они сплетались, были похожими на щупальца осьминога.

И Деревянко вдруг с ужасом стал понимать, к чему клонит, подталкивает следователь контрразведки Левин: к признанию его, гвардии рядового Александра Деревянко, умысла совершить дезертирство, да не просто дезертирство, а переход на сторону врага.

– Деревянко, а ведь вы проживали на территории, временно оккупированной немецко-фашистскими войсками в селе Большая Драгунская в период со 2 октября 1941 года по 7 августа 1943 года? – Левин допрашивал, будто маленькие гвоздики вколачивал.

Деревянко пожал плечами:

– Да проживал и не отрицаю…

– И во время оккупации некоторые граждане становились на путь сотрудничества с оккупационными властями. Вот какая арифметика. Слышали об этом?

– Слышал, – тут ответил Деревянко. – Полицаи…

– А у нас, Александр Сергеевич, есть данные, что в конце 1941 года у вас произошел первый контакт с немецкими разведывательными органами. Вот такая арифметика.

Деревянко аж подскочил:

– Да что вы говорите такое, товарищ капитан?!

– Сидеть! – рявкнул следователь. – И не товарищ я тебе, а гражданин.

Саня обессиленно опустился.

– У меня бабушка и брат погибли, фашисты их гусеницами раздавили. У нас дом сожгли, всю деревню из танков постреляли…

– На войне не выбирают, где свой, а где – чужой. Меточку на дом не поставили, – дернул уголком рта Левин. – Деревянко, это Смерш, и нам все известно! В конце 1941 года ты дал согласие и подписал документы на сотрудничество с «абвером».

– Каким еще «абвером»?

– С немецкой армейской разведкой. Вот тут есть показания нашей агентуры, – он похлопал по картонной папке на его столе, на которой было написано «Особый отдел НКВД отдел контрразведки Смерш. Следственный отдел. Дело № 143 по обвинению Деревянко Александра Сергеевича». – И вот, выбрав момент, ты решил совершить попытку прорваться на сторону врага через минное поле. Что ж, рискованное дело. Но твой командир вовремя очухался и предотвратил эту попытку. Признаешь, что хотел удрать к немцам?

– Товарищ, гражданин капитан, да не было такого… Да я сам добровольцем пошел в танкисты мстить врагу, – Саня просто умолял поверить ему, комсомольцу, лучшему трактористу района и передовику соревнования.

А Левин набрасывал новые петли.

– И когда эта попытка не удалась, ты, теперь уже бывший боец Красной армии, Деревянко, разработал план перехода на сторону врага в ходе ночного марша…

Следователь продолжал забивать свои «гвоздики», и они все глубже уходили в несчастную Сашкину голову. Все происходящее казалось диким, нелепым кошмаром, вот закрой глаза, и он исчезнет, прекратится идиотский спектакль, и «Дело № 143» развеется как дым от сигареты, лежащей в пепельнице, из обрезанной под жвах гильзы танкового снаряда.

– Давай, рассказывай, бывший боец Красной армии, как совершал подготовку к измене Родине…

И Деревянко вновь в памяти своей восстановил все подробности того злоклятого марша и вновь, чтоб, не дай бог, не упустить чего-то, стал докладывать все фрагменты той ночи и последовавшего дня.

– Что-то странно у вас все выходит, Деревянко, не кажется ли вам? Случайно, по вашим словам, заехали на минное поле, случайно уехали в сторону, и не куда-то, а в расположение фашистского 505-го танкового батальона. Не слишком ли много случайностей, Деревянко? И вашему командиру опять пришлось спасаться, спасать, выкручиваться из этой ситуации. Вопреки опять-таки вашим преступным замыслам. Не надо вводить следствие в заблуждение, гражданин Деревянко. Вам это не удастся, и не таких ломали и кололи.

И Левин выразительно похлопал по «Делу № 143».

– И вот последний случай, – продолжал увещевать Левин. – Признайтесь, ведь это вы были инициатором самовольной отлучки из расположения батальона?

– Да, я! – с отчаянным вызовом выпалил Саня.

Уж пропадать, так пропадать! Хоть командиру меньше достанется, может, не так серьезно накажут, – с безнадегой и равнодушием подумал Александр, как ни крути, подвел он лейтенанта Родина по всем статьям, с головой, по самую макушку. И ежели на дно идти, так одному…

Левин удивленно вскинул брови: не ждал такого скорого «признания».

– Очень хорошо, Деревянко. Вижу, вы начинаете сознавать глубину и тяжесть содеянного. Молодец… Следствие предлагает вам стать на путь правдивых показаний. Полное признание и раскаяние облегчит вашу участь.

У Деревянко все сжалось внутри и похолодело, и вспомнилась картинка детства, ярко и обостренно, прыжок с обрыва в реку.

– Я хочу написать заявление.

– Очень хорошо, – все так же без эмоций произнес следователь и протянул бумагу и карандаш. – Опишите все подробно и, главное, мотивацию своих преступных деяний, то есть причины совершения. Ясно?

– Так точно.

После обязательной части Деревянко начертал на листе: «В эпизодах преступных деяний заезда на минное поле, ухода из колонны на другой маршрут и будучи инициатором самовольной отлучки из расположения батальона я действовал сознательно, с преступным умыслом сделать служебные неприятности моему командиру гвардии лейтенанту И.Ю. Родину. На протяжении всей службы в экипаже он постоянно меня оскорблял, унижал, придирался по мелочам и не давал достаточно время для отдыха».

Левин прочитал, показал, где расписаться, положил бумагу в папку «Дело № 143» и пристально и тяжело глянул на Саню.

– Вы же понимаете, Деревянко, что выкручиваться, придумывать версии мести своему командиру Родину – это глупо и безнадежно в вашей ситуации. Я предлагаю вам добровольное чистосердечное признание, и у вас будет шанс, вместо расстрела или виселицы за неоднократные попытки дезертирства и перехода на сторону врагу, отправиться в штрафную роту. Вот такая арифметика, бывший гвардии рядовой Деревянко.

Сашка выдержал этот взгляд. Страха уже не было, только опустошение и чувство смертельного удушья, как когда-то в розовом детстве, на спор пришлось проплыть под плотом из бревен. Только где хватануть воздуха, если инквизитор заготавливает уже гвозди, как для распятия, и пересчитывает их на твоих глазах, и никто не поможет, не спасет, не простит. Попал Сашка в следственные жернова. Попал напропалую, со всеми потрохами…

– И какие еще признания нужны? – спросил он устало и равнодушно.

Левин пояснил:

– Признания в попытке перехода на сторону врагу, признания сотрудничества с немецкими разведывательными органами.

Деревянко отрицательно покачал головой.

– Не слышу ответа.

– И не услышите…

Саня нутром ощутил, что этот официальный представитель карающего правосудия подталкивает его к пропасти, а фемида с завязанными глазами в одной руке держит весы, а в другой – петлю висельника. Вот такая арифметика.

– Завтра у тебя, Деревянко, последний день. А не признаешь свою вину перед Родиной, пойдешь в распыл, как изменник Родины.

Тут же, как по мановению ока, появился солдат с винтовкой.

– Увести! – приказал Левин.

Какое-то время Левин молча сидел, глядя на портрет Верховного главнокомандующего. Это был портрет Сталина с трубкой в руках, который возили они еще с западных границ. При отступлении Левин забрал его из кабинета какого-то секретаря обкома.

Сигареты у Левина закончились, и он достал коробку «Герцовины флор». Собственно говоря, это была уже давно пустая коробка, но она еще хранила аромат папирос. И там лежал «Казбек», который выдавался офицерскому составу.

Левин зажег папиросу, спрятал пачку и резко и громко вызвал:

– Родина ко мне!

Уже другой караульный, открыв дверь, чуть подтолкнул Ивана в комнату.

– Солдат, ружье держи по уставу! – резко сказал Родин.

Тот вытянул лицо, не ожидал команды.

– Держать ружье надо нацеленным в жизненно важные органы задержанного. Иначе миг – и сбегут!

Конвоир тут же отступил на два шага, сбросил с плеча винтовку, клацнул затвором.

– А ну, не дури мне тут!

Иван сел, не дожидаясь приглашения, на то же самое место, где допрашивали Деревянко, и почуял, что его подчиненного Сашку раздирали сейчас, как петуха, попавшего в волчью стаю. Он огляделся, следов крови не было. Значит, пока допрос шел цивилизованно. Следователя Левина он помнил в лицо, видел пару раз среди офицеров штаба бригады. Шла о нем слава как об одном из лучших спецов по «раскалыванию» подследственных на допросах.

Левин задал типовые вопросы, обязательные при заполнении протокола и, записав ответы, приступил к допросу. Здесь тактику его ведения, конечно, Левин собрался вести совершенно иную. И только он хотел перейти к делу, как Родин попросил бумагу и карандаш, сказав, что написал уже одно объяснение, готов еще одно изобразить. Получив то и другое, Иван уже гораздо быстрей справился с задачей. В этой редакции он особо отметил, что во всех эпизодах виноват лишь он, как командир. И произошли они в результате его преступной халатности, недисциплинированности и благодушия.

Написав это, Родин подумал, что главное тут не переусердствовать и быть начеку. Потому как чистосердечное признание облегчает душу, но увеличивает тяжесть наказания.

Допрос шел больше трех часов. Левин выстраивал схемы-ловушки, стараясь поймать Ивана на неточностях. Он задавал одни и те же вопросы, только меняя акцент, требовал по несколько раз повторить, назвать обстоятельства совершения преступных действий механика-водителя на учебном вождении и на марше. В конце концов, Родин не выдержал:

– Гражданин следователь, сколько бы раз я ни повторял, ситуация и факты не изменятся. И ничего нового я не скажу…

– Скажете, Родин, непременно скажете, – доверительно произнес Левин. – На то свойства человеческой памяти извлекать из своих уголков то, что нужно следствию. На благо истины и правосудия.

Потом так же дотошно и долго выпрашивал следователь о самовольной отлучке из расположения батальона. Он уточнял, что пили и ели за столом, какие пластинки ставил Чварков и какие песни под гармонь исполнял Деревянко. И даже очень заинтересованно спросил, кто и с кем танцевал, уточнил, не пел ли Деревянко частушек с контрреволюционным содержанием. Ивану было нестерпимо стыдно и гадко рассказывать, сливать чистые и душевные воспоминания в утробу следствия. И ведь девчонок тоже теперь потащат на допрос, как все это мерзко…

– Скажите, Родин, – спросил сонно кивавший Левин, – в преступный сговор с целью дезертирства вы вступили с механиком-водителем Деревянко до учебного вождения или уже после него?

Иван осекся на полуслове, рассказывая, какой репертуар исполнял Александр. «Началось, – подумал он. – Метод обухом по голове…»

– Не было никакого преступного сговора! – раздраженно ответил Родин. – Я уже неоднократно говорил, что была ошибка из-за невнимательности, халатности, чего угодно… Какое дезертирство, чего вы лепите!

– А вот ваш бывший механик-водитель Деревянко мне только что дал чистосердечные показания, что именно после учебного вождения у вас произошел сговор и на марше вы уже сознательно решили дезертировать, – Левин выразительно похлопал по папке с «Делом № 143». – Вот такая арифметика, Родин. Но здоровая часть экипажа осталась преданной нашей Родине, присяге и воинскому долгу. И только поэтому вы оба поняли, что вам не удастся претворить свой преступный замысел перейти на сторону врага. Вот такая арифметика, бывший гвардейский лейтенант…

Все это следователь произнес спокойно, без тени торжества, как человек, в трудном поединке с противником установивший истину. Он позволил себе достать платок и вытереть капли на лысине.

Иван почувствовал, как у него по груди и спине струйками потек пот.

– Пиши признание, когда, при каких обстоятельствах у вас с рядовым Деревянко возник преступный умысел совершить дезертирство и перейти на сторону противника, – Левин глянул на лейтенанта тяжело, исподлобья, «взглядом удава», как про него говорили.

Родин вскочил так, что стул опрокинулся на пол.

– Капитан, да ты совсем с катушек сошел?! Мне, боевому офицеру, такое предлагать? Застращал пацана, гнида штабная! Да не мог он такое написать!

Левин рявкнул:

– Сел на стул и заткнулся! А то сейчас вызову конвой, мигом успокоят. В общем, сутки тебе на размышление, осмысление и осознание всей тяжести своей вины перед Родиной, партий и народом. Напишешь чистосердечное признание, что вместе с Деревянко готовился совершить дезертирство, в связи с незавершенностью умысла отделаешься штрафбатом. А нет, – чуть ли погладил следователь папку «Дело № 142» по обвинению Родина Ивана Юрьевича, – попадешь под расстрельную статью как изменник Родины. Знаешь, сколько на тебя здесь компромата собрано? Не знаешь. И пока не надо знать тебе. До поры до времени.

«Блефует следак, – с горькой отрешенностью подумал Иван. – Хотя, кто знает, у них – своя война, и враг – по ту и по эту сторону фронта. И чтоб врага изобличить и обезвредить, все средства допустимы. А у нас – своя война, и враг – за линией фронта. И наше средство – родная “тридцатьчетверка”, броня, боекомплект, орудие, пулемет и траки на проутюжку воинов вермахта… А ведь я уже не вернусь в экипаж, – как приговором пронеслось в мыслях. И это уже было самым тяжелым, хуже расстрельного приговора… Эх, жаль, в штрафбате на танках не воюют…»

Иван подписал протокол допроса, когда в окошко особистской избы уже брызнул солнечный луч.

Левин расплел свои пальцы-«осьминоги», небрежно бросил протокол в папку и громко произнес: «Конвой!» Вошел все тот же дебелый сержант. Ремень и оружие у Ивана изъяли сразу, еще до «общения». Конвоир замкнул на его запястьях браслеты, сказал: «Пошел!»

Следом эту жестокую безжалостную процедуру сотворили и с Сашкой. И это физическое ограничение свободы было еще большим для него потрясением, чем арест и допросы. Он сразу наглядно и зримо стал человеком, опасным для окружающих, одним словом, «врагом народа».

Повели их по «центральной» дороге, мимо штабных палаток и избушек, Иван шагал первым, за ним за пять-шесть шагов, отведенных двумя конвойными, следовал, неосознанно подстраиваясь в ногу, Деревянко.

Навстречу попадались люди штабные и линейного состава: офицеры, сержанты и рядовые. Вид двух арестантов вызывал естественное любопытство, мимолетное брезгливое чувство и лишь у некоторых – сострадание. Недаром на Руси поговорку «от тюрьмы и от сумы не зарекайся» вспоминают так часто и не от лучшей жизни.

Ольга и Татьяна уже знали, что ребят арестовал Смерш. Все новости по службе, оперативные, деловые, добрые и нехорошие, связисты, конечно, узнавали и распространяли по средствам связи первыми. Скандальная информация, о том, что телеграфистки узла связи устроили танцульки с двумя самовольно отлучившимися из расположения батальона военнослужащими, поступила и начальнику связи от руководителя бригадного Смерша, он без подробностей сообщил об этом по телефону, предупредив, чтоб обе были готовы к допросу. Главный связист тут же вызвал начальника узла связи, и тот уже известил Ольгу и Татьяну, что ночные посиделки и танцы закончились арестом их кавалеров.

– Господи, за что?! – вырвалось у Ольги.

– А хрен их знает! – раздраженно ответил капитан, которого и так по службе достали контрразведчики своими постоянными проверками дисциплины связи и неусыпным контролем возможной утечки сведений, составляющих военную тайну. – Как будто за попытку совершения дезертирства.

– Что за бред, – еле слышно сказала она.

– Будьте готовы, передали, что на допрос вызовут, – сообщил главное капитан.

…И в тот момент, когда Ивана и Сашу вели на гарнизонную гауптвахту, что-то заныло под сердцем у Ольги; почувствовав, что задыхается, она вышла на крыльцо.

Она тут же увидела ребят и похолодела, как будто в странном и диком сне. Родин шел впереди, подняв голову, ничего не видя перед собой, в своих мыслях. Деревянко же брел, глядя под ноги. Двое конвойных по обе стороны с винтовками наперевес, с примкнутыми штыками, сопровождали, готовые в любую секунду пересечь побег задержанных.

Санька не хотел подымать глаз, потому что его душили слезы: они текли по его пылающему от горького стыда лицу, и вытереть их он был не в состоянии своими скованными руками. Понимал, негоже и недостойно слезы лить гвардейцу-танкисту, но поделать ничего не мог. От обиды и унижения лучше было уж умереть на месте, чем жить, ожидая позорного конца. У него не было ответа, почему так жестоко и несправедливо обошлась с ним судьба в восемнадцать лет? Почему он чудом уцелел в тот страшный день, когда немецкие танки уничтожили его село, его дом, его родных? Эх, надо было идти мстить фашистам в пехоту… И какой из меня механик-водитель: и командира подвел, и себя погубил.

Иван, конечно, сразу увидел Ольгу на крыльце. Их взгляды встретились, Иван чуть приподнял сцепленные руки, показав свое новое «амплуа», улыбнулся, все так же по-прежнему, открыто и ясно, а сейчас иронично; она так полюбила эту улыбку, но глаза его были грустными, и эта печаль и беда стали горькой участью двоих.

– Я буду ждать тебя, – сказала Ольга тихо, но Иван понял ее и отрицательно покачал головой. – Я буду ждать тебя… И дай бог тебе выжить, уцелеть и вернуться. Уцелеть и вернуться…

Но Ольга знала, что оттуда, из штрафного батальона, никто и никогда в бригаду не возвращался… «Оглянись, оглянись, пожалуйста, умоляю тебя…» – попросила она, когда ребята пошли дальше по своему этапу.

И Ваня оглянулся, почувствовав ее мысли. Она обессиленно взмахнула рукой, будто подбитым крылом… Неужели это всё, и она никогда уже больше его не увидит? Неужели их так ярко вспыхнувшая, трепетная, трогательно-чистая любовь сгорит в пламени войны, неужели Ваня найдет свою смерть в кровавой и безысходной атаке штрафников и его растерзанное осколками снарядов и пулеметными очередями тело похоронщики опустят в безвестную братскую могилу?.. Ольга ужаснулась этим мыслям. Нет, надо надеяться, верить и ждать. Верить и ждать. Как верили, ждали и любили до последнего дыхания жены декабристов, которые из столичного Санкт-Петербурга отправились по этапу вслед за своими мужьями. Они все претерпели и были верны им. И я буду ждать и верить, как декабристка. Ведь должно быть хоть чуть-чуть справедливости в этом жестоком и несправедливом мире. Ведь должны разобраться, есть же честные люди в этих трибуналах. Ну, какие же Ваня и Саша предатели и изменники Родины…

Гарнизонная гауптвахта, куда конвой привел арестантов и где завершилась первая часть этапа, представляла собой обыкновенную крестьянскую избу с наглухо заколоченными окнами и сараем-пристройкой с небольшим оконцем под самой крышей. Родина, как офицера, определили в хате, а Деревянко, соответственно, посадили в сарай. Навесные замки проскрежетали в своей утробе от проворотов ключей, и узники остались один на один в отведенных им стенах. Родин сел на деревянный топчан, а Деревянко улегся на кучу соломы, подложив под голову скатанную шинель. Нет ничего хуже ожидания в темнице, когда время останавливается и лишь по лучикам света, пробивающимся сквозь неровно прибитые доски на окнах, можно отличить утро от полудня и полдень от вечера.

Ольга стояла и смотрела вслед ребятам, пока они не исчезли из виду. «Вот и все», – подумала она.

Ольга вернулась в избу, Татьяна глянула на нее, заметила слезы.

– Оля, ты что, плакала?

Ольга порывисто вздохнула, села на лавку, закрыла лицо руками, усилием воли сдержалась, чтоб не разрыдаться, встала, подошла к окну.

– Ребят сейчас наших повели под конвоем: Ивана и Сашу.

– Какой ужас… Значит, все так серьезно, – тихо сказала Таня.

– Нашли преступников, в самоволку сходили.

– Ты поменьше распространяйся, подруга, – посоветовала Татьяна. – Нас самих тоже скоро позовут на допрос. А там главное: «молчи-молчи».

Так в ожидании вызова в Смерш девчонки промаялись весь день до самого вечера. Начальник узла связи этой темы больше не касался, работа шла своим чередом, радиотелеграф обеспечивал информационный обмен: приказы и распоряжения поступали в штатном режиме.

Не вызвали в этот день на очередной допрос и арестантов.

Командир танкового корпуса генерал-майор Григорий Семенович Васильев имел славу военачальника, способного к нестандартным, рискованным решениям, которые вышестоящее командование порой расценивало как авантюрные. Но за этими решениями стояла очень тщательная быстрая и молниеносная работа штаба. И особенно ценной в эти критические дни была работа разведотдела.

Именно Васильева после совещания командиров корпусов, дивизий и бригад попросил остаться командующий армией генерал-лейтенант Прохоров. И, когда закрылась дверь за последним участником совещания, Федор Филиппович сразу перешел к сути вопроса.

– Григорий Семенович, немцы развернули широкомасштабную пропагандистскую кампанию о своем новом чудо-оружии. Речь идет о танке новой модификации с улучшенными тактико-техническими характеристиками: броневой защитой и вооружением, мощной пушкой калибра 88-мм, это «Королевский тигр».

Васильев сдержанно кивнул, безусловно, он знал об этом танке, но пока только понаслышке. Танкисты корпуса еще ни разу не сталкивались в бою с этими новыми машинами.

Потом командующий перешел к делу. Он сказал, что в Ставке принято решение захватить и доставить один «Королевский тигр» в любом состоянии, лучше, конечно, не сильно поврежденный. Название операции соответствующее – «Охотник».

Прохоров положил на стол снимки. Снятые с самолёта коробочки по форме и размеру практически не отличались от «тигров». Но генерал Васильев все же заметил это отличие.

– Эти восемь «Королевских тигров», – продолжил командующий, – обнаружены в районе села Иваново. – Он показал на карте, висевшей на стене. – В настоящее время дислокация этого подразделения, разумеется, неизвестна. На розыск «Королевских тигров» направлены несколько разведывательно-диверсионных групп. Ваша задача по получении информации о районе дислокации этих «тигров» захватить одну машину… Понимаю, задача очень сложная, рискованная. Тут нужны отчаянные ребята, которым сам черт не страшен. Ну что тебе объяснять, сам знаешь. Это у тебя ж там в бригаде лихачи танк немецкий угнали?

– Так точно, товарищ командующий, в бригаде полковника Чугуна.

– Вот, и давай этих удальцов. И поддержку авиации обещаю.

– Задачу понял, товарищ командующий.

Бывшему капитану-связисту никогда не приходилось вести людей в атаку. За полтора года на фронте он, конечно, не раз попадал под артобстрел и бомбежку, бывало, самому приходилось восстанавливать повреждённую линию связи.

Едва забрезжило, по команде ротного взвод вышел на рубеж атаки.

Задача была поставлена простая, как жизнь: уничтожить дот. Двадцать восемь бойцов, вооруженных винтовками, ручными гранатами, бутылками с зажигательной смесью, и один ручной пулемет. Строй стоял угрюмой молчаливой стеной.

После нескольких пристрелочных выстрелов гаубицы ротный посмотрел на часы: 7:15 – время начала атаки.

– Вперёд! – приказал Зверев.

Связист неожиданно для себя порывисто обнял ближайшего к нему бойца, хлопнул по плечу другого, взмахнул рукой, как черту подвел, пронзительно, по-петушиному крикнул:

– Ребята, была ни была! За мной!

И первым выскочил из окопа.

Они были смертниками, но других вариантов у Зверева не было. Они полягут, но проявятся замаскированные огневые точки укрепрайона. Жестокая арифметика войны – заплатить малой кровью, чтобы избежать большей. Этой арифметикой руководствовались начальники, когда его штрафников бросили, заведомо зная, на минное поле. И так своими смертями на этом поле расчистили проход для других наступающих. И это была правда войны: если б начали разминирование участка, враг тут же сосредоточил там артиллерию и другие силы. И трудно сказать, какие потери были бы большими в последующем наступлении.

Стылая тишина разорвалась звуком выстрела немецкого миномета, пронзительный свист – и взрыв снаряда перед самой цепью взвода. Потом заговорил пулемет, огонек пламени выдал его в доте, следом защелкали винтовочные выстрелы.

В бинокль Зверев отчетливо видел, как залегли бойцы, как что-то кричал им связист, спрятавшийся за валуном. Он хотел их поднять в атаку, но, видно, понял, что никакие силы не заставят их сделать это. Связист призывно махнул им рукой и пополз первым по-пластунски. За ним, обратной дороги нет, поползли остальные.

– Давай, связист, перебежками, – не отрывая глаз от бинокля, произнес Зверев.

И он будто услышал, вскочил, обернувшись, крикнул что-то ребятам, пробежал вверх по склону и вновь рухнул на спасительную землю. За ним отчаянно рванули бойцы. А мины падали все ближе, пулемет строчил почти без остановок, а взвод не продвинулся и до середины склона.

«Два-три рывка – и ребята у стен дота, – сжал кулаки Зверев, – вот только хватит ли их еще на один рывок».

Связист вскочил, побежал изо всех сил по склону, за ним, пригибаясь, припустили бойцы.

Четыре или пять человек остались на склоне, раненые или убитые, успешно поработал миномет.

Немцы, видно, этого и ждали: к обстрелу подключились еще один пулемет и миномет. И все ближе мины, все ближе. Связиста разорвало почти прямым попаданием, был человек и нет его… Еще одна мина уложила двух бойцов на левом фланге, остальных ребят выкосили перекрестным огнем два пулемета. Еще некоторое время вел огонь пулеметчик ручного пулемета, который занял грамотную позицию между двумя валунами. Он послал несколько очередей в амбразуру дота, не давая в окопах поднять головы фрицам, которых нащупал.

– Эх, продержался бы часок, – без надежды в голосе сказал Зверев стоявшему рядом командиру батареи.

И уже через пару минут взорвавшаяся рядом мина поставила точку в этом неравном единоборстве.

– Все пристреляли, суки, – заметил очевидное артиллерист.

Зверев посмотрел на часы:

– Через сорок минут в атаку пойдет третий взвод. Огневой вал начинаем и заканчиваем по моей команде. Через твоего корректировщика.

– Я буду с вами на командном пункте, – сказал артиллерист…

Порученец довез Родина и Деревянко на «виллисе» прямо до штаба бригады: неслыханная честь! Комбриг Чугун был на месте, читал документацию, размышляя о гнилой, по его терминологии, задаче – умыкнуть у фрицев сверхсекретный «Королевский тигр». Размышления его прервал дежурный офицер, который доложил, что прибыл порученец зама командующего армии.

– И где эти орлы? – спросил Чугун, когда Щёткин сообщил о чудном возвращении Родина и Деревянко из штрафной роты. – Ну, заводи!

И когда Иван в погонах рядового состава и Саня появились перед ним, сразу из пекла боя, черные от грязи, дыма и пороха, слегка смущенные, но безмерно счастливые, Чугун понял, что хоть самые малые шансы добыть «Королевский тигр» у них все же есть.

Комбриг отправил Щёткина получать расписку о передаче бойцов к начальнику штаба и распорядился:

– Давайте, топайте в свою роту, штрафнички. Отдыхайте, а потом будет вам задача, почище, чем в штрафроте.

Эти шесть дней у Родина и Деревянко промелькнули как безумный, кошмарный калейдоскоп кровавых и драматических событий, и вот так невероятно завершились счастливым финалом.

А здесь ничего не изменилось: все тот же гарнизон, штаб, подразделения, службы, палаточный городок.

– Может, зайдем на минутку к девчонкам на узел связи? – Родин опять почувствовал вкус к жизни.

– Не стоит, командир, опять во что-то вляпаемся, – предостерег Саня.

– Ты мудреешь на глазах, Санек. А женщины слишком мудрых не любят. Знаешь, почему?

– Слишком мудрый, чтобы знать… – проворчал Саня, он просто мечтал вымыться и выспаться.

– Все слишком мудрые – зануды. Мушкетеры, вперед!

Иван первым решительно зашагал к узлу связи, который находился в ста шагах, Саня поплелся следом.

Ольга и Татьяна сидели у телеграфных аппаратов, как раз выдалась пауза, неделя прошла спокойно, все ждали скорого наступления. И в эту горячую пору узел связи станет вместилищем и передатчиком десятков и сотен приказов, распоряжений и прочей служебной информации. С того проклятого дня, когда на ее глазах под конвоем увели Ивана и Сашу в никуда, мертвенную даль, жизнь сразу потеряла для нее все краски. Будто чужими глазами она видела происходящее, словно черно-белую хронику. И лишь ночью, в постели, прижав к себе излучающий тепло томик Есенина, Ольга давала волю чувствам, со слезами моля судьбу, провидение и всевышние силы, чтобы отвели смерть от Ванечки… А этой ночью, под утро, когда она забылась на короткий час, ей привиделся странный сон: будто она в густом тумане на вершине крутой горы ищет Ивана. И она знает, что где-то рядом – пропасть, а Ваня не знает об этом, и, может быть, он уже на самом ее краю… Она продолжает идти и звать Ивана, и вдруг в клубах тумана она видит его смутную фигуру. Он стоит в двух шагах от пропасти в форме лейтенанта, без пилотки. Она говорит: «Ваня, я тебя звала, почему ты не отвечал?» Ваня посмотрел на нее, ничего не сказал и ушел, бесследно исчез в сером тумане. Ольга тут же проснулась, подскочила в кровати, сердце бешено колотилась, будто сама сорвалась в эту приснившуюся пропасть…

Стукнув три раза в хорошо знакомую дверь, Родин так же стремительно вошел в дом, Саня – следом. Вид, у них был, конечно, как у шахтеров после трех смен подряд, а обмундирование, будто их драла стая немецких овчарок.

– Мальчишки!!! – только и смогли в один голос закричать от безумного счастья Оля и Таня.

Они бросились к ним, едва успев скинуть в последнее мгновение наушники, и это были такие жаркие, душевные, счастливые и искренние объятия, которых никогда не знал и не узнает больше узел связи танковой бригады. Потом обнимались и все вчетвером, в одном кружку, еще не веря, что все это может быть, это случилось: ребята вернулись, и они все те же, веселые, живые и удачливые.

– Девчонки, у нас так мало времени, – с грустинкой сказал Иван. – Мы еще в своей роте не были!

– Ой, – всплеснула руками Татьяна. – Вас опять накажут!

– Ну, еще одну минутку, – с мольбой произнесла Ольга и, взяв за руку Ивана, потянула его в сенцы. – Дай хоть тебя потрогаю… На самом деле ты…

Она прижалась всем телом к нему, и хотелось им, чтоб долгий поцелуй был вечным.

– Я тебя сегодня ночью в тумане искала…

– В тумане? – изумился Иван. – Откуда ты знаешь?

– Во сне…

– Надо же… А я не забывал о тебе ни на минуту. И может, наша любовь нас хранила?

– Да, Ванечка, наша любовь… А ты мне расскажешь, что там было?

– Никогда…

Он приподнял ее:

– Пока не скажешь, что любишь меня, не отпущу!

– Не скажу!

– Тогда не отпущу!

– А мне и так хорошо!

– Ах, какая хитрая!

– Люблю, люблю, люблю!

– Ладно, отпускаю!

Рядовой Деревянко уже три раза почтительно кашлянул.

– Девчонки, мы не прощаемся! – весело крикнул Родин.

– Удачи вам! – добавил Саня.

Вслед за ребятами Оля и Таня вышли не порог.

– И вам удачи, ребята! – сказала Татьяна.

– Возвращайтесь… – негромко произнесла Ольга.

Родин и Деревянко припустили ускоренным шагом; родная рота, капитан Бражкин еще не знали, какой подарок их ждет.

– Ну и как? – спросил Родин, имея в виду мимолетное общение Саши с Татьяной.

– Спрашивала, как там у нас было…

– И что ты сказал?

– Сказал, что незачем тебе знать об этом.

– Правильно, – заметил Иван, – я тоже так сказал.

Все утро танки готовили к рейду. Механики проверяли работу всех узлов и механизмов, на бортах установили дополнительные бочки с горючим, загрузили усиленный боекомплект. На PzKpfw III перед операцией установили отечественную радиостанцию, проверили: связь бесперебойная. Родин сам сел за рычаги немецкого танка, уже залитого доверху бензином. Бензиновый двигатель не дизельный, и голос у него другой: рыкнул, взревел по-чужому. Иван взял рычаги на себя, и иноземец пошел, исправно уминая дорогу; потом Родин сделал несколько крутых разворотов в обе стороны, остановил машину и вылез наружу.

– Принимай зверя! – сказал Иван Горелкину.

Он с тремя своими танкистами, посмеиваясь, смотрел на его выкрутасы.

– И не таких видали! – ответил старшина и бросил механику: – Петька, а ну, покажи класс!

Тот быстро, видно, не в первый раз, занял свое место, и остальные члены экипажа расселись по штату.

– Класс в бою показывать будешь! – сказал Родин, глянул вслед рванувшему резво PzKpfw III и пошел к танкам взвода еще раз проверить дотошно, до самых мелочей, готовность к операции.

Тут и появился майор Гриб. Единственное, что можно было прочитать на его лице, – разведчик хранил в себе важную военную тайну. Отозвав в сторону Родина, он попросил достать его командирскую карту района, выданную накануне. Потом вытащил из сумки свою карту, развернул и показал деревню, обведенную синим карандашом.

– Это деревня Костино, – сказал он. – По данным воздушной разведки в этом районе замечены четыре «Королевских тигра». Местность здесь лесная, холмистая, что может позволить скрытно приблизиться к их позициям.

Родин отметил на своей карте деревню, прикинул расстояние, получалось около десяти километров.

– Радиопереговоры – по самому минимуму. Как только задача будет выполнена и танк захвачен, немедленно докладываешь. Сразу вам на поддержку высылаем танковую роту в указанный район.

– Задачу понял, – ответил Иван и подумал: «Задачка из серии “ищи ветра в поле”, так они и будут нас там ждать».

То же самое подумал и майор. Но других вариантов не имелось, и данные разведки надо было немедленно реализовывать. Слишком высокое начальство ждало результата этой операции. И один танковый взвод, не такая уж большая цена… Гибли целые роты, батальоны и полки в результате необдуманных, поспешных или авантюрных решений.

В боевой разведдозор Родин решил назначить экипаж Горелкина.

– Чего у тебя такая физиономия довольная? – спросил Иван Горелкина, когда тот получил от него задачу.

– Да вот думаю, как с фрицами встречусь. Они мне «гутентаг», а я им «Гитлер капут» и болванкой для начала! – усмехнувшись, ответил Горелкин.

– В бой вступать только по моей команде!

– Ясное дело, товарищ командир!

На карте извилистая проселочная дорога пролегала по полям, далее шли холмы, пролегали кривыми шрамами балки и овраги, ответвлялись четыре боковые дороги, потом шла лесная часть маршрута тоже с оврагами, и затем уже снова по полю дорога вела к деревне Костино. Курвиметром измерили расстояние, выходило 12–13 километров.

– Скорость – не более 30 километров в час, – продолжил Родин. – Мы будем держать дистанцию в пределах одного километра. Через каждые пять минут выходишь в эфир и говоришь пароль «дрова».

– Трава? – спросил Горелкин.

– Дрова, – повторил Иван.

– Запомнил, всех порубим на дрова!

Майор еще раз повторил задачу, крепко пожал Ивану руку и пожелал удачи. Он десятки раз отправлял за линию фронта разведгруппы с обыденными для нужд войны задачами: захват пленного, добыча сведений о противнике, местности, районе предстоящих боевых действий, о начертании позиций охранения и огневых средств, вооружении и технике…

Возвращались не все, и уходила в Лету тайна последнего боя, и группа пополняла списки без вести пропавших. «Как в омут в тумане», – подумал Гриб, провожая взглядом последний танк уходящей группы.

Через пять минут Алексей Горелкин вышел в эфир и произнес многозначное слово «дрова». Погода была ясная, не в пример безрадостным мыслям майора, небольшие тучки лишь прихорашивали по-весеннему голубое небо. Настроение было «зверски авантюрное». И не через пять, а через минуту могли столкнуться с противником, потому что дорога пошла вилять среди холмов в порыжевшей траве. Но у Горелкина была фора, и снаряд в казеннике, и руки стрелка – на гашетке пулемета. Это ведь как настроишься, так и победишь. А что такое настрой на победу, чемпион военного округа по лыжам знал по себе. Он даже хотел взять с собой на фронт свою золотую медаль, но потом рассудил, что если не золотую медаль Героя Советского Союза, так хоть серебряную должен завоевать в бою. И действительно получил «За отвагу», за третий бой, в котором подбил два немецких танка. До сих пор помнит все до деталей, с содроганием, страхом и восторгом: и пять полученных попаданий в лобовую броню и рикошетом вдоль борта, и фонтан искр от их снарядов во вражеские танки, и полыхнувшее пламя.

Горелкин еще раз передал в эфир шифрованное слово, а дорога пошла уже среди леса, в точном соответствии с картой, которая лежала на коленях Алексея.

– Бронетранспортер впереди! – вдруг крикнул в переговорное устройство механик-водитель Петька.

– Вижу! – бросил Горелкин.

А за бронетранспортером тянулась целая колонна. Это был батальон ваффен-СС, который выдвигался на исходный рубеж для предстоящего наступления.

– Дрова, много дров! – крикнул в эфир Горелкин и, чертыхнувшись, добавил в открытую: – Впереди бронетранспортер и целая колонна! Открываю огонь на поражение!

– Давай, Горелкин, огонь! Мы идем! – услышал он от Родина.

Тут же Иван доложил, что передовой танк вступил в бой с колонной противника, и они идут на помощь.

А Петька, не снижая скорости, команды не было, продолжал приближаться к передовому бронетранспортеру. В открытом люке находились двое, один из них, офицер, поднес к глазам бинокль, убедившись, что «свои», опустил.

– Зря успокоился, фриц… – сквозь зубы сказал Горелкин. – Петька, стой!!!

Когда машина остановилась и перестала качаться, Алексей, тщательно, как на стрельбище, прицелился.

Бронебойный снаряд вошел прямо в окно бронетранспортера, разворотив все его внутренности и уничтожив всё живое. Проехав несколько метров, БТР скатился на обочину. Водитель второго бронетранспортёра пытался уйти от смертельной прямой наводки в сторону, но снаряд из предательского PzKpfw III достал его, как длинная учительская указка лоботряса-ученика. Мотоцикл с пулеметом в люльке исчез под гусеницами. Другие мотоциклисты, открывшие бесполезный, как горох об стенку, ответный огонь, получили от такого же из-под брони MG-40 губительные очереди.

А три танка Родина в стремительном марше уже через пять минут были у головы колонны и, с ревом ломая деревья и кустарник, пошли вдоль нее, уничтожая все подряд: грузовики с солдатами, фургоны, минометы на лафетах…

– Давай, Санька, жми, в хвост колонны, запрем их, засранцев, чтоб никто не ушел!

– Чтоб на том свете очухались! – крикнул в ответ Деревянко.

Они успели, и мотоцикл, который уже уходил в лес, достали длинной очередью. Замыкали колонну тыловые машины, минометы на лафетах, полевая кухня и бронетранспортёр. Именно он получил первый снаряд из командирской машины.

Война получилась стремительной и наглядной, прямо как из учебника. Еремеев и Огурцов сразу нашли ложбины, заняли их, так что оставались видны только башни танков. И принялись каждый в своем секторе уничтожать все цели в центре колонны. А родинский танк влез на дорогу и пошел сминать, давить и расстреливать из пушки и пулеметов все, что было на пути. Никогда эсэсовский батальон со «славным боевым прошлым» в Европе не попадал в такой ад. Спастись было невозможно. С головы колонны и с тыла шли, сжимая, как меха гармошки, пространство, «родной» PzKpfw III и русский Т-34, оставляя позади искореженную, горящую технику и раздавленные тела.

Лишь немногим удалось спастись в лесу и видеть из кустов, как, завершив побоище, почти ствол в ствол остановились друг против друга немецкий и русский танки.

Потом через пару минут из PzKpfw III вылезли два танкиста и пересели в «тридцатьчетверку», и она тут же исчезла из виду…

Родин понимал, что из деревни Костино или откуда еще гитлеровцы должны бросить силы, чтобы уничтожить русские танки, и если даже не успели о них сообщить по радиостанции, то звуки боя не услышать не могли. И Родин попросил Горелкина остаться у обочины дороги и сделать всего один выстрел в первую же боевую машину. Всего один. А потом тут же покинуть танк через нижний люк. Горелкин сказал, что задачу понял. Но, вот такая просьба, экипаж тоже хочет остаться с командиром.

– Это приказ! – резко произнёс Родин.

И два танкиста быстро пересели на броню родинского танка.

– А механик где?

– Разреши, он останется. Хоть для приличия пару метров проедет…

– Черт с вами!

Уже не было времени на раздумья. Впрочем, план у Родина созрел. Они уходят в сторону Костино, укрывают танки в лесу. Иван слева от дороги, а Еремеев и Огурцов – справа.

Если пойдут «Королевские тигры», лоб у них мощный, бить бесполезно…

Саня залез на березу, оттуда дорога просматривалась почти на километр. Сначала ветер донес шум моторов, а потом Деревянко увидел их: обычные танки, только чуть массивнее. Раз, два, три, четыре…

Он быстро, как кошка, спустился, мигом занял свое место.

– Четыре, говоришь и большие?

– Ну, не такие уж большие. Наш КВ крупней!

И остались секунды, нервы, как натянутая тетива, успеет Горелкин выстрелить первым в этой дуэли? Всего один выстрел – и долой из танка!

Этот сигнал к началу атаки ждали, как залп «Авроры» перед штурмом Зимнего дворца.

– Есть! Это Горелкин! – воскликнул, услышав выстрел, Родин.

Тут же в ответ раздался гулкий, более сильный грохот пушки «Королевского тигра». Потом второй, третий, четвертый выстрелы…

– Добивают, – сам для себя тихо сказал Родин, и в эфир краткое: – Вперед!

Первое, что они увидели, горящий, изувеченный, с разбитой пушкой PzKpfw III. Живы ли ребята, успели выскочить, никто не знал…

Справа от дороги, ломая лес, выползли танки Еремеева и Огурцова.

– Догнать и уничтожить! – короткая команда в эфир, а Сане Деревянко: – Давай, жми на полный газ! И ближе к дороге!

Подмяв гусеницами молодые березки и выйдя на опушку леса, они сразу увидели «Королевские тигры». Они шли развернутым строем на предельной скорости, головной танк по дороге, за ним три машины в боевую линию. И цель для них была ясна, конкретна и без альтернатив: прорвавшиеся русские танкисты, разгромившие в прах эсэсовский батальон, не должны уйти от возмездия. Только догнать, а там – в корму, лобовую броню или в борт – спасения Т-34 от 88-милимметровой «королевской» пушки нет.

А у ребят, чтобы отправить фрицев к немецкому богу, только считанные секунды и минуты были. И первый выстрел, точный или нет, мог решить исход боя. Вся надежда на командира, на его везение и талант в танковой дуэли первым поражать врага.

Под танкошлемами все на одно лицо, почерневшие, небритые по традиции, в темноте лишь белки глаз различимы.

– Саня… – голос командира звенит он напряжения.

Сашка, как всегда, орет привычное, очень долгожданное: «Дорожка» – и сжимает зубы. Танк резко останавливается. Сейчас все, будто одной жилой связаны. Сидорский проворен как никогда: «бронебойным готово». Иван чувствует, что пот из-под танкошлема щиплет глаза, приникает к прицелу, наводит перекрестье. «Как на бациллу в микроскопе», – мелькает посторонняя мысль. «Выстрел!» – кричит он, нажимает педаль спуска орудия. Грохот сотрясает машину, лязгает затвор.

– Получи, фашист!

Сноп искр… Крепко командир всадил снаряд в корму. Теперь быстрый, ни секунды задержки, переброс орудия, руки сами делают свою работу, и второй «король» получает болванку.

– И тебе подарок в зад! – на большее у Ивана слов нет.

Ребята восторженно орут. Пороховые газы выедают глаза. Вентилятор в башне на самообслуживании, не в силах выдувать их из танка. Киря незаживающими обожженными ладонями хватает вторую раскаленную дымящуюся гильзу, выбрасывает через люк.

Деревянко мгновенно срывает боевую машину с места. А Родин крутится на командирском сиденье, смотрит во все стороны, ведь удача в бою, как шалая девка, изменит в любой момент.

А ребята, спите, что ли?!

Третий «тигр» уже разворачивается! Уже отводит свою корму от расправы… И вот остался последний миг, когда чудовище повернётся, а против многослойных броневых листов на лобовой части башни и мощной пушки спасу нет…

Но успел Огурец, не упустил, в последнее мгновение засадил снаряд прямо в борт. Танк какое-то время еще катился по инерции, потом затих. «Экипажу крышка», – подумал Родин. Но нет, открылся люк, из него выпрыгнули трое танкистов и тут же попали под кинжальный огонь пулеметов двух танков.

Тут и головной «Королевский тигр» остановился; круто, вырвав пласты дороги, развернулся и пошел все быстрее, прямиком на родинский танк…

Деревянко хорошо видит, как тигр «крестит» стволом их танк, жутко знакомое ощущение, Саня делает маневр, и доли секунды спасают их: снаряд рикошетом уходит в сторону. Танковая дуэль между мощным германским «мастодонтом» и быстрым, стремительным русским медведем в жестоком разгаре.

– Саня, давай вправо, вправо, мать твою! И жми, жми…

Деревянко заезжает в ложбину, танк замирает, в мгновениях боя удачно сплелись и место, и время. Но первый выстрел уходит рикошетом, зато очередной – прямо в колесо, да так удачно, что дернулся «король» и остановился, переклинило ходовую часть. Но дуэль продолжается. Башня поворачивается в сторону «тридцатьчетверки», но борт свой уже не увернешь.

– Бронебойным!

Сокрушительная «точка» в борт четвертой машины – и фонтан искр, как победный салют.

Взрыв мины Саша хоть и смутно, но помнила. После пронзительного свиста что-то сверкнуло, будто лавой плеснуло из трещины в земле, – и сотрясающий, волнами грохот! Перед глазами красная пелена все ярче и ярче закручивалась в огненный вихрь. Она оторвалась от земли, вырвалась из самой себя и полетела, полетела, слившись с этим вихрем. И он закрутил ее и потащил в преисподние, в жуткие глубины. И она подумала, что вот так и умирают… Очнулась после грез она уже в танке, ревущим от натуги, и удивилась, почему не за рычагами. И в очередной раз Саша пришла с себя, когда какой-то полный мужчина в белом халате сунул ей в нос ватку с нашатырем. Она чуть приподнялась, оглянулась, вокруг на полу, на матрасах, носилках лежали раненые солдаты – все мужчины. Кто-то стонал, кто-то лежал без сознания, как только что и она сама. Саша ощупала повязку на груди, и в этот момент толстяк стал стаскивать с нее штаны… А тут одни мужики! Нога, до автоматизма натренированная на педали главного фрикциона, сработала как в боевой обстановке…

– Вы меня простите, – еле слышно произнесла Саша. – Я не хотела, само получилось.

– Ничего страшного, бывает и хуже! – усмехнулся военврач Будкин, отметив про себя, что после того, как механика отмыли после боя, получилась очень симпатичная девчонка.

А главный хирург вздохнула:

– Совсем дети воюют!

И распорядилась начинать операцию…

С самого утра, точнее, ровно в 6 часов 30 минут, по установившейся еще до войны привычке командующий армией генерал-лейтенант Прохоров работал с документами. В это время, за исключением экстренных ситуаций, его никто не имел права тревожить. Адъютант приносил крепко заваренный чай в подстаканнике и отдельно на блюдце сахар и черный хлеб с маслом. Как и всегда, Федор Филиппович первым делом прочитал документы из папки «Совершенно секретно», потом перешел к бумагам второстепенной важности. Среди них взгляд его привлекла «Докладная записка» военного прокурора армии гвардии майора юстиции А. Сухарева. В первой части ее сообщалось, что органами ОКР Смерш армии проведена огромная работа по выявлению и разоблачению контрреволюционного предательского элемента, пробравшегося в ряды Красной армии и засланного немецкими разведывательными органами, оказана большая помощь местным территориальным органам НКВД по разоблачению контрреволюционного элемента из числа гражданского населения, бывших старост и полицейских, состоящих на службе немецких карательных органов, и иных пособников врага во временно оккупированных районах Курской и Орловской областей, ныне освобожденных. Однако наряду с этим ряд работников ОКР Смерш армии допускали извращение следственной практики и необоснованные аресты военнослужащих по обвинению их в контрреволюционных преступлениях. Так, оперуполномоченным отделения контрразведки Смерш танкового батальона старшим лейтенантом И. Волком были незаконно арестованы командир взвода *** танковой бригады И.Ю. Родин и рядовой А. Деревянко – по обвинению их в подготовке к дезертирству. Основание было не обосновано. Следователь ОО НКВД ОКР Смерш *** танковой бригады капитан Н. Левин принимал все меры к тому, чтобы безосновательно обвинить Деревянко в подготовке к измене Родине и контрреволюционных высказываниях. На допросах ставил ему несуразные вопросы, требуя от него неправдоподобных признаний, как-то: «вы следствие вводите в заблуждение, следствие предлагает вам стать на путь правдивых показаний» и т. п. При явно необоснованном обвинении направил дела через военного прокурора в военный трибунал. Родин и Деревянко были осуждены военным трибуналом и направлены в штрафную роту.

Перечень фактов извращения следственной практики, необоснованно возбуждаемых дел со стороны отдельных работников ОКР Смерш по обвинению военнослужащих и гражданских лиц в контрреволюционном и других преступлениях, фактов нарушения постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 17 ноября 1938 г. можно было бы продолжить, однако и приведенные факты заслуживают соответствующего реагирования на них со стороны руководства ОКР Смерш армии и наказания виновных с целью изжития и недопущения впредь фактов необоснованных арестов военнослужащих и обвинения их в контрреволюционных преступлениях.

Военный прокурор *** армии гвардии майор юстиции А. Сухарев»

– Думают, никакой управы на них нет, – проворчал командующий и написал резолюцию: «Рекомендую дела по ст. лейтенанту И. Волку и капитану Н. Левину направить на рассмотрение в трибунал фронта».

Потом он приказал адъютанту принести представления к награждению участников операции по захвату и эвакуации с вражеской территории «Королевского тигра». Удовлетворенно прочитав фамилии представленных к награде, он внес поправку: напротив фамилии Родин Иван Юрьевич вычеркнул «орден Красной Звезды» и вписал «орден Красного Знамени».

– Что с «литерным»? – потом спросил командующий у адъютанта, имея в виду поезд, который должен был доставить «Королевский тигр», значившийся по классификации Panzerkampfwagen VI Ausf. B, прямиком в Ставку.

Адъютант посмотрел на часы и сказал:

– Через полчаса на станции должна начаться погрузка на платформу.

– Держи на контроле!

– Есть, товарищ командующий!