Женский монастырь Святой Августины был сооружением старым. Стены его, толстые, шершавые, точно кожа слона, выглядели угрюмо. Ветер, прилетавший с Чёрного моря, беспрестанно сёк каменную кладку пылью и песком. Но с заветренной стороны, обращённой к северо-западу, где всего в нескольких верстах находился город Аркадиополь, камни были более гладкие, не такие истёртые, кое-где поросшие мхом. Низкие ворота могли пропустить лошадь и повозку, но не всадника только: ехавший верхом должен был пригнуться.

Над воротами, в башенке, помещался наблюдательный пункт. Там сидела привратница — старая худая монашка, с крупным горбатым носом, зорко следившая за движением по дороге. Но 12 июня, в день обычного славянского моления о дожде, духота и зной сделали своё дело: пожилая послушница, убаюканная жужжанием мух, осовевшая от жары, потерявшая бдительность, стала клевать носом всё ниже и ниже и в конце концов ткнулась бы им прямо в стол, на котором лежал Псалтырь, если бы не стук. Женщина открыла глаза, вздрогнула и увидела, что внизу, у ворот под башенкой, бьют копытами кони небольшого отряда незнакомых мужчин.

— Кирие елеисон! — прошептала она по-гречески, что по-русски значило: «Господи помилуй!» — и взволнованно стала дёргать верёвочки, по которым сигнал тревоги побежал в покои матери Евфимии, оживив серебряный колокольчик на конце подвешенного шнура. После этого, опять же по-гречески, крикнула мужчинам, привалившись к смотровому оконцу:

— Кто вы, миряне? Что вас привело к нашей скромной обители?

Смуглый юноша в серой одежде, тёмные курчавые волосы которого были убраны надетым на голову узким серебряным обручем-диадемой, поднял руку:

— Свет и благолепие вашим душам! С нами здесь Калокир — доблестный патрикий их императорских величеств. У него письмо к вашей настоятельнице.

Говорил он по-гречески с явным иноземным акцентом. А привратница рассудила: «Вероятно, болгарин. Или же мадьяр. Много их теперь служит императорам» — и ответила подобающим образом:

— Матери Евфимии будет сейчас доложено.

Между тем в наблюдательной башенке появилась сама игуменья. Чёрные одежды её шелестели по полу. Бледное лицо, нежный профиль и ум в глазах выдавали благородство происхождения.

— Передай, что приму только Калокира, — повелела она. — Без сопровождающих.

Выслушав привратницу, юноша сказал:

— Я телохранитель патрикия. Мы войдём вдвоём.

Евфимия помедлила. Но потом кивнула:

— Хорошо. Пусть заходят оба.

Калокир — двадцатипятилетий молодой человек, с рыжеватой бородкой, чуть прищуренными голубыми глазами и едва заметной улыбкой, постоянно игравшей в уголках его ярко-красных губ, — был одет изысканно и богато. Алый плащ с золотыми грифонами, кольца на руках, дорогие браслеты и застёжки-фибулы говорили о его достатке и пристрастии к роскоши. Бархатная шапочка, отдалённо напоминавшая современный берет, несколько игриво сидела, наползая на левое ухо. На груди горела золотая подвеска — солнце, украшенное рубинами, — знак патрикия.

По сравнению с Калокиром, юноша-охранник выглядел достаточно скромно: серый льняной кафтан с мелкой красной вышивкой по воротнику; красный кожаный пояс и довольно грубые остроносые сапоги. Только несколько драгоценных камушков было вправлено в лобный обруч. На ремне висел короткий меч — ножны, рукоятка сплошь отделаны элегантной зернью. Кольца тёмных непослушных волос обрамляли его лицо. Молодая щетинка пробивалась на подбородке. Карие глаза с длинными ресницами, сросшиеся брови дополняли портрет красивого юноши лет семнадцать-восемнадцать как будто.

Юркая монашка, суетясь и стараясь не смотреть на мужчин, приоткрыла дубовые ворота. Калокир и телохранитель оказались внутри. Взорам их предстал симпатичный внутренний дворик, утопающий в зелени: сочная трава, яблони в цвету, розы на затейливых клумбах. В центре дворика помещался небольшой водоём — в золотистой воде, сонно двигая плавниками, поедали корм зеркальные карпы.

— О, — сказан Калокир, — маленький Эдем за двойными стенами. Даже райские яблочки — в соответствии с Библией. Змея-искусителя только нет. Или, может, есть?

Не ответив ему, вёрткая монашка провела их но галерее. В глубине двора чёрным цветом выделялась часовня. Ставни келий были плотно закрыты. Ни души вокруг, ни шагов, ни шороха...

Евфимия вышла к гостям — строгая, холодная. Предложила сесть.

Стены комнаты были серыми, навевавшими грусть. Тусклая лампадка горела под образами. У окна — слюдяного, мутного — возвышался столик с раскрытым требником. Стулья для гостей, кресло для игуменьи были чёрного дерева.

— Я знавала одного Калокира, — тихим голосом произнесла Евфимия, — Калокира Дельфина. Лет пятнадцать тому назад, будучи в миру. И ему было лет пятнадцать... Видимо, не вас?

— Нет, — ответил с улыбкой патрикий, — вряд ли ваше преподобие могло меня видеть. Мой отец — протевон Феодосии из Херсонеса Таврического. Мне всего двадцать пять.

— О, тогда карьера ваша блестяща! Сделаться патрикием в эти годы...

— Да, на всё воля Господа. Умирающий император Константин, прозванный Багрянородным, — царство ему небесное! — ездил лечиться на тёплые воды Бруссы. Там же лечился и мой отец. Я сопровождал его. Император меня заметил и решил взять к себе во служение. А затем, окончив юридический факультет, я работал помощником в канцелярии Управления внешних сношений у Романа II.

— Значит, и Никифор Фока доверяет вам?

— Да, всецело. Но сегодня я привёз письмо вашему высокопреподобию от её величества императрицы Феофано.

— Вот как?! — вскинула брови взволнованная этим известием монахиня. — Милость её императорского величества безгранична. Наш монастырь Святой Августины — под её непосредственным покровительством...

— Что ж, не мудрено, — сказал Калокир, улыбаясь. — Ведь среди послушниц — первая дочка Феофано... от стратига Цимисхия...

— Ради Бога! — И напуганная игуменья подняла руки, умоляя патрикия замолчать.

— Ничего, ничего. Мой телохранитель, во-первых, посвящён в эту тайну, во-вторых, он умеет хранить секреты. Вот письмо. Я знаком с его содержанием. И без промедления выполню всё, что мне предписано.

Он отдал Евфимии скрученный в рулончик пергамент. Та взяла осторожно, развернула с благоговением и, слегка наклонившись к свету, стала читать послание. Под конец глаза её округлились, на щеках выступили пятна — розовые, нервные.

— Я прошу меня извинить, — пробубнила монахиня. — Мне необходимо покинуть вас на короткое время, — и, прижав письмо к высохшей груди, выскользнула из комнаты.

Юноша-охранник посмотрел на патрикия: что, опасность? Калокир же помотал головой: не волнуйся, всё идёт, как тому положено, мы играем безукоризненно.

В это время Евфимия извлекла из ниши в стене в смежной келье небольшой сундучок с ценными пергаментами. Покопавшись в нём и найдя нужный свиток, стала сравнивать подпись императрицы: Феофано... и Феофано... Вроде бы похоже... Да и след от печатки тот же... Или нет? Или не такой?

Несколько мгновений спустя строгая игуменья появилась перед гостями. Вид её был бесстрастен.

— Подлинность письма мною удостоверена, — заявила она. — Я распорядилась: сёстры помогут Анастасии побыстрее собраться. Да поможет вам Бог. Передайте её императорскому величеству, что обитель Святой Августины молится о её здоровье и о благоденствии всей императорской фамилии... — Осенив крестным знамением и того и другого, Евфимия покинула визитёров. Калокир и его охранник обменялись ироничными взглядами.

Не прошло и четверти часа, как открылась дверь и вошла монашка — худенькая и маленькая. Чёрные испуганные глаза её занимали половину лица. В тонких ручках с обгрызенными ногтями был зажат жалкий узелок. И на вид ей казалось не больше тринадцати.

— Мне велели... — еле слышно проговорила она, — мне сказали, что меня должны увезти... Я — сестра Анастасия...

«Господи, ребёнок ещё совсем, — удивился про себя Калокир. — Даже совестно отдавать её в лапы варваров».

Юноша-охранник также пребывал в каком-то оцепенении.

— Рад с вами познакомиться, ваша милость, — улыбнулся патрикий. Он шагнул ей навстречу и согнулся в нарочито подобострастном поклоне. — Надо ехать. Разрешите поднести ваши вещи? Я не вправе доверять эту ценность слугам...

Девочка смутилась:

— Что вы, что вы! Тут молитвенник и бельё, ничего такого. Я сама донесу.

По дороге к воротам бывшая послушница не смогла удержаться и начала выпытывать:

— Мы в Константинополь? А меня поселят во дворце Вуколеон или где? Как мне называть её императорское величество — мама, или нет? Или это будет звучать нескромно? Меня выдадут замуж? За кого? За какого-нибудь болгарского принца?

Калокир загадочно ухмылялся и отвечал:

— Ваша милость, потерпите ещё немного. Скоро всё узнаете. Я обязан хранить государственную тайну...

За воротами юноша-охранник усадил Анастасию на коня впереди себя. И проговорил:

— Я тебя держу. Можешь не бояться.

— Я и не боюсь, — фыркнула она. — Ты кто — болгарин? Произносишь слова нечисто.

— Нет, я русич.

— Русич — это кто? А, я знаю, это те, кто живут на севере, по течению Борисфена?

— Да, по-гречески — Борисфен, а по-русски — Днепр.

— Дн... пр... и не скажешь сразу! Как тебя зовут?

— Милонег.

— Милонег?.. Красиво.

Юноша пришпорил коня, и отряд вооружённых мужчин поскакал.

Но какое-то смутное сомнение всё-таки терзало игуменью. Походив взад-вперёд по келье, перечтя письмо от императрицы, Евфимия спустилась по галерее и опять зашла в смотровую башенку. Горбоносая монашка-привратница поклонилась при её появлении.

— Не заметила, сестра, а куда они поскакали? — обратилась настоятельница к чернице. — К югу, в Константинополь?

— Да, заметила, матушка, заметила. Поскакали они на север, в сторону Болгарии.

Лик игуменьи приобрёл восковой оттенок. «Обманули, — прошептала она, — девочку похитили... Я теперь погибла! Феофано меня казнит!..»

Царский дворец в Великой Преславе — белый, каменный, с позолоченной круглой крышей — вроде бы парил на фоне синего неба, посреди облаков. Буйные сады шумели вокруг. По реке двигались ладьи, ветер надувал огромные паруса, на торговой площади гомонил народ, а на паперти болгарского Софийского собора нищие и убогие лезли к прихожанам, шедшим домой с обедни.

Солнце палило яро. Но в саду царского дворца, под натянутым полотняным тентом и к тому же под дуновением мерно воздеваемых слугами опахал, было хорошо и приятно. В мягких креслах возлежали две высокородных особы — царь Болгарии Пётр и единственный брат правителя Византии, Никифора Фоки, — куропалат Лев Фока. И тому и другому было под пятьдесят. Но болгарский царь выглядел моложе. На его скуластом, с признаками монголоидной крови, лице был разлит покой. Из огромного кубка он потягивал красное вино; пальцы, сплошь покрытые кольцами, время от времени оглаживали бороду — наподобие мусульманина, совершающего намаз. Красные сафьяновые сапожки на его вытянутых ногах упирались в небольшую скамеечку.

Византийский гость Лев Фока был излишне полон. Он серебряным ножичком резал персик, отправлял сладкие кусочки в дырку под усами и ронял липкий сок на пурпурную паволоку своих одежд. Лысоватый, толстый, с крупным носом и большими глазами, куропалат слегка шепелявил и при этом брызгал слюной в своего собеседника.

— Кстати, о Феофано, — говорил византиец. — Знаешь новость? Русский князь Святослав выкрал из монастыря Святой Августины старшую её дочку.

— Старшую? — удивился болгарин. — Это же какую?

— У неё был роман с Иоанном Цимисхием. Феофано тогда звали Анастасо, и она танцевала в харчевне собственного папаши — забавляла клиентов. И Цимисхий в неё влюбился. Поселился с ней, и она родила ему девочку. Но однажды в константинопольском храме Святой Софии будущий император Роман, тогда ещё царевич, увидал красавицу Анастасо, воспылал к ней страстью и задумал жениться, несмотря на протесты августейших родителей... В общем, она сделалась царевной, а потом и императрицей, взяв себе имя Феофано. А Цимисхий сплавил малютку в монастырь.

— А зачем дочка императрицы князю Святославу?

— Вероятно, хочет породниться с царствующим домом. Кто их разберёт, этих нехристей!

Пётр сделал глоток вина и сказал с обидой:

— Верно, нехристей. Тем не менее император Никифор Фока взял и подбил Святослава на поход в Болгарию. Разве не он сделал Калокира патрикием и с роскошными дарами отправил в Киев?

Византиец вздохнул:

— Брат уже раскаялся. Калокир перешёл на сторону Святослава и толкает его на Константинополь. Хочет сам стать императором. А Болгарию отдать Святославу...

— Знаю, знаю. Вы попали в яму, вырытую для нас!

— Ну, пока ещё не попали, Пётр, — дружески взглянул на царя Фока. — Я для этого и приехал. Мы хотим прочного союза. Предлагаем выдать дочек твоих, царевен, за провозглашённых императорами малолетних Василия с Константином. Девочки могли бы уже сегодня отправиться в Константинополь, поселиться в Вуколеоне. Вместе с женихами проходить курс наук — арифметику, геометрию, астрономию, греческий язык... Кстати, пусть и сыновья твои, Борис и Роман, вместе с ними прибудут. Мы дадим им отличных учителей — по риторике и истории.

— Это всё возможно, — отозвался болгарин, проводя перстами по бороде. — Главное в другом. Как остановить Святослава? Я один не справлюсь. А Никифор не даёт подкреплений, собирается громить сарацин на Ближнем Востоке. Разве это политика?

— Мы заставим русских вернуться к себе домой. У тебя, я знаю, тесные контакты с печенежским ханом Киреем?

— Да, у нас был союз. Вместе воевали мадьяр.

— Надо направить к нему послов. И нацелить на Киев. Там, пока Святослав на Балканах, только небольшая дружина. Город не защищён. Неплохая пожива для печенегов, верно? И, узнав о том, что столица его в опасности, князь поскачет на выручку, уберётся из Болгарии восвояси.

Царь откинулся на подушки:

— Любопытная мысль. Есть о чём поразмыслить, по крайней мере... — Сделав знак виночерпию, он подставил кубок. — Выпьем за восстановление нашей дружбы!

— Выпьем, — согласился куропалат. — За союз Константинополя и Великой Преславы! Мы единоверцы. Нам не подобает бояться язычников.

И колокола на болгарском Софийском соборе, зазвонив мелодично, будто благословили тост коварного византийца.

Прилетела оса, стала виться над недоеденным пряником, что лежал на краю стола.

— Ой, оса, оса! — крикнул княжич, отскочил и опрокинул скамью.

Асмуд повернулся и повёл седыми бровями. Брови были его косматые, нависающие, словно козырьки над крыльцом у дома. Шевелились они смешно, будто усики у той же осы.

— Эка невидаль! — произнёс учитель. — Насекомое, чай, не волк. Прогони — и всё.

— Да, а вдруг она укусит? — не решался его воспитанник.

— Коль заметит, что ты боишься, непременно укусит. — Асмуд подошёл и смахнул осу вместе с обслюнявленным пряником в растворенное от жары оконце. — Слабость не показывай никому. Уважают сильных.

Княжич поднял опрокинутую скамейку. Сел за стол. В руку взял писало — костяную палочку, вправленную в серебряный набалдашничек. К набалдашничку крепилась цепочка, за которую писало можно было подвесить к поясу.

— Ну, пиши, — обратился к нему наставник: — Вирник едет за сбором податей вместе с отроком-помощником и охранником-мечником. На неделю им положено отпускать на месте: семь ведёрок солоду для пива, половину говяжьей туши; в среду, пятницу — по головке сыру; ежедневно — две курицы; хлеба и пшена — сколько захотят. Едут они с запасным конём. Коням нужен овёс. Цены тебе известны. Вот и сосчитай, сколько стоит их недельное содержание.

Мальчик начал водить писалом по покрытой воском дощечке. Светлые его волосы были стрижены под горшок. Пухлые румяные щёки с конопушками и вишнёвого цвета тубы говорили о здоровье и весёлом характере. Он сидел в шёлковой сорочке, завязанной возле шеи красной витой тесёмкой. На концах у тесьмы болтались кисточки. Синие глаза возводил к потолку и чесал серебряным набалдашничком от писала в ухе.

— Что, заело? — спросил учитель, наклоняясь над ним. — Ну, подумай сам. Вспомни, сколько стоят овёс и сыр. В гривне — двадцать ногат. В каждой ногате — по две с половиной куны. В кунах — по две резаны. Думай. Скорей, скорей.

Княжич морщил лоб и кусал нижнюю губу.

— Это будет... Это будет... приблизительно двадцать кун!

— Щедрый ты, однако! — Асмуд повеселел. — Вирник у тебя лопнет от обжорства.

— Ну а сколько, деде?

— Думаю, что пятнадцати будет вполне достаточно... Хорошо, на сегодня арифметику бросим. Расскажи, что ты запомнил по русской истории с прошлого урока.

Мальчик вытянул губы и, болтая ногами, начал механически стрекотать:

Рюрик Ютландский княжил в Старой Ладоге век тому назад. В Новом городе с ним сражался Вадим. Но погиб в бою. Рюрик женился на Ефанде, народившей от него двух детей. А его шурин из Норвегии, Вещий Олег, победил Дира и Оскола в Киеве. И ходил на Царьград. А потом его укусила в ногу змея, и он тоже умер.

— Кто же сел тогда на киевский стол?

— Игорь, дедушка, — улыбнулся княжич.

— Верно, молодец.

— Деде, можно тебя спросить? — мальчик посмотрел уже с интересом.

— Спрашивай, конечно.

— Кто такие варяги?

— Так у нас на Руси называют викингов. Выходцев из Норвегии, Швеции и Дании.

— Значит, Рюрик — варяг?

— Варяг.

— И Олег — варяг?

— И Олег. Да и я, между прочим, тоже. Трое нас, братьев, из норвежского города Скирингссаля — Бард, Клеркон и я — на Руси остались. С Бардом я поселился во Пскове, а Клеркон — в Старой Ладоге. Он Свенельда родил, а у Барда Хельга родилась, или Ольга, бабушка твоя.

— Стало быть, и я — из варягов?

Асмуд рассмеялся:

— Да, на четверть.

Дверь открылась, и вошла Малуша — невысокого роста молодая женщина, лет двадцати пяти. Мальчик был похож на неё — те же пухлые розовые щёки, синие глаза. Белая материя ниспадала у неё с головы, к головному обручу было прикреплено несколько подвесок. Платье спереди чуть топорщилось — женщина ребёнка ждала.

— Мама, мама пришла! — крикнул княжич и вскочил ей навстречу.

— Кто бросается пряниками из окон? — говорила Малуша, прижимая сына к себе и целуя в темечко. — Чуть меня не зашиб, право слово.

— Это он, это он! — веселился мальчик, показывая на Асмуда пальцем.

— Мы сражались с осой, — улыбнулся тот. — Вместе с ней улетел и пряник...

— Да. она была такая здоровая, жёлтая и хищная! — княжич зажужжал и, изображая осу, начал бегать по клети.

— Как занятия продвигаются? — обратилась Малуша к Асмуду. — Воля не слишком балуется?

— Да не больше, чем остальные. Князь Святослав был куда менее усидчив. Ненавидел правописание.

— Я — как тятя! — продолжал жужжать мальчик. — Для чего учить буквы, если писарь имеется?

Мать остановила его, за руку взяла:

— Ну, пойдём проведаем бабушку. Ей сегодня лучше, — и спросила учителя: — Я не раньше времени его забираю?

— Ничего, — согласился Асмуд. — Будь по-твоему, добрая душа.

Старый холостяк, всю вторую половину жизни он учил княжеских детей: Ольгу, Святослава, Милонега, Ярополка, Олежку, Мстишу и теперь вот — Владимира. Сорок последних лет! Асмуд убирал со стола книжки и писала, восковые дощечки, думал, что, конечно, арифметика и правописание — это важно, но ещё важнее — воспитание добрых душ. К сожалению, в этой области у него успехов поменьше. Ярополк чересчур завистлив, Мстиша — лют... «Что поделаешь, — сетовал старик, — время наше жестокое. Не намного лучше, чем раньше. Ведь ещё латинянин Цицерон восклицал: “О tempora, о mores!” — “О времена, о нравы!” Управляя людьми, надо проявлять милосердие...» Он вздохнул и сказал себе: «Что тут философствовать! Нами правят боги. Как они хотят, так оно и случается... — Подошёл к окну, посмотрел во двор. — Парит сегодня сильно. Видно, быть грозе. Хорошо бы испить клюквенного квасу».

А Малуша и сын вышли из каменного трёхэтажного, островерхого терема и отправились по бревенчатой галерее вдоль стены, опоясывающей хоромы. Тут, внутри, за стеной, был своеобразный княжеский городок: кузня, помещение стражи, склады с продовольствием, кухня, винные погреба, чуть подалее — острог, несколько дворцов и жилые клети прислуги. В старом деревянном дворце обитала княгиня Ольга. С сыном своим Святославом пребывала она в натянутых отношениях и обычно предпочитала жить в собственном граде Вышгороде, в нескольких верстах на север от Киева. Но теперь Святослав был в походе, Ольга управляла одна и поэтому волей-неволей переехала в стольный Киев.

Доски перехода чуть поскрипывали под ногами Малуши и мальчика.

— Как взойдёшь к бабушке в одрину — наставляла мать, — не забудь отвесить поклон и сказать: «Здравия желаю, великая княгиня Ольга свет Бардовна». И к подолу её приложиться.

— Ладно, — княжич морщился на её слова, — помню хорошо.

В деревянном дворце было чуть прохладнее. Миновав несколько палат, в том числе и парадную, называвшуюся гридницей (в ней устраивались пиры князя с гридями — личной его дружиной), мать и сын оказались у спальни (или, по-другому, одрины: одр — постель).

— Покажись-ка! Так... — Осмотрев наследника с ног до головы и поправив ему тесёмочки на сорочке, женщина сказала: — Ну, пошли, — и открыла дверь.

На одре, под высоким балдахином, восседала княгиня. Стойки балдахина, из слоновой кости, были все в фигурках: снизу, у основания, по собаке сидело, выше — русалки полевые средь травы и цветов, выше — птицы, звёзды, кометы. Наверху балдахина сияло солнышко, вытканное золотом на парче.

Стены, потолок также были в рисунках: райские сады, птицы с головами красавиц, добрые олени, ласковые зайцы и священные петухи. Островерхое окно разноцветными стёклышками сверкало.

Ольге нынешней весной исполнилось пятьдесят. Миловидное некогда лицо несколько обрюзгло с годами, под глазами образовались мешки, зубы стали жёлтыми. Волосы её были спрятаны под шитой круглой шапочкой. Серьги-колты колыхались от мерного дыхания. Грузная, измученная болезнью — у неё постоянно кружилась голова, а в глазах при этом мелькали стаи чёрных мух, — бабушка сидела, откинувшись на подушки, словно тесто, вылезшее из квашни. Ей вчера сделали кровопускание. Чувствовала она себя лучше, но от слабости находилась в состоянии полудрёмы.

Рядом с ней сидел её духовник — православный священник отец Григорий. Как известно, Ольга крестилась 21 мая 946 года и взяла себе христианское имя Елена, в честь жены византийского императора Константина Багрянородного. Но языческая Русь называла её по-прежнему Ольгой.

У Григория была борода-лопата, щёки в красных прожилках и такой же круглый нос. На груди священника, выделяясь на тёмной рясе, находился массивный серебряный крест.

Княжич с поклоном произнёс заученное приветствие. Ольга подняла набрякшие веки, и в глазах её, увидевших внука, вспыхнула искра жизни.

— Кто к нам пришёл! — радостно проговорила княгиня. — Вольдемар, подойди сюда, детка.

Мальчик приблизился к бабушке и поцеловал подол шёлковых одежд. Та провела ладонью по его мягким волосам.

— Вот на кого надежда, — заявила она. — Ярополк слишком хил и мелок. А Олег простоват... Лишь Владимир — как «владыка примирения» Рюриковичей и древлян Нискиничей — станет князем, достойным Киева!

— Коли примет христианскую веру, — не замедлил проявиться отец Григорий.

— Слышишь, внучек? — оживилась княгиня. — Тятя твой, Святослав, убоялся своей дружины. Для него дружина, верящая в Перуна, выше спасения собственной души. Но тебе, Вольдемар, не пристало трусить. Обещаешь мне, своей бабушке, Киевскую землю крестить?

— Обещаю, конечно, — отвечал княжич легкомысленно.

Ольга засмеялась от радости. И отец Григорий благодушно кивнул.

— Ты, Малуша, не надумала ли креститься? — повернулась больная к матери Владимира.

— Право слово, не знаю, — потупилась та. — Я страшусь гнева Святославлева...

— Перед родами хорошо озариться светом учения Господа нашего Иисуса Христа, — наставительно произнёс священник.

— Да, самой покреститься и дитя новорождённое крестить, — подтвердила бабушка.

— Коли князь позволит...

— Да, позволит он, грешник окаянный! — покривила губы Ольга. — Жди от него этой княжьей милости!.. Надо решать самой.

— Хочешь, дам почитать тебе книгу святую — Евангелие от Матфея? — обратился к Малуше отец Григорий. — Давеча привёз из Моравии отец Иоанн. Писано кириллицей. Прочитаешь — вернёшь.

Женщина сказала с поклоном:

— Буду благодарна. Ознакомлюсь с душевным трепетом.

Неожиданно дверь открылась, и в одрину вбежали два взволнованных юноши — княжич Олег, лет пятнадцати, и его приятель, на три года старше, сын боярина Ушаты — Путята. Преклонив колена и отвесив поклоны, оба стали наперебой объяснять:

— Не вели казнить, а вели слово молвить, великая княгиня!

— Мы с дурными вестями!

— Степняки на подходе к Киеву!

— Мы с Путятой охотились вдоль Днепра в стороне Витичева. Смотрим, а на башне сигнальной костёр горит!

— И навстречу нам — беженец из Родни. Говорит, что в долине Стугны пыль стоит столбом — печенежская конница идёт!

— Мы сказали Люту... то есть Мстиславу Свенельдичу, он уже велел затворить ворота и пошёл снаряжать гонцов к Претичу в Чернигов, за помощью.

Ольга от этой новости подалась вперёд и с испуга перекрестилась:

— Свят, свят, свят, — прошептала она. — Да откуда ж им взяться, степнякам-печенегам, тут? Ведь они далеко, за днепровскими порогами. Хан их Куря — наш недальний родственник и в союзе со Святославом, вместе воевать ходили. Прежде не совались на Киевскую землю.

— Значит, было с чего обнаглеть поганым, — покачал головой священник. — Не дай Бог, что со Святославом стряслось в Болгарии!..

А Малуша крепко прижала к себе сына; тот уткнулся в тёплый мамин живот и стоял ни жив ни мёртв от страха. За окном раздавались раскаты всполошного колокола — он предупреждал киевлян о грозящей опасности, а ему вторил гром, исходящий с небес.

Церковь Успения Богородицы оставалась единственной в городе после его захвата Святославом. Он пришёл сюда прошлой осенью, накануне зимы, отхватил часть Болгарии — от низовьев. Дуная и почти что до самой Янтры, — овладел массой городов, а Переяславец провозгласил собственной столицей. Церкви все пожёг, а священнослужителей разогнал. Лишь одна небольшая церковка на окраине, за горой, странным образом тогда уцелела — может, потому, что была из камня, или по недосмотру воеводы Свенельда. В ней служил отец Нифонт — молодой, энергичный, с мощным красивым голосом. Прихожане относились к нему с теплотой и нежностью.

Князь, остыв, повелел Нифонта не трогать. А потом даже разрешил взятой в плен византийской монахине Анастасии на заутрени ходить. Но в сопровождении Милонега и приставленной к ней холопки.

Девочка, узнав, что её похитили и везут не в Константинополь, на юг, а в Переяславец, на север, долго плакала, не хотела есть и молила вернуть её в монастырь Святой Августины. Князь решил посмотреть на гречанку. Был он коренаст, круглолиц и брит. С бритой головы его свисал оселедец — длинный чуб, оставленный на макушке. Длинные усы были, как у рака. Мочку левого уха оттягивала серьга — золотая, толстая, а на ней жемчужины и рубин горели. Серые глаза гипнотически взирали на собеседницу.

— Хороша, — сказал Святослав, разглядывая монашку. — Греческая кровь — одухотворённая кровь.

Калокир, явившийся вместе с князем, говорил с ним по-русски:

— Но Анастасия — гречанка лишь наполовину; по матери Феофано. Иоанн Цимисхий, её отец, по происхождению армянин, из семейства Гургенов. Так же, между прочим, как и сам правитель — Никифор Фока.

— И армянская кровь не хуже, — отвечал Святослав. — Ты спроси у неё, пожалуйста, чем ей так не понравилось у меня в Переяславце? Плохо кормят? Невнимательно за ней ходят? Издеваются? Унижают?

Калокир перевёл на греческий. Девочка сидела нахохлившись, глазки долу, губки сужены. Посмотрела на Святослава мрачно:

— Как он думает — под замком сидеть приятно?

Князь ответил:

— Ничего, это ненадолго. Вот отправим её на Русь — будет без замка. Сделаем княгиней. Замуж выдадим за сына моего, Ярополка. Чем в монастыре погибать — может, веселее получится?

Дочка Феофано молчала, переваривая услышанное. А потом попросила кротко:

— Хоть позвольте мне по уграм на заутреню ходить. Две недели я не молилась в церкви. Это тяжкий грех.

Святослав разрешил и вышел.

Так она и стала посещать отца Нифонта.

С Милонегом, сопровождавшим её, поначалу не хотела общаться: он участвовал в её похищении. Но потом обида забылась, новые заботы стали занимать, и она задала вопрос:

— Милонег, скажи, Ярополк — добрый или злой?

Юноша посмотрел на неё с улыбкой:

— Нет, совсем не злой. Но не слишком добрый...

— Сколько лет ему?

— Около семнадцати.

— А на вид — симпатичный или уродливый?

— Да не знаю, право. Страшным его не назовёшь, но и не красавец. Не особенно такой видный. Он не богатырь.

— А по-гречески понимает?

— Как и я примерно. Нас один учитель учил. Знаешь, Ярополк — мой племянник. Сын моей покойной сестрицы. Мой отец ему — дед.

— Интересно! Твой отец — тоже князь?

— Нет, он волхв.

— Что такое «волхв»?

— Как тебе сказать? Чародей, прорицатель. Может исцелять, вызывать дожди, разгонять облака. Знает все приметы. И гадать умеет — по полёту птиц, по воде, по земле, по расположению внутренностей жертвенных животных.

— Надо же! — сказала она. — И тебе передал это мастерство?

Милонег мотнул головой:

— Я не захотел. Нет желания волхвовать, кудесничать. Место моё — на войне и в походе. В мечниках у князя.

Девочка внимала ему с любопытством.

— Есть ли в Киеве православная церковь? — продолжала она.

— Даже две: на Подоле — Ильи-пророка, но уж больно старая, а вторая в центре — Святой Софии, выстроена лет десять тому назад Ольгой Бардовной. Деревянная, небольшая, но красивая очень. Службы там отец Григорий ведёт. Он княгиню Ольгу крестил, стал её духовником, вместе с ней ездил в Константинополь, а по-нашему, в Царьград. Там она встречалась с Константином Багрянородным, получила благословение патриарха Полиевкта.

— Хорошо, — оценила Анастасия. — Значит, отец Григорий отпустит мне грехи...

Так они ходили по дощатой мостовой, мимо одноэтажных построек Переяславца. Сзади ковыляла холопка — привезённая Святославом из Хазарии, после его похода 964 года. Князю нравилось, как она готовит конину, и поэтому Суламифь отправлялась с ним во все его путешествия.

— Можно заглянуть к ювелиру? — как-то раз обратилась монахиня к Милонегу. — Только посмотреть. Всё равно у меня денег нет.

— Загляни, разумеется. Жалко разве?

Ювелирная мастерская представляла собой небольшой закут, где сидел мастер в кожаном фартуке и припаивал на какую-то брошку мелкие серебряные крупинки. Пахло канифолью. Отложив паяльник и поправив волосы, мастер встал и приветственно поклонился. Говорил он по-русски с явным болгарским акцентом:

— Добры дён, русски госпударь. Честь велика ест на меня посещение то ваш. Чем обязан русски госпударь?

Милонег сказал:

— Покажи-ка, братец, нам серебряные колечки.

Ювелир поклонился и достал несколько шкатулок. У гречанки заблестели глаза, и она, с непосредственностью подростка, начала примерять драгоценности. Небольшое кольцо с маленьким бриллиантиком пришлось ей по вкусу. Отведя руку в сторону, любовалась переливами граней камня.

— Эх, — сказала, снимая. — Почему я ещё не княжна? Не имею права себе купить...

— Сколько стоит? — спросил Милонег.

Мастер поклонился:

— Ползолотника, госпударь. Это ест десять динарий.

— Ладно, я беру, — мечник развязал кошелёк, висевший на поясе, вынул деньги, отсчитал серебряные монетки.

— О, зачем ты тратишься? — покраснела монашка. — Я не вправе принимать от тебя дорогие подарки.

— А, безделица, Анастасо, — отмахнулся юноша. — И тем более, что я тебе буду не чужой, дядей стану.

Взяв колечко, он надел его девочке на пальчик.

— Как красиво! — произнесла она в восхищении. — Я благодарю, Милонег. Можно мне поцеловать тебя в щёку? Как племяннице?

— Можно, — разрешил сын волхва несколько смущённо.

Он почувствовал на своей щеке след от маленьких нежных губ. Что-то ёкнуло у него в груди. Сердце замерло.

Выйдя из мастерской, молодой человек спросил:

— Хочешь, буду учить тебя русской речи?

— О, конечно! — обрадовалась она. — Это было бы очень хорошо! Я могла бы начать немедленно.

Мечник посмотрел на неё игриво:

— Что ж, произнеси: «лю-бовь»...

— Лу-бофф... — вытянула губы Анастасия. — Что такое «лубофф»?

— «Агапэ», — повторил он по-гречески.

Занимались языком каждый день после возвращения из похода в церковь. Милонег объяснял значения русских слов и попутно рассказывал об обычаях, праздниках, об устройстве жизни. Девочка внимала, иногда поражалась:

— Значит, ваша вера допускает иметь много жён?

— Допускает, да. Но, как правило, мало кто заводит себе сразу нескольких. Например, у Добрыни, шурина Святослава от второго брака, две жены. Русская, Несмеяна, в Киеве живёт. А вторая — хазарка, Юдифь, он её поселил в Вышгороде, в собственном дворце. И ещё у него дочка от чужой жены, от Белянки Ушатовны, бывшей замужем за Мстиславом Свенельдичем. Был большой скандал, поединок, и Добрыня ранил Мстишу. Тот едва жив остался. А Белянку свою запер в Овруче. Там она и разрешилась от бремени — девочкой Нежданой.

— А у нас, у христиан, многожёнство запрещено, — говорила гречанка. — Впрочем, — улыбнулась она, — грешников не меньше!

Он смотрел ей в глаза, чёрные, как бездна, на её длинные ресницы, загнутые кверху, на прекрасный рисунок небольших полных губ и старался подавить в себе чувство нежности, то и дело возникавшее в сердце. Уходил с уроков грустный. Долг и совесть мучили его.

Но однажды монашка заявила сама:

— Знаешь, Милонег, нам не надо больше видеться. Пусть другие провожают меня к заутрене. Если больше некому, лучше я совсем в церковь не пойду. И уроки наши тоже не надо продолжать.

Он оторопел и спросил, волнуясь:

— Почему? Я не понимаю.

— Не обманывай, понимаешь! — вспыхнула она. — Это плохо кончится.

На глазах у гречанки выступили слёзы. Милонег взял её за плечи — детские и хрупкие. И приблизил лицо к лицу.

— Нет, — проговорила она. — Мы погибнем оба. Слышишь, Милонег?..

Он не дал ей закончить мысль. Начал целовать жарко и восторженно. Но Анастасия, вырвавшись из рук, стала звать на помощь:

— Суламифь! Суламифь!

Подоспела холопка. Милонег; не сказав ни слова, выбежал из горницы, проклиная себя за безрассудство.

Город готовился к штурму печенегами. Степняки расположились в долине, и от блеска островерхих золочёных шатров, если смотреть с городской стены, резало в глазах. Был загублен выращенный урожай — на полях с огородами, примыкавших к Киеву. Печенеги захватили стада, пасшиеся в долине, пчельники порушили и разграбили мастерские (основная масса ремесленников работала на Подоле, а Подол не входил тогда в черту города и поэтому стеной не был обнесён). Жители окрестностей в панике бежали — кто успел прошмыгнуть в ворота до их закрытия, кто на лодках переправился через Днепр. Впрочем, степняки не глумились над теми, кто остался: не насиловали девиц и замужних, не кастрировали мужчин. И вообще вели себя для захватчиков относительно смирно. Только обложили город, и всё. Да стреляли из лука в смельчаков, бесшабашно танцевавших и строивших рожи на гребне стены.

Но Мстислав Свенельдич, по прозвищу Лют, как начальник дружины, оставленной Святославом в Киеве, был готов к наступлению неприятеля. Он велел днём и ночью наблюдать за противником и мгновенно разжигать костры под котлами в случае опасности. А котлы располагались на стенах, и бурлящий в них кипяток низвергался на головы атакующих. Кроме этого всё оружие — палицы, мечи, луки, стрелы — раздавалось мужчинам от тринадцати до пятидесяти и отдельным, наиболее отчаянным женщинам. Уличные старосты следили за порядком. Продовольствие и напитки подлежали учёту и расходовались достаточно скупо.

В это время на другом берегу Днепра появилась дружина Претича. Был он князем в Чернигове и довольно близким родственником Мстислава (чья родная сестра. Любава Свенельдовна, была замужем за сыном Претича). Но, увидев многочисленность печенегов, князь слегка струхнул и переправляться пока что не стал. Он расположился на том берегу, наблюдая за развитием действий. А у стен было всё спокойно, небольшие перестрелки из луков да ночные костры в лагере пришельцев с танцами под бубен.

Так прошли три недели.

И однажды в горнице у Мстислава-Люта за обеденным столом собрались: сам хозяин, долговязый тридцатилетний мужчина с редкой бородой и бесцветными волчьими глазами; волхв Жеривол, отец Милонега, с гривой жёстких седых волос, бритыми щеками и орлиным носом, — было ему за пятьдесят; и Путята Ушатич, юный мечник Мстислава Свенельдича, девятнадцати лет, тоже его родственник — шурин, — угловатый парень со славянским лицом, сколь бесхитростный, столь и косноязычный. Он дружил с княжичем Олегом.

Ели на первое — окрошку, на второе — жареного гуся с яблоками, черносливом и баклажанами, кашу пшённую с маслом, мёдом, пили пиво и красное вино византийского розлива. И вели беседу.

— Не пойму этих степняков, — говорил Мстислав, сумрачно работая челюстями. — Что хотят? Отчего не начинают?

— Силы берегут, — выдвигал предположение Жеривол.

— На измор надеются взять. Дело ясное.

— А продуктов хватит у нас ещё недели на две.

— Голод порождает в людях безумства, — веско замечал отец Милонега. — А тем более — на руках у мужчин оружие.

Голос подал и юный дружинник:

— Как вернётся Святослав да узнает, что княгиню со внуками голодом морили, учинит нам расправу немилосердну.

— Это верно. Вдруг случится что? Не снести тогда головы всем, кто был в ответе.

Помолчали.

— Кабы вместе с Претичем степняков ударить! — помечтал Путята.

— Струсил Претич, убоялся печенежского воинства, — Жеривол вздохнул.

— Не поймёт другого: лучше умереть в бою, чем от гнева князя.

— Кабы с ним снестись, научить уму-разуму...

— Как же ты снесёшься? — усмехнулся Мстислав. — Живо полетит твоя голова от меча поганых.

Тут лицо волхва стало хитроватым:

— Вот что надо сделать!.. — он отставил кубок. — Ведь людей, оставшихся на Подоле, они не трогают? Мы гонца оденем в простое платье, спустим со стены под покровом ночи. Он пройдёт через лагерь степняков, а затем переплывёт через Днепр.

— Риск велик, — покачал головой Свенельдич.

— Если в лагере его не раскроют, так застрелят потом в воде.

— Взрослых на Подоле не так уж много осталось, — согласился с Лютом Путята. — Все они на виду. Новое лицо обнаружат сразу.

— Значит, нужно ребёнка снарядить, — не сдавался кудесник. — Это я беру на себя. Вы подумайте, что сказать Претичу, как его подвигнуть на бой.

В третий поход против сарацин византийский правитель Никифор Фока отправился всем семейством: вместе с женой Феофано и её детьми от первого брака — малолетними императорами Константином и Василием и двумя их сёстрами — Анной и Феофано-младшей. «Пусть помолятся в Палестине у священных камней», — отвечал Фока на вопросы своих сановников. Но была и другая, тайная причина этого решения: он отчаянно ревновал к Иоанну Цимисхию, у которого был с Феофано-мамой давнишний роман, даже общий ребёнок — Анастасия, с детских лет живущая в женском монастыре Святой Августины. И Никифор подозревал, что любовники встречаются до сих пор. Чтобы отстранить Цимисхия от похода, он сместил его с должности главнокомандующего всеми византийскими силами на Востоке и назначил главным управляющим (логофетом) почтами империи. А жену и детей взял с собой в поход. Так он рассчитывал помешать их свиданиям.

Но во избежание неприятностей он оставил женщин и детей вдалеке от боевых действий — в хорошо укреплённом замке Друзион, на пути к Палестине. Те томились от скуки и жары, плавали в бассейне с солёной водой, привозимой бочками с побережья Средиземного моря, лакомились крабами. Мальчики играли в мяч и тренировались в конной езде. Старшему, Василию, было десять, Константину же — меньше на три года. Хуже всех переносила поход маленькая пятилетняя Анна; родилась она недоношенной, через месяц после смерти отца — императора Романа II, и была болезненной, золотушной девочкой. По совету врачей Анну поили верблюжьим молоком и давали лекарство из смеси сока алоэ, сока лимона и мёда. Часто она хандрила, не хотела вставать с постели и просила увезти её обратно в Вуколеон. Старшая из детей — Феофано — угловатый подросток, превращавшийся в девушку, — презирала мать, братьев и сестру, всем грубила и, уйдя к себе в комнату, беспричинно плакала. Феофано-мама вечно спорила с Феофано-дочерью, била по щекам медлительную прислугу, за глаза ругала «этого несносного тюфяка, бросившего нас в Друзионе» и ждала тайных весточек от возлюбленного Цимисхия. Время для державных особ текло медленно.

Как-то вечером Феофано-мать приготавливалась ко сну. Две служанки её раздели, нарядили в прохладную шёлковую ночную рубашку, расчесали чёрные вьющиеся волосы, достававшие императрице до лопаток, смыли грим с лица, сделали ей маску из яичных желтков и мёда. Феофано не так давно исполнилось двадцать восемь. Все её считали развратной, но на самом деле в жизни этой женщины было только трое мужчин: Иоанн Цимисхий, император Роман II и Никифор Фока. Мужу Роману Феофано не изменяла. А любовная связь с Цимисхием, вспыхнув в ранней юности и создав Анастасию, возникла вновь параллельно с Никифором. Совесть не мучила её. Даже, скорее, наоборот: наставлять рога толстому придурку Фоке было весело и во многом приятно. А опасность щекотала любовникам нервы.

Маску сняли, сполоснули лицо ароматной водой, настоянной на жасмине. Феофано отпустила служанок, помолилась под образами и задула свечу. Шёлковые простыни холодили ей тело. «А Василий совсем большой, — вспоминала императрица недавнее своё наблюдение: мальчики в бассейне купались совершенно раздетыми, и она смотрела за ними. — Вылитый Роман. Сложен точно так же. Вероятно, будет не меньшим занудой — в жизни и в постели! — и она тихо усмехнулась. — Ах, Роман, Роман!.. Мы с тобой были счастливы... За Никифора вышла по необходимости... Жирные слюнявые губы... Бр-р!..»

— Феофано! — раздалось рядом, за окном; шёпот был не громок, но достаточно явствен.

Женщина в волнении села. Что это? Как понять? Показалось, нет?

— Феофано, — голос был знакомый. — Слышишь ли меня?

— Господи, Цимисхий! — спрыгнув с ложа, пылкая любовница подбежала к окну. Сдёрнула крючок и раскрыла раму.

С крыши спускалась верёвочная лестница. Вровень с наличником висел Иоанн.

— Ты с ума сошёл! — задохнулась она. — Ну, влезай скорей! Стража тебя заметит!..

Он схватился за раму, ногу поставил на подоконник. И в мгновение ока соскочил на пол в комнате. Сжал императрицу в объятиях.

— Фео, милая...

— Ио.

Жаркий поцелуй обжёг их уста. В голубом лунном свете рыжая борода армянина выглядела зелёной.

— Как, откуда ты?

— Из Константинополя, откуда же? Я не мог без тебя. Мы не виделись целый месяц.

— О, любимый мой! Я ждала от тебя записочку, не рассчитывала на большее...

— Я ведь лучше записки, правда? И меня труднее перехватить.

— Ио, ты безумец. Но я всё готова отдать за такое твоё безумство!..

После бурных ласк оба лежали томные. Поцелуи перемежали речью:

— Надо что-то делать, — говорил Иоанн. — У Никифора всё меньше и меньше сторонников. Зреет заговор.

— Поскорее бы! Он невыносим.

— Этот третий бессмысленный поход в Палестину всех взбесил окончательно. Денег в казне нет, а Никифор едет с огромными обозами, нанимает заморские войска... Русских варваров пустил в Болгарию, а потом послал собственного брата замиряться с царём Петром... Всё постыдно, чудовищно, дико...

— Где теперь наша девочка несчастная? Как с ней варвары могут поступить?

— Говорят, русский князь Святослав объявил, будто выдаст Анастасию за наследника престола, старшего своего сына.

— Всё из-за Никифора. Если бы не он, если бы не миссия Калокира в Киев...

— От Никифора пора избавляться. Пусть вернётся в Константинополь... Он за всё ответит. В том числе за судьбу нашей бедной дочери. Ты поможешь нам?

— О, ещё бы! Выдам с потрохами, отомкну замки, наточу кинжал... Мы объявим тебя василевсом, будешь управлять до совершеннолетия императоров, женишься на мне... Ты ведь женишься на мне, правда, Ио?

— Я мечтаю об этом днём и ночью... — Начал целовать ей глаза и губы. — Никому тебя больше не отдам. Будем вместе до конца нашей грешной жизни.

За окном кто-то тихо свистнул. Иоанн привстал и вытянул шею. Свист раздался громче.

— Это знак тревоги, — сообщил Цимисхий, молниеносно одеваясь. — Мы раскрыты. Что ж, придётся драться.

— О, мой Бог! — Феофано похолодела. — Если ты погибнешь, я умру от горя.

— Может быть, прорвёмся...

Он поцеловал её на прощание — мускулистый, сильный, хоть и ниже Феофано на целую голову, — и шагнул за карниз, на верёвочную лестницу. Вскоре лестница исчезла — вслед за своим хозяином. Женщина стояла и слушала: нет ли звуков боя? топота копыт? звона стали? Но суровый Друзион лишь чернел в ночи зубчатыми стенами. Выходила и пряталась за тучи луна. Далеко в песках, где-то к югу, выл шакал, навевая грусть. Становилось зябко.

В княжеском дворце на обеде было человек шестьдесят. Святослав любил пировать со своей дружиной. Он сидел во главе стола — с непокрытой головой, оселедец намотан на правое ухо, в белой простой сорочке, вышитой возле ворота шёлковыми нитками. От него по правую руку находился Свенельд — его двоюродный дядя и отец Мстислава-Люта. Он служил князю Игорю, вместе с ним ходил на Царьград и скрепил, в числе многих, договор между греками и русскими — о взаимном доверии, беспрепятственной торговле и военном союзе. Было это в 943 году. Год спустя случилось несчастье. Воевода Свенельд был направлен Игорем в полюдье — собирать с подчинённых Киеву земель установленную дань. Первыми платили древляне — в их столице Искоростени княжил Мал. Дань была неплохая — шерсть и шкуры, жито, мёд, ювелирные изделия. И Свенельд, и его дружина не имели к Малу претензий. Но внезапно к древлянам приехал сам Игорь. И потребовал столько же ещё. Те взроптали, Мал сказал: «Княже, не гневи древлянский народ. Мы отдали, что положено. Больше дани нет». Игорь взялся тогда за меч. Но дружинники Мала оказались проворнее: киевского князя связали, а потом предали страшной казни — разорвали пополам, привязав к двум согнутым берёзам... Набежавший вслед за тем воевода Свенельд страшно отомстил...

И теперь Свенельд был ещё не стар — только-только перевалило за пятьдесят. Он ходил в традиционном варяжском одеянии, бархатный кафтан с пуговицами из золота, в шароварах, подвязанных под коленями, гетрах. Борода короткая, чуть подкрашенная, чтобы скрыть седину. На запястьях — золотые браслеты. Главной приметой лица Свенельда были его волчьи глаза: бледно-серые с точечкой-зрачком. Не такие свирепые, как у сына Люта, но достаточно злые.

А с другой стороны от Святослава сидел Добрыня — брат Малуши, сын древлянского князя Мала. Отвечая на убийство Игоря, воевода Свенельд сжёг Искоростень, истребил многих его жителей, князя же с детьми обратил в холопов и отправил жить в близкий к Киеву Любеч. Было тогда Добрыне восемь, а Малуше — три. После смерти отца их взяла к себе во служение Ольга Бардовна. Мальчика учили на конюха, был затем придверочником, ключником во дворце Святослава. Вместе с юным князем ездил на охоту. Подружился с ним. И фактически свёл его с Малушей... Вскоре после рождения Владимира взлёт Добрыни был уже предрешён: Ольга Бардовна им вручила вольную, а любезный князь сделал собственным мечником. Взял в поход на Хазарский каганат, где Добрыня отличился мужеством и силой. Внешне он поддерживал со Свенельдом нормальные отношения, но в душе знал: час его придёт, и варяг этот ненавистный кровью своей заплатит за разор Древлянской земли и за смерть князя Мала...

Невысокий Добрыня был широк в плечах и пригож лицом. Русая борода завивалась колечками. Умный взгляд васильковых глаз подкупал и мужчин, и женщин. А улыбка от уха до уха — белозубая, молодецкая — не одно женское сердечко заставляла стучать с удвоенной частотой. Тридцать лет — удивительный для мужчины возраст: сил — хоть отбавляй, есть уже и опыт, и умение смирять чувства расчётом... Планы же у Добрыни были невероятные: киевский стол — ни больше ни меньше. Пусть не для себя, пусть для маленького племянника Владимира — лишь бы род князя Мала занял на Руси достойное место...

Далее сидел Калокир — византийский посланник, по приказу Никифора Фоки натравивший Русь на Болгарское царство, а затем решивший, что при помощи войск Святослава сможет взять Константинополь и занять трон в Вуколеоне.

Был среди дружинников воевода Вовк, по прозвищу Блуд, шурин Добрыни, сын воеводы Претича. Длинноносый и прыщеватый, он ел, чавкая и чмокая.

Милонег сидел напротив него, через стол, — грустный, погруженный в себя, пивший понемногу хмельное пиво, но почти не трогавший пищи.

А вокруг звякала посуда, пенилась брага, хохотали дружинники, рвали мясо рутами, утирали вышитыми салфетками бороды и губы. Поднимали кубки в честь князя, славных его побед в Греческой земле и во здравие его семьи — сыновей-наследников, матери-княгини и жены Малуши. А когда выпито и съедено было много, Святослав неожиданно сказал, громко и насмешливо:

— Что-то Милонег нынче сам не свой? Что печалишься, будто красна девица, у которой увели на гулянке милого? Или я ошибся?

Все кругом рассмеялись, стали ёрничать, сыпать шутками и толкать Милонега в бок. Юноша сидел с алыми щеками. Наконец он ответил звонко:

— Голова болит, милостивый княже, только и всего.

— Непорядок это, — продолжал насмешничать Святослав. — У моих дружинников голова болеть не должна, а больных да слабых я в дружине не потерплю. Говори открыто, Жериволыч, уж не в том ли причина, что уроки русского языка с греческой монашкой, на которые я дал тебе согласие, неожиданно у вас прекратились?

«Донесла хазарка-прислужница, — догадался юноша. — Больше некому». Молодой человек был готов провалиться сквозь землю. Но сказал уверенно:

— Нет, наоборот: те занятия прекратились по причине моей болезни.

— Ну, гляди, гляди, — посуровел князь. — Я тебе девку поручил, ты теперь за неё в ответе. Станешь сохнуть по ней, а тем паче — она по тебе, буйную головушку твою вылечу не травами и отварами, а мечом харалужным. Та гречанка — невеста Ярополка, твоего племянника. Каждого предам смерти, кто посмотрит на неё с мыслями блудливыми!

Вся дружина загомонила, стала обсуждать эту новость. Милонег сидел, вперившись в пустую тарелку.

— А туба у тебя не дура, — брякнул Вовк ему через стол. — Я бы тоже не устоял, право слово, в первый же момент залучил бы птичку в тёмном уголке!

Милонег посмотрел на Вовка с едва сдерживаемым бешенством. Пальцами сдавил крышку у стола — так, что даже ногти сделались бескровными. Ноздри округлил, яростно дыша.

— Блуд, заткнись. Скажешь про неё ещё слово — выпущу кишки.

— Ладно, ладно, — смутился тот. — Я пошутил. Мне и дела нет до этой милашки.

Не исключено, что их разговор мог бы кончиться мордобоем, если бы в палату не ввалился Путята. Был он весь в дорожной пыли, грязный и всклокоченный. Шапку снял, поклонился в пояс.

Шестьдесят челюстей в удивлении замерли.

— Чур меня, чур! — бросил кто-то.

— Ты ли это, Путяте?

— Прискакал из Киева?!

Святослав поднялся из-за стола.

— Что случилось? — проговорил.

— Не вели казнить, вели слово молвить, княже.

— Да, велю.

— Лихо пришло на Киевскую землю. Степняки осадили город. Месяц киевляне не могли выйти за ворота. Мы послали за Претичем во Чернигов. Он стоял, долго не решался, но потом ударил, перейдя через Днепр. А Мстислав Свенелвдич со своею дружиною выбрался из города и напал на поганых. Те бежали на юг, запросили мира. Дескать, не хотим Киев разорять, наша цель — Святослава выманить из Болгарии. Нам за то плачено от царя Петра.

Гул прошёл по рядам дружинников. Князь стоял, глядя исподлобья.

— А меня послали к тебе, — продолжал Путята, — доложить о том, что произошло. С города осада снята, степняки присмирели будто. Но в любой момент могут вновь напасть. И тогда ещё неизвестно, выдержит ли Киев. Вот, великий княже, всё как на духу! — и гонец опять поклонился в пояс.

Святослав сел неторопливо. Взгляд его был тяжёл и мрачен.

— Узнаю руку Никифора Фоки... — проворчал он с неудовольствием. — Сам бы Пётр не додумался до такого шага...

— Испугался, мерзавец, за трон в Вуколеоне, — согласился с ним Калокир. — Что намерен делать, Святослав Игоревич?

— Пусть сначала дружина скажет, — по традиции объявил Ольгин сын.

Мнения дружинников разделились: часть хотела тут же сниматься — ехать защищать землю предков; часть считала, что угроза невелика, надо завершить поход на Балканах, а затем уже идти биться с печенегами.

— Ну, а как поганые вновь пойдут на Киев? — возражал им Добрыня. — Под угрозой жизнь княжеских детей. Вот о чём надо прежде думать!

— Ничего с твоим племянничком в Киеве не случится, — говорил Свенельд, зло блестя глазами. — Печенеги не дураки, понимают: сунутся всерьёз — не снести им тогда головы от князя, наша месть будет беспощадна. Степнякам платили за русский страх. Это ясно. Исполнять их коварный план просто неразумно.

Святослав молчал. Напряжённо думал. И в конце сказал о своём решении:

— Я повелеваю: войско в сорок тысяч во главе со Свенельдом и Вовком остаётся в Переяславце. И надеюсь, что Калокир будет вместе с ними. Я завоевал эту землю и с неё не тронусь. Мы ещё прибьём русский шит на ворота Царьграда!.. А другую часть — в двадцать тысяч — я беру с собой Ты, Добрыня, поедешь тоже. Милонег повезёт гречанку в обозе. Разобьём поганых и вернёмся сюда. Не отдам Дунай! Здесь отныне моя столица! И да будет так!

— Будет так! — крикнули дружинники и сомкнули кубки.

Люди славили мудрость своего предводителя, обсуждали предстоящее дело. Между тем Путята приблизился к князю и сказал вполголоса:

— Извини меня, Святослав Игоревич, но имею я и другую весть, ибо то касаемо только лично твоей семьи.

Крупные шары-желваки вздулись на щеках Святослава.

— Говори, — разрешил правитель.

— От родов умерла Малуша. А на третий день умерла и новорождённая, дочка твоя — Потвора...

Князь прикрыл глаза и сидел, скорбный и сутулый.

— Бедная сестрёнка! — сморщился Добрыня. — Берегиня не сберегла... Ах, как горько! — и залился горькими слезами, уронив на руки светлую свою голову.

У царя Петра было превосходное настроение. Всё, что он задумал, складывалось отлично: Святослав ушёл на подмогу Киеву; установлен мир с кровожадным Никифором Фокой, более того — есть согласие женить малолетних византийских императоров — Константина с Василием — на болгарских царевнах, малолетних ныне Ирине и Кире; вместе с ними поедут учиться в Вуколеон юные царевичи — Роман и Борис; а любовница Петра — сдобная Мария, бывшая кормилица всех его детей, — от него беременна. Разве это не счастье? Правда, пять лет назад македонский боярин Никола, взбунтовавшись на западе Болгарии, отхватил себе половину территории царства. «Ничего, — думал Пётр, — скоро доберусь до наследников Николы — сыновей Давида, Моисея, Аарона и Самуила. Лишь бы только выбить Свенельда с северных земель, Доростол очистить с Переяславцем. Вновь Болгария заблещет могуществом — от великой Германской империи на западе и до Чёрного моря на востоке, от мадьярских земель на севере и до византийских на юге! Нам чужого не надо, я не претендую на бывшие наши владения на Волге — там, где жили предки и откуда затем пришли на Балканы; но Дунай от Янтры до устья — мой! Возвращу, как бы трудно ни было!»

Он, призвав писца, начал диктовать послание византийскому правителю по-гречески...

Тут необходимо одно пояснение. Дело в том, что в те времена термин «Византия» не употреблялся. Жители Восточной Римской империи с центром в Константинополе (ныне — Стамбул) величали себя потомками римлян, или ромеями. А свою страну, соответственно, Романией. Но поскольку обитали в ней преимущественно греки, то язык их «ромейский» был ничем иным, как изысканным диалектом греческого. (До Константинополя древнегреческий город на Босфоре назывался Византий. И отсюда произошло наименование этой страны — в поздней, современной научной литературе).

Словом, Пётр сочинил такое письмо:

«Василевсу Романии, предводителю ромейского народа, венценосному сокрушителю сарацин Никифору Фоке из рода Гургенов — года 6476 от Сотворения мира, месяца августа, третьего дня.

Ваша царственность! Шлёт Вам братские объятия царь болгарский Пётр, сын Симеона. Да хранит Господь Бог Вас, и Ваше семейство, и ромейский народ!

Мы весьма довольны миссией Вашего вельможного брата, куропалата Льва Фоки: наконец-то недоразумениям между нами положен предел, и оба наших народа в прочном союзе смогут приумножить общее могущество на Балканах, и в Европе, и в Азии! Благодарны Вам за честь, оказанную моим детям. Цесаревичи Борис и Роман вместе с цесаревнами Кирой и Ириной смогут прибыть в Константинополь по весне будущего года. Да благословит Небо предстоящий их брачный союз с императорами Василием и Константином!

Что касается союза военного, то, Никифор, прошу Вашу царственность не откладывать надолго подкрепление болгарскому войску, о котором было говорено со Львом. И хотя Святослав со своей дружиной поспешил на выручку осаждённому печенегами Киеву, всё равно оставшийся Свенельд очень нам опасен. Воевода Вовк продолжает разорительные набеги на болгарские города и сёла. С ними в Переяславце — изменник Калокир, голова которого слишком засиделась на его плечах. Надо предпринять совместную кампанию в отсутствие Святослава. Лучше этой осенью. В крайнем случае — ранней весной будущего года.

Жду вестей от Вашей царственности.

Здравие императорам Константину и Василию, сёстрам их порфирородным Анне и Феофано-младшей! Процветание Вам, Никифор Фока, и императрице Феофано!

Бог Вам в помощь!»

Не успел он закончить, как в палаты царя забежала прислужница с женской половины и закланялась, и заголосила:

— Батюшка, ваше величество, радость-то какая: разрешилась от бремени славная Мария, добрая кормилица царских детушек!

Пётр, по привычке, в волнении взялся за бороду:

— Кто? Родился-то кто?

— Девочка, ваше величество. Да такая белая, милая, пригожая — чисто вылитое ваше величество!

— Цыц, дурёха! Не болтай языком то, о чём болтать не положено. Передай Марии — я сейчас зайду, посмотрю на крошечку и благословлю её в этот мир.

Царь прошёлся к окну и обратно, встал на колени, поклонился иконе Божьей Матери и перекрестил себя.

— Назову её Софьей, — сказал. — В знак того, что верну под свою корону славный город Средец с церковью Святой Софии!..

Он не знал — да и знать не мог, что родившейся дочке уготована удивительная судьба — и не здесь, на Балканах, а на Руси...

Святослав сделал ставку на мобильную конницу: брать с собой пехоту в ладьях было нерасчётливо. Двадцать тысяч кавалеристов и кибитки в обозе — вот и весь, как сказали бы теперь, экспедиционный корпус. Он смотрелся в степи красиво: стройные могучие скакуны — все с мундштучными удилами, неподкованные, горячие, в лёгкой сбруе и с прямыми сёдлами. Сзади седел — притороченные доспехи... (Современные художники любят изображать древнерусское войско в походе — в островерхих шлемах и кольчугах, со щитами и копьями. Это всё фантазии: и пехота, и конница надевали доспехи только перед боем. Путешествовать в таком облачении было жарко, неудобно и тяжело.) На древках у конников развевались стяги — красные и белые, золотые; красный трезубец на белом фоне — гербовый знак киевских князей. Ветер надувал лёгкие полотняные и шёлковые одежды, развевал гривы лошадей, волосы у воинов. Сзади скакали запасные лошади, ехали кибитки обоза — с фуражом, доспехами, продовольствием, перевязочными материалами, лекарствами...

Тут же двигалась кибитка с гречанкой, рядом с возчиком скакал Милонег. Он смотрел на степной пейзаж, тянущийся мимо, ковыли, вспархивающих дроф, крупы лошадей, скачущих впереди, на колёса кибиток и думал: «Вот прогоним поганых, попрошусь обратно в Переяславец. Я не выдержу долго в Киеве. Видеть её женой Ярополка, представлять, как он может ею овладевать... Угораздило же меня присохнуть!» А потом шептал заклинания-остуды традиционные: «Встану я, сын Перунов, в чистом поле, да на запад хребтом, да к востоку лицом, помолюсь и поклонюсь Берегине с Ладой — пусть они сошлют с небес птицу-орла. Пусть садится орёл на ретивое сердце, вынимает печаль-кручинушку, тоску великую, полетит птица-орёл на океан-море, да садится на белый камень, да кидает там печаль-кручинушку, тоску великую. Как этому камню на сей земле не бывать, так и мне, сыну Перунову, тоски-кручины не видать!» Но остуды действовали слабо: ежедневное общение с Анастасией разрывало душу влюблённого.

Да и девочка чуралась его. Опускала глаза при встрече, лепетала в ответ что-то непонятное, перескакивая с греческого на русский и обратно. А хазарка-прислужница зорко наблюдала за ними.

Но однажды, когда до Киева оставался всего лишь день пути и когда Милонег, расстелив у кибитки рогожу, стал подкладывать под голову седло, готовясь ко сну, вдруг Анастасия чёрной тенью спрыгнула с повозки и склонилась к нему. Он привстал на локте, и лицо его оказалось рядом с лицом монашки. Юноша увидел в её глазах отблеск дальнего костра, на котором конники готовили ужин.

— Милонег... — прошептала девочка. — Суламифь есть храпеть... я хотеть объяснить... завтра будет Киев, а потом будет Ярополк... Господи! — всхлипнула она, перейдя на греческий. — Я сойду с ума, я не знаю, на что решиться. Я умом хочу сделаться примерной женой, чтобы княжич гордился мною... А душа... а моя душа... — Голос её прервался, но она нашла в себе силы вновь заговорить: — Не сердись, Милонег, ты, конечно, осуждаешь меня, если князь узнает, он меня убьёт, но держать в себе больше не могу... Я люблю тебя. Ты — единственный, кому я хочу подарить своё целомудрие... Выбор за тобой. Если хочешь — бежим!

Он провёл рукой по её щеке, ощутил бархатную кожу — тонкую и нежную, совсем детскую. Тихо-тихо поцеловал, непорочно, жалобно.

— Настя, милая... — Притянул монашку к себе, утопил нос в вортничке её платья. — Я бы с радостью... Но — нельзя, нельзя! Святослав — мой князь, муж моей покойной сестры, Ярополк — племянник... Существует долг... честь, приличие... Не могу предать — понимаешь?

Девочка заплакала:

— Значит, ты совсем не любишь меня...

— Глупая!.. Я тебя люблю. «Поллэ агапэ», — выговорил он по-гречески. — Мы с тобой «ои лиан филойнтес» — очень любящие, да?

— Как же, «филойнтес»! Отчего тогда не хочешь бежать?

— Я сказал тебе... Я и сам близок к помешательству... Думаю о тебе каждую минуту, ничего не могу поделать... Но такая, видно, наша судьба. Что по-русски значит «судь-ба»? Это «суд Божий». Боги всё решили за нас... Милая, прощай. Я готов за тебя умереть, но готов и умереть за верность слову, данному мною Святославу!..

— Значит, слово сильнее нашей любви? — Настя стала кусать ногти на руке.

— Настенька, любимая! — он схватил её, обнял, поцеловал — сильно-сильно, отстранил и вскочил: — Всё! Прощай! Больше мы с тобой никогда не увидимся! — и ушёл в сторону шатра Святослава, быстро скрывшись в непроглядной темноте летней ночи.

Бедная гречанка сидела убитая. Но потом услышала, как прислужница Суламифь кашляет во сне, перестав храпеть, ловко влезла опять в кибитку и легла на тюфяк.

— Где ты есть там ходить? — проворчала хазарка, недовольно ворочаясь под своим одеялом.

— Маленький нужда, — солгала монашка тоже по-русски.

— Маленький нужда и болшой лубов! — огрызнулась та, повернувшись к невесте Ярополка спиной.

Милонег же оказался у костра, близ которого, положив на колени руки, находился Добрыня. Он взглянул на юношу, улыбнулся и произнёс:

— Что, не спится?

— Да, не хочется, — ответил сын Жеривола.

— А Настасья-то не сбежит, пока ты гуляешь?

— Не сбежит. И куда бежать? Степь кругом.

— Ну, гляди, я предупредил. — Он подбросил в огонь пару толстых веток. — Что ж, садись. Правды нет в ногах. Покукуем вместе.

Ветки принялись гореть хорошо — с треском, щёлканьем, — осветив Добрыню оранжевым цветом. Милонег опустился рядом, на ковёр, расстеленный на траве.

— Хочешь ли вина? — посмотрел на него Добрыня. — Фряжское, хорошее.

— Что ж, не откажусь.

Брат Малуши достал кожаную флягу, вытащил пробку:

— На, отведай.

Тёплое вино было терпким. Милонег с удовольствием сделал три приличных глотка. Поблагодарил. И почувствовал, что немного расслабился.

— У меня в своё время тоже приключилась история, — будто угадав его мысли, отозвался Добрыня. — Первая любовь... Я тогда ещё был холопом, княжеским придверочником. И однажды на Купальскую ночь я случайно оказался в паре с Белянкой — дочкой боярина Ушаты. Было ей лет четырнадцать, мне — на два года больше. На Купалу нет бояр и холопов — все в одном хороводе ходят, вместе прыгают сквозь огонь, поливают друг друга из ведра и купаются... То была прекрасная ночь! Я влюбился в Белянку до потери сознания... — Он пошевелил веткой угли. — Но проходят праздники, наступают будни. Вскоре я узнал, что Мстислав Свенельдич, по прозвищу Лют, сватался к Белянке, и Ушата дал согласие на этот союз...

Милонег вздохнул:

— Ну а ты? Как себя повёл?

— Что мне было делать? Я — холоп, привратник, он же — сын самого Свенельда! Сразу после свадьбы Лют с Белянкой уехали в Овруч... Ты, наверное, знаешь: после убийства Мала, моего отца, наша исконная земля сделалась Свенельдовой вотчиной. А поскольку Искоростень был спален дотла, Овруч превратили в древлянскую столицу... У Белянки от Люта родилось двое детей... Но однажды, во время полюдья, мы увиделись. Я, уже вольный, сопровождал Святослава. А от Киева до Овруча — день пути... Наши чувства с Белянкой вспыхнули с новой силой, и на тайном свидании мы соединились... Ну об этом узнал Мстислав, чуть меня не зарезал, мне пришлось его ранить... В общем, от меня у Белянки родилась девочка Неждана.

— Но, насколько я знаю, ты женился на Несмеяне, дочке Претича из Чернигова? — произнёс Милонег.

— Да, пришлось. Так велел Святослав. Он хотел посредством нашего брака укрепить связи с Претичем. Ей тогда исполнилось тридцать. И у нас до сих пор не было детей...

— А Юдифь?

— О, Юдифь! Я привёз её умирающей из похода в Хазарию. Сладостная бестия... Поселил у себя во дворце, что построил в Вышгороде. От Юдифи у меня — близнецы, девочка Милена и парень Савинко. А потом пришло известие из Овруча о смерти Белянки. Я поехал и Неждану забрал к себе. В Вышгород отвёз, во дворец к Юдифи. Ничего, они подружились.

Затухал костёр. Догорала ночь.

— В общем, не грусти, — подытожил рассказ Добрыня. — Первая любовь — самая, конечно, прекрасная. Но бывают и вторая, и третья. Жизнь длинна. На её пути разное случается.

— Нет, — сказал Милонег, — кроме Анастасии, в жизни у меня никого не будет.

— Хватит, хватит, — ткнул его в плечо воевода. — Утро вечера мудренее. Спать пора. Скоро будем в стольном Киеве...

Солнце к трём часам пополудни стало похоже на яичный желток. Серая дорожная пыль поднималась в воздух. Приходилось моргать и кашлять. Спрятаться от пыли можно было в кибитке, но внутри жар стоял ужасный — раскалённая парусина, висевшая куполом, обжигала пальцы, если к ней притронешься. Суламифь откинула задний полог и обмахивалась платком. Юная гречанка ехала раскисшая, ко всему безразличная, вместе с кибиткой безропотно переваливаясь из стороны в сторону и трясясь на ухабах. Топали копыта и скрипели колёса. Щёлкал кнут возничего, слышались его возгласы:

— Н-но, родимая! Шибче, шибче! Эх, залётныя! Скоро Киев...

И, действительно, тут же разнеслось: «Киев! Киев!»

Девочка стряхнула с себя дремоту, подползла на коленях к переднему пологу и, слегка приподняв его, ткнулась носом в плечо возничего. Тот увидел её и расплылся:

— А, проснумши... Глянь-ка вон туды, — и кнутом показал на второе солнышко, изредка мелькавшее в клубах пыли. — Стольный град. Видишь, нет? Здесь тебе и жить...

Сердце у монашки заколотилось. Вскоре солнышко стало больше, чётче, сделалось понятным: там, в лучах настоящего солнца, золотились островерхие крыши дивных резных теремов. Горизонт отступал, и гора, с Киевом наверху, делалась всё заметнее. Не случайно русские слова «город» и «гора» общий корень имеют. Город строился на горе. Огораживался оградой. У подола горы были огороды, лачужки. Мастерские, хибарки...

Наконец дорога выбралась на берег, Днепр блеснул внизу синим рукавом, и открылась картина: грандиозная река, плавная, седая, фиолетовый лес на том берегу, круча жёлтая с ласточкиными гнёздами; крыши кажущихся игрушечными домов на Подоле; городские стены, сложенные из брёвен, с вежами — смотровыми башнями, крепкими воротами, сплошь окованными железом, и подъёмные мосты на толстых цепях; над стенами — крыши теремов, позолоченные, похожие на пластинчатую кожу древних ящеров; всё это на фоне чистого голубого неба, редких облаков, в обрамлении зелени садов и травы.

— Что, красиво? — спросил возничий.

Девочка сказала:

— Очень красивый, да!

Вскоре стало видно, что по гребням стен бегают люди и машут руками, шапками и платками. Русское войско, а с ним и кибитка, прекратили движение. Киевляне опустили подъёмный мост, распахнули ворота. Князь выехал вперёд один. А ему навстречу вышли: Ольга Бардовна, Жеривол, княжичи и Претич, Лют, бояре — кланялись приветливо, хлеб и соль вручили на вышитом полотенце.

— Ярополка-то видишь, нет? — обернулся возничий к Настеньке. — Тот, который повыше. Худенький такой.

Юная гречанка всматривалась в фигурку. Но лицо различить на таком расстоянии было очень трудно.

Вышли из ворот музыканты — с бубнами, гудками со смыками и волынками. Стали петь, играть и приплясывать. Повалил народ. Неожиданно князь поднял руку, и по длинным рядам прокатилось, как по морю волны: «Анастасия!.. Анастасия!..»

Милонег, сидевший на коне сбоку от кибитки, приказал возничему:

— Ну, вперёд! — и поехал расчищать дорогу впереди себя: — Посторонись! Едет невеста Ярополкова! Путь невесте! Не зевай!..

Девочка, осенив себя крестным знамением, сжала от волнения руки.

Все смотрели на неё: с любопытством, удивлением, радостью. Расступались конники. Милонег делил ряды надвое. Наконец колёса загремели по брёвнам подъёмного моста. Ближе, ближе ворота... У монашки задрожал подбородок...

Святослав подошёл к кибитке. Посмотрел на Анастасию. Длинные его усы весело топорщились. Улыбались глаза. Протянул руку:

— Милости прошу в стольный град. Выходи, невестушка.

Девочка, смущаясь, приняла его руку, спрыгнула на землю. Рядом с князем пошла, глаз не смея поднять. Но потом подняла и увидела Ольгу Бардовну. У великой княгини — в мантии парчовой, с драгоценными подвесками и височными кольцами — на лице написано было лёгкое презрение.

— Да, красива, — сказала она ровным голосом. — Греческая кровь — сразу видно... Только не надейся, княже, что Никифор Фока будет после их союза лучше к нам относиться. Дочка-то внебрачная... Если б сам Цимисхий к власти у них пришёл — вот тогда больше вероятности.

— Поживём — увидим, — отвечал Святослав. — Познакомься, Анастасия: это твой жених — Ярополк.

К ней шагнул худощавый юноша — серые глаза, как у князя, неширокий лоб, скошенный чуть-чуть подбородок; бледное лицо, под глазами круги; в лобном обруче горели бриллианты.

— 3-здравия желаю, — княжич заикался слегка. — Очень рад з-знакомству. Понимаешь ли ты по-русски?

— Да, немножко есть понимать, — покраснела девочка.

— Это мой второй сын — Олег, — продолжал вести её Святослав. — Это третий — Владимир.

Мальчик посмотрел на неё снизу вверх: шаловливый, насмешливый, круглый нос — в мелких конопушках.

— Ух, какая красивая у меня невестка-то будет! — восхитился он. — Был бы я постарше, сам бы на ней женился!

Все кругом рассмеялись. Грянула музыка, и в толпе закричали: «Слава князю! Слава Киеву! Слава великим русичам!» Жеривол обнял Милонега, а Добрыня — Владимира. И процессия вошла в Градские ворота.

Повернули налево и пошли между стен: дело в том, что сквозного пути в город не было; в целях военной безопасности после внешних укреплений делали вторые, внутренние, с небольшим просветом между ними, и попасть из внешних ворот во внутренние можно было, двигаясь по периметру. С гребней стен сыпались цветы и горсти пшеницы: киевляне приветствовали князя и его семью, веселились счастливому избавлению от захватчиков.

Ярополк приблизился к Насте и сказал, волнуясь:

— Как п-прошло твоё путешествие? Ты устала, наверное?

— Да, немножко мы есть устали, — согласилась она. — Пить хотели. Мы идти очень далеко?

— Нет, не очень. Как придём во дворец, я в-велю принести питьё.

— Да, спасибо. Я хотеть спросить, Ярополче.

— Слушаю, пожалуйста.

— Ты не очень меня казнить, если я ходить церковь Святой Софий? Я христианский вер: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой.

Княжич помотал головой:

— Н-ничего, я не стану против. Бабушка моя, Ольга Бардовна, тоже ведь крещёная. Но венчаться мне и тебе предстоит всё равно по славянскому обычаю, а не в церкви.

— Понимать. Это я терпеть.

А когда процессия прошла вторые ворота, сотни голубей взмыли в небо. Это было очень красивое зрелище: стаи белых птиц между облаков. Голубятню держал каждый уважающий себя киевлянин. И не ради писем — голубиной почтой на Руси почти что не пользовались, — только для забавы, для красоты. В пищу голубей не употребляли.

Мостовые в Киеве были деревянные. Их мели постоянно, чистотой заведовал княжеский тиун и его подручные; на того горожанина, возле дома которого находили грязь, налагали штраф.

— Вот детинец, — сказал Ярополк Анастасии. — Это княжьи хоромы, капище к-кумиров и торговая площадь — Бабин Торжок.

— Что есть «капище кумиров»?

— Это одно из наших святилищ. Туч приносят жертвы русским богам. А когда з-закладывали город, в жертву принесли человеческого младенца. И отсюда происходит имя «детинец».

— Маленький ребёнок убить? — поразилась гречанка.

— Не убить, а отдать на небо. Приобщить к богам. Он теперь с небес з-защищает нас.

Девочка от страха перекрестилась. Знала бы она, что сейчас Жеривол говорил князю Святославу! Для христианского уха наставления волхва были бы, по крайней мере, дикарскими.

Вече, как всегда, собралось на Торговой стороне, на особой площади, где по северному краю протекал ручей, слева начинались улицы Рогатица и Бояна, справа, чуть поодаль, на холме Славно, высился кумир.

Современное представление о вече — как о чём-то шумном, беспорядочном и базарном, якобы призывом к которому служит звон вечевого колокола, все бегут и галдят, а нередко отношения выясняют при помощи кулаков. Но на самом деле ничего подобного не происходило. В Новгороде на этот счёт был железный порядок. Каждая улица имела собственное вече — небольшое, местное, — избирала старосту, наделяла его печатью. Уличанские старосты выбирали концевого — старосту каждого конца (квартала). Каждый конец обладал собственной печатью, знаменем и полком во главе с воеводой. А уже концевые старосты и другие лучшие люди собирались на городское вече.

Созывалось оно регулярно, по приказу посадника или тысяцкого. Городские чиновники, именуемые Подвойскими, или биричами, обходили концы и оповещали о вече. Все рассаживались на специально устроенные ступеньки. Дьяк и подьячие вели протокол. Каждый получал отдельное слово, и никто не перебивал. Был и колокол, но звонил он чисто ритуально, знаменуя собой начало заседания и его закрытие.

Только иногда, в пору смут и общественных волнений, вече возникало стихийно, при скоплении «лучших», «меньших» и «чёрных» людей. Но такие эпизоды были исключением.

В этот раз поводом послужила смерть посадника Остромира. Он ходил в посадниках тридцать лет, после гибели Игоря принимал жену его — молодую Ольгу Бардовну — с надлежащим к тому почтением, был согласен на все её условия: дань платить в две тысячи гривен ежегодно, в случае войны выступать с Киевом в едином союзе, но при этом сохранять новгородскую вольницу, напрямую не подчиняясь киевской княжьей династии. Святослав в Новгород не лез, покорив на востоке вятичей, хазар, ясов и касогов, а на юге — болгар. Жили в целом спокойно. Торговали, строились. Остромир искусно сдерживал мощную антикиевскую партию во главе с Угоняем — тысяцким. Тот хотел стопроцентной свободы, не платить дани и образовать Новгородско-Псковское государство, независимое от Киева. Остромир считал это преждевременным.

Но теперь он скончался. Угоняй созвал вече, чтобы коллективно решить: как себя вести дальше.

Собрались с угра. Пахло свежескошенным сеном, кожей вычищенных сапог. Тысяцкий сидел в кресле Остромира — капитальном, дубовом, с солнечным орнаментом на высокой спинке. Этот жест Угоняя многим не понравился: что ни говори, тысяцкий — ещё не посадник, и чужое место раньше времени занимать никому не след.

На ступеньках сидели концевые старосты, прочие бояре, сотские, подвойские. Все они — представители знатных родов и зажиточного купечества; в городе известные, слово их — закон. Дьяк ударил в колокол. Вече открыл Угоняй. С перебитым носом и неправильным прикусом зубов — нижняя челюсть выступает за верхнюю — он своим лицом мог напомнить современную собаку-боксёра. После традиционных приветствий тысяцкий сказал:

— Досточтимые граждане Господина Великого Новгорода! Предлагаю избрать нового посадника. Остромира любили все — за его доброту и ум, мудрость и учёность. Но эпохи кончаются, и эпоха достославного Остромира тоже канула в Волхов. Надо жить по-новому. Сколько можно заискивать перед Киевом? Главное — для чего? Наши с вами поля обильны, к нам приезжают гости-купцы со всей северной Иеропии, с Волги и с Востока. Мы торгуем в Германии, Галлии и у ляхов. Наш покровитель — Род, а не сын его Перун. Роду не приносят человеческих жертв, он не любит этого. Ибо Род — природа, Родина, родник, роды, рожь, урожай, плодородие, родители, родственники, порода... Наконец — народ!.. Отсоединившись от Киева, Новгород заживёт не хуже, а лучше. Сам себе голова. Мы не будем нападать на южных соседей. Пусть живут, как они хотят. Станем торговать и дружить. Помогать в случае опасности. Но пришла пора заявить киевскому князю: мы не данники тебе, мы должны быть с тобой на равных! А теперь — ваше слово.

Встал боярин Рог — чернобровый, с проседью в тёмной бороде. Он принадлежал к партии Остромира.

— Граждане! — произнёс боярин. — Я тут представляю Неревский конец. Наши уличанские веча обсуждали этот вопрос. Всё, что говорит Угоняй, выглядит красиво. «Независимость», «новгородская вольница»... Но нельзя забывать, что отказ от дани — это война. Святослав не потерпит этого, А дружина его сильна. Мы погубим людей, Новгород спалим, а добьёмся ли своего? Что такое две тысячи гривен в год? Для таких хозяев, как мы, сумма небольшая. А за эти деньги мы имеем и спокойствие, и достаток, и возможность самим решать все свои дела. Неревский конец хочет мира с Киевом.

Рога поддержал староста Словенского конца — Бочка. Маленький и толстенький, он кричал тонким голосом, в такт размахивая ладошкой:

— Умное правление — не лезть на рожон! Если б нас притесняли и душили налогами, мы, конечно бы, возроптали. Но теперь — повода не вижу! И посадника надо выбирать из числа холодных голов. Угоняй — горячая голова. Я свой голос за него не отдам!

«Погоди, придёт моё времечко — посчитаемся ужо», — думал тысяцкий, но держал пока язык за зубами.

Слово получил Плотницкий конец — староста Порей. Был он шурином Угоняя и придерживался его партии. Рокотал неторопливо, как из-под воды пускал пузыри:

— Нешто мы глупее поднепровских полян? Нешто Киеву мало земли без нас? Выберем Угоняя и накажем ему заключить союз с варягами, что сидя т в Старой Ладоге. Чудь и меря также будут на нашей стороне. Это сила! А полки Святослава далеко, в Болгарии. Их бояться нечего.

Спор зашёл в тупик, выступавшие начали повторяться, и тогда выступил Богомил, по прозвищу Соловей, новгородский волхв, столь же уважаемый, как и киевский Жеривол. У него была короткая стрижка, бритое лицо, подбородок с ямочкой. Он ходил в белой плотной мантии безо всякого украшения, только с небольшим шейным обручем, называемым также гривной. Богомил сказан:

— Если людям не хватает ума и рассудка, надо обратиться за советом к богам. Я вчера это сделал... Совершил таинство гадания, как учили предки, как написано в чудодейственных книгах, данных нам самими богами... Внутренности белого петуха открыли мне будущее...

— Что сказали боги? — в нетерпении спросил Бочка.

— Боги велели не избирать Угоняя. Более того, боги велели не избирать никого из новгородцев. Ибо смута тогда грозит великому городу нашему.

— Как же так? — удивился Рог. — Жить совсем без посадника? Это странно.

— Я не говорил — без посадника, — продолжал Богомил загадочно. — Я сказал — без посадника из нас. Боги велели ехать посольством в Киев. И просить Святослава посадить в Новом городе собственного сына.

Все недоумённо молчали. Наконец взорвался Порей:

— Ни за что! Соловей, наверное, резал не того петуха! Или не по правилам! Быть того не может, чтобы боги велели такую глупость!

— Не кощунствуй, — обиделся волхв.

— Как же понимать такое небесное изъявление? — обратился к нему Угоняй.

— Вижу в том добрый знак, — сказал Богомил. — Через сына сможем воздействовать на отца. А потом, в случае смерти князя, сына посадим на киевский стол. Так, без войны, будем править Русью.

Все задумались.

— Что ты ни говори, я проголосую за Угоняя! — произнёс Порей. — И других призываю — шевелить своими мозгами, а не петушиными!

Лучшие люди эту реплику обсмеяли и затем приступили к голосованию. Каждый получил от подьячего по квадратику бересты. Было необходимо выдавить писалом только одну букву: «У» — Угоняй или «Б» — Богомил. Под конец собрали «избирательные бюллетени» в общий короб, и подьячие стали подсчитывать голоса. Дьяк провозгласил:

— В нынешнем вече — двадцать шесть законных его участников. Все они подали свои буквы. Результаты такие: за Угоняя — десять, а за Богомила — шестнадцать. Утверждается предложение Богомила!

Волхв воздел руки к небу:

— Слава Роду! Слава мудрости проницательных новогородцев!

Угоняй со своими друзьями, проклиная кудесника, быстро покинул площадь. Остальные, окружив Соловья, говорили, что именно ему, чародею, надо возглавить посольство в Киев.

В церкви Святой Софии, больше похожей на часовенку, деревянной, уютной, изнутри расписанной приглашённым специально греческим богомазом, подходила к концу заутреня. Возблагодарив Иисуса Христа за счастливое избавление киевлян от печенегов, ведший службу отец Григорий благостно сказал:

— Низко поклонимся, братие, отроку Павлу, сыну Иоаннову, за мирской его подвиг. Не жалея живота своего, он отправился через бурный Днепр и подвиг войско Претича на святую битву с полчищами захватчиков. Так и только так должен поступать христианин — отдавая всего себя людям, Родине и высокой идее. Многие лета рабу Божьему Павлу, и его отцу Иоанну, и всему их семейству!

Павел стоял смущённый, очи долу, теребил в руке шапку. Иоанн, напротив, был горд, радостно кивал взглядам прихожан, как бы говоря: да-да-да, это мой старший сын оказался таким героем, это я его воспитал в духе заповедей Иисуса Христа, это благодаря ему мы теперь живём, радуемся, молимся. На него посмотрела Анастасия — чуть левее стоявшая, в чёрном простом платке, тёмно-фиолетовом платье. «Мальчик похож немного на Милонега, — подумала она. — Господи! О чём это я? У меня сегодня бракосочетание с Ярополком. Вспоминать другого — тяжкий грех», — и перекрестила себя, торопливо шепча молитву. В это время отец Григорий также осенил паству крестным знамением, и народ начал расходиться из церкви.

— Извините меня, владыка, — подошла к священнику Настя, говоря с ним по-гречески. — Я хотела бы побеседовать с вами.

— Говори, дочь моя, слушаю внимательно.

— Вы, конечно, знаете: князь Святослав выдаёт меня замуж за Ярополка. К сожалению, они не христиане, и венчание будет не в церкви, а по древнему языческому обычаю. Я хотела бы покаяться в этом, исповедоваться, получить отпущение грехов.

— Что ж, приветствую твоё несомненно законное желание. Воспоследуй за мной, дочь моя, и очистись от всех поступков, камнем лёгших на твою бессмертную душу...

Исповедовалась она в задней комнате церкви, сидя на маленькой скамеечке, пальцы сплетя в нервический узел. Говорила порывисто:

— Отче, есть в чём раскаяться... Ярополк мне не мил. Он хотя и достойный юноша, но люблю я другого. Думаю о нём и переживаю...

— Кто же это? — спросил священнослужитель.

Чуточку замявшись, девочка ответила:

— Милонег.

— А, из наших... Я-то, грешным делом, подумал, что ещё из твоей жизни в монастыре...

— Что вы, отче, как можно!

— А была ли ты, дочь моя, с Милонегом близка?

— Да, два раза. Первый раз мы поцеловались в Переяславце, а второй — на подходе к Киеву.

— Целовались только?

— О, не больше!

Пастырь улыбнулся:

— Ну тогда не страшно, грех твой не велик. Бог тебя простит.

— О, благодарю! — и она прижалась губами к его руке.

— А других не имеешь каких богомерзких дел?

— Больше никаких, клянусь, отче!

— Хорошо. Выйдешь замуж за Ярополка — после брачной ночи выкупайся в реке, скверну смой с себя, а потом поставь свечку Деве Марии, Пресвятой Богородице нашей. Ничего, на Страшном суде Иисус Христос, Бог даст, не станет тебя карать за союз с язычником, — и отец Григорий дал ей вкусить от хлеба и вина, сняв грехи и благословив на праведные дела.

Как уже говорилось, оскопление незаконнорождённых мальчиков широко практиковали при дворе в Византии. Император Роман Лакапин повелел кастрировать сына своего, Василия Нофа, плод его любви к русской пленной. Евнух вырос в монастыре, был начитан и образован. В силу своего положения, он не мог претендовать на наследство и трон, но отец-император завещал ему небольшое имение, приносившее неплохой доход. Новый император, Константин Багрянородный, был женат на сестре евнуха Василия — Елене — и назначил его собственным помощником. Но судьба переменчива, а особенно при дворе, где всегда плетутся интриги: после смерти Константина Багрянородного к власти пришёл его сын Роман II — со своим помощником, тоже евнухом — Иосифом Врингой. А Василий Ноф отправился в собственное имение. Некоторое время спустя он вернулся в столицу, жил у себя во дворце, читал лекции на юридическом факультете университета и лелеял честолюбивые замыслы...

Час его пробил со смертью Романа II (слухи ходили, что Феофано и Василий императору подсыпали яд). Ноф поддержал Никифора Фоку, поднял восстание в Константинополе и, вооружив три тысячи собственных рабов, осадил дворец Вринги. Вринга был низложен и отправлен в ссылку. А Никифор Фока, объявленный василевсом, евнуха Василия сделал председателем сената, первым министром и присвоил ему титул паракимомена.

К осени 968 года евнуху исполнилось шестьдесят четыре. Он был худ и злобен, маленького роста, с жёлтым сморщенным лицом, крючковатым носом, сгорбленной спиной и кривыми ногами. Паракимомен ходил, опираясь на палку. Ненавидел всех, кроме чёрного кота по кличке Игрун, — толстого, закормленного сметаной и здорового как собака. Кот был также кастрирован во младенчестве Евнух возил его с собой в сенат, в замок Вуколеон и на ипподром. Только перед храмом Святой Софии оставлял на руках у раба при входе.

Две недели назад у Василия Нофа с отстранённым от должности логофета Иоанном Цимисхием состоялся такой разговор.

— Не волнуйся, — сказал паракимомен, сидя с Игруном на коленях и водя жилистой ладонью по спине кота. — Я добьюсь, что Никифор переменит своё решение. Сможешь жить ближе к Феофано — например, в Халкидоне Будешь еженощно ездить к ней через Босфор.

Рыжий армянин покраснел. Произнёс, отводя глаза:

— Я прошу без пошлых намёков. Речь идёт о чести императрицы!

— Что ты, что ты! Я не стал бы намекать на несуществующие вещи... Пошутит, пошутил. Буду говорить откровенно: ты мне нужен, Цимисхий.

— Для чего?

— Знаешь, для чего... Василевс Никифор Фока — политический труп. Он зарвался Задушил всю страну налогами, запретил монастырям земли покупать и так далее. Больше тебе скажу: хочет оскопить императоров Константина и Василия и отправить их в монастырь. А престол завещать брату Льву..

— Быть того не может!

— Правда, правда. Без тебя я не справлюсь, но и ты без меня ничего не сможешь. Надо быть в союзе. Если победишь — станешь василевсом. Гарантирую.

Иоанн посмотрел на евнуха с недоверием:

— Ты, Василий, хочешь уничтожить меня? Я начну собирать людей, а Никифор потом будет извещён? И отрубит мне голову?

— Сомневаешься? Правильно делаешь, Цимисхий. В наше время нельзя доверять никому. Я и сам себе иногда не верю... Пошутил, пошутил. Поезжай в имение своё и жди перевода в Халкидон. Сам увидишь, что я не лгу.

Паракимомен был уверен в поддержке Иоанна. Оставался патриарх — неподкупный девяностолетний старик, тоже евнух, сторонившийся закулисных игр. Но, как стало известно Нофу, высший церковный иерарх выражал недовольство политикой Никифора в отношении священнослужителей. В частности, Фока издал закон, по которому сам утверждал всех епископов, — одного желания патриарха было отныне мало. И Василий, оставив Игруна на попечение слуг, покатил в резиденцию главы греческого православия.

Звали патриарха Полиевкт. Высохший, больной, он впадал иногда в беспамятство, рвался в такие минуты изгонять Антихриста из храма Святой Софии, якобы сидящего там под аналоем; но обычно был тих и вял, обожал варенье из вишен и часами слушал, как поют псалмы.

Неожиданный визит паракимомена патриарх воспринял без удивления. Подал руку для поцелуя. И, тряся голым подбородком, произнёс голосом скрипучим и нудным:

— С чем пожаловал, первый министр? Не случилось ли что худое в палестинских землях с войском Никифора Фоки?

— К сожалению, нет, ваше святейшество.

— Почему — «к сожалению»? — вытянул губы Полиевкт.

— Потому что клятвопреступнику не должна удача сопутствовать.

— Наконец-то и ты осознал это в полной мере! — оживился старик. — Я всегда говорил, что Никифор Фока — воплощение дьявола. Мало того, что церковь нашу по миру пустил, так ещё и женился на этой Мессалине-Феофано, будучи крестным отцом её дочери, маленькой принцессы Анны. Это тяжкий грех!

— Да, но вы, как мне помнится, этот брак освятили...

— Мне пришлось. Я потребовал от Никифора: или развестись, или оказаться отлучённым от церкви. А Никифор сказал: «Я выбираю Феофано!» Вот мерзавец!.. Но собрание епископов разрешило женитьбу — в виде исключения... Кроме того, отец василевса — Варда Фока — и ещё протопоп Стилиан присягнули на Библии, что Никифор никогда не крестил принцессу. Ложь, конечно, но, с формальной точки зрения, было чисто... — Тонкая шея Полиевкта, не выдержав тяжести белого клобука, склонилась, и патриарх, утомившись разговором, тихо задремал.

Впрочем, забытье длилось несколько мгновений; немощный старик пробудился, заморгал, закашлял и привёл клобук в вертикальное положение.

— Да? — спросил он. — Так о чём бишь мы?

— Существует мнение, что Никифор Фока исчерпал свой потенциал...

Патриарх посмотрел на Нофа. В целом картина выглядела комично: оба евнуха — сморщенные, сухие, жутко некрасивые, но роскошно одетые — в дорогие материи, вышитые золотом и усыпанные бриллиантами.

— Если вы убьёте его, я буду против, — проскрипел Полиевкт. — Но любой другой способ отстранения поддержу... А кого хотели бы вместо?

— Иоанна Цимисхия.

Патриарх поморщился:

— Тоже запятнал себя связью с Феофано. Но Цимисхий умнее, тоньше, не такой негодяй... с ним сотрудничать будет легче...

Паракимомен встал, кивнул:

— Ваше святейшество, рад, что вы меня поняли. — Он поцеловал Полиевкту руку — Думаю, излишне напоминать, что наш разговор — государственная тайна?

Тот махнул перстами:

— Прочь, прочь ступай, я тебя не видел, ты меня не слышал... Но учти: только не убийство. Прокляну, отреку!..

— До свидания, ваше святейшество, доброго вам здоровья...

И, стуча палкой по шлифованному мрамору, евнух вышел из резиденции. «Только не убийство! — повторил паракимомен. — Говорить легко, сделать трудно. Без убийства не обойтись. Но его представить можно по-разному...»

Этот человек предрешал судьбу половины Европы и части Азии: Византии, Руси, Сирии, Италии. Жилистыми узловатыми пальцами дёргал за ниточки Историю...

На могильном кресте было вырезано кириллицей: «Раба Божья Аграфена, урождённая Малуша, дочь древлянского князя Мала Нискинича, преставилась в лето 6476, месяца иуля 6 дни. Упокой душу чистую, праведную!»

Княжич поклонился и поставил на могильный холмик глиняный горшочек с кутьёй (или коливом) — кашей, сваренной из пшеничных зёрен; этим кушаньем поминали усопших. А Добрыня зарыл в могилку несколько яиц и смочил землю брагой из кувшина.

Похоронена Малуша была по христианскому обычаю, так как отец Григорий окрестил её перед смертью, а потом отпел. Рядом высилась церковь Святой Софии. Здесь неподалёку лежал князь Оскол, в летописи названный Аскольдом, тоже крещёный. И аскольдова могила до сих пор в Киеве известна.

— Мама иногда приходит ко мне во сне, — поделился княжич. — Говорит: «Воля, не шали, слушайся Асмуда и дядю Добрыню». Я и не шалю, правда, дядя?

Воевода присел, обнял племянника за плечи:

— Да, наставник тобой доволен. — Он утёр на его щеках бусинки-слезинки. — Скоро я начну тебя обучать разным премудростям военным. Настоящий князь должен не только хорошо читать и считать, говорить по-гречески, геометрию знать и астрономию, но и крепко сидеть в седле, метко стрелять из лука, саблей уметь орудовать, кистенём и палицей.

— «Настоящий князь»! — вздохнул мальчик. — Настоящий князь — Ярополк и ещё Олег. А меня дразнят сыном ключницы.

Взяв племянника за руку, брат Малуши усадил его на скамеечку, стоявшую у ограды, под плакучей ивой, и в тени ветвей, скрывшись от осеннего солнца, произнёс наставительно:

— Потерпи немного. Все узнают, что только ты — настоящий князь. Внук не только И горя, но и князя Мала.

— Расскажи мне о дедушке, — попросил Владимир. — Сколько раз просил Асмуда, а он всё не хочет. В роде Рюрика знаю каждого, про Нискиничей — ничего. Почему от меня скрывают?

Дядя потрепал его по макушке:

— Хорошо, расскажу. На Руси, ты знаешь, несколько племён. Вятичи, радимичи, уличи... На Днепре на равнине живут поляне, а на запад от Киева — древляне. Это мы, наше племя. Называемся так, потому что у нас много лесов. И живём охотой. Собираем мёд. Делаем пеньку... Никого не трогаем. Поклоняемся дубам и берёзам... Ну так вот. Каждое племя имеет князя. У полян были братья — Оскол и Дир. А у нас — князь Ниской. Небольшого роста, но сильный. И когда известный тебе вещий Олег со своей дружиной Киев захватил, Дира и Оскола убил, так сказал Нискому: «Покоришься — я не трону древлян». И Ниской согласился. Дань платили приличную, но без разорения.

Всех такой порядок устраивал. А когда Ниской умер, начал править сын его единственный — Мал Нискинич.

— Дальше знаю, — перебил Владимир. — Игорь потребовал больше дани, и его убили. А Свенельд отомстил древлянам и спалил их столицу Искоростень.

— Так, да не больно так, — ответил Добрыня. — Мал хотел жениться на Ольге Бардовне, засылал сватов. А Свенельд заманил их в баню и спалил. Только после этого началась война. Мал устроил грандиозную требу — далеко в лесу начертил на земле Лихо Одноглазое, в сердце ей поставил жертвенник с едой и телами животных, чучело Морены-Яги; головы свиней и медведей ставили на кольях — тычинушках, а затем подожгли. Но, как видно, боги не приняли нашей жертвы... Помню, как нас уводили в рабство: я несу на руках Малушу, мы идём по скалистому берегу Ужа, а за нами горит Искоростень... Да, мы были в рабстве. Но остались князьями по крови. И поэтому ты — не сын ключницы, а достойный внук князя Мала и князя Игоря. И тебе править на Руси!

Мальчик посмотрел на него заворожённо, широко распахнутыми голубыми глазами:

— Да неужто, дядя?

— Верь, племянник, и это сбудется. Только раньше времени не трепи языком. Враг узнает и помешает. Надо помнить. Нам предстоит ещё много крови. Киевский стол даром не возьмёшь.

— Ты поможешь мне, дядя?

— Я живу этой мыслью.

И они обнялись — крепко, по-мужски, как и подобает соратникам.

Вдруг приблизились топот и крики: «Воеводу Добрыню — к князю! Воеводу Добрыню — к князю!»

— Ну, пора, — брат Малуши взял Владимира за руку. — Святослав мне велел присутствовать на приёме посольства из Нового города.

— А когда мы начнём занятия по военным премудростям?

— Завтра и начнём.

Ольгин град был на север от Киева — час езды на лошади. В ясную погоду с киевской Замковой горы можно разглядеть его очертания. Был он невелик и пригож, омываемый Днепром и Десной, с крепкими крепостными стенами, башней над воротами и двумя высокими теремами — Ольгиным и Добрыниным. Пожилая княгиня иногда каталась на лодке и внимала чтению по греческим книгам. Чаще же лежала в одрине, предавалась воспоминаниям. Выдали её, шестнадцатилетнюю девушку, кроме родного Пскова не бывавшую даже в Новгороде, полукровку — мама русская, а отец из шведов, — за сорокалетнего князя Игоря. Сватом был Свенельд — брат её двоюродный. Мужа она увидела первый раз на свадьбе. Игорь носил короткую бороду, говорил рублеными фразами и любил напиваться в одиночестве. Киев не понравился Ольге — в Пскове было чище и дышалось свободнее. Муж приставал с любовью по три раза на дню, делал это грубо, с неким животным рёвом, а особенно — в пьяном виде, получал удовольствие быстро и охладевал, не заботясь о её ощущениях. Ольга родила на второй год замужества.

Святослава сначала воспитывала сама, а затем выписала из Пскова дядю Асмуда, брата её отца. Он преподавал ещё Ольге — греческий язык, математику, правописание и историю. Княжич не любил заниматься и в науках не преуспел. Скачки, кулачные бои и охота — это увлекало его много больше.

Игорь, отправившись в поход на Балканы, взял себе в наложницы мадьярку. А затем с ней вернулся в Киев. С Ольгой он рассорился и отправил в Вышгород. Святослава же оставил с собой, поручив девятилетнего мальчика воеводе Свенельду — обучать всем премудростям военного дела.

Как-то в Вышгород приехали заморские гости — продавать дорогие ткани, вина, специи. Был среди них блондин — невысокого роста, статный, с белозубой улыбкой. Ольга завела с ним беседу. Говорил он уверенно, отвечал умно и понравился ей своим обхождением. Посулил привезти греческие книги. Ольга приняла его у себя в палатах, потчевала мёдом, а затем, как-то безотчётно, отдалась ему, приведя в одрину. С ним она впервые поняла, что такое чувственная любовь. Молодой человек признался: вовсе он не гость, а древлянский князь Мал Нискинич, обрядившийся в платье купца, чтобы с ней увидеться. Он в неё влюбился три года назад, увидав в Киеве на Купальские праздники. А теперь, когда умерла у него жена Потвора и остался он вдовцом с сыном и дочерью на руках, вспомнил давнюю симпатию... Мал покинул Вышгород, обещав вернуться.

Но произошла история с Игорем: он потребовал слишком много дани, и древляне его убили, привязав к двум берёзам, наклонённым к земле; распрямившись, деревья разорвали пополам Ольгиного мужа. После этого Мал к ней заслал сватов. Ольга приняла их душевно и подумывала ответить согласием, но Свенельд, по собственному почину, запер представителей Мала в бане и спалил. Вспыхнула война. Битву с древлянами начал, как положено, юный Святослав, бросив копьё нетвёрдой детской рукой. Воевода Свенельд сказал: «Начал князь — мы продолжим» — и Искоростень был тогда сожжён. Мала с детьми схватили и хотели убить, но вмешалась Ольга. «Унижение хуже смерти, — объяснила она. — Пусть живёт в граде Любече, станет холопом при конюшне». Это был единственный способ сохранить любимому жизнь.

Вскоре Свенельд стал её любовником. Вместе они ездили в полюдье, объезжали владения, устанавливали места сбора дани и её размеры — то есть «погосты» и «уставы». С ними был Святослав. Простудившись на одной из стоянок, юный князь подхватил лихорадку и едва не умер. Ольга поклялась: «Если он поправится, то порву со Свенельдом и приму христианскую веру». Через день Святослав пошёл на поправку. Ольга сдержала слово.

А сына доверив Асмуду и Свенельду, совершила поездку в Константинополь. Дважды побывала на приёме у императора — Константина Багрянородного, обещала ввести христианство на Руси и признать главенство византийского патриарха. Но не получилось: партия Жеривола-Свенельда, подчинившая себе Святослава, оказалась сильнее. Ольга ограничилась строительством деревянной Софии и поддержкой небольшого её прихода в Киеве.

Мал погиб от руки Свенельда, а Добрыню с Малушей Ольга взяла под своё покровительство. Много раз говорила с сыном, убеждая его креститься. Святослав не хотел. Более того: он женился на дочери Жеривола, печенежке наполовину, без согласия матери. Ольга демонстративно уехала в Вышгород, и самостоя тельный князь (а ему уже исполнилось двадцать два) начал править один...

Да, воспоминания... Многие грехи тяготили ей душу. И пожар Искоростени — более других. Сможет ли Господь этот грех простить? И оставить её в раю? Или же низвергнет в Тартар, обрекая на вечные муки ада? Дума о Божественной каре изводила княгиню, не давая успокоения.

Прибежавшая холопка прервала её мысли.

— Матушка Ольга Бардовна! — закричала та. — Едут, едут! Цельный караван!

— Кто такие, откуда? Говори, как следует.

— Значится, из Киева. Спереди ладья — парус ейный — красный, на ем трезубец. Не иначе — князь.

— Господи, Пресвятая Богородица, — прошептала женщина и перекрестилась. — Что-то мой сынок снова выдумал. Может, новый поход? Но сейчас походу не время — осень. Глядя в зиму, не идут на врагов...

Но сомнения вмиг рассеялись: это был Добрыня с маленьким Владимиром, направлявшийся в Новгород. Там же ехала Несмеяна — тощая жена воеводы с челядью, а в других ладьях — Асмуд, Богомил со своим посольством, небольшая дружина, лошади, еда.

— В Псков-то не заглянете? — спрашивала княгиня, принимая родственников в парадной палате. — Я, как видно, не выберусь уже. За меня поклонитесь праху маменьки и тятеньки.

— Побывать не мешало бы, — согласился Асмуд. — Я один из братьев остался. Да и то: младше Клеркона на восемь лет, ну а Барда — на пять.

— Доведётся гостить в Старой Ладоге, — продолжала напутствовать Ольга Бардовна, — то привет передайте Олафу Трюгвассону; что живёт там с женой и дочерью. Он далёкий наш родственник и норвежский конунг.

— Что такое «конунг»? — задал вопрос Владимир; он сидел и болтал ногами, явно тяготясь разговором взрослых.

— Князь по-скандинавски — каган. Олаф — наш двоюродный дядя по его жене, Торгерде. После того, как в Норвегии власть захватил Харальд Серый Плащ — старший сын Эйрика Кровавой Секиры, — Олаф с семьёй скрылся на Руси. Мы его приветили, хоть родство наше и не кровное.

— Да, знакомство это будет не лишним, — поддержал Добрыня. — Посетим непременно Старую Ладогу.

— Сколько вы пробудете в нашем городе?

— День-другой, думаю, не больше. Надо двигаться, коль погоды стоят хорошие.

— Станете сниматься — скажите. Выйду проводить. Годы мои такие — может быть, и вижусь с вами в последний раз.

— Не накликай беды, племянница, — пожурил её Асмуд. — Я вон старше тебя на шестнадцать лет, а и то о смерти пока не думаю.

— Я всегда тобой восхищалась, дядя.

Возвращение василевса Никифора Фоки из похода было скромным. Он не смог разбить сарацин, ускользнувших от него в последний момент и укрывшихся в Сирии, не привёз богатств и дешёвых рабочих рук. Настроение его было мрачным. Он подозревал Феофано. Перестал с ней общаться, истово молился и подумывал о ссылке жены и её детей в монастырь на какой-нибудь дальний остров.

Подъезжая к столице, василевс распорядился триумфального шествия по городу не устраивать. Торжества прошли на константинопольском ипподроме. На кафизме — царской трибуне — сам Никифор Фока сидел — в золотой диадеме, сплошь усыпанной большими рубинами, красной паволоке и такого же цвета сапогах, а в руках сжимал скипетр и державу. Рядом с ним была Феофано: тоже в диадеме, но украшенной крупным жемчугом, на плечах — многоцветная мантия, золотом расшитая, платье узкое, элегантное; и лицо расписано ярким гримом; в правой руке — пальмовая ветвь из золота.

Малолетние императоры восседали тут же. Сбоку раболепно улыбался евнух Василий. Разумеется, привели под белы рученьки патриарха; плохо видя и плохо слыша, Полиевкт то и дело спрашивал: «Кто это? Что там происходит?» На других трибунах находились военачальники и почётные граждане, должностные лица империи, представители других государств. Много было и простых горожан, только не женщин и рабов.

Праздник начался торжественной песней. Стоя, все исполнили гимн Иисусу Христу за Его покровительство в нелёгком походе. Стройными рядами мимо кафизмы прошествовали войска. Бросили к ногам василевса неприятельские знамёна и бунчуки. Провели закованных в цепи пленных. Подтащили к Никифору Фоке схваченного в одной из битв генерала из палестинцев; василевс поставил на обритый затылок мусульманина ногу в алом своём сапоге. На довольно скромной повозке провезли захваченные сокровища. Снова спели гимн. И на этом свернули праздник; а тем более, начался мелкий дождь, дул холодный ветер, и вообще было по-осеннему грустно.

Как обычно, василевс отправился в церковь Пресвятой Богородицы, что на Форуме, где прислужники-евнухи сняли с него торжественные наряды и надели обычные — повседневные тунику и хламиду. На коне Никифор Фока проследовал во дворец Вуколеон. Патриарха на традиционном его осле отвезли в патриаршие палаты. Пленников распихали в тюрьмы. Граждане, обсуждая праздник, шли по улицам кто куда.

А в священных палатах Вуколеона евнух Василий говорил Никифору.

— Ваше величество, дипломатия Романии победила. Святослав ускакал восвояси, и болгарские войска бьют успешно русских. Князь оставил несколько тысяч воинов во главе со Сфенеклом... или же Сфенельклом? Бог их разберёт, этих варваров. Но болгарский царь просит подкреплений. Он боится возвращения Святослава. Да и Калокир, изменивший нам, тоже чрезвычайно опасен.

— Что ты предлагаешь? — василевс поднял мутные глаза; он уже успел пропустить несколько бокалов, но вино вместо облегчения принесло ему чувство отвращения ко всему.

— Предлагаю снарядить в поход небольшое войско. Тысяч десять примерно. Во главе с Иоанном Цимисхием.

— Ни за что, — ответил Никифор, багровея буквально на глазах. — Слышать не хочу об этом подонке.

— Ваше величество! Иоанн, конечно, подонок — в этом нет сомнений, — и пускай находится вне империи. Будет занят делом и не сможет вмешиваться в личную жизнь вашего величества...

— Как ты смеешь?! — заорал василевс. — Пакостный скопец?! Издеваешься надо мной?!

— Ваше величество, разве б я посмел?.. Не хотите Цимисхия — ради Бога, можно любого взять.

— Пусть в Болгарию отправляется Варда Склер.

— Он обидится, я боюсь. Что такое Болгария для магистра и стратилата? Пятнышко на карте. Он привык мерить континентами!

— Вздор. Ублюдок. Впрочем, я согласен. Варду трогать нечего. Я пошлю туда евнуха Петра, моего племянника. Он там всех объегорит. Почему вы, евнухи, такие коварные?

— Нет моментов — тех, которые отвлекают нас от дела, — гаденько расплылся первый министр.

— Жалко вас, однако, — и правитель налил себе из кувшинчика вина. — Но, с другой стороны, быть всё время зависимым от женских капризов... Ах, Василий, Василий! Ревность меня сжигает... Я схожу с ума! — и Никифор выпил. — Я люблю её. Я её ненавижу!

— Есть одно только средство, ваше величество.

— Да? Какое же?

— Убедиться наверняка: изменяет вам Феофано или подозрения вашего величества совершенно беспочвенны. Если изменяет — сослать. Если нет — попросить прощения.

Василевс надулся, соображая. А потом сказал — тупо и наивно, как дурачок:

— Но ведь я отправил Цимисхия жить в его имение. И устроить проверку просто нет возможности!

— Так верните его обратно, ваше величество. Не в Константинополь, конечно, а куда-нибудь в Халкидон. И поставьте дозорных: пусть они шпионят. Это я беру на себя. Засекут измену — сразу доложу вашему величеству.

Пьяное лицо правителя Византии просветлело от восхищения:

— Гениально, Василий! Распорядись немедленно. Мышеловка захлопнется, уличив Феофано. И тогда я смогу насладиться её позором!

Евнух уважительно поклонился.

Олаф Трюгвассон, младший сын правителя Норвегии — конунга Харальда Харфагра, по прозвищу Прекрасноволосый из династии Инглингов, — был произведён на свет в 932 году. Все младенческие годы он прожил в замке матери — юной благородной Рихильды. Харальд наезжал временами. Он любил Рихильду, но дела государства ставил выше своей любви: целью его жизни было объединение всей Норвегии в мощное государство. Конунг выполнил задуманное на три четверти: под его начало собралось большинство земель, но мятежный Тронхейм на юго-востоке покоряться не стал, жил самостоятельно. С тем Прекрасноволосый и умер. Олафу тогда было восемь лет.

На престол претендовал Эйрик Кровавая Секира, отличавшийся самодурством и злобой. Но благоразумные бонды (бояре) не признали в нём нового верховного конунга, вынудили бежать из Норвегии и провозгласили своим правителем сына Прекрасноволосого — Хокона Доброго. Он сердечно отнёсся к младшему брату — Олафу — и отправил его учиться в Англию, при дворе короля Эгельстана, где учился сам. В Англии Трюгвассон и принял христианство.

Он вернулся в Норвегию образованным человеком. Поселился в замке матери Рихильды и женился вскоре на дочери шведского ярла — Торгерде. Та родила ему двух детей — мальчика и девочку, умерших во младенчестве.

В 960 году сын Эйрика Кровавой Секиры — Харальд Серый Плаш — при поддержке датского конунга сверг Хокона Доброго и убил его. Унаследовав нрав своего папаши, Серый Плащ вёл себя в Норвегии как завоеватель — отнимал и грабил усадьбы, взвинчивал поборы, совершенно разорил непокорную ему Бьярмию. Олаф Трюгвассон со своей Торгердой чудом ушёл от погони воинов Серого Плаща и бежал за море — в Старую Ладогу, к дальнему родственнику жены, торговавшему на Руси скандинавским оружием. Вскоре Торгерда родила третьего ребёнка — девочку, которую назвали Малфридой. Все боялись, что малютка не выживет и отправится в лучший из миров, вслед за старшими братом и сестрой. Но печальная участь миновала Малфриду — крошка подросла, превратившись в совершенного ангела: милое создание с круглым личиком, белыми кудряшками и небесного цвета удивительными глазами. Папа Олаф и мама Торгерда не могли нарадоваться, глядя на неё.

Весть о приезде в Новгород маленького князя Владимира с его дядей Добрыней мало взволновала норвежца. И хотя формально Старая Ладога подчинялась новгородскому вечу, всё сводилось к выплате приемлемой дани, установленной ещё Ольгой двадцать лет назад. С прежним посадником, Остромиром, Олаф поддерживал дружеские контакты. А Владимир считался хотя и дальним, но всё-таки родственником, и бояться его не было причин.

Но, в отличие от супруга, у Торгерды вдруг появилась идея, от которой у Трюгвассона заиграло воображение. Мать Малфриды сказала:

— Почему бы не выдать нашу девочку за Владимира Святославлевича? Обручить их, пока не вырастут, а затем обвенчать по христианскому обычаю?

— Но, насколько я знаю, все они, за исключением Ольги, язычники, — усомнился Олаф.

— Ну, сегодня — язычники, завтра — христиане. Дело же не в этом. Мы получим богатые земли и возможность влиять на политику Руси. Если не вернёмся в Норвегию, разве будет плохо? Если же вернёмся — зять на киевском престоле тоже не окажется лишним, правда?

— О, до киевского престола Владимиру далеко! — Трюгвассон рассмеялся.

— Не загадывай, дорогой супруг. Жизнь меняется неожиданно. Думал ли ты при дворе английского короля, что окажешься в Старой Ладоге?

«А действительно, почему бы нет? — согласился про себя сын Прекрасноволосого. — Слава Богу, я привёз из Норвегии достаточные богатства. Если будет нужно, снаряжу дружину в поддержку Владимира. Приглашу отряды из Швеции. Очень даже просто».

Чтобы всё обдумать как следует, Олаф вышел из тёплой комнаты, называемой по-русски «истбой», и прошёлся по галерее вдоль стены. Он любил размышлять на ходу, в ясную погоду дыша свежим воздухом — у бойниц крепостной стены или же спустившись на берег Волхова.

День выдался неважный: небо было сплошь затянуто облаками, сыпал мелкий дождь, ветер налетал резкими порывами. Завернувшись в плащ, эмигрант-норвежец прогулялся по сырым доскам галереи, посмотрел на реку — серую, вздыбленную и неласковую — и плотнее натянул на голову шапку, чтобы ветер не сорвал её неожиданным ударом; нет ничего глупее вида человека, догоняющего собственную шляпу, сброшенную ветром... «Что ж, Торгерда права, — думал Олаф. — Я ничем не рискую, но могу, в случае удачи, выиграть многое».

Возвратившись в клеть, Трюгвассон сочинил послание, написав его по-норвежски руническими буквами на куске пергамента. Вот оно:

«Князю Великого Новгорода Владимиру, сыну Святослава, Рюриковичу, и посаднику Великого Новгорода Добрыне, сыну Мала, Нискиничу, от конунга Хордаланна норвежского в изгнании Олафа Трюгвассона, сына Харальда Харфагра Прекрасноволосого из рода Инглингов, поклон.

Рад поздравить вас как с прибытием в Новгородскую землю, так и с утверждением вас на вече, а тем более, мы приходимся друг другу дальней роднёй — через род супруги Торгерды.

Мы желали бы нанести вам визит и обговорить ряд вопросов, представляющих интерес как для нас, так и для вас, а возможно, для будущего всей Великой Руси. Не соблаговолите ли принять нас в ближайшие две недели? Ждём ответа через посыльного, вам доставившего это письмо. Я не знаю ни глаголицы, ни кириллицы, но найду, кто бы мог прочесть.

С пожеланием здоровья и процветания, Олаф.

Старая Ладога, года 968 от Рождества Христова, месяца октября, 17 дня».

Жизнь есть жизнь, и гречанка Анастасия постепенно начала привыкать к своему положению. Ярополк ей не докучал: приходил в одрину раз в десять дней, иногда даже просто так — рядом полежать и пообниматься. Он вообще был довольно вял, мнителен, болезнен, часто вызывал Жеривола — получал от него лекарства, натирался мазями и поэтому периодически пах — то барсучьим жиром, то древесным дёгтем. В каждом ухе у Ярополка было заткнуто по тряпице, смоченной в каком-нибудь снадобье. Он боялся сквозняков, мылся в бане редко, не любил холодных закусок — даже зелень заставлял подогревать на огне — и порой беспричинно плакал, обернувшись одеялом в своей одрине. Но к жене относился ласково, разрешал молиться по-христиански, отпускал с прислужницами гулять по лесу и позволил держать в клетке чижика. Настя учила мужа правильному выговору по-гречески и сама от него училась русскому языку, русским присказкам. Говорила она уже в целом правильно, иногда только путая падежи и склонения.

Как-то, будучи в церкви и решившись на исповедь, Настя заглянула к священнику. Тот её принял по-отечески, но, не выслушав покаяния, сразу произнёс:

— Хорошо, что ты пришла, дочь моя. Сам хотел встретиться с тобою. Здесь тебе принесли подарок... — И, открыв золотой ларец, вынул небольшого формата книгу, переплёт которой был окован серебром, кружевной филигранью, содержал золотые пластины из перегородчатой эмали — финифти.

— Отче, что это? — удивилась она.

— Посмотри сама: Евангелие от Луки. Мне передала старая паломница, шедшая к святым местам в Палестину. Дар княгини Ольги. Та сие Святое Писание повелела поднести тебе в знак расположения как сестра во Христе.

— О, какая милость с её сторона! — восхитилась гречанка. — Я не стоила такая вниманье. Чем могу дарить в ответ?

— Праведностью поступков, дочь моя, и смирением духа. Будь благоразумна, службу во храме посещай регулярно и молись как следует. И склоняй супруга в лоно нашей церкви. А тогда обвенчаем вас, как положено в православии. Снимем грех.

— Я попробовать, отче.

Рассмотрев Евангелие у себя в светёлке, Настя обратила внимание на кружок из красных чернил, обводивший номер страницы 46. А вглядевшись в текст, обнаружила крохотные красные точки возле ряда букв. Плохо понимая зачем, стала их выписывать на клочке пергамента. И была потрясена, получив по-гречески: «Я остался жив. Проклинаю себя, что тогда не бежал с тобой, как хотела ты. Мы увидимся, несмотря ни на что. Люблю. Твой Милонег».

Краска бросилась в лицо византийки. «Господи, он спасся! — прошептала она. — Мы увидимся... Нет! Я сказала, что останусь верной Ярополку, если Милонег будет жить. И теперь сдержу данное Богу слово. Нам не суждено с ним соединиться. Это святотатство». И затем расплакалась — чуть ли не навзрыд.

Караван Добрыни плыл речным путём «из греков в варяги»: по Днепру и Березине, волоком — в приток Дисны (там, в районе Крулевщины, по земле — не более версты), а по Дисне — в Западную Двину. Снова волоком — в Ловать (около Межи), а из Ловати — в Ильмень, из Ильменя — в Волхов и в Новгород. Двигались две недели. Если не считать смерти одного из дружинников, угодившего под ладью во время первого перехода по суше (зазевался и был раздавлен), и довольно приличной бури, разразившейся при входе в Ильмень (ветром сломало мачту в грузовой ладье, где везли лошадей и снедь), всё прошло относительно спокойно. Даже весело. Богомил рассказывал страшные истории о подводном ящере, якобы живущем в Волхове и предпочитавшем лакомиться маленькими детьми, а Добрыня пел под гусли самые любимые свои песни. Несмеяна пребывала в добронравном расположении духа, не ворчала, не придиралась и вообще вела себя удивительно приветливо.

Новгород открывался с Волхова бесконечными постройками из брёвен, но не столь высокими, как в Киеве, а приземистыми и строгими. Киев поражал золотыми крышами, голубятнями, теремами, Новгород — причудливостью деревянной резьбы, основательностью и крепостью. Справа располагалась Торговая сторона — там преобладали кварталы купцов и простых людей; Вечевая площадь была и гостиный двор. Основное население составляли ильменские славяне. Слева жили кривичи, чудь и меря, высились хоромы — городок-детинец, созданный самим Рюриком. В дохристианские времена эта сторона называлась Чудинской, а потом, после возведения храма Святой Софии, — Софийской. Если в Киеве было населения тысяч пятьдесят, не меньше, то в пределах Нового города — десять-двадцать. Кстати, «Новым» его озаглавили по сравнению с Ладогой, наречённой отныне «Старой».

В рюриковом детинце жил посадник Остромир. Он не занимал княжьего дворца, а отстроил себе другой — скромный, но добротный. После смерти посадника там по-прежнему находилась его родня — дочка Верхослава с внуком Улебом. Дочка была вдовой: муж её, сотский Ратибор, утонул в Ильмени года три назад.

Верхослава с челядью вышла встречать княжий поезд: поднесла хлеб-соль, поклонилась в пояс и произнесла приветственные слова. Было ей лет примерно тридцать: статная, высокая — на голову выше Добрыни, с выдающейся грудью и большими неженскими руками. Серые глаза глядели спокойно. А пунцовые губы выглядели сочно, будто зёрнышки спелого граната.

Несмеяна зыркнула на супруга: тот смотрел на дочь Остромира недвусмысленным взором. Сердце заныло от ревности.

Ключницей во дворце была Жива — добрая толстуха неопределённого возраста. Говорила она без умолку, княжича водя по покоям. Вслед за ними двигался Асмуд, шевелил кустистыми своими бровями, изучал, в порядке ли одрина, помещение для занятий, туалетная комната с горшком.

— Это клеть господина наставника, — продолжала ключница, открывая двери. — Светлая, красивая. Простыни заморского полотна. Подшивала собственноручно. Коли будет холодно, то имеется одеялко — шерстяное, варяжское. Свечи сальные в этом коробе. Из окна вид на Волхов, но уступ стены не даёт ветру залетать, и в любую погоду в клети хорошо. Что ещё желаешь, господин Асмуд?

— Сколько лет тебе, Жива? — обратился учитель к ней.

— Сколько есть — все мои, — прыснула она.

— Замужем? Одна?

— Одинокие мы: проживали с сестрицей, одинокой тоже, но она преставилась прошлой осенью. Весь дворец на мне оказался. Ничего, справляемся.

— Квас имеется в погребе?

— Как же, как же: из смородины, из ревеня, из морошки, из клюквы и из яблок тож. Оченно вкусные, пробу сама снимала.

— Распорядись, пожалуйста, пусть принесут из яблок.

Через день пошли прогуляться: княжич, Добрыня и Богомил под охраной нескольких дружинников. Осмотрели Гончарный конец — мастерские с глиняной утварью по дворам; по мосту через Волхов перешли, обогнули Плотницкий конец, Вечевую площадь. Из домов выбегали люди — все хотели видеть маленького князя, шапки с голов снимали, кланялись приветливо. Те, что побойчее, обращались к Богомилу с вопросами. Дескать, как же теперь окажется: если правит князь — не отменят ли вече? Волхв разъяснял: князь — блюститель порядка и согласия между общинами, он судья и военный командир вместе с тысяцким и посадником. Но верховная власть остаётся за вече, в ведении которого — и война, и мир, и размеры податей. Вече главнее князя: может его сместить. Князь на вече присутствует, но голосовать не имеет права... Люди кланялись удовлетворённо: новгородская вольница им была дороже всего.

Подошли к дому Соловья: толстые ворота тесовые и высокий забор. На крыльце встретила жена Доброгнева, дочь Божена и сын Божата. Дочке было года четыре, и она смотрела набычившись, нижнюю надув губку.

— Познакомься, княже, — наклонился к Владимиру Богомил, — это сын мой, Божата. Старше тебя на лето. Он толковый мальчик. Будет хорошо, если вы подружитесь.

Сын кудесника выглядел серьёзным. Волосы льняные, чуть заметные брови, белые ресницы — походил на росток, выросший без солнца. Вместе с тем Божата не казался болезненным — он вполне соответствовал нормам развития мальчика в девять лет.

— Здравствуй, — сказал Владимир. — Ты в затрикий умеешь играть?

— Нет, — ответил Божата. — Это как?

— Интересно очень. На доске в клеточку, — фигурки. Пешки, конь, ладья, король, королева... В гости приходи — научу.

Доброгнева угостила обедом: вкусной наваристой ухой — из ершей, окуней и щук, сочным и острым жарким из лосятины, сладкой кашей из толокна, пирогами с черникой. После трапезы мальчики пошли в комнату Божаты — посмотреть на его гербарий, а мужчины, оставшись в горнице, стали за кубком пива разбирать политические вопросы. В частности, грядущее вече, где Добрыню предстояло избрать посадником, а Владимира утвердить наместником киевского князя.

— Большинство — за нас, — говорил кудесник, — и сторонников Угоняя тоже можно переманить. Обещать им свободы, а потом и признаться, что в твоём понимании — Род главнее Перуна.

— Да неужто это может иметь значение? — удивился Добрыня.

— Безусловно. Мы хоть и Новый город, но за старину держимся вовсю. Церковь не так давно разрушили православную, а попа утопили в Волхове. Даже идол Перуна мне не дали поставить: только Род, и всё. Чуть не забросали каменьями.

— Да, Святая Русь... — Пива отхлебнул воевода. — А княгиня Ольга о христианстве ещё мечтает. Тут с Перуном не разобраться — а она о христианстве!

Богомил ответил:

— Я читал христианские книги. Много в них достойного, но — не наше, не русское. Каждый народ собственную душу имеет. Русская душа не примет Христа.

— Да, и мне наши боги ближе, — подтвердил брат Малуши.

Не дремала и оппозиция. В доме Угоняя заседали его друзья, обсуждали тактику на вече.

— Он с ума сошёл, этот волхв! — рокотал Порей, староста Плотницкого конца. — Мало того, что напустил киевлян, так ещё и согласился сосунка взять наместником! Неужели Новгород это стерпит?

— Сосунка — это полбеды, — вторил Угоняй, мрачный и озлобленный. — Так ещё и сына холопки Пусть отпущенной — всё равно! И Добрыня — отпущенный холоп. Он у Святослава служил в конюшне! А теперь хочет стать посадником. Ну не наглость ли?

Все товарищи его поддержали. Киев беззастенчиво унижает Новгород. Утверждать Владимира, избирать Добрыню — честные новгородцы выступят резко против.

— Ну а если вече это решение примет, — рявкнул Угоняй, — мы тогда задействуем силу. Роду Нискиничей Новгородом не править! — и ударил кулаком по столешнице.

И друзья одобрительно загудели. Но решение веча было принято. Тезис о холопстве должной реакции у новгородцев не возымел.

— Не шуми, Угоняй, — оборвал его Рог. — Ты прекрасно знаешь, что по крови они — князья. Да, Свенельд обращал их в рабство. Но военное поражение никому не заказано. Род Нискиничей — древний род. И Добрыня доказал своё мужество в битвах Святослава.

Голоса распределились: за Владимира и Добрыню — 23, а за их противников —11. Соловей одержал внушительную победу.

Накатила зимушка-зима. Навалило снегу, льдом сковало ручьи и речки, задымились печи в домах, и народ оделся в шубы и тулупы. Все готовились к святкам — славить бога зимы Коляду. 23 декабря (или студня, по-старому) в очагах гасился огонь, добывался новый — трением дубовых дощечек, — и пеклись специальные хлебы, чтобы отдавать колядующим. Собственно, «коляда» — это сокращённый вариант выражения «коллективная еда», складчины, когда ритуальные хлебы и другая снедь собиралась колядующими в мешки, а затем торжественно поедались всеми. Девушки гадали о будущем женихе — и по первому встречному, и по тени свечи, и заглядывая в кольцо, брошенное на блюдо с водой. Символом Коляды был козёл. И поэтому одевались в вывернутые мехом наружу шубы, маски с рогами и бородами, блеяли, скакали, пели специальные колядки о будущем урожае:

Лишь подсохли дороги, как царевен Киру с Ириной и царевичей Бориса с Романом начали готовить в Константинополь. Караван составлялся длинный — множество красивых кибиток, в них полно царедворцев, фрейлины, лакеи, лекарь, пекарь и так далее. Целый полк дружинников. Хлопоты по сборам заняли неделю.

В это время прибыл евнух Пётр Фока во главе десятитысячного войска. Византийцев пришлось размещать в близлежащих к Великой Преславе селениях; воины от скуки начали пошаливать — отнимать у крестьян овец, портить местных девок и лупить местных мужиков. А тем более состоял экспедиционный корпус на две трети из наёмников: из грузин, армян и хорватов — с ними трудно было договориться. Приходилось спешить с выступлением против русских.

Но сначала проводили в дорогу наследников. Ранним мартовским утром царь спустился по ступеням дворца. Лёгкий ветерок теребил его бороду, распушал мех на шапке, шевелил мантию из красной парчи. Драгоценности сверкали на солнце. Сзади стояли: патриарх, члены боярского совета, «малые» бояре — не входившие в совет, Пётр Фока, мелкие придворные. Суетились слуги. Кони каравана, запряжённые цугом, нервно перебирали копытами.

Щурились от солнца наследники: старший сын Борис — чернобровый красивый мальчик лет тринадцати, мало похожий на отца, не такой ширококостный, с узким приветливым лицом; младший сын Роман — пухлый, весёлый, добрый, между верхними резцами — расщелина, делавшая его похожим на зайца; старшая дочь Ирина — ей недавно исполнилось двенадцать, и она находилась в стадии «гадкого утёнка» — с длинным нескладным телом, нервными руками и стеснительными ужимками; Кира — младшая дочь, десяти лет, хитрая и скрытная. В золотом расшитой одежде, с волосами, смазанными жиром, дети царя Петра выглядели забавно, чересчур по-взрослому.

Проведя ладонью по бороде, их напутствовал отец:

— Ну, пора, пора. Раньше уедете — раньше приедете. Будьте благоразумны, помните, что вы — отпрыски болгарского самодержца, представители великой страны, слава её и честь. Соблюдайте приличия, ревностно учитесь, набирайтесь мудрости: знания, полученные в Константинополе, пригодятся на родине. Ты, Борис, будешь коронован после меня. Начинай готовиться с юных лет. Наблюдай, запоминай, всё процеживай через ум — лучшее бери, скверное отбрасывай. Не шали, Роман. Баловаться — грех. Вы за ним смотрите, пожалуйста, он ещё такой невоспитанный... Дочери мои! Вы должны понимать, что у вас — особая доля. Если братья ваши едут в Константинополь просто учиться, черпать знания в центре православного мира, вы, помимо учёбы, станете невестами молодых правителей Романии. Это и почётно, и очень ответственно. Прежде всего, должны приглянуться — и Василию с Константином, и императрице, и Полиевкту. Заслужить доверие. Оправдать надежды. Я надеюсь на вас. Ваша покойная мать Мария смотрит на всех с небес, радуется вашему грядущему счастью. Да хранит вас Господь! Дети мои любимые... Что ж, давайте поцелуемся на прощание — когда свидимся ещё!.. — И, смахнув слезу, царь пошёл обнимать наследников.

Вместе с ним всплакнула Ирина — и не столько по причине отъезда (путешествие и дальнейшее замужество волновали её самым положительным образом), сколько от упоминания матери — девочка любила её, и скоропостижная смерть царицы до сих пор, по прошествии двух лет, жгла и мучила. А Роман разрыдался в голос: он хотя и мало что понял из напутственной речи, но предчувствие чего-то ужасного больно поразило его, сжало сердце и исторгло слёзы. Старший сын обнимался сдержанно, как и подобает преемнику; Кира ткнулась в бороду отца, фыркнула, сказала: «Хорошо, что я младшая. Младший, Константин, говорят, красивее, чем Василий». — «Ничего, ничего», — невпопад утешил её Пётр.

Погрузились в кибитки, царь взмахнул платком, и процессия тронулась. Патриарх осенил караван крестным знамением... Знали бы они, где окажутся через несколько лет: кто в могиле, кто в плену, кто в монастыре!.. Но об этом позже.

А тогда, в марте 969 года, собирались идти на русских. Состоялся разговор меж двумя Петрами — византийским стратопедархом и болгарским царём.

— Надо действовать стремительно, — говорил болгарин. — Нам известно, что Свенельд собирает дань в районе Доростола. А в Переяславце остался Калокир с воеводой Вовком. Выгодный момент, чтобы их накрыть.

— А не лучше ли вначале разбить Свенельда? — рассуждал вслух скопец. — Доростол ближе и доступнее.

— Но зато лучше укреплён. Выдержит вполне многомесячную осаду. А тем временем Вовк придёт на помощь. Да ещё, не дай Бог, возвратится Святослав! Нет, любезный тёзка, надо начинать с Переяславца. А затем оставшихся русских мы запрём в Доростоле. Голодом уморим и жаждой, изведём атаками. Быстренько сдадутся.

Византиец задумался. Серое его лицо, на котором не росли волосы, было морщинисто и болезненно. Глубоко посаженные глаза излучали отрицательную энергию. Вечно влажные губы выгибались вперёд, как у негра. Царь старался не смотреть на посланца Константинополя: вид скопца был довольно мерзок.

— Да, согласен, — подытожил евнух. — Мы пойдём на Переяславец. Выступим немедленно. Калокир нужен мне живьём. В клетке, как животное, привезу его василевсу Убивать мы патрикия вряд ли станем. Это было бы лёгкой карой за его предательство.

Царь невольно вздрогнул. «Господи, — подумал монарх, — с кем приходится сотрудничать, дабы отстоян, свободу Болгарии!» Он не понимал, что высоких целей невозможно достичь низменными средствами.

План внезапного нападения на Переяславец евнух выполнил отменно. Он ударил с юго-востока — с неожиданной стороны, чем посеял панику в русском войске. Подготовиться к ответному бою не было возможности. Византийцы лезли на стены города по специально заготовленным лестницам. Разобрали брёвна. И в образовавшийся проём проскакала конница. Завязались уличные бои.

— В Доростол! — кричал Калокир, бегая по княжьему дворцу в развевающейся мантии. — Надо уходить в Доростол!

— Я людей не брошу, — Вовк уже в кольчуге и шлеме залезал на коня. — Бьёмся до последнего.

— Идиот! — потрясал кулаками патрикий. — Ты уложишь тысячу; ничего не достигнув. Преимущество на их стороне. Надо отступить. Погрузить оставшихся на ладьи и подняться вверх по Дунаю — до Доростола. Мы спасём дружину. И соединимся с людьми Свенельда. Сгруппируемся — и тогда ударим. Надо проиграть, а потом сквитаться.

Вовк, гарцуя, ответил:

— Ты неправ, неправ. Сил пока достаточно. Уходи один. Мы тебя прикроем. Доберись до Свенельда, пусть идёт к нам на выручку. Длительную осаду мы, конечно, не выдержим.

И, взмахнув рукой, поскакал в сторону воюющих.

Положение было критическое. Часть стены горела. Трупы лошадей и людей в лужах крови валялись. Рядом бились ещё живые, молотя друг друга палицами и саблями. Стрелы свистели в воздухе. Раздавались крики, ругательства, стоны, ржанье. Вовк повёл дружину в контрнаступление, но оно захлебнулось, напоровшись на свежие силы неприятеля. И несдобровать бы русским, если бы не спасение, неожиданно пришедшее от самих переяславцев. Вдруг на улице появился полк во главе с православным священником, отцом Нифонтом. Он шёл с вдохновенным лицом, в руке — меч, на груди — медный крест, а в глазах — отвага.

— Братья и сёстры! — говорил по-болгарски. — Город не сдадим! Святослав, конечно, язычник, но ведь наших, славянских, кровей. С ними трудно, но можно жить. Греки же хотя и христиане, но болгар ненавидят. Обращают в рабство. Царь заключил с ними мир из корысти, но не ведает, что, расправившись с русскими, греки и его уничтожат, сделают Болгарию собственной провинцией Братья и сёстры! Защитим свою независимость! Не потерпим позор от ромейских разбойников!

А в полку действительно были не только мужчины, но и женщины. Дрались переяславцы отчаянно. Русские, воспрянув, бросились на врага с новой силой. Полчаса — и всё было кончено. Греки дрогнули, а затем побежали. Общими усилиями быстро удалось погасить пожар и восстановить разобранную стену. Город хотя и был окружён, но не сдался.

Вовка ранили в шею. Травма была не смертельная, но кровавая, неприятная. Он с усилием слез с коня, с головы стащил шлем, вытер пот со лба, грязь и кровь размазав. Подошёл к священнику, обнял его за плечи и сказал по-болгарски:

— Нифонт, благодарен тебе, как брату. Если бы не ты, если бы не жители, нам бы не выстоять, правду говорю. Святослав тебя не забудет.

Молодой священнослужитель улыбнулся непринуждённо:

— Мы иначе поступить не могли. За себя сражались, за Родину. За детей болгарских — чтобы выросли свободно и весело, а не сделались наложницами ромеев и скопцами в их монастырях. Сделали дело, угодное Иисусу.

Вовк, держась за рану, сел на камень. Как и Претич, его отец, походил на дворнягу, только более молодую, кудлатую. Обратился к Нифонту:

— Распорядись, пожалуйста: выставить дозор, мёртвых сжечь либо похоронить и собрать оружие. Надо приготовиться к новому натиску. Я пойду подлечусь, рану перевяжу и вернусь обратно.

Ночь стояла безлунная. Три неясных тени по скалистой тропинке сошли на берег, отвязали лодку, погрузились в неё и спустили вёсла на воду. Море было спокойно. Сзади засыпал Халкидон. Впереди, через сам Босфор, мелкими огнями различался Константинополь. Лодка шла уверенно, двое гребли сильными руками, третий, на руле, направлял движение. Было тихо, лишь скрипели уключины и ритмично дышали гребущие, сидя лицом к своему рулевому. Приближался Царьград. Выступила караульная башня: свет от внутренних факелов проникал сквозь её бойницы. Тёплый ветерок с Мраморного моря нежил рулевому левую щёку.

Наконец лодка ткнулась в берег. Рулевой поднялся и сказал товарищам:

— Я вернусь через два часа. Ждите тихо.

Подойдя к стене в условленном месте, он нашёл свисавшую с гребня верёвочную лестницу, откинул плащ, закреплённый на шее, и, проворно перебирая ступени, начал восхождение. Наверху ждали два сообщника. Подхватив рулевого, те втащили его на гребень и, ни слова не говоря, повели по стене к лестнице, висевшей с внутренней стороны. Первый из них остался, а второй спустился вслед за рулевым. Завернувшись в плащи, двое неизвестных заспешили по узким улочкам, направляясь ко дворцу императоров — Вуколеону.

Каменные стены Вуколеона в темноте выглядели неясной махиной. Но и тут спускалась в обусловленном секторе верёвочная лестница, по которой рулевой смог проникнуть внутрь, в сад с цветущими мандариновыми деревьями, проскользнул мимо не работавших ночью фонтанов, по ажурной решётке влез на второй этаж Порфирной палаты, составлявшей часть женской половины (гинекея) с пирамидальной крышей, по карнизу добрался до балюстрады, спрыгнул на балкон, юркнул в приоткрытые двери, в полутёмный огромный зал. И попал в объятия поджидавшей его Феофано. Вы, наверное, уже догадались, кто был рулевым: разумеется, Иоанн Цимисхий, пылкий возлюбленный несравненной императрицы.

— Всё спокойно? — оторвавшись от губ красавицы, произнёс её фаворит.

— О, конечно! Злобный Никифор, помолившись, уснул, главный кубикуларий Михаил с нами заодно — он следит за всеми подчинёнными ему евнухами. Дети тоже спят. Можно ничего не бояться.

— Разве что меня?.. — тонкий скрипучий голос долетел к ним из темноты.

— Кто здесь? — вздрогнул Иоанн и схватился за меч, прикреплённый к поясу.

— Не спеши, Цимисхий... Это я, Василий Ноф, паракимомен... — и зловещий евнух вышел из-за портьеры. Феофано ахнула, прячась за спину своего любовника.

— Ты следил за нами? — нервничал военный, не сводя глаз с первого министра.

Разумеется, — согласился тот совершенно невозмутимо. — Лестницы — мои, провожатые — тоже... Если бы не я, то тебя арестовали бы ещё на берегу... Разве непонятно?

Рыжий армянин стиснул рукоятку меча:

— Ты за это поплатишься, видит Бог!..

— Ах, опять торопишься, мой хороший, — с сожалением посмотрел на него Василий. — Стоит мне подать условный сигнал, и сюда ворвутся десять моих гвардейцев, скрутят тебя немедленно и сдадут охране Вуколеона. Лучше поговорим, как пристало союзникам...

— Я — твой союзник? — удивился тот.

— Разве ты забыл о нашей договорённости? Я добился твоего прибытия в Халкидон и не выдал тебя Никифору, несмотря на то, что знал, как ты ездишь к Феофано по ночам с декабря по март. Это ли не гарантия моего к тебе отношения? Время пришло платить за мою лояльность.

— Что ты хочешь, Ноф?

— Согласованности в действиях Мы берём на себя охрану Вуколеона, ты находишь верных тебе людей и в условленный час поднимаешься с ними в спальню Никифора. Феофано откроет двери...

— Ты уверен в этом? — рассердилась императрица.

— С полном на то гарантией. У тебя, светлейшая, нет альтернативы. Смерть Никифора выгодна тебе — мёртвый, он не сможет оскопить твоих сыновей и не станет впредь помехой в вашей с Цимисхием любви. А живой он опасен. Вог скажу ему, что роман ваш в разгаре, приведу нескольких свидетелей... Где окажется тогда Иоанн?

Феофано в раздражении отвернулась.

— И когда ты планируешь... эту «акцию»? — мрачно произнёс армянин.

— Время скоординируем после. Главное — готовься. Мне ведь важно было заручиться твоим согласием, — и скопец, опираясь на посох, удалился из залы, наступая бесшумно на плитки пола.

— О, мой Бог! — прошептала императрица. — Я сойду с ума... он опутал нас, делает что хочет...

— Ну, тебе не в первый раз убивать мужей, — зло заметил Цимисхий.

Феофано округлила глаза:

— Ты о смерти Романа, что ли?

— А о чём ещё! Слухи были, что скопец и ты медленно его отравляли.

— Ложь! Наветы! Как ты мог поверить?

— Почему бы нет? Я надеялся, что тобой движет любовь ко мне. Я не знал, что ты согласишься выйти за Никифора.

Та взглянула на него со смущением:

— Да, я слабая женщина... он завоевал меня вместе с титулом василевса... В этом, кстати, ты ему помогал. Кто отдал Никифору тайное послание Иосифа Вринги — с предписанием Фоку уничтожить? Кто его подбил идти на Константинополь? Ты и твой дядя! Вы вдвоём фактически возвели его на престол! А теперь хватает наглости меня упрекать... Я боялась за маленьких императоров. А Никифор обещал сохранить им жизнь и корону.

— А теперь хочет оскопить! И назначить преемником собственного брата — Льва! — Иоанн взял её за плечи. — Ладно, хватит ссориться. Мы должны быть вместе. Василевс умрёт.

Феофано опустила ресницы:

— Я на всё согласна.

— Помнишь, мы об этом говорили ещё в замке Друзион?

— Помню, разумеется. Ты тогда обещал, что, взойдя на престол, женишься на мне и не тронешь мальчиков.

— Подтверждаю, да, — и Цимисхий обнял императрицу, — Наконец-то мы станем с тобой законными супругами...

— Милый Ио...

— Фео, дорогая...

И они устремились в спальню Феофано...

Скоро произошло и другое событие в Вуколеоне: прибыли из Болгарии царственные отпрыски. Девочек-царевен разместили, соответственно, в гинекее, а царевичей-мальчиков — в комнатах, где жили маленькие императоры. Появление сверстников было детьми Феофано принято по-разному. Император Василий смотрел на Ирину достаточно равнодушно: её длинная шея и манера жеманиться ничего в нём не вызывали, кроме определённой досады; девочки не слишком интересовали его; он хотел стать военным, победителем сарацин и других нехристианских народов; женщины не входили в эти грандиозные замыслы. Константин же, напротив, с Кирой познакомился весело, рассмотрел её с любопытством, нашёл очень симпатичной, пригласил вместе погулять и пообещал покатать по Константинополю. Феофано-младшая не заметила болгар вовсе. Их приезд совершенно не тронул сердце юной барышни. Феофано знала, что её прочат за Оттона — сына германского императора, и жила только этой мыслью. Но зато царевич Борис поразил воображение маленькой Анны. Девочка смотрела на него, как на чудо, — чернобровый, стройный, с тонкими чертами лица, нежными руками, — он казался героем греческого эпоса, юным таким Парисом, соблазнившим Елену Прекрасную. А Борис не видел Анну в упор: да и что может испытать тринадцатилетний подросток, глядя на тщедушную пятилетнюю девочку, малопривлекательную дикарку? Вероятная дружба с Константином или же с Василием больше волновала его. Так что Анне выпало довольствоваться Романом.

Занимались вместе и отдельно. Дети болгарского монарха постигали греческий по особому курсу, познавали азы его грамматики и стилистики. Мальчики скакали на лошадях, обучались рукопашному бою, бегали и прыгали. Общей группой ходили в церковь, изучали Библию, пели хором, славя Иисуса Христа.

Всё произошло неожиданно. Прискакал гонец из Великой Преславы с сообщением о внезапной смерти царя Петра. И тринадцатилетний Борис, как наследник престола, должен был отправиться обратно в Болгарию.

Плакала Ирина. Букой глядела Кира. Совершенно бессмысленно улыбался Роман.

Брат простился с ними, по-отцовски наказал всем вести себя хорошо и уехал. Вслед ему из окна смотрела маленькая Анна. Ей хотелось плакать, но она крепилась.

Вслед за Масленицей первая пахота пришла. Это был особый обряд, на который не пускали малолетних детей, дабы не узнали они прежде срока тайну зарождения жизни.

В поле выходили лишь мужья со своими жёнами. Жеривол, воздев руки к небу, пел молитвенные слова — с просьбой о хорошей погоде, своевременном дожде, быстрой жатве и обильном хлебе осенью. Резали барашка, пили жертвенную кровь и кропили ею землю. Зарывали в неё крашеные яйца, голову убитого медведя, конские копыта и свиной пятачок. Дальше все садились на расстеленные прямо на земле медвежьи шкуры — и с таким расчётом, чтобы женщины елозили по шерсти голыми задами (по поверью, это помогало женскому и всеобщему плодородию). Ели кашу, пили брагу, пели песни, поминая предков. А затем, по сигналу Жеривола, совершалось массовое соитие, означавшее оплодотворение семенем — жён, земли и Природы в целом. После этого разрешалось беспрепятственно и пахать, и сеять.

Святослав заранее объявил, что от княжьей семьи в обряде будут участвовать Ярополк и Анастасия. Сын пытался ему перечить, говорил, что жена — христианка, заставлять он её не хочет, и вообще в последнее время, после случая с Милонегом и «домашнего ареста» гречанки в наказание за содеянное, отношения их испортились, стали нервными, а участие в коллективном совокуплении всё испакостит окончательно. Как ни странно, брата поддержал и Олег. Он сказал: у народа одни традиции, у князей могут быть другие; князь не должен представать перед всеми в унизительном виде. Святослав же, намотав ус на палец, был непоколебим: князь не должен сторониться народа, и в традициях предков нет ничего неловкого; ну а то, что она христианка, — это никого не волнует, здесь живёт — и обязана подчиняться.

— Тятя! — рухнул перед ним на колени старший сын. — Не могу я этого совершить, хоть убей — не могу! Стыдно, страшно! Настя меня возненавидит!

Но отец и слушать не желал ничего. Пригрозил проклясть и лишить наследства. И Олега припугнул соответственно:

— Станешь не по делу встревать — и тебя женю и заставлю лечь на шкуры вместе с остальными. Ясно или нет?

Тот смолчал. Но зато Лют не преминул подольститься к князю (знал, что Святослав собирается отнять у Свенельда вотчину в Древлянской земле и отдать Олегу):

— Дети малые, неразумные. Хочешь, княже, я за них двоих поучаствую в этом празднике?

— С кем же? — помягчел Святослав. — Ты ведь вдов как будто.

— Так женюсь — эка невидаль! Выбери для меня любую — прекословить тебе не стану.

Ольгин сын вспыхнул этой мыслью. И спросил:

— А возьмёшь Найдёну, дочь приёмную купца Иоанна?

И Мстислав Свенельдич глазом не моргнул:

— Отчего не взять? Девушка хорошая.

— Так христианка же, как и Настя. Сможешь уломать?

— Отчего не смочь? Как ты скажешь, княже, так оно и будет.

Святослав посмотрел победно на Ярополка:

— Понял, сыне, как пристало отвечать великому князю? Свадьбу Люта тотчас же сыграем. И отправитесь вчетвером на праздник — Мстиша и Найдёна, Ярополк и Анастасия. И да будет так, солнышко пока светит и пока свет стоит!

В первую минуту дочь купца страшно испугалась. Лют ей совсем не нравился, да и был старше лет на двадцать. Но тщеславие вскоре захватило её: девочке-подкидышу, без роду и племени, мало что могло обломиться; и как манна небесная — предложение первого боярина при дворе Святослава, хоть и отличавшегося свирепостью, но богатого, властного и умного; моментально сделаться хозяйкой нескольких дворцов, вотчин и бесчисленных слуг; одеваться в дорогие одежды, покупать у заморских купцов украшения и наряды по малейшей прихоти — всё это вскружило голову девице. А поскольку отец сказал: пусть сама решает — принуждать не хочу; но, коль скоро согласится, то не буду препятствовать, — дело было сделано в считанные дни. Свадьбу закатили не такую пышную, как у Ярополка, но пол-Киева было пьяно. Всё прошло на приличном уровне. Удалившись с невестой в одрину, вёл себя достаточно нежно и доставил ей несколько приятных мгновений; так что сетовать было не на что.

Но иначе получилось с Анастасией. Ярополк со скорбным лицом сообщил ей о велении князя. С женщиной случилась истерика — с криками, слезами, обмороком и бредом. Еле успокоили, кликнув тётку Ратшу. Та дала гречанке выпить специальный настой из маун-травы и произнесла заклинание. Ночью больная спала умиротворённо, а наутро, только лишь забрезжил рассвет, побежала в церковь. Повалившись в ноги отцу Григорию, стала умолять его о спасении.

— Дочь моя, — взволновался тот, — как я могу тебе помочь? Праздник дикий отменить я не в силах. Ровно как и благословить тебя на неповиновение князю. Обстоятельства выше нас. Наш Господь Иисус Христос призывал всех к смирению Боль, невзгоды мы должны сносить терпеливо. Твой нелёгкий крест — муж-язычник. Покорись, дочь моя, и твои страдания воздадутся тебе сторицей в лучшей, загробной жизни.

— Нет! — воскликнула она, отступая. — Ни за что, никогда! Я себя убиваю, если это быть!

— Бог карает самоубийц, — не одобрил священнослужитель. — Их нельзя хоронить вместе с христианами и потом устанавливать на могиле крест.

— Это всё равно! Лучше быть без крест, чем сквернить себя тяжкий грех, как Содом и Гоморра!

— Богохульствуешь, дочь моя!

— Я просить об один: взять меня под зашита в церковь Святой София. Я сижу и не выхожу. Святослав не посмел здесь меня захватать.

— Ошибаешься, к сожалению. Для него церковь — не святыня. Он и кровь прольёт в Божьем храме, коли пожелает.

— О, пожалуйста, отче, разреши мне немножечко находиться тут! — и она сложила молитвенно руки.

— Отказать я тебе не вправе. Но учти: будет только хуже. — Покачав головой, пастырь запер её внутри.

Бедная гречанка начала молиться, стоя на коленях у изображения Богородицы.

Но случилось так, как Григорий предполагал. Святослав сам к нему явился белый от гнева, в свите гридей-мечников. Рачьи его усы кровожадно топорщились.

— Где моя сноха? — вопросил светлейший. — Где ты прячешь её, долгогривый рясник, поп?

— Я не прячу, — кротко отозвался Григорий, глядя в пол; борода его мягко скользила по цепи, на которой висел серебряный крест. — Божья раба Анастасия молится в церкви, убоявшись ритуала первой пахоты. Он — противу нашей христианской морали.

— Цыц, елейщик! Будешь рассуждать — вырву твою мерзкую волосню. И ещё на кол посажу. Приведи её сюда — живо!

— Не пойдёт она.

— Сделай, чтоб пошла.

— Обещала руки на себя наложить в случае насилия.

— Врёт, пугает.

— Не путает, княже. Истинно наложит. У неё адский свет в глазах.

— Чушь собачья! В общем, так: или ты её сейчас приведёшь сюда, или я велю церковь подпалить.

У священнослужителя дрожь пошла по телу.

— Не посмеешь, княже, — прошептали его уста.

— Я? Прикажу этим молодцам, а они уж спроворят быстро.

— Матери побойся, Ольги Бардовны. Проклянёт тебя за такое дело.

— Ой, уж много раз она меня проклинала, сбился я со счёта. Мне никто не страшен — ни христианский бог, ни измысленный вами дьявол. Как сказал, так оно и будет. Приведёшь сноху?

— Я попробую пригласить...

Но гречанка не покорилась. Более того: не впустила в церковь даже отца Григория, забаррикадировав двери.

— Значит, будем её выкуривать, — заключил Святослав.

Поп упал в ноги князю, стал просить одуматься, не сквернить Божий храм, не губить невестку, а и тем и другим — собственную душу. Но мольбы были тщетны, Ольгин сын стоял на своём. Гриди натащили соломы, обложили церковь со всех сторон. Запалили факел.

— Предлагаю в последний раз! — крикнул Святослав. — Выходи по-хорошему, Настя.

— Нет! — раздалось в ответ. — Лучше умирать!

Князь махнул подручным. Вспыхнула солома. Зарыдал священник, стоя на коленях, голову склонив и лицом уткнувшись в сомкнутые ладони. Плечи его дрожали.

Церковь занялась моментально. Словно жертвенный гигантский костёр, горела она, хрупкая и стройная, круглой маковкой вознесённая к небесам. Из соседних дворов высыпали люди. Кто-то в трепете, кто-то с явной злостью — все смотрели на огонь заворожённо. А когда почерневший крест, подкосившись, рухнул с высоты, что-то дрогнуло в сердце князя. Он сказал подручным:

— Высадите двери. Может, ещё жива, упрямица...

Те, рискуя оказаться погребёнными под горящими брёвнами, кинулись в пожарище. Скрылись в дыму и пламени. Вынесли гречанку — в тлеющей одежде, с обгоревшими волосами, обожжённую, бездыханную. Положили на землю, стали приводить в чувство.

Наконец веки Насти со спалёнными ресницами дрогнули и открылись.

— Нет, не померла, — оживился народ.

— Отнесите её в хоромы, — разрешил Святослав. — Пусть в себя приходит. — И сказал, усмехнувшись: — Пересилила, стерва. Отвертелась от праздника...

Купол церкви в это время рухнул — с треском, грохотом, целый столб огня выплеснув наверх. Вся толпа инстинктивно колыхнулась назад. Лишь отец Григорий продолжал стоять в той же позе — сломленный, согбенный.

Разговоров о поджоге в Киеве было множество, обсуждали, спорили, рядили. А наутро, собираясь на праздник первой пахоты, Лют спросил у Меланьи:

— Не боишься, девочка?

— Вот ещё! Эка невидаль, — дёрнула плечами дочка варяга.

Муж расхохотался:

— Ты христианка же, и тебе не пристало заниматься любовью по языческому обряду. Нет?

— Ты мой бог, — отвечала Найдёна. — Я тебе поклоняюсь, больше никому.

Щёки её пылали. Возбуждённая грудь под рубашкой вздымалась.

Восхищенный Мстислав обнял её и поцеловал. Но при этом сказал:

— А гляди: вон Анастасия ни в какую не захотела. Вишь, чего наделала из-за этого своего упрямства!

— Ну и дура, — оценила его жена. — Со своим уставом не ходи в чужой монастырь. Да и княжич — слюнтяй. Бабу не сумел себе подчинить, раззява.

Лют погладил милую:

— Правильно, хвалю.

— А дозволь мне купить рясны золотые — больно мне понравились в мастерской у Братилы! — стала ластиться женщина.

— Любушка моя! Для тебя — ничего не жалко! — согласился он. Праздник прошёл на славу.

От известия о пожаре в церкви Святой Софии с Ольгой Бардовной сделался удар. Омертвели правая нога и рука, подскочила температура, и язык ворочался еле-еле. Слабая, безвольная, мать-княгиня лежала тихо, только время от времени слёзы капали у неё из глаз. И прислужница утирала их кружевным платочком.

В Вышгород приехал отец Григорий. Рассказал о случившемся, но и обнадёжил: прихожане начали средства собирать, чтобы службу восстановить в старой церкви Ильи-пророка на Подоле, а купец Иоанн отвалил сто золотников (на такую сумму можно было купить пять заморских невольников).

— Службу восстановите... — через силу произнесла княгиня. — А вот кто мне сына сделает заново?.. Грешника, антихриста... Дума эта убивает меня...

— Не кручинься, матушка, — успокоил её святой отец. — Во грехе пребывает по неведенью своему. Человек он не злой, отходчивый. Накричит, даже поколотит, а потом жалеет, что побуянил. Сказывали, что и Настеньку навестил он в одрине, спрашивал о её здоровье, подарил золотые колты. Бог даст, придёт ещё в лоно церкви. Сына не проклинай. Иисусом Христом завещано: зло на ближнего совестно держать.

Ольга Бардовна тяжело дышала. После паузы задала вопрос:

— Что за вести... прибыли с Путятой... из Болгарии?

— Говорят, плохие. Якобы болгары при поддержке греков то ли взяли, то ли осадили Переяславец. Святослав собирается ехать к нашим на выручку.

— Скоро ли отбудет?

— Вроде бы в начале иуля.

— Повидаться желаю с ним... перед смертью, в остатний час...

— Что ты, Ольга Бардовна, ты ещё поправишься, станешь танцевать. Да и то: Святослав уедет, кто ж осмелится править в Киеве? Кроме как тебе, больше некому.

— Будто бы не знаешь.

— Видит Бог: не имею понятия.

— Ярополк в Киеве, а Олег в Овруче...

— Да Господь с тобой! Ярополк — кисель, не окреп ещё ни умом, ни телом. А Свенельдич Олега за Древлянскую землю загрызёт живьём.

— Я сказала сыну... Русь делить не позволю... Внуки перессорятся... А поганые — тут как тут, поимеют счастье... Но — упёрся, злится, ругается. Для него Дунай краше всех днепров... Наказанье просто... — Слёзы потекли по её щекам.

— Успокойся, матушка. Про раздел земель ничего не слыхивал. Не посмеет, думаю. Ты за Святославом пошли — дескать, повидаться накануне похода — и поговори с ним по-матерински. Может, образумится, не допустит глупости.

— Да, пошлю, сегодня же и пошлю...

Предстояла отцу Григорию и другая работа: Милонег, скрывавшийся от великого князя во дворце Ольги Бардовны, захотел креститься.

— Истинно ли веруешь, сын мой? — произнёс священнослужитель. — Не боишься ли гнева своего отца, Жеривола? Он не любит святую церковь. А узнав о пожаре в нашей Софии, радовался вельми и поставил требы идолам на Лысой горе.

Преклонив колено, Милонег сказал:

— Я хочу быть с Анастасией. И соединиться с ней именем Христа. Остальное для меня не имеет никакого значения.

— Не раскаешься ли в содеянном, не в порыве ли безрассудных чувств совершаешь это, а потом изменишь мнение: мол, ошибся и поспешил?

— Никогда. Взвесил хладнокровно.

— Коли так — крещу.

Прилетела в Вышгород тётка Ратша, стала пользовать Ольгу Бардовну, потчевать разными отварами, танцевать и произносить заклинания. На четвёртый день у недужной спала температура, улучшилась речь, на отнявшихся руке и ноге понемногу зашевелились пальцы. Тётка Ратша торжествовала.

А увидевшись с Милонегом, сунула ему свёрнутый кусочек пергамента. Он раскрыл его и прочёл по-гречески: «Люблю. А.» Милонег поцеловал милые каракули, бросился за Ратшей, стал её расспрашивать:

— Как она? Сильно ли болеет после пожара?

Дряблое лицо ведьмы было непроницаемо. Складки на щеках лежали торжественно.

— Ничего, оклёмывается помалу, — только и ответила тётка.

— Передашь записку?

— Нет. Опасно. Говори на словах.

— Первое: крестился. И второе: люблю. Третье: скоро увидимся.

Знахарка взглянула на него с сожалением:

— Не мечтай о последнем. Схватят — разорвут.

— Бог меня поддержит.

В дни второго моления о дожде, то есть с 3 по 6 июля (червеня), прибыл в Вышгород Святослав. Был он энергичен и строг — в том обычном настроении, что случалось с ним накануне похода. Быстро вошёл в одрину к матери, преклонил колено, край одежды поцеловал. И сказал, вставая:

— Ратша уверяет, что ты поправляешься. Очень, очень рад.

— Сядь, сынок... — попросила княгиня. — Не спеши, пожалуйста. Дай мне посмотреть на тебя. И поговорить напоследок...

Он согласно сел, принялся накручивать ус на палец.

— Скоро ль выступаешь?

— Вот отмолимся о дожде и отбудем.

— Земли поделили?

Святослав помедлил, но решил мать не огорчать и соврал:

— Нет ещё пока. Если встанешь — может, и делить будет незачем.

— Я не встану, милый... Даже если встану, то уж ненадолго... оставляй всё на Ярополка. А Древлянскую землю не бери у Свенельда. Он Олега убьёт.

— Пусть попробует только! — рассердился князь. — Ослеплю тогда, вырву ему язык. Буду беспощаден.

— Поклянись мне, родной, что, пока я жива, Русь делить не станешь... Умиротвори душу матери. Дай успокоение перед смертью.

— Хорошо. — Он поцеловал княгиню в плечо. — Будь по-твоему. Мне здоровье твоё важнее.

Ольгины глаза просветлели. Непослушной кистью робко перекрестила сына.

— И ещё об одном молю. Наперёд скажи, что и это выполнишь.

— Как же так — загодя сказать? — удивился князь.

— Да, скажи, чтоб не передумал.

— Ну, клянусь, клянусь. Сделаю, что хочешь.

— Ты сегодня добрый... Благодарна тебе, сыночек... — Левой, действующей рукой, провела по его лицу. — Не держи зла на Милонега.

Святослав сразу помрачнел. Дёрнул себя за ус и проговорил:

— Где он? У тебя?

— Да, нашёл приют... Он крестился недавно у отца Григория...

— Вот мерзавец! Задушу ублюдка!.. Пусть придёт немедля!

Мать-княгиня заволновалась:

— Ты ведь слово дал — зла не причинить...

— Я ж не ведал, о чём ты! Он не умер во время жертвы богам. А потом залез в одрину к моей невестке. Целовал её! Может, обесчестил — кто знает! Как же я могу это ему спустить?

— Поругай, конечно, накажи за дело, я не возражаю. Но не убивай — прояви великодушие, как тебе пристало. — Ольга Бардовна дрожала от напряжения.

Святославу сделалось её жаль:

— Не переживай. Коли обещал — не убью.

— О, счастливый день! — улыбнулась та. — Бог меня наградил за все мои добрые дела...

Привели Милонега. Он упал на колени, начал кланяться князю и княгине и просить о прощении.

— Я ведь предупреждал тебя, — оборвал его Святослав, — помнить, в Переяславце, на пиру? Как же ты, червь, холоп, воли княжьей посмел ослушаться, осквернил чертоги сына Ярополка?

Молодой человек молчал, стоя на коленях, понурый.

— Счастье твоё, что княгиня Ольга покровительствует тебе. Вот моё решение: завтра, в Ярилов день, будешь бит на Бабином Торжке. Двадцать девять ударов розгами. Отлежишься дома, а затем отправишься вместе с нами в Болгарию. Коль убьют в бою — значит, то судьба; коли выживешь — боги тебя простили. Всё!

Милонег захотел поцеловать ему край штанины, но правитель Киева оттолкнул юношу ногой. Гриди Святослава утащили наказанного. Он почти не сопротивлялся. Думал, что увидится с Настенькой — или во время порки, или накануне отъезда...

Добрые слова Святослава помогли матери-княгине: 5 июля встала она с постели, ела с аппетитом, говорила с отцом Григорием о возможности съездить в Псков, на могилы предков. Но 10 июля с ней случился новый удар, парализовавший её окончательно.

Еле шевеля языком, Ольга Бардовна сказала священнику:

— Исповедоваться... хочу...

— Полно, матушка, — отвечал ей Григорий. — Я уж все грехи много раз тебе отпускал.

— Об одном не знаешь...

— Скрыла от меня?

— Скрыла... да... Было мне в ту пору тридцать семь годков... Мы размолвились с сыном... Стал он править... Я уехала в Вышгород... Здесь меня навестил Свенельд... Он склонил опять... Проявила слабость... — женщина, устав, замолчала.

— Ничего, что ж теперь кручиниться? — успокоил её духовный отец. — Столько лет прошло!

— Погоди... — вновь заговорила княгиня. — Это не конец... Понесла я тогда от Свенельда...

— Господи! Неужто?

— А в положенный тому срок родила ребёночка... девочку...

У отца Григория побелели губы:

— Где ж она теперь?!

— Мы ея подбросили... к церкви Святой Софии... Ты и подобрал... и отдал купцу Иоанну...

— Свят, свят, свят! — осенил себя крестным знамением священник. — Кто бы знал, что Найдёнка — дочь твоя?!

— Дочь... моя...

— Стало быть, она вышла замуж за родного брата?!

— Да, по отцу за родного брата... — И княгиня Ольга забылась.

А священнослужитель, потрясённый, сидел, продолжая креститься.

Он соборовал умирающую — под молитву смазал священным елеем лоб её, щёки, губы, грудь и руки. В 5 утра 11 июля 969 года сердце Ольги остановилось.

В соответствии с волей вновь преставившейся, погребли её по христианскому обычаю. Приезжал Святослав, постоял над могилой матери и, ни слова не проронив, ускакал восвояси, в Киев. Утром 14 июля тридцатипятитысячное войско князя выступило в Болгарию.

«Князю Великого Новгорода Владимиру Святославлевичу Рюриковичу, сыну моему, и посаднику Великого Новгорода Добрыне Малевичу Нискиничу, шурину моему, многие лета.

Отправляясь в поход на дунайские земли, сообщаю вам о решении своём. Княжить посадил Прополка в Киеве, а Олега в Овруче. В Киеве тысяцким остался Мстислав Свенельдич, в Овруч я направил тысяцким Путяту Ушатича. Наказал княжить честно, справедливо, лишнего не брать, своего не упускать, распрей не иметь меж собой, приходить на помощь в случае нужды. Это же наказываю и вам.

А к сему сообщаю, что великая княгиня Ольга Бардовна опочила месяца червеня 11 дня в городе Вышгороде. Где и упокоена по её велению.

А к сему сообщаю, что послание ваше получил ещё осенью, да послать ответ было недосуг. Я благословляю брак сына моего Владимира с дочерью норвежского конунга Олафа Трюгвассона. Пусть поженятся, как сговорено, через восемь лет.

Ухожу щит прибить к воротам Царьграда. Или голову сложить посередь поля брани. Третьего не дано.

Руку к сему приложил князь Великого Киева и всех его земель Святослав Игоревич Рюрикович».

Этот пергамент привезли уже в августе — после интересных событий, происшедших на Купальские праздники. Дело было так.

Новгород готовился к самому весёлому, после Коляды и Масленицы, торжеству. Загодя собирали дягиль и перунику — священную траву, зашивали в края полотнища — русальского знамени — и традиционно благословляли Богомила быть во главе дружины русальцев. Он давал клятву: «Да погаснет очаг в моём доме, пусть поганые змеи и ящеры гнёзда в нём совьют, да не примет небо дым моего костра, если я нарушу священный обряд и обижу русалок». Поливали знамя специально заговорённой водой, а мужчинам-русальцам. отпостившимся девять дней, раздавали специальные посохи (тояги) с маленьким дуплом наверху — вкладывали туда ковыль — «вильскую траву». Наши предки называли русалок «вилами», или же «виолами», — представляя их нимфами полей, родников и зелёных рощ, орошающих нивы (орошать — роса — русалка — Рось — Русь), повышающих плодородие, заговаривающих болезни и предсказывающих судьбу.

Начиная русалью неделю, Соловей разливал из священной чары воду с чесноком, угощая членов своей дружины. Те себя украшали венками, прикрепляли к поясу колокольчики и под звуки музыки, развернув русальское знамя, начинали пляску-движение от дома к дому, от улицы к улице. Все подхватывали их песни, начинали вместе с ними плясать в совершенно невероятном ритме — до изнеможения и до полной прострации, падая прямо на мостовую. Богомил с помошником-причтой нёс впереди процессии чучело коня с настоящим конским черепом на шесте. Праздник заканчивался тем, что русальцы, обойдя по кругу весь город, возвращались в исходную точку, где тоягами разбивали глиняный кувшин, брызгая во все стороны душистым отваром — из священных трав.

Следующим этапом были выборы собственно Купалы. Из шести кандидаток — девушек пятнадцати-шестнадцати лет — избирали самую симпатичную. Это и была героиня праздника. Сняв с неё одежду, увивали тело Купалы цветами, ивовыми зелёными ветками и священными травами и несли на руках к берегу реки. Там её обливали («купали») с головы до ног, пели ей любовные песни с неизменным притоптыванием: «то-то!», «туту!» — и водили вкруг неё хороводы. Тут же начинали пить и закусывать, Зажигали необъятных размеров костёр из дубовых сучьев: в центре — столб, изукрашенный колосьями, сверху — пук соломы. Разбивались на пары — девушка и юноша; взявшись за руки, прыгали попарно сквозь огонь, в голом виде купались и разгульно занимались любовью. Девушки снимали с голов венки и пускали их плыть по воде. Завершался праздник следующим образом: старики на горе прятались за чучело из соломы, кругом ставили бороны зубьями вверх — караулили восходящее солнце. С первыми лучами резали быка, мясо его варили и ели совместно. Обсуждали результаты Купальской ночи — девушки и юноши, решившие пожениться, объявляли об этом громогласно. Все их благословляли...

На седьмую неделю осады Переяславца съели собак и кошек. Начали охотиться за воронами, но воронье мясо поддавалось готовке плохо, несколько детей отравились, и несчастных птиц бросили отлавливать. Рейды приносили мало добычи. Кроме того, греки не хоронили умерщвлённых противников, трупы валялись на земле, превращаясь в корм для всё тех же ворон. Так что получалось, что не люди съедали птиц, а наоборот. Рейды пришлось приостановить.

Но переяславцы трудности переносили стойко. Даже когда совсем кончились зерно, жмых и солома, перешли на лебеду и крапиву, не случилось ни одного факта каннибализма. Люди умирали прямо на улицах. Перспективы не было. И тогда воевода Вовк, злой и отощавший, взвинченный падением дисциплины у его дружинников, предложил настоятелю Нифонту, предводителю местных жителей:

— Русичи уходят из города, уходи и ты с нами.

Тот воскликнул:

— Как? Бросить моих людей, братьев и сестёр, веривших мне и бившихся не на жизнь, а на смерть?

— Уведи с собой, скольких сможешь.

— А других предать? Немощных, больных? Несмышлёных деток?

— Коль останешься — хуже будет. Греки никому спуску не дадут. Не продержитесь и четверти часа.

Нифонт ухватил воеводу за руку:

— Вовк, не уходи. Вместе начали — вместе сложим головы. Лучше смерть, чем позор предательства. Может быть, Свенельд к нам придёт на помощь.

— Если не пришёл до сих пор — значит, не придёт. Зря я не послушался тогда Калокира. Жертвы оказались напрасными. Должен уберечь хотя бы последних.

Проповедник церкви Успения Богородицы посмотрел на него недобро:

— Население останется в городе. Будь что будет.

— Дело ваше. Я предупредил.

— Вот как платят русичи за добро, — произнёс священник, — за поддержку, за братские чувства наши...

— Замолчи, дурак! — рассердился сын черниговца Претича. — Я спасаю войско. Святослав нас привёл сюда. А потом и бросил. Мне Переяславец даром был не нужен. Выберусь отсюда и уйду на Русь. Возвращусь к отчему двору, к очагу своему родному...

— Что ж, прощай.

— Предлагаю в последний раз: забирай людей и пойдём из города. Немощные и больные всё равно умрут — не от голода, так от греков. Сильных — сохранишь.

— Я сказал: прощай. Разговор окончен.

— Ну, как знаешь, Нифонт.

Под покровом ночи русские дружинники разобрали стену — ближнюю к Дунаю, примыкавшую к небольшому заболоченному озеру Балта и поэтому менее контролируемую противником, переправились по воде бесшумно, выбрались на берег, перебили охрану, сторожившую несколько ладей, погрузились в них и поплыли вниз по дунайскому течению. Греки и союзные им болгары, выйдя из шатров на рассвете, были удивлены, обнаружив признаки проведённой операции: брёвна от стены, трупы воинов на пристани и отсутствие кораблей. В город они вошли практически беспрепятственно. Нифонта хотели повесить, но его защитил евнух Пётр. Он велел привести настоятеля к себе и сказал священнику:

— Ты распространял слухи в городе о злодействах ромеев. Ложь и чушь. Русские вас предали, потому что они язычники. Мы — христианской веры. Будем жить в мире и согласии.

Нифонт возразил:

— Вы хотите сделать Болгарию северной провинцией, вашим протекторатом. Святослав же никогда не претендовал на болгарский трон.

— Потому что не мог физически. Если б мог, то давно бы уже сидел в Преславе. Выбора практически нет: или мы, или русичи. Собственные силы Болгарии слишком незначительны... Выбирайте. «Верность» киевлян вы уже испытали. Может быть, поверите нам?

И действительно: казней в Переяславце не было. В город подвезли много продовольствия, начали строительство некогда разрушенных Святославом храмов, а приехавший из Преславы патриарх объявил о назначении Нифонта епископом. Сломленный священник долго каялся, говоря, что дьявол в образах язычников помутил его рассудок, заставляя служить сатанинской власти.

Отдохнув, греко-болгарское войско двинулось захватывать Доростол.

Жеривол отнёсся к изменению сыном веры в целом сдержанно. Он лечил Милонега после порки — разукрашенную спину покрывал платком, смоченным в отваре одолень-травы. И когда тому сделалось немного полегче, попенял несильно:

— Что ж ты, Милонежка, наших богов исконных поменял на бога заморского, иудейского? Плохо это, сыночек.

— Бог один, — отозвался юноша, морщась, превозмогая боль. — Просто Он явился евреям — в образе одного из них. Я поклоняюсь не иудею, но Богу.

— Ты противоречишь себе, — возразил Жеривол любовно. — Если Бог один, то какая разница, как его называть, и зачем тогда менять веру? Саваоф — это русский Род. Сын его — Перун.

Богоматерь — Макошь-Берегиня. Веруя в Перуна, веришь и в Христа.

Милонег усмехнулся:

— Нет... Твой Перун — громовержец, с молотом в руке. Признаёт кровавые жертвы. А Христос — это чистота, искупление, святость; Он учил добру, а не силе; ведь добро не может утверждаться оружием.

— Знаю, знаю, — вздохнул отец, — если тебя ударили по одной щеке, то подставь другую. Только человек без собственного достоинства мог такое насочинять. Русичи не примут христианства. Мы народ гордый.

Сын сказал:

— Если каждый возлюбит ближнего и дальнего своего, как самого себя, то не станет бить его по щеке, и не будет подобных трудностей.

Жеривол поменял ему платок на спине:

— Может быть, в теории... Но в реальной жизни?.. Люди злы.

— Христианство сделает их добрее.

— Нет, не думаю...

Для убийства Никифора Иоанн Цимисхий выбрал самых отчаянных: таксиарха Льва Педасима, знаменитых патрикиев Льва Валантия, Фёдора Чёрного, Иоанна Ацифеодороса и стратига Михаила Бурзхия; в планы были посвящены ещё пятеро; день и час пока не определили — ждали сигнала от Василия Нофа.

Положение осложнялось тем, что Никифор неожиданно стал готовиться к войне с наступавшей русской армией. Вести из Болгарии поступали скорбные: Святослав разгромил войска евнуха Петра, взял Преславу, захватил малолетнего царя Бориса, но короны его не лишил, а назначил регентом при нём воеводу Свенельда; сам пошёл на юг, оккупировал Пловдив, Фракию, далее — восточную часть Болгарии, пересёк границу Македонии и вошёл в ближайший к столице Византии крупный город Аркадиополь. Лишь начавшиеся дожди и осенняя грязь на дорогах защитили Константинополь от неотвратимого штурма. Если судить по сведениям, полученным от лазутчиков, Святослав решил перезимовать на уже достигнутых рубежах и возобновить кампанию сразу же по весне. У Никифора оказалось в запасе несколько зимних месяцев. Он послал письмо своему наместнику в Малой Азии, тоже армянину, видному военачальнику, стратилату Варде Склеру. Василевс просил его посетить Константинополь для секретного разговора. Склер явился в Вуколеон на исходе осени.

Был он красив и мощен, высок. Чёрная короткая борода начиналась едва не у самых глаз. Плечи и торс казались высеченными из камня. Шуток не понимал. По сравнению с ним Никифор Фока (и тем более евнух Василий) выглядели пигмеями.

Василевс устроил аудиенцию в Хризотриклинии — тронном зале Священных палат Вуколеона. Он сидел в золотом облачении — постаревший, угрюмый, с синими кругами у глаз и почти что полностью седой бородой. Справа от трона и в значительно более скромном кресле находился Ноф — с неизменным своим котом Игруном на коленях. Чёрный кот шевелил хвостом, и глаза его, словно изумруды, вспыхивали зелёными искрами.

После традиционных приветствий византийский повелитель проговорил:

— Как дела в Палестине, Варда?

— Всё по-прежнему, ваше величество, — отвечал гигант, стоя перед ними. — Сарацины угомонились — судя по всему, копят силы.

— Сколько человек в общей сложности под твоим началом?

— Тридцать девять тысяч.

— Это слишком много. На зиму оставим ровно половину. А весной я пойду в поход с отдохнувшим резервом. Если жив останусь, конечно... — Василевс посмотрел на евнуха: тот не поднимал глаз от спины кота, по которой гладил узловатыми, загнутыми от ладони пальцами.

— Вы болеете, ваше величество? — с прямотой военного удивился Склер.

— Дело не в болезнях, — проворчал Никифор. — Ехал я недавно с процессией по улице, и какой-то монах, бросившись под самые копыта моего коня, сунул мне записку и скрылся. Я потом велел разыскать его, но напрасно — как сквозь землю провалился, мерзавец.

— Что же было в записке, ваше величество?

— Очень любопытное сообщение... Процитирую тебе наизусть: «Василевс, хоть я и ничтожный червь, но, по Промыслу Всевышнего, мне открылось, что умрёшь ты в течение третьего месяца, наступить имеющего после грядущего сентября». Значит, в декабре, через тридцать дней.

Евнух рассмеялся — высоко и скрипуче:

— Не могу успокоить его величество и подвигнуть не тревожиться из-за всяких бредней. Стены Вуколеона крепки. Кто отважится посягнуть на священную жизнь василевса? Как считаешь, Склер?

Стратилат сказал неожиданно:

— Да хотя бы ты, первый наш министр.

Жёлтая рука паракимомена перестала водить по шерсти.

— Ты в своём уме, Варда? — произнёс Василий.

— Думаю, что да. Если будет заговор, во главе него станешь ты. В сущности, зарезать Никифора не намного труднее, нежели отравить Романа II, это знают все.

Евнух так внезапно вскочил, что Игрун плюхнулся на мраморный пол.

— Врёшь! — воскликнул убогий. — Доказательств нет! Император умер от загадочной лихорадки, привезённой им из похода в Азию!

— Странная болезнь, — усмехнулся Варда, — поразившая только императора, лишь его одного, больше никого — ни тогда, ни теперь!

— Ты поплатишься, Склер! — пригрозил председатель сената. — Лучше извинись. Месть моя будет зла.

— Хватит, Василий! — сморщился Никифор. — Ты мне действуешь на нервы. Сядь и замолчи. Я тебе доверяю — вот что главное Мнение Склера — личное его дело, он тебя не любит, Бог ему судья. Мы позвали его не для ссор и не для обид. Он — единственный человек в нашем государстве, кто способен остановить наступление Святослава. Варда, мой приказ: отводи из Палестины двадцать тысяч бойцов, здесь получишь столько же. И не позже марта навались на Аркадиополь. Слабое звено в войске князя — печенеги и угры. Эти побегут раньше всех. Ты обязан пресечь любые попытки наступления на столицу. Понял?

— Понял, ваше величество. Думаю, что справлюсь.

— Стратопедарх Пётр Фока будет у тебя в подчинении.

— Ненавижу евнухов, — тут же среагировал стратилат, — ну да что поделаешь, выдержу и это.

У Василия дёрнулась губа, но премьер-министр сдержался, не заговорил. Кот опять устроился у него на коленях, и коварный председатель сената успокаивал себя, чувствуя под пальцами мерное мурлыканье драгоценного Игруна.

День рождения князя Владимира — 5 ноября (грудня) — совпадал с праздничной неделей-куроедицей Макоши-Берегини. Это божество почиталось новгородцами свято. Макошь — «мать хорошего урожая» — представлялась пряхой, покровительницей колодцев и защитницей женщин. В иерархии женских божеств Макошь находилась на первом месте. У других племён Макошь называли иначе: Дивой, Подагой («подающей блага»), но везде — Берегиней. На рисунках она была в кокошнике, сарафане, с поднятыми к небу руками. Позже в этой позе стали изображать Пресвятую Деву Марию — вспомним хотя бы Богоматерь Оранту, украшающую купол современного Софийского собора в Киеве.

Богомил возглавлял процессию. Он шагал в ниспадающем до земли белом балахоне, с длинным посохом и нашейной гривной. Вслед за ним шёл Владимир — в шапке, отороченной мехом, бархатном кафтане и пурпурной мантии. Князя сопровождал посадник Добрыня — у того одеяние было белым, как у Богомила, что подчёркивало его второстепенную роль по сравнению с племянником, но, с другой стороны, — принадлежность к правящим верхам. В третьих и последующих рядах двигались бояре, тысяцкий и сотские, концевые и уличанские старосты, биричи, подвойские, уважаемые купцы, мелкие торговцы, вольные ремесленники. А холопы, именуемые изгоями, принимать участие в этом шествии не имели права.

На холме Славно находилось святилище.

В центре стоял кумир — идол Рода: трёхметрового роста, вырезанный из дуба, он смотрел пустыми глазами в мир. В правой своей руке бог держал металлический рог, в левой сжимал узду, а у ног его, врытых в землю, горбилось седло. Шапка на Роде — круглая и гладкая, с валиком по краям, была копией шапки на Владимире (мы теперь бы сказали: «шапка Мономаха»). А одежда, тоже напоминавшая облачение князя, доходила до голени. Сзади, из накидки кумира, барельефом выступали Берегиня и рожаницы.

Эта площадка с Родом называлась капищем…

Полукругом его огораживал невысокий, но широкий заборчик, сложенный из камней и обсыпанный сверху грунтом. На ограде полыхало восемь негасимых костров, или жертвенных крад. В них поддерживали огонь три подручных Богомила — начинающие волхвы, или принты — причитающие. Далее, по кругу, находились хоромы — лавки и столы под навесом. Это было требище. Здесь торжественно поедались требы — жертвенная пища, приготовленная волхвом.

Соловей вошёл в капище, влез на маленькую лесенку, принял от подручных меха с вином и наполнил им рог, находящийся в руке Рода. Произнёс молитву, громко завывая под звуки бубнов. Обошёл идола сзади и позвал Владимира.

— Повторяй за мной, — сказал Богомил, став на колени рядом с князем, обратив лицо к Макоше. — «Берегиня, Берегиня, добрая богиня! Славу тебе поёт новгородский народ, я — его голова, слава тебе, хвала! Мне сегодня исполнилось девять лет — слава Роду и слава тебе! Помоги мне во всех делах, в жизни, в моей судьбе! Верно тебе служу, покровительством твоим дорожу. Милости, Макошь, просим, жертвы тебе приносим. Жертвы прими, богиня! Слава тебе, Берегиня!»

Сын Малуши всё добросовестно повторил, глядя на барельеф, освещённый в ночи оранжевыми кострами. Плоское лицо Берегини было невыразительно. Князь пытался сосредоточиться и настроить себя на религиозно-возвышенный лад, но в душе было как-то пусто, лезли посторонние мысли, в частности такая: сможет ли он сейчас обезглавить курицу? Предстоявший обряд чуточку пугал Владимира. Говорили, что иногда Макошь не принимает жертвы, и несчастная убитая птица начинает бегать без головы, фонтанируя кровью.

Курицу принесли огромную, белую, красивую. Та взглянула на Владимира синим глазом, словно говорила: неужели ты сможешь? И встряхнула гребешком — красным, маленьким.

Соловей подал князю топорик, шею птицы положил наподобие плахи — небольшой чурбачок.

Курица в руках у подручных, чувствуя недоброе, стала биться, верещать и сучить ногами.

— Слава Берегине! — возопил кудесник. — Ну, смелее, княже! Новгородцы требуют этой жертвы.

— Слава Берегине! — подтвердил Владимир и, зажмурившись, рубанул по куриной шее.

Приоткрыл глаза и увидел зрелище: чурбачок — алый, голова — в руке Богомила, туловище — у подручных. Князь передохнул и с удивлением обнаружил, что убить, оказывается, легко: чик! — и жизнь, с её теплотой, радостью, биением, превращается в смерть, безмолвие, судорогу, трупный холод. Хрупкость жизни потрясала его безмерно. В этом был соблазн: чик! — и нет врага, или недруга, или просто человека, тебе не нужного. А особенно — если убивать можно безнаказанно...

Князь поднялся с колен. Поднял руки и крикнул:

— Слава Берегине! Берегиня жертву приняла!

— Слава! — загомонили новгородцы вокруг. — Слава Роду!

Соловей сбрызнул идола кровью, сделал знак рукой, и десятки кур, принесённых сюда заранее, были обезглавлены возле требища. Закружились перья — это женские и мужские руки начали ощипывать тушки. Куры полетели в котлы — жертвенная пища приготавливалась любовно. Все расселись по лавкам, стали пировать: пить куриный бульон, есть куриное мясо, яйца, кашу. Петь весёлые песни, танцевать. Лето кончилось. Собран урожай. Наступало время прясть — шерстяные и льняные нитки, ткать полотна. А зимой — белить их в снегу... Праздник куроедицы был последним праздником перед зимними святками.

Всё прошло спокойно, если не считать двух досадных случаев. Первый — на Варяжской улице, где располагался гостиный двор, грабанули купца из Чехии, торговавшего серебром, отняли не только кошелёк, но и всю одежду и заставили нагишом бегать вдоль домов. А второй посерьёзнее: на Славковой улице, близ моста через Волхов, обнаружили Асмуда, Пожилой наставник Владимира был избит чуть ли не до смерти — всё его лицо представляло собой жуткий кровоподтёк; оказались сломанными ключица, нос и голень. В невменяемом состоянии Асмуда доставили во дворец. Он пришёл в себя на вторые сутки, но сказать ничего толком не сумел, путался и бредил. Богомил его лечил мазями и травами, мамка Жива проводила у постели больного дни и ночи. Как-то Асмуд открыл глаза и спросил её:

— Жива, что за день нынче на дворе?

— Грудня двадцать пятое, батюшка.

— Значит, я лежу девятнадцать дней?

— Верно, — женщина всплакнула от радости, глядя на увечного.

— Кто же занимается с юным князем? — беспокойно взглянул на неё учитель.

— Соловей и Добрынюшка. Помогает и Несмеянка, если Любомира не нянчит.

— Что за прок от этого воспитания!.. — завздыхал старик. — Разболтается парень, разленится, будет озорничать. Вот не повезло, право слово.

— Ничего, мой свет, ты ещё поправишься и займёшься уроками нашего Владимира Святославлевича, — обнадёжила Жива.

— Что ж, поправлюсь, если дашь согласие выйти за меня, — Асмуд лежал серьёзный, похудевший, с тряпкой на поломанном переносье.

Ключница взяла его за руку, поднесла к лицу и поцеловала с нежностью ослабшие пальцы. Утирая слёзы, ответила:

— Как не дать согласие, господин наставник?.. Ты такой хороший, лучше всех на свете...

Тёплая улыбка тронула его губы:

— Верно говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло...

Между тем напряжение в городе нарастало. Старшего сына Угоняя — Лобана — выбрали старостой Плотницкого конца вместо убитого им же Порея. Но когда Добрыня, присутствовавший на концевом вече, захотел вмешаться, рассказать, в чём причина смерти боярина, слова ему не дали, начали кричать и ругаться: дескать, знаем, знаем, виноват не Лобан, а ты — если б не увернулся от лобановского меча, то Порей оставался бы жить. Эта логика потрясла посадника.

Тут ещё Мизяк сообщил по секрету Владимиру:

— Асмуда избили люди Лобана.

— Правду говоришь? — усомнился тот.

— Лопни мои глаза! С места не сойти! Я своими ушами слышал: брат отцу похвалялся, как подстерегли старика на Славковой улице, — Асмуд возвращался один во дворец, — окружили и врезали.

— Но за что?

— Он же твой учитель; а избить его — значит насолить «киевским чужанинам»... Брат с отцом будут затевать беспорядки, чтобы вече сказало: ты с Добрыней управлять градом не умеешь, стало хуже, чем раньше, страшно выйти на улицу — могут и убить, и ограбить.

Мальчик разволновался, у него задрожали губы.

— Но, Владимир, учти: выслушал меня и забыл, кто тебе сказал эти новости. Я пока не сошёл с ума, чтобы быть запоротым братом и отцом.

Князь его спросил:

— Но тогда зачем делишься со мной?

Волчий Хвост ответил:

— Леший меня поймёт! Просто ты мне нравишься. Я дружу с тобой.

— Хочешь — побратаемся?

— Да, хочу.

Взяли нож, чиркнули по пальцу и перемешали кровь того и другого. Дали клятву: если кто нарушит узы такого братства, пусть его поразит Перун — громом, молнией, или Ящер возьмёт под землю.

— Знаешь, — сказал Владимир, — есть у меня двоюродная сестра — дочка дяди Добрыни, имя её Неждана. Прошлой осенью я, когда проезжали Вышгород, предлагал ей в жёны ко мне пойти. Ну, когда оба вырастем. Но теперь меня сговорили с дочкой Олафа Трюгвассона. И поэтому — хочешь, выдам Неждану за тебя?

— Сколько ей? — задал вопрос Мизяк.

— Этим летом исполнилось десять.

— Что, красивая?

— О, ещё какая!

Волчий Хвост вздохнул:

— Мне отец не позволит. Вы — чужанины, а Добрыня вообще древлянин.

— Пусть попробует только. Кто тут князь — Угоняй или я? И вообще, скоро всей твоей родне будет карачун.

— Как? — удивился подросток.

— Если начнутся беспорядки, призовём варягов из Старой Ладоги. Мне Добрыня сказал.

— Надо же! Отлично...

Тем же вечером Волчий Хвост передал отцу — всё, что смог разведать. Угоняй наградил его целой гривной и сказал Лобану:

— Понял, сыне? Вот что значит — свой человек у неприятеля. Больше не ворчи, что Мизяк ходит к князю. Будем действовать очень грамотно. Выставим заслоны. Киевляне в Старую Ладогу обратиться не смогут...

Вечером в пятницу 10 декабря главный кубикуларий (то есть начальник евнухов) Михаил проводил в гинекей дворца Вуколеон пятерых запорошенных мокрым снегом женщин. Все они шли в плащах с капюшонами, так что лица рассмотреть было невозможно. В женских комнатах гостей встретила сама Феофано. Визитёрши сбросили свои капюшоны: у троих из них оказались бороды, двое остальных, судя по щетине, тоже не относились к дамскому сословию. Это были: Михаил Бурзхий, Лев Педасим, Фёдор Чёрный, Иоанн Ацифеодорос и Лев Валантий.

— Всё идёт, как намечено, — сказала императрица. — Я укрою вас в тёмной комнате гинекея, около нашей спальни. Василевс ложится не раньше полуночи. К этому времени должен появиться Цимисхий.

— Море сегодня бурное, — выразил опасение Фёдор Чёрный. — Переплыть Босфор будет очень трудно.

— Ничего, — ответила Феофано несколько цинично, — он ко мне добирался в непогоду похлеще нынешней.

И мужчины понимающе улыбнулись.

Но опасность проистекла с неожиданной стороны. Около полуночи в спальне василевса появилась императрица. Муж её сидел на кровати — потный, полураздетый — и дышал отрывисто, с чуть заметными хрипами в лёгких. Феофано спросила обеспокоенно:

— Что с тобой, Никифор?

— На, прочти, — выдавил Фока: в толстых пальцах он держал кусочек пергамента.

В анонимном послании было сказано: «Василевс, узнай, что сегодняшней ночью для тебя готовят страшную, жестокую смерть. Хочешь убедиться? Обыщи гинекей — там сидят вооружённые люди, ждущие сигнала к убийству».

Феофано хмыкнула:

— Бред какой-то. У меня в гинекее?! Ты поверил этому?

— Ничего я не знаю! — закричал Никифор с детской обидой в голосе. — И велю проверить. Ты останешься здесь до конца осмотра.

— Как прикажешь, мой господин, — поклонилась императрица.

Василевс вызвал кубикулария. Михаил явился встревоженный, хлопал испуганными глазами, говорил, что в подведомственный ему гинекей таракан проползти не сможет, а не то что вооружённые заговорщики.

— Не болтай! — перебил его Фока. — Я даю тебе трёх людей из моей охраны. Преданы мне безмерно. Если прикажу — собственных родителей обезглавят. Ты проводишь их через все палаты. И доклад сделают они, а не ты. Я тебе не верю. Если найдут убийц — будешь с ними казнён в виде соучастника.

Михаил спал с лица и вышел. Три головореза с мечами следовали за ним и совали свой нос в каждую дыру.

Феофано трепетала от каждого шороха. Наконец, не выдержав, попросила мужа:

— Разреши мне зайти к болгарским царевнам. Надо посмотреть, спят ли дети как следует.

— Я сказал, — рявкнул василевс, — ты отсюда не выйдешь до конца обхода!

— Не считаешь ли ты, — возмутилась императрица, — что и я могу быть среди заговорщиков?

— Что считать? Верю не словам, а вещественным доказательствам.

Час прошёл в ожидании. Но открылась дверь, и вошли охранники вместе с кубикуларием.

— Ну? — спросил Никифор. — Обнаружили?

— Никак нет, ваше величество, — отрапортовал старший из охранников. — Осмотрели всё. Посторонние нам не встретились.

— Только девочек напугали в спальнях, — шпильку подпустил Михаил.

— Хорошо, вы свободны, — отмахнулся Никифор разочарованно и бросил жене: — Что сидишь? Больше не держу!

Феофано выпорхнула от мужа. Заспешила по анфиладе комнат.

— Ваше величество! - раздался голос сбоку.

— Ах! — вздрогнула она и шарахнулась в сторону.

— Это я, кубикуларий...

— Господи, Михаил, ты меня напугал ужасно...

— Я хотел сказать... Всё прошло отлично... Вход в чулан они не заметили...

— Так и поняла. Слава богу! Будем ждать Цимисхия...

В это время Никифор истово молился под образами. А потом, в целях безопасности, лёг не на кровать. а на львиные шкуры, в красном углу, где стояли иконы. Долго не мог уснуть, вслушивался в ночь, думал о себе. Вот случись — и его убьют; что останется от него в истории? Несколько походов в Палестину и Сирию, лишь один из них истинно удачный? Больше ничего? Миссия Калокира в Киев обернулась провалом: он стоит у ворот Царьграда... Да, Никифор не принёс империи ни богатств, ни славы... Для чего тогда было объявлять себя василевсом?.. Деньги, власть? Суета сует, он не стал не только счастливее, но наоборот: страшная ответственность раздавила его, сделала аскетом и нытиком. Что ещё? Может быть, любовь Феофано? Да, Никифор любил её — заворожённо, до потери пульса. Но она была холодна — с первой ночи и до последней, близость воспринимала как общественную повинность. Больше не хотела рожать. Или не могла? Или он не смог сделать ей ребёнка? Но помилуйте! Ведь Фоке нет ещё пятидесяти восьми, он сумеет наверстать упущенные возможности. Разгромит арабов. Завоюет Болгарию — и восточную, с маленьким Борисом, и средецкую, западную, с четырьмя сыновьями мятежного Николы. Оскопит юных императоров, и тогда семейство Гургенов прочно сядет в Вуколеоне. Это будет слава не Греции, но Армении! Вот что главное. Лишь бы года три ещё продержаться. Только три — он успеет выполнить этот дерзкий план...

На такой оптимистической мысли василевс и уснул.

Иоанн Цимисхий чуть не утонул при подплытии к берегу: лодка перевернулась, и пришлось барахтаться в ледяной воде, в моментально потяжелевшей одежде, да ещё и под густо идущим снегом. Выбравшись на камни, он дрожал как овечий хвост, но присутствия духа не потерял и полез на стену по верёвочной лестнице, словно обезьяна на пальму. В караульной башне, где его поджидали люди паракимомена Василия, Иоанна переодели во всё сухое, дали выпить горячего вина и условленным маршрутом повели ко дворцу. Перебравшись в сад, рыжий армянин тихо свистнул. На втором этаже гинекея растворилось окно, и скатилась вниз новая верёвочная лестница. Оказавшись в Порфирной палате, дерзновенный Цимисхий обнял своих сообщников и поцеловал Феофано.

— Мы уже не надеялись, — прошептала императрица. — Думали — конец! Пять часов утра. Мы сидели как на иголках, а тебя нет и нет, будто бы нарочно!

— Непогода, шторм, — коротко ответил любовник. — Не беда, трудности уже позади. Где Никифор?

— В спальне, у себя.

— Что же, с Богом! Ты пойдёшь с нами, Феофано?

— Нет. Вас проводит евнух Пафнутий.

Гневная гримаса исказила лицо Цимисхия:

— A-а, готовишь путь к отступлению? Если операция не удастся — ты ничего не знаешь, не присутствовала и не слышала?

— Пощади меня, Ио, — женщина сжала руки. — Я не выношу сцен убийства. Видеть умирающего Никифора — выше моих очень скромных сил. Я и так уже на пределе, видишь?

— Вижу, вижу — что опять выгадываешь, где лучше! Ты всегда так себя вела. Предпочла мне сначала Романа, а потом и Никифора. Это будет последней каплей, помни.

— Нет, прошу тебя, милый, дорогой! — мать взрослеющих императоров ухватила его одежду. — Не бросай меня... Я иду на всё... Но смотреть на кровь?.. Он мне будет сниться...

— Прочь! — воскликнул Иоанн. — Не желаю знать... Дура, потаскуха! Стерва!..

— Тише, тише, — попытался образумить его Лев Педасим. — Мы ещё не сделали главного!..

— Да, ты прав, — повернулся к друзьям Цимисхий. — Я слегка забылся. Женщины всегда отвлекают... Надо двигаться. Цель близка. Мы должны действовать решительно.

И мужчины гуськом заскользили по коридору, предводимые евнухом Пафнутием. Феофано перекрестила их. Втайне она надеялась, что минутная злоба Иоанна растворится в радости от его триумфа. Как она ошибалась!..

В спальню василевса вошли на цыпочках. Первым двигался евнух, а в конце — рыжий армянин. Он прикрыл за собою двери.

Заговорщики окружили ложе.

— Господи! — произнёс Ацифеодорос. — Но кровать пуста!

— Где Никифор? Нас предали!

— Где он? Где он? — зашатался Цимисхий.

— Здесь! — указал Пафнутий пальцем в красный угол.

На полу на шкурах безмятежно сопел Фока. Злоумышленники столпились над ним.

— Эй, вставай, ублюдок! — пнул его ногой Фёдор Чёрный.

Василевс вскочил, поскользнулся и упал на колени.

— Кто вы? Что вам надо? — прохрипел он затравленно.

— Честные люди империи, — отвечал Михаил Бурзхий. — Той империи, над которой ты с вожделением надругался. Мы пришли избавить наш ромейский народ от свиньи и падали.

— Вы не смеете, — задрожал Никифор. — Вас казнят как насильников и убийц. Предадут анафеме...

— Уж не ты ли? — гаркнул Валантий и рассёк мечом василевсу лоб и бровь до кости. Тот прижал к ране руку, но кровавые ручейки заструились сквозь пальцы и закапали с локтя, исчезая в шерсти расстеленных шкур.

Лев Педасим и Фёдор Чёрный повалили Фоку и связали его кожаными ремнями. Заговорщики отнесли василевса на ложе, опустили и отошли. Ни один из них не решался нанести ему смертельный удар.

— Пощади, Цимисхий, — обратился к Иоанну Никифор. — Если ты убьёшь меня, то проклятье будет висеть над тобой всё время. Царствование твоё не станет удачным. Люди не забудут, что ты преступник.

— Замолчи, — отозвался любовник императрицы. — Ты осточертел всей стране. Разорил казну. Всех замучил поборами. Возжелал оскопить наследников. Мы тебя убьём.

— Сжальтесь, — попросил василевс. — Я вас озолочу... Иоанн, мы же родственники с тобой. Хочешь, я отдам тебе Феофано?

— Ах ты скот! — распалился Цимисхий. — Он ещё торгуется! — и обрушился на своих сообщников: — Что вы ждёте? Может быть, хотите пожалеть этого подонка? Может быть, поверили, что он вас помилует, если не умрёт? Смерть злодею! Бейте смело! Это не человек! Это куль с дерьмом!

Иоанн Ацифеодорос выхватил из-за пояса нож и с размаху вогнал его василевсу в сердце. Тот оскалился страшным кровавым ртом и затих.

— Боже! — перекрестился Цимисхий. — Не карай нас за это деяние. Не себе во благо старались, но для народа, — и стремительно вышел вон.

В задней комнате Священных палат он облачился в золотую одежду, водрузил себе на голову диадему — символ василевса — и надел пурпурные сапоги, также символ императорской власти.

Не успела ещё улечься кутерьма во дворце, Иоанн уже сидел на троне и давал распоряжения: в городе ввести чрезвычайное положение, запретить кому бы то ни было выходить на улицу без специального разрешения, вызвать паракимомена Василия, срочно собрать сенат и правительство, объявить о смещениях и о новых назначениях.

Надо сказать, что коварный Ноф, организовав этот заговор, в пятницу вечером сказался больным, слёг в постель и дрожал в лихорадке под одеялом до семи утра, до того момента, как пришёл посыльный и сказал о победе Цимисхия. Тут Василий сразу же поправился, вышел на балкон и, воздев руки к небу, при стечении толпы громогласно пропел осанну новому василевсу, избавителю Романии от тирана, самодура и негодяя.

В целом в городе было всё спокойно. В мелких стычках между представителями старой и новой власти было убито не более семидесяти человек. Люди занимались своими делами. Перемены в Вуколеоне мало отражались на их образе жизни. Сверху было одно, а внизу другое; всюду кипели страсти, но они почти не пересекались.

Иоанн сместил претора Константинополя и великого друнгария — адмирала, командующего флотом, всех стратигов — командиров военных округов, плюс — начальника гвардии и начальника тайной полиции (или, как его называли в разговорах, «ночного префекта»). Их сослали в свои имения, от столицы подальше. Были сосланы также близкие родственники Никифора — брат его, Лев, и племянники, законные сыновья Льва, — Варда и Никифор. Третий сын, незаконный, евнух Пётр, был оставлен при армии, противостоявшей русскому войску.

Трудности возникли с патриархом Полиевктом. Для переговоров с ним был направлен Василий Ноф. Высший иерарх византийской церкви принял первого министра холодно, с явным раздражением, хмурил редкие брови и жевал губами, как кролик.

— Ты мне обещал, — проскрипел старик, — что сумеете низвергнуть Никифора без насилия. Я его не любил. Но всегда считал, что убийство — не метод.

— Так уж вышло, ваше святейшество, — кротко сказал Василий. — Мы хотели уладить мирно, но Никифор оказался упрям, и его пришлось обезглавить — по необходимости. Разве ж мы за кровь? Боже упаси!

— Вы цареубийцы, — мрачно повторил Полиевкг. — И короновать преступника я не стану.

— Господи, ваше святейшество, да какой же Иоанн преступник? Он к покойному даже не прикоснулся. Убивали другие.

— Но Цимисхий явился в спальню.

— Да, явился. Вопреки своей воле. Он порог пересёк последним и всё время находился поодаль. Да, формально — виноват, но фактически — чист. Я вас уверяю.

Патриарх пожевал губами. Жёстко произнёс:

— Я смогу венчать Иоанна на царство лишь при выполнении трёх моих условий.

— Всё, что ни попросите, ваше святейшество.

— Что ж, увидим... Первое: истинных убийц обезглавить. Это должен объявить сам Цимисхий — и тогда он хоть как-то снимет с себя вину соучастника.

— Принято. Ещё?

— Отменить закон, изданный Никифором: о запрете церквям и монастырям приобретать земли в частные владения. И епископов буду утверждать только я, без согласования с василевсом.

— Можете считать, что закон уже отменён. Более того: Иоанн обещал после коронации передать патриархии ряд своих имений — для организации там богоугодных заведений.

Полиевкт потеплел. И проговорил под конец:

— Третье моё условие — из разряда личных...

— То есть? — не понял Ноф.

— Относительно этой Мессалины на троне... Быть её поблизости не должно. Чтобы дух её нечистый испарился немедленно. Никаких женитьб. Никаких прощений. Выслать на дальний остров и отдать в монастырь. Имя Феофано предать анафеме. Как, пойдёт Иоанн на это? — мстительно прищурился патриарх.

Первый министр ответил невозмутимо:

— Я ручаюсь. Слово христианина, ваше святейшество.

— Если выполнит все условия, будет коронован в Рождество Христово, двадцать пятого декабря.

— Так и передам василевсу.

Суд созвали немедленно. Перед ним предстала пятёрка заговорщиков — те, которые вошли в гинекей в женском платье. Больше не привлекли никого. Председательствовал на суде Иоанн, он же зачитал приговор: Льва Валантия, первым ударившего Никифора, Иоанна Ацифеодороса, окончательно лишившего жизни покойного, обезглавить. Остальных отправить в каменоломни. Их имения отобрать и отдать монастырям. Головы казнённых выставить для народного устрашения.

Осуждённые встретили решение молча. После «следственной работы», проведённой с ними, говорить они уже не могли.

Феофано к Иоанну не допустили. Он не реагировал ни на просьбы, приносимые ему на словах через третьих лиц, ни на страстные её письма. 19 декабря мать-императрицу вместе с дочерьми отправили на корабль, и, хотя море волновалось, дул жестокий ветер, все плывущие подвергались опасностям, отвезли на остров Проти — первый из Принцевых островов, к югу от Константинополя.

Феофано билась в истерике, обещая посчитаться с Цимисхием в самое ближайшее время. Анна тихо плакала: ей казалось, что она больше никогда не увидит ни Вуколеон, ни подругу — царевну Ксению, ни царя Бориса. Только Феофано-младшая сохраняла внешнее спокойствие.

Коронуясь в соборе Святой Софии, Иоанн торжественно обещал править лишь до совершеннолетия императоров — Константина с Василием. Двор махал ему пальмовыми ветвями. Рождество прошло празднично — с фейерверками, играми на ипподроме и раздачей бедным вина и хлеба.

Оказавшись в спальне один, новый василевс сел на ложе и произнёс:

— Боже, что я наделал?!

Лучших своих друзей он казнил и предал. Женщину, которую обожал столько лет, мать его ребёнка, бросил в монастырь. Никого рядом не оставил, кроме гнусного евнуха и безумного патриарха. Где гарантия, что сегодня ночью не зайдут к нему и не обезглавят? Стоит ли это ложе, скипетр, дворец принесённых жертв? Призрачное счастье распоряжаться людьми? Посылать их на смерть, награждать, наказывать? По какому праву? Чем ты лучше их? Кто уполномочил тебя?

— Грешен, Господи, — прошептал Цимисхий. — И прошение мне не вымолить.

Он сидел на ложе — коренастый, широкоплечий, рыжий, с явственно лысеющим темечком. В голубых глазах его были слёзы. Встав на верхнюю ступеньку империи, он почувствовал себя страшно одиноким.

Дальний родственник жены Олафа Трюгвассона — Херигар-младший, торговавший на Руси скандинавским оружием, — зиму провёл у себя в имении в Швеции, а весной отправился в Новгород с новой партией товара. Были у него для сановного норвежского родича интересные новости политического свойства. И поэтому, по прибытии в Старую Ладогу, разместившись в тёплых клетях дворца и попарившись в бане по русскому обычаю, отобедав с семьёй Трюгвассона и уединившись с Олафом в его кабинете, Херигар сообщил конунгу:

— Я к тебе с вестями. Харальд Серый Плащ убит.

Трюгвассон от волнения даже побледнел. И спросил с напором:

— Точно знаешь?

Херигар — щуплый и плешивый, но с косматой пышной бородой и ушами летучей мыши — оттопыренными, заострёнными кверху — мелко засмеялся.

— Мне рассказывал Сигурд Свинья. Он приехал из Англии с поручением к шведскому королю Эйрику Седьмому. Мы с ним виделись в Бирке, посидели, выпили. У него обширные планы...

— Говори, не тяни, пожалуйста.

— Харальд Серый Плащ, захватив Норвегию с помощью датчан, не хотел власти над собой. Он поссорился с датским королём Харальдом Синезубым. Началась война. Синезубый снарядил армию во главе с норвежцем, преданным ему, выходцем из Хладира — ярлом Хоконом Сигурдарссоном. Знаешь его?

— Ну ещё бы! Наглый, отвратительный тип. Сластолюбец, каких свет не видывал.

— Вот и Сигурд Свинья говорил про то же... Словом, ярл победил. Серый Плащ погиб. И Норвегией теперь правит Сигурдарссон.

Олаф сморщился:

— Бедная страна! Харальд и Хокон — каждый стоит друг друга. Разница лишь в том, что у первого обнаружилась смелость не склониться перед датчанами, а второй будет их лизать.

— Так оно и есть. Он уже собирает войско, чтобы выступить вместе с Синезубым против германского императора Оттона. Борются за контроль над портовым городом Хедебю.

Трюгвассон подошёл к окну, посмотрел на весенний, зеленеющий берег Волхова, резко обернулся:

— Ну а что Свинья? Как считает он? Есть ещё надежда?

— Да! — сказал Херигар уверенно. — И довольно большая, между прочим. Дело в том, что ярл Хокон побоялся объявить себя королём Норвегии. Он торжественно объявил, что короноваться не будет, так как он не из рода Инглингов, и уступит место наследнику Харальда Прекрасноволосого.

— То есть — мне, — тихо проговорил Трюгвассон.

— Совершенно верно. Ты — прямой наследник. Сигурд Свинья предлагает союз. Высадиться в Норвегии и созвать гулатинг — всенорвежское вече.

— Да, легко произнести: «высадиться в Норвегии»! Ярл Хокон — не такой дурак, чтобы уступить добровольно власть. То, что он не объявил себя королём, только дипломатия. Форма без содержания. Он бороться будет. А его поддерживают датчане... Харальд Синезубый может быть уверен, что, придя к власти, биться за его Хедебю мы не станем. У Норвегии накопилось собственных проблем — выше головы.

Херигар подтвердил:

— Это правильно... — А потом добавил: — Вам бы встретиться с Сигурдом Свиньёй...

Трюгвассон вздохнул:

— Он сюда не приедет, а моя семья связывает меня по рукам и ногам. У Малфриды кашель, простудилась ещё зимой и хворает до сих пор. В этом состоянии с ней пускаться в плавание — просто опасно. А оставить её с Торгердой в Старой Ладоге — совесть не позволит. Ни одна корона на свете не заменит мне жизни моих любимых.

Швед затряс лысой головой:

— Ты святой человек, бессребреник. В наше время больше таких не сыщешь...

Так закончился это разговор, а наутро Олафу доложили: прискакал гонец из Нового города — раненый, обескровленный; посланных Добрыней было трое, по пути их атаковали неизвестные всадники, в ходе боя два других погибли, а ему удалось прорваться. У него важное послание, адресованное конунгу. Трюгвассон поспешил к посыльному.

Умирающий лежал на одре, бормоча что-то непонятное. Олаф развернул пергаментный свиток и прочёл по-норвежски:

«Конунгу Олафу Трюгвассону, сыну Харальда Харфагра Прекрасноволосого из рода Инглингов, от посадника Великого Новгорода Добрыни, сына князя Мала из рода Нискиничей, — поклон.

Сообщаю с тревогой, что земля Новгородская наполняется смутой. Тысяцкий Угоняй со своим сыном Лобаном, старостой Плотницкого конца, мутит лучших и меньших людей на Торговой стороне, те вооружаются и хотят сместить юного князя Владимира Святославлевича. За меня — дружина, пруссы, неревляне, тигожане, пидбляне и чудь. Силы правого и левого берега примерно равны. Но случись атака, неизвестно, на чьей стороне будет сила.

Обращаюсь к тебе за выручкой как к союзнику и отцу невесты моего племянника. Прикажи сотням в Старой Ладоге и твоим дружинникам присоединиться к нам. Численный перевес наших ополчений может удержать Торговую сторону от бездумных действий. Главное — сорвать наступление, а потом унять всех зачинщиков смуты мы сумеем. С нетерпением жду решения.

Князь Владимир кланяться велел невесте Малфриде. Как устроятся городские дела — ждём вас в гости: посидеть рядком, закусить медком.

С пожеланием здоровья и милости небесной.

Писано со слов Добрыни Нискинича месяца березозола, 14 дня».

Не успел Трюгвассон дочитать последние строки, как посыльный захрипел и покрылся потом. Наблюдавший за ним лекарь-норвежец констатировал смерть.

«Господи, — подумал отец Малфриды, — всюду одно и то же. Кровь и злоба. И нигде не спрячешься — ни на севере, ни на юге...»

Он свернул пергамент, спрятал в рукав кафтана и пошёл отдать распоряжения — снаряжать отряд для отправки в Новгород.

Ярополк плохо помнил мать. Дочка Жеривола, Красава, умерла при загадочных обстоятельствах. Как-то, зайдя в одрину, слуги обнаружили её мёртвой, с перерезанным горлом. Слухи поползли, будто это дело рук самого Святослава — ведь роман его с ключницей Малушей был тогда в разгаре; якобы Красава стала выяснять отношения, угрожать, кричать. И вспылив, князь её убил. Но не пойман — не вор, да и кто посмеет предъявлять сильным мира сего обвинение, даже если ты — Жеривол, тоже занимающий не последнее место в Киеве? По убитой княгине устроили великую тризну, а само убийство замяли. Семилетний Ярополк с шестилетним Олегом оказались сиротами.

Он уже не помнил черт её лица. Иногда Красава приходила к нему во сне — то похожей на бабушку Ольгу, то напоминающей дочку купца Вавулы Налимыча — славную Меньшуту; говорила ласково, гладя сына по волосам: «Не печалься, милый. Коли доля наша такая — править, ничего теперь не попишешь — терпи». — «Не моё это дело, мамо, — причитал Ярополк, — в голове свербит: в спорах разбираться, думать о казне. Я люблю лежать, слушать небылицы, греться на солнышке летом. Разве это плохо?» — «Ты, сынок, старший Святославлевич, и с тебя спрос намного больше». После этих снов он вставал разбитый.

Сколько Ярополк себя помнил, у него всегда что-нибудь болело. Уши, голова, горло, зубы. От малейшего сквозняка он лежал пластом. Съев клубники, покрывался крапивницей. От ничтожной царапины зрел большой нарыв. А с одиннадцати лет стали появляться прыщи — ладно бы на теле (под одеждой не видно), так ещё на лице. Это усугубляло комплекс неполноценности.

И ещё он всего боялся. Бабушки, отца, смерти, молнии, сглаза, порчи, закулисных интриг, яда, насмешек, грома, пауков и Перуна. Верил во все приметы. Часто повторял: «Чур меня, чур!» — и плевал через левое плечо, где, как считалось, пребывала всегда нечистая сила.

Как-то Святослав взял подросших братьев воевать неуёмных вятичей, не желавших подчиниться правлению Киева. Ярополку было тогда четырнадцать, а Олегу — тринадцать. По дороге Ярополк заболел, пролежал в Рязани двадцать дней, а затем был отправлен князем домой. Но зато Олег показал себя с лучшей стороны: храбро бился, мог без устали находиться в седле, метко стрелял из лука. Он вообще был в отца — плотный, толстокожий. Ярополк завидовал брату. Понимал, что тот — настоящий князь.

Настенька была первой женщиной Ярополка. Первой и единственной. Он любил её больше платонически, нежели телесно. Мог часами смотреть, как она сидит, наклонившись над рукоделием, и разглядывать нежный профиль гречанки — тонкий нос, мягкие, прелестные губы. А пушок на виске, доходящий до козелка ушной раковины, приводил его просто в восторг.

К прочим страхам Ярополк прибавил ещё один: быть плохим мужем Настеньке. Он боялся, что дружба их, лишь порой подкрепляемая физической близостью, может оборваться. Вдруг она полюбит другого? Может, полюбила уже? Ярополк поверил жене: Милонег лишь поцеловал её. Это было главное. Ну а то, что дядя ей нравился как мужчина, вовсе не смущало супруга. Мало ли кто кому нравится! Вот ему, например, нравится Меньшута — ну и что с того? Он же не собирается сделать её наложницей! Слава всем богам, Милонег теперь далеко. Есть надежда, что не вернётся вовсе. Кто ещё соперник? Олег? В Овруче сидит, и опасность от него небольшая. А у Люта — молодая жена.

Ярополк себя успокаивал. Но привычка всего бояться заставляла его тревожиться и по этому поводу. Странность в поведении собственной супруги он заметил уже давно. Неожиданно она перестала ходить в купальню, сторонилась общественных трапез, начала проводить больше времени у себя в одрине. Часто плакала. На вопросы отвечала уклончиво: голова, мол, болит, сон плохой приснился и так далее. Осень и зима прошли в неосознанном предчувствии чего-то ужасного. И скандал грянул по весне, в праздник прилёта жаворонка, отмечаемый 9 марта. В этот день Ярополк. поднимаясь в терем, чтобы повести Настеньку на берег Днепра — посмотреть хороводы девушек, съесть, как все, испечённую из сладкого теста птичку, — вдруг услышал разговор. Голоса раздавались от дверей одрины гречанки. В женском он узнал голос Настеньки, а в мужском — Мстислава Свенельдича. Князь едва не лишился чувств. Говорили так:

О н. Только раз ещё — и верну письмо.

О н а. Ты меня уже обманул... положил чистый пергамент вместо этот писем... Я не верить... не верю тебе.

О н. Только потому, что тебя люблю...

О н а. Я не верю тебе.

О н. ...чтобы встретиться с тобой во второй раз и в третий...

О н а. В третий? Нет! Ты себя ещё выдал! Ты хотеть... ты хотел снова!

О н. Настенька...

О н а. Уйди!.. Нет!.. Я сказать... скажу Ярополку!..

О н. Не посмеешь, дура... (Звуки борьбы.)

О н а. Суламифь!.. На помощь!..

Князь, не чуя ног, побежал по лестнице. И увидел потрясающую картину: Настенька барахтается под Лютом, а насильник пытается ею овладеть, приспустив порты. Ярополк затрясся.

— П-прекратить! — крикнул он, сильно заикаясь. — Я убью т-тебя!

Воевода вскочил, натянул одежду. Красный, потный, с перекошенным от страха лицом, тяжело дышал винным перегаром. Настенька, не в силах подняться, пятясь, отползала в угол одрины.

— Так-то ты б-блюдёшь княжескую честь! — на высокой ноте бросил Ярополк. — Да, я слышал... Это, значит, не в п-первый раз?

— Княже, я клянусь... — пробубнил Мстислав.

— Не клянись, Свенельдич. Клятвы не п-помогут. Ты мне больше не воевода. Уезжай из Киева к уличам, где имеешь вотчину. Кровью твоей м-мараться — у меня мочи нет.

Беззаботный чижик засвистел у себя на жёрдочке. Лют пришёл в себя и сказал с презрением:

— Не тебе меня смещать, Ярополче. Святославом поставлен — он меня и выдворить волен. Но не ты. Понял, недоумок? А начнёшь бузить — всем покажу письмо Милонега к твоей жене. Все узнают, что ты рогат. Лучше уж сиди и помалкивай. Ничего не видел, ничего не знаешь. Учти! — и, стуча сапогами по половицам, вышел.

Князь, шатаясь, присел на одр. И заплакал горько.

А гречанка, тоже вся в слезах, подползла к нему на коленях. Сжав молитвенно руки, попросила мужа:

— Не кручинься, княже... Ты хороший, добрый... Не хотеть... не хотела с тебя обидеть... Это он, это Лют проклятый... — И она разрыдалась в голос.

— Б-бедная моя Настенька, — он склонился над ней, поднял её с колен, усадил с собой и за плечи обнял. — Я тебя не виню. Знаю, что другие над тобой поглумились... Силы небесные, светлые, что за жизнь у меня т-такая? Каждый норовит обмануть...

— Хочешь обратиться к отцу Григорию — он тебя крестить? Мы тогда венчаемся, как положено, и душа быть совсем спокойна? Именем Иисус Христос?

Он прижался к ней:

— Нет, моя любимая. В Киеве меня не п-поймут. И в особенности — отец. Я страшусь его гнева. Может быть, потом, через много лет...

Так они сидели, оплетённые неудачами, два ребёнка, в сущности: князю восемнадцать, а княгине — пятнадцать. Жертвы обстоятельств. Две несчастные жизни, брошенные в жестокую мельницу Истории.

В клетке, не осознавая своего заточения, прыгал чижик.

У кормилицы Марии было трое детей от законного брака — сыновья Иван и Андрей, дочь Гликерья и ребёнок царя Петра — дочь София. Муж Марии, царский дружинник Стефан, был убит в русско-болгарскую кампанию 967 года под Доростолом. А когда умерла царица. Пётр стал захаживать к кормилице долгими зимними преславскими вечерами. Та была женщина дородная и невозмутимая, олицетворявшая собой плодородие. А царевичи и царевны, вскормленные ею, были для Марии как родные дети. И они относились к ней с нежностью и любовью, а с молочными братьями дружили. Царь Борис был ровесник Ивана, и они часто выезжали покататься верхом по окрестностям города. Их сопровождали дружинники, но мальчишки то и дело отрывались от слуг, прятались, дурачились. Это была игра, и обоим она доставляла радость Как-то, убежав от охраны, два подростка сидели на берегу и болтали о разных разностях. Царь Борис забавлялся тем, что швырял в воду камешки, а Иван строгал ветку ножичком, вырезая деревянный кинжал.

— А красивый Константинополь? — спрашивал царя сын Марии.

— Да, очень! — отвечал Борис. — Храм Святой Софии — не чета преславскому Купол такой громадный — входишь, и как будто до небес достаёшь рукой. По стенам — мозаика разноцветная. Зажигаешь свечку — стены начинают блестеть, загораются золотом, пурпуром, синевой... А Священные палаты во дворце императоров — это просто чудо. Перед троном, на ветках золотых деревьев — золотые птицы. На полу сидят золотые львы. Птицы могут двигаться и чирикать, львы — рычать, открывая пасти. А сидящий на троне император может вверх и вниз подниматься и опускаться — по желанию своему. Прямо цепенеешь от изумления.

— Да, отлично, — соглашался Иван. — А дома в городе высокие?

— Есть высокие, есть и низкие. Город-то большой. Тысяч сто, наверное, в нём живёт.

— Ну уж — сто!

— Ну, немного меньше. Речи всей Европы, Азии и Африки услышишь на улице. А особенно — на невольничьем рынке: эфиопы и сарацины, угры, хазары, персы... А библиотека при Константинопольском университете! Столько свитков и книг по различным наукам — философии, астрономии, медицине и математике — не перечитать за целую жизнь!.. Там я видел самого Льва Философа — знаменитого магистра!

— Повезло же тебе, Борис...

Мальчик бросил камень, задумавшись. А потом сказал:

— Повезло, да не очень: если б не смерть отца, я бы овладел многими премудростями... Как ты думаешь, его отравили?

— Мама говорит, что действительно он подавился косточкой от финика.

— Страшная, нелепая смерть! Он, должно быть, страдал, несчастный... Не могу представить его в гробу...

— Но, с другой стороны, — продолжал Иван, — сдать Преславу русским было бы для его величества хуже гибели.

Царь скривился:

— Ну, подумаешь — русские! Даром что язычники, а такие же люди. Со Свенельдом у меня прекрасные отношения. Он, конечно, злой, но меня не трогает. Князя Святослава боится.

— Как ты думаешь, Святослав захватит Константинополь?

— Думаю, что вряд ли. Варда Склер прибыл очень кстати. Он талантливый полководец. И со смертью Никифора ситуация, конечно, улучшилась.

— С кем Болгарии надо быть — с греками в союзе или с русскими?

— Надо с сыновьями Николы объединиться и создать единое Болгарское царство.

— Разве это реально?

— Если захочет Бог...

Подкрепление Олафа прибыло своевременно: Угоняй и Лобан не рискнули выступить против викингов. Более того, пустили слух, будто бы Добрыня сам подхлёстывал вражду, собирается с помощью варягов упразднить новгородскую вольницу и установить единоличную власть. Было созвано экстренное вече. Юный князь на нём не присутствовал (вече, по желанию, могло его пригласить, но не захотело). А зато Добрыня произнёс пламенную речь, обвинив тысяцкого в раздорах, а Лобана — в убийстве Порея.

— Граждане Великого Новгорода! — говорил посадник. — Угоняй и его старший сын подстрекали нас к братоубийственной бойне. Было бы достаточно малой искорки, дабы разгорелся пожар. Мы бы перебили друг друга, разорили город, стали бы посмешищем для своих соседей. Да, пришлось вызвать чужеземцев. Но иного выхода не было. Силу и коварство можно подавить только грубой силой. А варяги не хотят уничтожить вече. Также, как и я. Вы меня избрали — я несу ответственность. Сделал всё возможное, чтобы удержать город от войны. Вы теперь решайте, прав я был или виноват.

Рог и Бочка поддержали Добрыню. Рассказали о том, как Лобан с отцом баламутил Торговую сторону, с помощью повольников шастал по ночным улицам, убивал и грабил купцов. А потом публично обвинял посадника в неумении навести порядок.

— Ложь! — кричал Лобан. — Где видки и послухи, что мои люди убивали и грабили? Приведите свидетелей! Учините свод, докажите мою вину! Раз не можете, то молчите!

Угоняй выступил тактичнее. Он сказал, как бы даже нехотя:

— Станем рассуждать здраво... Киевские гости правят нами скоро двадцать месяцев... Стало ли от этого лучше в городе? Снизились ли цены на торжище? Нет. Если раньше бочка мёду стоила шесть ногат, то теперь уже восемь. Обнаглели ростовщики: меньше трети в рез уже не берут. А весцы и мытники просто начали грабить уже в открытую... Что ж, оставим это. Поглядим на городское хозяйство. Мостовые чинятся от случая к случаю. Стало опасно ездить по улицам: колесо телеги может застрять в щели, а телега перевернуться. Грязь не убирается, выгребные ямы заполнены до отказа... Вот народ и бушует... Чем же занят в это время Добрыня? Ремонтирует княжеский дворец и расписывает палаты, пригласив из Киева греческих маляров. Не на наши ли с вами гривны, предназначенные для города? Надо продолжать? Думаю, что достаточно. Каждый знает сам. И поэтому пусть решит: сколько ещё терпеть киевских захватчиков? Не пора ли уже сместить лиходеев и лихоимцев, сильных только поддержкой чужого войска? Это дело чести и совести настоящего новгородца!

Вече зашумело, заведённое сказанным.

Богомил поднял руку:

— Я хочу сказать...

Люди обернулись к нему.

— Я не буду отрицать очевидное, — начал волхв. — Грязи много, лихоимства не меньше — правильно, конечно. Но не может же сам посадник ремонтировать мостовые и следить за уровнем нечистот в ваших ямах! Для чего тогда концевые, уличанские старосты? Как известно, каждый отвечает за свой участок. Если на Плотницком конце щели в мостовых, виноват не Добрыня, а Лобан! Или я не прав?

— Прав, прав! — загудело вече.

— Мытники, весовщики... Это бич. Надо установить единый налог и пресечь тем самым самодурство. Скажем, четверть стоимости товара — пошлина. А из этой пошлины треть идёт в казну, треть — весовщику, ну а треть, естественно, мытнику. Пусть Добрыня издаст указ. Возражений не будет, думаю.

— Верно! — подтвердило собрание. — Так по справедливости!

— Наконец, о дворце. Ну, не будем ханжами, граждане. Должен быть у князя мало-мальски сносный дворец? А хоромы не чинились, не красились, почитай, со времён Рюрика! Остромир во дворце не жил, у него палаты были свои. Вы же знаете... И потом, среди маляров грек один, да и то не главный, а подручный мастера. Передёргивать факты — недостойно боярина... А теперь о главном. Угоняй с Лобаном недовольны нынешней властью. Властью, избранной вечем. Значит, поднимая народ на борьбу с киевлянами, тысяцкий и староста Плотницкого конца собирались выступить против веча. А теперь юлят, всё хотят свалить на Добрыню. Разве это дело? А случись беда, враг нападёт на Новгород, — как мы будем воевать, если тысяцкий тянет влево, а посадник вправо? Я считаю: с двоевластием в городе нужно кончить. Если доверяем Добрыне — надо снять Угоняя с должности. Если Угоняю — то сместить Добрыню. Новгород важнее раздоров.

Соловей взглянул на посадника. И сказал глазами: знаю, что рискую, но другого выхода нет, пан или пропал; поддержи, Добрыня, прояви решительность, люди любят смелых. И посадник понял. Хоть и колотилось сердце ретиво, он проговорил без сомнений в голосе:

— Я согласен, будем голосовать. Если подтверждаете мои полномочия — напишите на бересте букву «Д». Если избираете Угоняя — напишите букву «У», Я за власть не держусь. Дел и в Киеве много, без работы сидеть не стану. Я хочу только одного: справедливости. Ошибался? Да. Кто не ошибается! Но обидеть никого не обидел. Не было такого. Если и наказывал, то задело. Я посадник, всех ласкать не имею права. А теперь выбирайте. Кто вам по душе — за того отдадите голос.

Полчаса ждали результатов. Бегали подьячие, собирая квадратики бересты. Дьяк сортировал «бюллетени»: «У» — налево, «Д» — направо. Важно произнёс:

— За доверие Угоняю высказалось девять. За Добрыню — двадцать шесть! Полномочия посадника подтвердились...

Все отреагировали восторженно, кто-то бросил кверху шапку.

...а поскольку Угоняй потерял должность тысяцкого, — речь продолжил дьяк, — надо нового выбирать. Ваше слово, Добрыня Малович.

Брат Малуши встал, поклонился вечу:

— Благодарствую, граждане Великого Новгорода. Ваш покорный слуга князь Владимир и я обещаем вам править честно и претензии, о которых вы говорили, в самое ближайшее время учесть, а пробелы исправить: нынче же издам указ о налогах, лично прослежу за его исполнением... А теперь о тысяцком. Предлагаю выбрать боярина Рога, старосту Неревского конца.

Плотницкий конец предложил Лобана, но его кандидатуру отвергли. Рога утвердили большинством голосов.

Монастырь на острове Проти был по-деревенски неприхотлив и скромен, больше напоминал крестьянское хозяйство, чем святую обитель. Деревянная церковка, деревянные кельи.

Рядом — хлев с коровами и овчарня с овцами, птичник с индюками, утками и курами. Добрые монашки — их в монастыре насчитывалось не больше пятидесяти — сами делали масло, творог, а на землях близ монастыря выращивали просо, овёс и овощи. В деревеньке поблизости покупали рыбу; соль, фрукты и пшеничную муку. Жизнь текла размеренно, благонравно: засветло вставали, истово молились и работали, как предписано Господом, в поте лица своего.

Появление опальной императрицы с детьми выбило монашек из колеи.

Настоятельница Лукерья уступила им свою келью, приказала выделить лучшие соломенные матрасы, лучшее домотканое полотно на постель и суконные одеяла (на дворе тогда стояла зима). Но такие привилегии не произвели на Феофано-старшую никакого впечатления. Женщина была убита случившимся, не воспринимала действительность, то и дело падала в обморок и рыдала, почти не переставая. Плакала и маленькая Анна, но негромко, сдержанно, как бы про себя, всхлипывая изредка и сморкаясь в розовый платок. Лучше других держалась Феофано-младшая: всех разглядывала презрительно, говорила сквозь зубы: «Ух, какая вонь! Как вы здесь живёте?»

Летом было не лучше, чем зимой: летними вечерами на огонь свечи налетали бабочки со всего острова, тарахтели крыльями, бились в потолок и стены; ночью кусали комары — злые и нахальные, как торговцы на константинопольском рынке. Больше остальных доставалось Анне: у неё заплывали укушенные глаза, нос и губы — всё лицо превращалось в маску. Феофано-младшая желчно над ней смеялась. Мылись в медном тазике ледяной водой из колодца. В общую уборную ходить отказались, пользовались горшком прямо у себя в келье. Настоятельница Лукерья разрешила им носить светскую одежду, но достаточно скромную. Церковь посещали исправно, пели хорошо, за животными не ухаживали и в сельскохозяйственных работах не участвовали никак.

Легче всех освоилась Анна. Несмотря на комаров, пчёл, ос и слепней, девочка спала хорошо, ела с аппетитом и дружила с собакой Эмкой, сторожившей ворота монастыря. А сестра Манефа научила принцессу вышивать крестом.

Феофано-младшая впала в своё обычное состояние неприятия окружающих: горделиво молчала, на вопросы отвечала невнятно, иногда огрызалась и обедала с отвращением. Говорила Анне: «Что ты гладишь эту шелудивую псину? У неё, наверное, блохи есть. Принесёшь заразу, все мы тут умрём от какой-нибудь гадости». Девушка могла проводить часы, сидя у окна своей кельи, глядя вдаль, в сторону Константинополя, и по-прежнему мечтая выйти замуж за германского принца.

А с приходом весны Феофано-старшая взяла себя в руки. Начала разгуливать по окрестностям (царственных особ никто не стерёг, полагая, что само положение острова служит надёжной гарантией от побега), заглянула в деревеньку поблизости и долго рассматривала рыбацкие лодки. Ей понравилась одна барка — лёгкая и достаточно прочная. У неё был хозяин — перекупщик рыбы Панкратос — толстомордый грек с чёрной бородой и наполовину выбитыми зубами. От него всегда пахло чешуёй.

И однажды, улучив момент, чтобы их разговор никто не услышал, Феофано спросила грека:

— Ну а что, Панкратос, взялся бы ты отвезти меня в столицу?

Тот сначала опешил, а лотом сказал, нагло улыбаясь:

— Извиняйте, ваше величество, мне пока ещё нравится голову на плечах носить.

— Я примерно тебе заплачу.

— Деньги мёртвому вряд ли пригодятся.

— Двести золотников. Ты на них купишь целый флот.

— Да, солидная сумма... — Он подёргал бороду. — Всё равно жизнь дороже.

— Ну, подумай, голубчик, я с ответом не тороплю.

Как прекрасна была Феофано в этот момент! Чёрные курчавые волосы выбивались из-под капюшона, падали на лоб, обрамляли шею; чёрные глаза горели, как угли; влажные пурпурные губы открывали краешки жемчужных зубов — ровных и блестящих. Старая накидка скрадывала фигуру, но во время ходьбы та или иная выпуклость проступала явно. Не случайно хитроумный Панкратос при втором разговоре предложил ей иную цену.

— Ну, подумал, милейший? — обратилась императрица.

— Да, конечно, ваше величество. Я пойду на риск. Но не ради предложенных вами денег. Даже двести золотников — сумма жалкая за такое дело.

Феофано сдвинула брови — получился стриж, разметавший чёрные крылья в полёте.

— Что ж ты хочешь тогда, несчастный?

Грек глумливо захрюкал и сказал с абсолютной определённостью:

— Вас.

Женщина вскипела:

— Ах ты негодяй! Мерзость! Как ты смеешь?

Перекупщик рыбы произнёс без какой бы то ни было неловкости:

— Что ж вы сердитесь, ваше величество? Словно мы не знаем, что отец ваш — простой кабатчик. Стало быть, и вы почти такая, как я.

— Я — жена покойного императора, мать его детей!

— Да, в изгнании... Дело ваше. Я назначил цену. Не подходит — прощайте.

Феофано ушла, полная презрения. Честь и гордость её начали борьбу с непреодолимым желанием вырваться отсюда. И желание победило. В третий раз явившись к Панкратосу, женщина сказала:

— Хорошо, я согласна, гадина.

— Этак лучше, ваше величество. Вам-то всё равно: больше, меньше одним мужчиной — разница какая? Ну а мне — единственный шанс переспать с царственной особой, память до конца; даже если потом убьют, буду знать, что не зря старался.

— Замолчи, кретин. Где гарантии, что меня не обманешь?

Грек перекрестился:

— Вот вам крест, что не обману. Как наметим день, вы ко мне придёте, плоть мою потешите, и тотчас же в море выйдем.

— Назначай, когда?

— Я на две недели должен уйти на соседний остров: дочка брата, а моя племянница, замуж собралась. Свадьбу справим, я вернусь обратно, и в начале сентября можно трогаться.

— Что ж, договорились. Буду ждать.

Дочерям Феофано ничего не сказала. При успехе операции вызволить их отсюда было бы достаточно просто, ну а если провал — пусть не выглядят соучастницами побега; мать на карту ставила жизнь, свободу, будущее; рисковать наследницами не имела права.

В первых числах сентября грек вернулся на остров. Повидавшись с ним, бывшая любовница Иоанна утвердила дату и время: пятого, в четыре утра, у заброшенной пристани, где никто не встретится. На довольно нервной ноте они расстались.

Феофано, тайно от дочерей, зашила в пояс нижней юбки несколько бриллиантов, чтобы не ехать в Константинополь с пустыми руками. Но другие вещи взять с собой она побоялась.

Проведя бессонную ночь, на рассвете женщина выскользнула во двор. Эмка, при её появлении, вылезла из будки, замахала приветственно хвостом.

— Тихо, собачка, тихо, — прошептала императрица. — Главное, не лай. На тебе кусочек лепёшки. Скушай... — И, пока собака жевала, приоткрыла ворота, оказалась снаружи и, перекрестившись, торопливо пошла по крутой тропинке. Солнце медленно разгоралось. Розовый диск его выползал из-за серо-синего горизонта; море было ровное и спокойное, чайки ковыляли по крупной гальке — толстые и глупые; утренняя свежесть холодила шею. Перекупщик рыбы ждал её на пристани. Чёрные от времени доски выглядели непрочно. Брёвна, вылезавшие из воды, были покрыты зелёным мхом. У причала стояла барка Панкратоса.

Полчаса спустя Феофано, одёрнув платье, усмехнувшись, проговорила:

— Что ж, Панкратос, я должна констатировать: с первой поставленной задачей ты успешно справился. Будем надеяться, и вторую ты решишь не менее эффективно.

— К вашим услугам, всегда готов...

Вскоре они уже плыли в открытом море, направляясь на северо-запад, прямо ко входу в пролив Босфор.

Год назад, уезжая на Балканы после смерти матери, Святослав запретил заново отстраивать церковь Святой Софии в городской черте. И поэтому на Подоле, над Ручаем, в самом конце Пасынковой беседы, стали восстанавливать старый храм Ильи-громовержца. Все работы проводились на деньги прихожан, к лету 970 года подвели под крышу, на Ильин день открылись, а специально приглашённые из Переяславца-на-Дунае богомазы начали расписывать стены в августе.

Богомазов было два — собственно художник, по имени Феофил, и его подчинённый — мальчик Трифон. Жили они в гостином дворе на Подоле, говорили по-русски плохо и общались только с христианами. А когда однажды Настя задержалась в храме дольше обычного, стоя на коленях и отвешивая земные поклоны, к ней спустился мальчик с деревянных лесов и спросил по-гречески:

— Ты — Анастасия?

— Да.

— Я привёз для тебя записку. Из Переяславца. От Саввы.

У гречанки перехватило дыхание.

— Как он? Жив? — еле слышно проговорила она.

— При отъезде нашем находился в силе и здравии.

— Где записка?

— У меня в гостином дворе. Завтра принесу.

Вот письмо Милонега к Насте:

«Звёздочка моя, незабудка нежная! Я не видел тебя восемнадцать месяцев и четыре дня. Всё это время не случилось мгновенья, чтобы думы мои были не о тебе, каждый миг мыслями летел в княжеские клети, представлял: что ты делаешь? Как твоё здоровье ? Ночью ты приходишь ко мне во сне. Я целую твои ласковые пальчики и шепчу: “Милая, люблю! До безумия! До смертельных судорог!” — просыпаюсь, понимаю, что это сон, и рыдаю. Благо, что я один, и никто не слышит.

Наша военная кампания, поначалу победоносная, в этом году стала вязнуть, мы отдали грекам несколько городов и Преславу удержали только благодаря отъезду с фронта Варды Склера. Святослав приезжал давеча в Переяславец, злой и хмурый, клял союзников (печенегов и угров), говорил, что следующее лето всё решит: или мы останемся на Балканах с честью, или же покинем Дунай с позором.

Настенька, любимая! Мне так много надо тебе сказать, а пергамент маленький, да и Трифон стоит, торопит. Господа молю ежедневно и еженощно, чтоб не дал умереть, не позволив тебя увидеть. Да хранит тебя Бог!

Твой покорный раб Савва-Милонег».

Бывшая монашка перегнула пергамент и прижала его ко груди. Молча стояла с закрытыми глазами, спрятавшись в тени большого каштана, росшего за церковью. Вытерла платком горькие слезинки и вздохнула скорбно. Стала прятать письмо под платьем.

— От него? — вдруг раздался голос.

Настя вздрогнула и рванулась прочь.

— Это я, Меланья, ты не бойся.

У гречанки камень упал с души, и она повернулась медленно.

— Фу-х, как ты меня напугать... Вся душа уйти в пятки...

— Господи, когда ты научишься говорить правильно! Ну, неважно. У меня к тебе дело.

После замужества Найдёна похорошела. Стала ярче, женственнее, смелее. Говорила с воркующим звуком «р» — низким, грудным, турманным.

— Слушать... слушаю тебя, — и, сложив руки за спиной, Настя прислонилась к деревянной стене.

— У тебя тайна, и у меня тайна, так что можем быть друг другу полезны, — сводная сестра Варяжко чуть ли не навалилась на жену Ярополка грудью. — Я найду у Мстиши и отдам тебе первое письмо Милонега. А за это ты передашь через Трифона записку Феофилу.

— Для чего? — не взяла в толк непосредственная гречанка.

— Я к нему присохла. Он такой кучерявенький, как и Милонег.

— Но ведь это грех...

— Не больший грех, чем считаться женой язычника. И потом — я жду от Мстислава ребёнка. Значит, можно пошалить, не страшась последствий.

— Люта не бояться? Он узнает — убьёт!

— Мстиша едет в леса охотиться, и его не будет несколько дней. Всё, Настёна, продумано, и комар носа не подточит.

Дочка Феофано кивнула:

— Я могу передать записку. Если принести мне его письмо.

— Значит, договорились. Встретимся в субботу, после заутрени, в этом самом месте.

— Да, прощай!

Не напрасно едва не испортила глаза Феофано-младшая, сидя у окна в ожидании послов от германского императора. В январе появился на горизонте корабль, встал на рейд напротив монастыря, и четыре лёгкие шлюпки полетели на вёслах, как на крыльях, к берегу. Возглавлял процессию главный кубикуларий Михаил. Он шагал в длинном парчовом одеянии, шитых золотом сапогах, круглой шапке с шишкой наверху, тоже золотистой. И сказал внушительным голосом (если можно так назвать голос евнуха, упирающего на самые низкие в своём регистре тона):

— Собирайтесь, ваше высочество. Честь имею сопроводить вас в Вуколеон.

— Что, сваты от Оттона приехали?

— Всё узнаете по прибытии. Мне поручено только сопроводить, без каких бы то ни было дополнительных комментариев.

Девушка бросилась собирать пожитки (благо, что все они помещались в небольшом сундучке), а несчастная Анна обратилась к кубикуларию с такой фразой:

— Значит, на Проти мне остаться одной?

Евнух посмотрел на неё сочувственно:

— Я не получал никаких указаний относительно вашего высочества.

У принцессы на глаза навернулись слёзы, но она сдержалась и спросила со вздохом:

— Как здоровье маменьки?

Брови Михаила взмыли к шапке:

— Разве вы не знаете ничего? Ах, ну да, ну да... разумеется, вы не знаете... После её побега и скандала, учинённого в Священных палатах, вашу маменьку выслали в Армению, в монастырь Дами. Где она и пребывает по сию пору.

— Господи, Армения — это даже дальше, чем Русь! — поразилась девочка. — Но зачем было убегать? Находились бы здесь, вместе, заодно...

— Феофано хотела возвратить расположение Иоанна, — улыбнулся кубикуларий. — Но, увы! Василевс понимал, что он, пришлый армянин, да ещё если женится на дочери простого трактирщика, пусть и ставшей императрицей, не внушит доверия подданным своим. И поэтому решил сочетаться браком с настоящей порфирородной принцессой. И тем самым укрепить своё положение.

— С кем же? — по наивности удивилась Анна.

— С вашей тётушкой Феодорой, что приходится сестрицей вашему покойному батюшке, императору Роману Второму.

— Разве она ещё жива?

— О, конечно! Ей всего тридцать лет, и она была монахиней на острове Хиос. Отношения у сестёр Романа с вашей маменькой были всегда плохие. Те дразнили её — за глаза и в глаза, — называя фигляркой Анастаской.

— Почему?

— Ваша маменька от рождения — Анастасо, в юности танцевала в кабаке своего отца Кратероса из Пелопоннеса. А потом, когда на ней женился Роман, стала называть себя Феофано... Ну так вот: после смерти вашего папеньки ваша маменька выслала его сестёр и насильно постригла в монахини. А теперь Иоанн возвратил Феодору и женится на ней... Ох, и заболтался же я с вашим высочеством! — спохватился евнух. — А принцесса уже готова. — Он отвесил Анне церемонный поклон: — Оставайтесь с Богом, ваше высочество...

Феофано-младшая обняла сестру:

— Ладно, Аннушка, ты не хнычь, держись. Я вот верила, что за мной приедут, — видишь, дождалась. Королей в Европе хватает. Каждый рад породниться с императорским домом в Константинополе. Попадётся и тебе какой-нибудь принц!

— Да, «какой-нибудь» — это верно, — показала язык принцесса. — Да хранит тебя Дева Мария, сестрица! Будь здорова на Германской земле. Я желаю тебе счастья и любви! — и они расцеловались в последний раз.

Сёстрам не дано было увидеться больше никогда в жизни...

Богомил преподавал мальчикам некое подобие «Закона Божьего», то есть рассказывал о кумирах Русской земли, о происхождении и устройстве Вселенной, о языческих преданиях и обрядах. Это напоминало целую космогоническую теорию.

Соловей утверждал, что Земля сотворена плоской и состоит из трёх материков: Асии, Ливии и Иеропии. Сверху над Землёй семь небес. Наиболее близкое к нам первое — из него идут дождь и снег, по нему плывут облака и с него спускается туман. Солнце, звёзды и Луна находятся выше, где-то между четвёртым и пятым небом. Наконец, обитель богов — это небо седьмое. Боги сидят на нём, словно на вершине горы, пьют божественные напитки и взирают на Землю; время от времени спускаются вниз, чтобы наказать неугодных и возвысить любезных. Боги любят жертвы, приносимые им. Души умерших вместе с дымом крад (погребальных костров) поднимаются вверх; души чистые попадают к богам на седьмое небо, души грешные низвергаются вниз и летают, мыкаются, превратившись в навий.

Главный бог — это Род (он же — Чур). Род родил Сварога, сотворившего небо и небесный огонь. От Сварога произошли Дажбог, сотворивший Хорса-Солнце, и Сварожич, сотворивший Землю и земное тепло. Сыновья у Рода такие: Перун — бог дождя, грома, молний и войны, и Стрибог — ветра, бури и других стихий. Есть ещё бог Велес — покровитель богатства и достатка, урожая и всех торговых операций, и Семаргл-Переплут — это самый скромный бог, он изображается в виде собаки, стерегущей корни растений и земные недра. Под землёй живёт Ящер, пожирающий Солнце-Хорса вечером и в рассветный час извергающий из себя обратно.

Мать-богиня — Макошь-Берегиня. У неё две дочери — Лада, покровительница влюблённых и новобрачных, и Леля, в ведении которой — женщины на сносях и новорождённые.

И, конечно же, рядом с людьми много всяких духов: домовых и кикимор, обитающих в доме за печкой, леших — жителей леса — и русалок-вил — жительниц лугов и ручьёв. Где-то между высшими богами и духами — девушка Купала и козёл Коляда, колосистый Ядрей и грустная Обилуха, странствующий Попутник и богатая Порынья. А помимо поганых навий существуют ещё вурдалаки и оборотни, шлющие погибель, хвори и другие напасти. Добрых духов надо заманивать, а плохих — отпугивать. И для первого, и для второго существуют специальные магические приёмы, заговоры, знаки и ритуалы.

— Скоро будет лельник, — говорил Богомил, — двадцать третье березозола. Это праздник богини Лели. В честь неё выбирают самую красивую девушку, украшают её венками и сажают на видное место. Рядом с ней кладут угощенье — хлеб, кувшины с молоком, масло, сыр, яйца и сметану. Остальные девушки в честь неё поют песни и водят хороводы. Леля награждает их — и едой, и венками. А потом с песнями и танцами все идут провожать домашнюю скотину, застоявшуюся за зиму в хлеву, на луга и пастбища. Жгут костры... Вот скажи, Владимир, а какие слова в русском языке образованы от имени Лели?

Князь задумался, а потом ответил:

— Слово «лелеять» — то есть ухаживать, нежить.

— Правильно. А ещё?

— Можно мне? — вмешался Божата. — «Лялька» — так грудных детей называют, «люлька» — в ней детей качают.

— Замечательно. И ещё любимую птицу Лели — аиста — часто называют у нас «лелекой»... На сегодня урок закончен, можете гулять!

Мальчики вышли во двор дома Соловья. На крылечке сидели два дружинника, охранявшие маленького князя: привалились к стене плечом и дремали на тёплом апрельском солнышке. С кошкой играла Божена: берестовой полоской, привязанной к кончику верёвки, девочка водила по усам животного; кошка прыгала, лапой ловила бересту, кувыркалась и дрожала хвостом в нервном напряжении. За последний год у сестры Божаты вытянулся корпус, вроде бы открылись глаза — и из карапуза, неуклюжего, бестолкового, дочка Богомила превратилась в симпатичного, умного ребёнка. Звонкий голосок её заходился от смеха.

— А меня кое-что просили передать Владимиру Святославлевичу. Строго по секрету!

— Ишь, чего придумала! Говори открыто.

— Нет, сказали, для него одного.

— Кто сказал?

— Тоже тайна.

— Я вот дам тебе тайну! — разозлился брат. — Будешь знать, от кого секретничать!

— Ладно, погоди, — обратился к нему Владимир, — что ты взъелся на неё? Тайна — это тайна. Ну, пошли, Божена, скажешь мне на ушко.

Он отвёл девочку к забору и нагнулся к её лицу. Та своими ручками обвила князю шею и, касаясь губами уха, стала говорить быстро и взволнованно:

— Заходил Мизяк, спрашивал тебя, а когда я ему ответила, что Божата и ты занимаетесь с тятенькой, то велел сказать, только по секрету, что он будет ждать слева от моста, ближе к Словенскому концу, под ракитой. У него любопытные для тебя известия.

Сын кудесника подошёл к приятелю:

— Чепуха или что-то важное?

— Волчий Хвост мне назначил встречу.

— Я с тобой?

— Нет, пойду один.

— А потом расскажешь?

— Расскажу, конечно. Мы с тобой друзья. — Он позвал охранников, и они вышли со двора.

Под ракитой сидел Мизяк — в неизменной шапке с волчьим хвостом, красных шароварах и сафьяновых сапогах с узкими, загнутыми кверху носами. Он вообще одевался броско. Сыну Угоняя было уже пятнадцать — пробивались усы, голос приобретал басовые нотки, плечи стали шире. Волчий Хвост даже утверждал, что имеет любовницу в Плотницком конце — молодую вдовушку, старше его на четыре года. Может, хвастался, а может, и правда.

— Здравствуй, княже.

— Здравствуй. Отчего такие секреты?

— Есть одно сообщение для Добрыни. Думаю, что ему будет интересно. Но сначала пообещай, что исполнишь просьбу.

— Мог бы без условий. Мы с тобой побратались, я готов тебе услужить просто так, по дружбе.

— Знаю, княже, знаю и ценю твою доброту. Новости такие: я подслушал разговор тятеньки и брата. Нынче вечером от Лобана припожалуют к Верхославе сваты.

— Вот те на! Нешто у них любовь?

— Никакой любви. Просто всем известно, что Добрыня сохнет по Верхославе, а она ему не даётся. Дочка Остромира — хорошая партия: умная, красивая и богатая. И Лобан задумал дяде твоему насолить. Да ему вообще пора жениться. Брат и решил двух зайцев на одну стрелу нанизать.

— Да, понятно, — произнёс Владимир задумчиво. — Всё скажу Добрыне, спасибо... А какая просьба? Чем смогу — помогу.

— Слово за меня перед дядей замолви. Я хочу пойти в мечники к нему.

— Да тебя же съедят живьём — и отец, и брат! — поразился князь.

— Не съедят, подавятся. Коль за вами вече — ваше дело правое. А бороться с вечем сердце не лежит.

Мальчик обнял его по-братски, крепко стиснул руку:

— Ну, Мизяк, ты меня порадовал! Значит, будем вместе. Можешь не сомневаться: в гриди тебя возьмут, лично обещаю.

Волчий Хвост моргнул с благодарностью:

— Я не сомневаюсь. Буду рад за тебя сражаться.

Сын Малуши поглядел на него с лукавством:

— Ну а если родичи твои руку на нас поднимут?

У того появились шарики на скулах:

— Кто на вас поднял руку — тот мне не родич, ясно? Раз иду служить, то служить буду ревностно.

— Что ж, — подмигнул Владимир, — будь здоров. Скоро свидимся.

Святослав не любил трёх вещей: трусости, вранья и чрезмерной учёности. И поэтому отвергал христианство: проповедь любви к врагам, жизнь в чистоте и смирении он считал малодушием, лицемерием и заумью. Культ Перуна был проще: грозный бог разрешал убийство, мщение, насилие и желание быть с чужими жёнами. Человек военный, князь всегда ходил напролом, добивался, чего хотел, и терпеть не мог околичностей и морализаторства.

Сколько Святослав себя помнил, у него была единственная мечта: покорять народы. Всё, что мешало этому, князь отбрасывал. Книгам предпочитал скачки и борьбу. А из исторических персонажей уважал Александра Македонского. Асмуд рассказывал ему в детстве о деяниях этого полководца, и с тех пор Святослав решил, что своими походами он затмит славу знаменитого грека. Тактику и стратегию Ольгин сын перенимал у Свенельда.

В отношениях с воеводой своего отца Святослав прошёл несколько этапов.

В детстве он считал, что двоюродный дядя — идеал. Сильный, хитрый, жестокий. Именно таким видел князь настоящего воина. А с отцом Святослав подружиться не успел: Игорь сыном не занимался, если не был в походе, то пил, а когда погиб у древлян, то наследнику исполнилось только девять лет. Месть древлянам Святослав помнил хорошо: воевода Свенельд взял его с собой и заставил первым бросить копьё, начиная битву. Ох, и сильно же горел ненавистный Искоростень! Люди умирали в огне, как живые факелы. Но Свенельд улыбался. Вместе с ним улыбался и Святослав, подавляя естественный страх. Милость к побеждённым он считал проявлением слабости.

На втором этапе князь возненавидел Свенельда. Мальчик обратил внимание на его особые отношения с матерью. Это произошло во время полюдья: Ольга объезжала подчинённые Киеву земли, собирая дары, пересматривая уставы. Вместе с ней ездил сын, а обозы с данью охраняла дружина Свенельда. И однажды он застал любовную сцену между матерью и Свенельдом. Потрясённый мальчик заболел, у него подскочила температура, началась жестокая лихорадка. Испугавшаяся княгиня стала говорить, что болезнь Святослава — кара за её грехи, и дала обет: если сын поправится, то она станет христианкой. Так оно и произошло.

Третий этап наступил с отъездом Ольги в Константинополь. Князь остался на попечении Жеривола и Асмуда, а Свенельд, охранявший Киев, обучал мальчика ведению рукопашного боя. Постепенно отношения их наладились. Этому способствовал и Мстислав, бывший на два года младше князя; Мстиша, подружившись с ним, увлекал подростка планами покорения вятичей, хазар, Северного Кавказа и владений греков в Крыму. А сближению с Жериволом помогла Красава: Святослав влюбился в дочку волхва и сказал, что женится на ней, как достигнет совершеннолетия. Ольга, возвратившись к родным пенатам, не узнала сына: мало того, что он вырос, но ещё и стал ей открыто дерзить. О крещении Руси не могло быть и речи. Партия Свенельда-Жеривола одержала победу.

Вопреки воли матери, в 951 году Святослав женился на Красаве. Через год она родила ему Ярополка, через два — Олега.

Отношения со Свенельдом вновь испортились к середине пятидесятых годов. В это время при полюдье воевода убил князя Мала в Любече, а княгиня Ольга поселила его сирот — семнадцатилетнего Добрыню и двенадцатилетнюю Малушу — у себя во дворце. Князю понравился этот юноша — мудрый не по годам, скромный, неунывающий. И когда Мстислав стал Добрыню травить, Святослав неожиданно защитил древлянина. Всё семейство Клерконичей жутко оскорбилось. Начались взаимные препирательства. Ольга же, почувствовав слабину Свенельда, сразу принялась поддерживать сына. Дочка Мала стала ключницей, а Добрыня из конюхов сделался придверочником. Тут ещё Добрыня наградил ребёнком жену Мстислава — Белянку. Грянул грандиозный скандал. Если бы не князь и княгиня — быть бы Нискиничу в яме или на колу. А Свенельд, затаив обиду, удалился в Овруч.

Как-то в пятьдесят девятом году к брату прибежала Малуша — вся в слезах — и сказала:

— Святослав ссильничал меня!

А Добрыня обнял сестру и ответил радостно:

— Что ж ты плачешь, дурочка? Это ведь прекрасно! Ты теперь — княгиня!

Через год родился Владимир. Князь его признал и велел воспитывать как законного княжича. А Добрыня с Малушей получили вольную.

Вскоре после этого состоялось примирение со Свенельдом. Святослав задумал воевать вятичей и хазар на востоке: был необходим опыт воеводы. Ольгин сын заявился в Овруч, привезя ценные подарки, пировал с двоюродным дядей две недели, в результате чего заключил с ним союз. В 964 году оба выступили во главе огромного войска. Вместе с ними ехали и Добрыня, и Мстислав Свенельдич; внешне они поддерживали нейтральные отношения, но в душе не терпели друг друга. Чтобы их развести, князь поставил Люта над освобождёнными от Хазарского каганата вятичами. А с его отцом и Добрыней двинулся на хазарскую крепость Саркел, находившуюся на Дону. Крепость пала без особой борьбы, несмотря на поддержку волжских болгар и буртасов. Святослав назвал её Белой Вежей и пошёл на хазарскую столицу — город Итиль (чуть южнее затем возникла современная Астрахань), Русичи обложили стены, две недели готовились к штурму и ворвались в город, не щадя ни детей, ни женщин. Каганат был разгромлен — это, кстати, Игорь обещал ещё византийскому императору, заключая с ним мирный договор в 944 году. Дело завершилось взятием и последнего оплота хазар на Северном Кавказе — города Семендера. Святослав буйствовал ужасно, вплоть до того, что спалил великолепные дагестанские виноградники. Эти приступы ярости, малообъяснимые с точки зрения нормального человека, с ним случались и раньше (говорят, именно в такую минуту он зарезал жену Красаву), но порой болезнь обострялась, выливаясь в совершенно неописуемые злодейства.

После падения каганата русичи освободили из-под власти хазар ясов-аланов (предков осетин) и касогов (современных адыгов), захватили бывшую хазарскую крепость Таматархи, объявили её русским городом Тмутаракань (современная станица Таманская), переправились через Керченский пролив и попали в Тавриду (Крым). Но воинственный запал был уже утрачен. Надвигалась зима 965—966 годов, и, не тронув византийскую колонию Херсонес (а по-русски — Корсунь, современный Севастополь), Святослав возвратился в Киев.

Родилась Юдифь в Таматархи тридцать лет назад. Мать её была родственницей кагана Иосифа, а отец — военным комендантом города (тарханом). Жили они в прекрасном дворце с пышным южным садом, где играли в мяч и катались на пони. У Юдифи было двое братьев и четыре сестры. Братья приобщались к военному делу, сёстры собирались замуж за богатых итильцев, и семейная жизнь протекала у них сыто и спокойно.

Не успела Юдифь насладиться девичеством, как посватался за неё сын кагана, Эммануил. Свадьбу сыграли пышно — плавали по Волге на ладьях, пели песни и молились в синагоге общиной-миньяном. Через девять месяцев у неё родился мальчик, год спустя близнецы — девочка и мальчик. Муж её любил, и она его уважала. Ели только кошерную пищу, совершали омовение в микве, соблюдали посты, в Новый год (рошгашан) пели у реки и вытряхивали из карманов крошки хлеба; накануне судного дня трижды вертели над головой петуха (мужчины) или курицу (женщины) и три раза произносили молитву: «Это да будет искуплением моим, жертвой моей и заменой вместо меня, сей петух (сия курица) пойдёт на смерть, а я обрету счастливую, долгую и мирную жизнь».

Но молитвы не помогли: русские войска разгромили Итиль, не оставив камня на камне, а измятые свитки Торы плыли тогда по Волге, будто лепестки от оборванных чайных роз. Накануне падения города, видя безнадёжное положение и стремясь уберечь семью от насилия и позора, муж зарезал сначала детей, полоснул по горлу Юдифь и, в конце концов, убил себя, бросившись на меч. А Добрыня, оказавшийся у них во дворце и увидев последствия этой жуткой трагедии, вдруг заметил, что хазарка жива. Так Юдифь удалось спасти. И Добрыня взял её с собой. Выходил и выкормил, полюбил всей душой, сделал своей наложницей. И она полюбила этого весёлого человека — светлокудрого, молодого, сильного, ярого в любви и в застолье, ласкового, славного, с удовольствием исполнявшего под гусли песни и былины. Родила ему тоже близнецов — девочку Милену, мальчика Савинко. Он их поселил в своём вышгородском дворце, чтобы не провоцировать ревность Несмеяны. А потом сюда же привёз дочку от Белянки — Неждану. Девочка сначала дичилась, а потом пообвыкла, помогала Юдифи ухаживать за ребятами и болтала с ней тёплыми днепровскими вечерами, сидя на крыльце.

Как-то в августе в город въехала компания княжеского тысяцкого: сам Мстислав Свенельдич вместе с сыном Тучко, другом его Варяжкой и ещё десятью подручными. Возвращались они с охоты: снова промышляли в некогда своих, а теперь Олеговых древлянских лесах. Привезли с собой тушу кабана, много диких уток и зайцев. Объявили, что останутся ночевать в старом Ольгином дворце, повелели приготовить еду и одрины. Ближе к вечеру стали куролесить, к девкам дворовым приставать и тащить их на сеновал. Тут Юдифь и вступилась:

— Что вы делать? Это не ваш хором. Челядь великий князь! Отпустить девушка сей же час!

На её возмущённый голос появился Лют. Был он довольно пьян, веко правого глаза не могло подняться, левым же глазом он смотрел, сильно выгнув бровь.

— Ты чего орёшь? — произнёс Мстислав. — Мальчики мои спать хотят, а ты им мешаешь. Ты кто такая здесь?

Женщина смутилась, стала кланяться:

— Мы Добрынины. Проживаем его дворец.

— А-а, — сказал Свенельдич. — Ты и есть Юдифька? Ух, какая лапушка!.. У Добрыни губа не дура. Жаль, что раньше тебя не видел. Говорили: хазарочка, хазарочка... Думал: толстозадая и коротконогая, как и все они... Я б тебя отбил у него... Хочешь быть со мной?

— Нет, нельзя, нельзя, — отступила наложница. — Господин узнать — будет убивать.

— Как же он узнает? — Лют схватил её за руку. — Ах, какие нежные пальчики... Поцелуй, красавица. Да не бойся ты! Что дрожишь? Я тебя не съем. Награжу по-кесарьски.

— Нет, нельзя, не хотеть! — отворачивала губы хазарка.

У Свенельдича вспыхнули глаза, и железные руки стиснули её что есть силы:

— Кочевряжиться станешь — я велю надругаться над тобой всей моей дружине. Ясно, нет?

Женщина заплакала:

— Отпустить... Я люблю Добрыня... я не мочь быть с другой мужчин...

— Я — боярин, ты обязана меня уважать.

— Я не твой холопка. Стану бить челом Ярополк. Он тебя карать.

— Ярополк? Меня? — рассмеялся Лют. — Напугали девку хреном... В общем, так: или ты сама пойдёшь, или я заставлю силой привести.

— Я сама не пойти, — у Юдифи нервно подрагивали губы.

— Ну, тогда пеняй на себя. — Крикнул через двор: — Эй, Шарап, эй, Батура! Кто там есть? Все ко мне! За руки её держите. Ах ты дрянь — кусаться? Прямо до крови — негодяйка! Я тебе устрою. Пусторосл, ты заткни ей пасть. На, держи платок. Разоралась тут. Понесли в конюшню. Живо, живо. Ты сама виновата. Я хотел по-хорошему...

Утром конюх нашёл Юдифь и отнёс в одрину. А когда она открыла глаза, все увидели с ужасом, что у неё помутился рассудок. Женщина лежала в прострации, никого не узнавала, иногда кричала, порываясь выпрыгнуть из окна. Приходилось её привязывать.

А неделю спустя проезжал через Вышгород Вавула Налимыч — вёз для Полоцка, Пскова и Новгорода галичскую соль. И Неждана попросила его передать Добрыне небольшую записочку. На куске бересты выдавила писалом:

«Свет мой, тятенька!

Бьёт тебе челом дочь твоя Неждана. За тобой мы очень соскучились. Обещал забрать, а не забираешь, бросил на злых людей. Без тебя защищать нас некому. К нам заехал Лют, учинил насилие над Юдифью, и она лишилась ума, мечется без памяти. А тиун Суметка обирает нас, без пригляда Юдифи он ворует в открытую, брашны недодаёт. Приезжай, пожалуйста, и возьми нас к себе. А иначе мы помрём, не протянем зиму.

Кланяемся также Несмеяне Претичне и Владимиру Святославлевичу. Молимся за вас всем богам.

Дети твои Неждана и Савинко с Миленой».

Девушка долго смотрела вслед купеческому обозу. И шептала магические слова, умоляя Попутника охранить Вавулу Налимыча и помочь доставить письмо в целости и сохранности.

Иоанн въехал в столицу в середине августа. У ворот василевса торжественно встречали паракимомен Василий, стратилат Варда Склер вместе с патриархом Василием Скамандрином. Всех троих распирало от гордости, и они стали наперебой рассказывать о случившемся.

— Самозванцы схвачены! — скалился кривыми зубами первый министр. — Мы с эпархом собственными силами всё уладили.

— Да, — кивал магистр, — мы с войсками вошли в Босфор к шапочному разбору.

— Если бы не я, — ухмылялся святой отец, — вы бы до сих пор с ними чикались...

— Говорите яснее, — перебил их Цимисхий. — Как поймали Льва?

— Ваше величество, я вам расскажу по порядку, — начал евнух. — Лев Фока и сынок его Никифор — чёрт бы их побрал! — убежали с Лесбоса месяц тому назад...

— Имя врага рода человеческого не упоминайте, — осенил себя крестом патриарх.

— Ах, оставьте, ваше святейшество, — растянул губы председатель сената. — ...Заговорщики спрятались в монастыре Святой Троицы. Лев провозгласил себя василевсом и, естественно, регентом малолетних императоров. А спустя неделю после того, как я направил послание вашему величеству, им удалось переплыть через Босфор и укрыться у сообщника — Адриана Силенциария.

— Я надеюсь, он тоже схвачен? — уточнил василевс.

— Разумеется, той же ночью. Но не будем предвосхищать события. Значит, Адриан отправился к другу своему Армурису, чтобы тот позаботился о поддержке самозванца корпорацией ткачей. Ткач Армурис на словах согласился, но когда этот Силенциарий ушёл, бросился ко мне. Мы с эпархом распорядились окружить дом негодного Адриана. Но не тут-то было: заговорщики убежали подземным ходом и укрылись в храме Святой Софии.

— И тогда бросились ко мне, — вновь не вытерпел патриарх. — Стали меня просить выдать разрешение взять преступников на священной территории.

— Да, его святейшество нам пошёл навстречу, — подтвердил паракимомен. — Льва и Никифора скрутили, заковали в цепи, и теперь они ждут суда вашего величества.

— Поздравляю вас, господа, — обнял их по очереди Цимисхий. — Я с хорошими новостями тоже. Русские ушли восвояси. Больше нет Болгарии — есть провинция Паристрион во главе с моим наместником Калокиром. А царя Бориса я привёз с собой. Он фактически низложен. Будет простым чиновником в нашей необъятной теперь империи!

— Слава Иоанну, слава великому Цимисхию! — закричали все, но звучало это по-гречески несколько комично, так как прозвище «Цимисхий» можно соотнести с русским «Коротышка».

Заговорщиков судили публично, при стечении всей знати. Лев Фока, сын его Никифор и четыре их сообщника находились в клетке, точно дикие звери. На руках и ногах у них были кандалы. Лев сидел поникший, с бородой, вырванной клоками (следствие пристрастных допросов), похудевший вдвое и почти слепой. Чуть бодрее отца держался Никифор, но лицо несчастного тоже украшали кровоподтёки, и глаза близоруко щурились. Дело в том, что, согласно решению прошлого суда, после низвержения василевса Никифора, брата и племянника мало того что сослали в монастырь, но ещё и частично ослепили.

А в судейском кресле сидел Иоанн, рядом с ним — члены высшего судебного присутствия империи. Зачитали список основных обвинений. Допросили свидетелей (среди них был и Василий Ноф). Предоставили слово адвокату (знатному ромею, выдающемуся юристу Фёдору Палею). Дали выступить подсудимым. Лев, звеня кандалами, поднялся. Нервно шепелявя, он проговорил:

— Признаю вину. И раскаиваюсь в содеянном. Преступления мои велики. И единственно уповаю на великодушие вашего величества. Кару приму любую, но прошу сохранить мне жизнь.

А Никифор добавил:

— Мы из рода Гургенов. Разреши, Иоанн, нам вернуться в Армению, где когда-то жили наши общие с тобой предки. Больше никогда не прибудем на землю старинного Византия и не потревожим покой императорской семьи.

После совещания был провозглашён приговор: четырёх сообщников обезглавить; Льва с Никифором ослепить и сослать пожизненно в монастырь на Принцевых островах. Осуждённых увели под звуки их стенаний. А Никифор крикнул:

— Проклинаю тебя, Цимисхий! Чтоб ты сдох, как собака!..

Но общественные круги столицы оценили решение суда по достоинству и сказали: Иоанн справедлив и не кровожаден. Он гуманнее, чем Никифор Фока. И, наверное, Лев был бы много хуже. Если суждено нам терпеть армян в регентах императоров, то пускай будет лучше этот, чем любой другой. Скоро императоры вырастут, и Цимисхий уйдёт с политической сцены.

А триумф по одержанным в Малой Азии и Болгарии победам был устроен пышный. Иоанн ехал на квадриге из белых лошадей, изукрашенных белыми цветами. Возле Золотых ворот он сошёл на землю и венок из лавровых листьев возложил на своего боевого коня. Шёл пешком вслед за колесницей, где лежали одеяния болгарских царей, и на этих трофеях стояла икона Божьей Матери Влахернской. А на Форуме Константина василевс снял с низложенного Бориса царскую диадему, красную тунику и такого же цвета обувь, а надел наряд магистра Романии — тем болгарский монарх превращался в одного из чиновников империи. Туг же Иоанн объявил, что второй сын Петра — маленький Роман — будет оскоплён и отправлен в монастырь на Принцевых островах... Юные царевны, Ксения и Ирина, приняли решение самодержца спокойно: обе они считали, что счастливо отделались; личная судьба волновала их больше, чем Бориса с Романом...

Лишь один человек оказался обиженным в результате состоявшихся награждений и назначений — Варда Склер. Он рассчитывал на должность военного министра. Но из-за интриг евнуха Василия, Иоанн Цимисхий не нашёл ничего лучшего, как провозгласить армянина-гиганта дукой Малой Азии. Склер уехал вне себя от негодования. И поклялся отомстить всем своим обидчикам. А слова у него с делом не расходились.

Выйдя из Дуная в Чёрное море, Святослав на своих ладьях повернул на север и, застигнутый штормом, несколько недель отдыхал в низовьях Днестра, в русской крепости Белгород (ныне — Белгород-Днестровский). В первых числах сентября стали двигаться дальше и вошли в Днепровский лиман. Тут в другой русской крепости — Белобережье — местные жители им сказали: «Не плывите к порогам. Там сидят печенеги. Карарийский перевоз обложили, а шатёр хана Кури — прямо у Неясыти. Воинов у них — видимо-невидимо».

Святослав, у которого зажила рана, был опять в полной силе и, собрав совет, предложил прорываться с боем. Милонег его поддержал, говоря, что русская армия зиму в Белобережье не простоит: ей не хватит дров и еды; кони передохнут, люди — вслед за ними. А Свенельд и Вовк предлагали совершить обходной манёвр: плыть на север по Южному Бугу, дальше по Синюхе, волоком — к Тясмину, а затем прямо в Днепр, оказавшись выше порогов. Не придя к соглашению, бросили жребий. Победил Свенельд. Снялись в конце сентября и вошли в устье Южного Буга. Но верстах в двадцати пяти от Днепровского лимана головные ладьи были остановлены огромной запрудой: печенеги, предвидя уловку русских, позаботились о том, чтобы не пустить их другим путём. Лучники, засевшие по бокам запруды, стали обстреливать корабли Святослава. Завязался бой, ничего не давший: армии пришлось отступить и вернуться в Белобережье.

Наступила настоящая осень: проливные дожди, грязь, холодный ветер. Нападать на Кирея в эти погоды было уже бессмысленно. Приходилось сидеть на месте. Но бездействие разлагало армию. Люди маялись, совершали разорительные набеги на соседние сёла. Вскоре кончились все запасы. Стали убивать лошадей, есть одну конину. Святослав круто пресекал эти действия, предпочтя во имя сохранения конницы обезглавливать воинов. Люди перешли на собак и кошек, голубей и галок. Выручала рыба. Но питаться с утра до вечера краснопёрками и лещами с таранью было довольно муторно. Положение оказалось — хуже некуда.

И тогда Святослав призвал к себе Милонега. Князь ему сказал:

— Шурин мой любезный! Возлагаю на тебя секретное дело. Ты оденешься в платье простого смерда и пешком отправишься в Киев к Ярополку. Встретишься с Мстиславом Свенельдичем и поведаешь ему обо всём, что случилось. Пусть немедля собирает дружину, кликнет Претича из Чернигова и Олега из Древлянской земли, если сможет — и Добрыню из Нового города. И ударит печенегов со своей стороны. А иначе нам не выстоять. До весны мы съедим друг друга. Если не съедим, то настолько ослабнем, что поганые перебьют нас в течение часа.

Юноша ответил ему с поклоном:

— Всё исполню в точности, как приказано, княже.

Ольгин сын запустил пятерню в кудри Милонега, сжал в кулак на его затылке и приблизил лицо к лицу:

— Обещаешь умереть, но дойти до Киева?

— Лопни мои глаза, если не дойду.

Князь привлёк его к себе, голову склонил на плечо, стиснул по-отечески:

— Ну, прости-прощай, Милонеже. На тебя надеюсь. Если не поможешь — больше не увидимся. Пусть Перун тебя сохранит. Или твой Иисус. Это всё равно.

На глазах у юноши выступили слёзы:

— Княже, я молюсь за тебя.

— Христианскому Богу? — усмехнулся тот. — Зря стараться будешь. Я в него не верил, он меня не помилует. Грешен, Савва, грешен! Мать-покойница меня умоляла: покрестись, покрестись, сыночек. Но стоял на своём, думал, что дружина меня не поймёт. Уповал не на Бога, но на собственную удачу. Может быть, и зря...

— Время есть ещё. Мы достанем священника, он тебя окрестит.

— Поздно, Милонеже-Савва... Как у вас, у христиан, часто говорят? «Рад бы в рай, да грехи не пускают». Жил с Перуном в сердце, с именем его и умру. А теперь ступай. Дорог каждый час.

Савва-Милонег сделал шаг назад, осенил князя крестным знамением и проговорил:

— Отпусти ему, Господи, бо не ведал он, что творил.

Поклонился и вышел из палаты.

Святослав сел на лавку, локти положил на колени, пальцы переплёл. Вспомнил Ольгу, споры с матерью насчёт христианства и сожжённые церкви — в Киеве, Пловдиве и Переяславце. Тяжело вздохнул и, зажмурившись крепко, тихо произнёс:

— Господи, прости!..

Сын Добрыни и Несмеяны Любомир угасал прямо на глазах. Вслед за почесухой начались простуды, мальчик задыхался, спать не мог лёжа (начинала идти мокрота), плакал, плохо ел. Волхв, наблюдая его, так сказал Добрыне:

— Я советую вам одно: увезти Любомира отсюда. Полагаю, что действуют на него губительно наша вода и пища. Может быть, в Чернигове или Киеве он ещё поправится. Здесь помочь ему уже не смогу.

У посадника состоялся разговор с Несмеяной, и она стала готовиться в дорогу.

В это время в Новгород пожаловал Вавула Налимыч. И отдал письмо от Нежданы. Прочитал бересту Нискинич и. почувствовав слабость в ногах, должен был сесть на лавку — так ему сделалось отвратно. Он представил себе Юдифь — как проклятый Лют принуждал её и уламывал, как она лежала потом — обесчещенная, поруганная, как от этого тронулась умом... «Горемычная ты моя, — прошептал посадник. — Сколько выпало тебе в этой жизни!» Повздыхав, позвал гридя Мизяка, по прозвищу Волчий Хвост.

Тот явился — сильный, молодой, нижняя челюсть выступает за верхнюю, а в глазах — наглость и бесстрашие.

— Звал, Добрыня Малевич?

— Да. Садись, Угоняевич, дело есть, — и оценивающе посмотрел на него: «Сдюжит ли? Совершит ли как следует или сдрейфит? Нет, я думаю, не обманет, выполнит». И проговорил:

— Служишь у меня скоро год, и не помню случая, чтобы мне пришлось тебя укорить за непослушание и расхлябанность. Молодец, Мизяк. Я тобой доволен. И надеюсь, новое моё поручение ты исполнишь с честью.

— Рад стараться, господин посадник.

— Доверяю тебе всё моё сокровище: сына Любомира и жену Несмеяну. Выбери себе пятерых мечников проворных, будешь им начальником. Вшестером вы отправитесь охранять повозку, где поедут мои родные. Привезёшь их в Чернигов-град, сдашь отцу Несмеяны — Претичу.

— Будет сделано, — улыбнулся гридь, — можешь не тревожиться.

— Погоди, Мизяк, это ещё не всё. По пути назад вы заедете в Вышгород и возьмёте там грех моих детей — девочек Неждану с Миленой, мальчика Савинко. Вместе с заболевшей хазаркой Юдифью. И доставите их сюда. Отвечаешь за всех головой. Помни, что твоя семья у меня под боком. Если что случится — шкуру с них сдеру, с брата или матери. Не взыщи.

— Сделаю всё как следует, — посерьёзнел тот. — Упрекнуть меня будет не в чем.

Уезжали под конец сентября. Маленький обоз был составлен из трёх кибиток: головная — с пожитками (сундуки с тёплой одеждой и подарками черниговцам); средняя — ребёнок и мать, а при них — деньги, драгоценности и лекарства; и последняя — нянька, стряпка и провиант. Трое возчиков восседали на передках. А охрана во главе с Мизяком так располагалась: двое справа, двое слева, и по одному спереди и сзади. Расставание было грустным. Несмеяна поцеловалась с маленьким Владимиром, волхвом Богомилом, подарила Живе гривну, обнялась с Добрыней.

— Сына береги, — наказал посадник.

Та, ещё не сняв руки с мужнего плеча, посмотрела на него — пристально, внимательно. Вышитый платок стягивал её узкое лицо; тёмные круги под глазами выступили явственней, губы были сжаты по-стариковски. Чёрные зрачки впитывали энергию мужа.

— Коли не увидимся больше, то прости, Добрыня, за всё, — просто сказала женщина. — Норов у меня, конечно, крутой, но любила я тебя от чистого сердца.

— Что ты, Несмеянушка! Будто расстаёмся с тобой навек! — засмущался он.

— Жизнь покажет... Поцелуй меня хоть в последний раз.

Брат Малуши наклонил голову жены и скользнул губами по её виску.

— Как покойницу, — оценила та. — Что ж, насильно милой не будешь...

Любомир сидел на краю возка, свесив ноги вниз. Щурился от рыжего солнца, хныкал, куксился. Пятнышки-экземы были у него на щеках и лбу.

— До свидания, Любомирушка! — произнёс Владимир.

Мальчик посмотрел на двоюродного брата глупыми глазами больного ребёнка, ничего не ответив.

Подошёл Добрыня, поднял сына на руки, крепко сжал слабенькое тельце, гладил по спине:

— Не хворай, сынок. И расти большой. Станешь воеводой — вместе соберёмся в поход, отгонять степняков от Святой Руси.

Любомира водрузили на колени к матери. Соловей произнёс заклинание:

— Ветры буйные, разгоните тучи и откройте солнце над главою путников! Да пребудет всегда над ними небо ясное, а под ними — дорога гладкая! Прочь летите, навьи! Охрани их, Попутник! От бугров и колдобин да от сломанных колёс, от разбойников-неприятелей, от зверей свирепых, от студёных рек! Пусть доедут они до Чернигова в полном здравии. И восславят вседержавного Рода вместе со Стрибогом, Сварожичем и Дажбогом! И да будет так! Отправляйтесь, милые...

Шустрые придверочники отворили ворота детинца. Выехал Мизяк на караковом жеребце, а за ним тронулись повозки, охраняемые бравыми гридями. Несмеяна всё смотрела на мужа, словно не могла оторваться. На руках её нюнил Любомир. Вот последняя кибитка прогремела по брёвнам. И ворота закрылись за всадником-замыкающим.

Тут, откуда ни возьмись, подплыла Верхослава. И сказала, хитро прищурившись:

— Сплавил жёнку? Думаешь, теперь дам своё согласие?

— Да пошла ты! — огрызнулся Добрыня. — Тоже мне, княгиня! — А когда уходил, добавил: — Я горел, да перегорел, понятно?

— Ничего, — ответила Верхослава. — Мы опять зажжём, вспыхнешь пуще прежнего!..

Но не до любви оказалось вскоре. Выступая на вече, брат Малуши объявил, что, с согласия Богомила, он намерен реформировать пантеон богов. Дескать, по Руси молятся Перуну да ещё Велесу, а у нас на Волхове — старые порядки. Надо воздвигать новых идолов, заменяя старых.

Что тут началось! Угоняй и Лобан начали кричать о предательстве. Даже Бочка и Рог высказались против. А к проникновенному слову Соловья мало кто прислушался.

— Ставь своего Перуна где хочешь! — разглагольствовал Угоняй. — Но холма Славно не трожь. Сунешься — убьём. Говорю при всех.

— У тебя Велес рядом стоит с детинцем, где Велесова улица, — что ещё тебе надобно, посадник? — вторил ему Лобан. — Или цель у тебя другая — перессорить всех, смуту заварить, а потом призвать дружину — или киевскую, или же варяжскую, уничтожить вече?

Ухватившись за слова Угоняя, Богомил предложил водрузить Перуна в рощице за городом — там, где из Ильменя начинается Волхов. Эта идея неожиданно всем понравилась, и её поддержало большинство. Расходились с веча в хорошем настроении.

По заказу Добрыни и под наблюдением Богомила лучшие новгородские плотники выбрали в лесу мощный крепкий дуб и, срубив, обработав, очистив, высушив, стали вырезать из него кумира. Получился Перун суровый: брови сдвинуты, губы сжаты, длинные усы, а в руках кресало — он из кремня высекал молнию-огонь. В роще утрамбовали круглую площадку (по диаметру — ровно 10 саженей), в центре поставили Перуна, а вокруг него, по черте площадки, сделали основания для восьми костров: север, юг, запад, восток — и четыре промежуточных.

Праздник открытия святилища провели накануне родительской субботы (26 октября). В жертву принесли чалого коня (светлого, с чёрными гривой и хвостом). Накануне его кормили белым хлебом три дня. Голову обмазали мёдом, в гриву заплели ярко-красные ленты. В полночь коню на шею привязали два солидных жернова и под звуки музыки утопили в Волхове. Не успела жертва скрыться под водой, как вокруг Перуна запылали костры. Их теперь полагалось поддерживать постоянно. Если пламя гасло по вине одного из служителей (младших помощников Богомила — причт), то несчастного предписывалось казнить. Культ Перуна был намного жёстче культа Рода. Бог войны Перун мог ассоциироваться с римским Марсом. Впрочем, и с Юпитером тоже — громовержцем и огнеметателем, беспощадным тираном, сила гнева которого не имела границ.

А в родительскую субботу поминали усопших. Князь Владимир вместе с мамкой Живой собирались поставить блюда из зёрен и мяса в домовину к Асмуду. По обычаю, мёртвого наставника сожгли, кости перетёрли, ссыпали прах в глиняную урну и поставили на кладбище-жальнике на столб, в небольшую избушку-домовину без одной стены. Через это отверстие полагалось приносить покойнику пищу — в марте на Радуницу, в октябре на родительскую субботу. (Как легко догадаться, этот столб с домовиной превратился у нас в фольклоре в знаменитую избушку на курьих ножках, обиталище Бабы-Яги — Костяной Ноги, Лиха Одноглазого — олицетворения смерти.) Мальчик любил старого наставника, тяжело переживал его гибель. Убеждал Добрыню учинить строгий суд над людьми Лобана, по вине которых Асмуд получил смертельную травму. Но Добрыня не хотел лишний раз обострять отношения с Угоняем и назначил штраф — восемь гривен с каждого. Инцидент был исчерпан мирно. Не успели однако Жива и Владимир собраться на жальник, как примчался посыльный от Богомила. И принёс тревожную новость: потерялась Вожена, младшая сестрёнка Божаты. Вышла за ворота и пропала.

По приказу Добрыни в поиски включилась городская дружина. Прочесали улицы, берег Волхова, близлежащий лес — всё безрезультатно. Девочку не видел никто.

Доброгнева, жена Соловья, плакала и заламывала руки. А Божата ходил всклокоченный, говорил: «Это неспроста», — и смотрел на всех испуганными глазами. Сам кудесник, перепробовав все обычные средства, начал ворожить: облачился в белые одежды, запалил какие-то священные прутики, отчего клеть наполнилась фиолетовым дурманящим дымом, говорил молитвы и чертил на полу знаки из кабаллистических книг. Наконец погрузился в транс, рухнул на пол, мелко задрожал, ударяясь затылком о пол. На губах появилась пена. Через час, очнувшись, волхв сказал:

— Дочь похитили. Держат взаперти. Ей грозит опасность.

— Где? — спросил Добрыня.

— В винном погребе у Лобана.

Бросились туда. У ворот замешкались: челядь говорила, что хозяина нет, отворять не велено, а иначе Лобан всем снесёт голову.

— Не откроешь — высадим! — закричал посадник. В голосе его было столько силы, что холопы перепугались. Звякнули засовы, и ворота медленно растворились.

На крыльце возник Угоняев сын. Он глядел исподлобья.

— Кто позволил вам, — произнёс Лобан, — проникать в чужие владения? Новгородский устав гласит: ни Подвойский, ни тысяцкий, ни посадник даже в дом чужой взойти не имеют права, коли нет на то разрешения от хозяина.

— Хватит, хватит глаголить, — оборвал его брат Малуши. — Если ты не выдашь сюда Божену, мы размечем твои хоромы по досточкам.

Ни единый мускул не скривился в лице старосты Плотницкого конца. Он спросил равнодушно:

— Кто такая Божена? Я её не знаю.

— Дочка Соловья! Ты её похитил!

Угоняев сын выпятил губу:

— Я? Похитил? Докажи, посадник.

— Отвори мне свой винный погреб. Там она сидит.

— Слишком много хочешь... Впрочем, я готов. Только если в погребе никого не будет, чем заплатишь мне, Добрыня, за свои наветы?

— Подарю тебе перстень — золотой с изумрудом, — и посадник, сняв с руки перчатку, показал кольцо, украшавшее безымянный палец.

— Хорошо, идём. — Он сошёл с крыльца и направился через двор, к входу в погреб. Брат Малуши спешился и пошёл за ним.

— Эй, Чечётка, отомкни замок! — приказал Лобан, подозвав холопа. Тот повиновался. — Свечку запали. Здесь темно, как у лешего в заднице... — И спустился первый вниз.

В погребе было влажно и довольно зябко. Винные бочонки находились в специальных лунках. Фитилёк свечи еле слышно потрескивал.

— Ну, ищи давай, —хмыкнул староста.

— Здесь ли, Божена? — произнёс посадник. — Это я, Добрыня. Отзовись и пойдём домой.

Но в ответ — ни звука.

Дядя Владимира стал простукивать каждый из бочонков, стены погреба, осмотрел пол и потолок. Никого не найдя, он стянул с пальца перстень и отдал Лобану.

— То-то же, древлянин, — продолжал глумиться Угоняев сын. — Но кольцо — это слишком мало. Я желаю выслушать твои извинения. При дружинниках, наверху.

Выбрались на свет. Обернувшись к противнику, брат Малуши проговорил:

— Что ж, прости, Лобане. Гнева не держи. Мы ошиблись.

Тот стоял, руки в боки, заявил нахально:

— А теперь убирайся прочь. В первый раз прощу, а в другой — не спущу, жалобу составлю для разбора на вече.

За ворота выехали в молчании.

Поиски Вожены длились вечер и ночь напролёт. А наутро, выйдя на Перынь (к святилищу Перуна), люди Добрыни содрогнулись от ужаса. Их глазам предстала жуткая картина: все костры затушены, по бокам лежат два подручных Богомила с перерезанным горлом, а внизу, возле основания идола, — бездыханное тело девочки. На груди у неё лежала береста с надписью: «Вот тебе и Перунова жертва».

Прискакав на место трагедии и не в силах вынести кошмарного зрелища, новгородский посадник надвинул на глаза шапку. Прохрипел, стиснув зубы:

— Ненавижу. Убийца, тать. Я с тобой ещё расквитаюсь, Угоняй.

Путешествие до Чернигова было без каких-либо приключений. Останавливались в Смоленске у двоюродной сестры Несмеяны, вышедшей замуж за радимича — боярина Туку, ели знаменитые смоленские пироги с белыми грибами и пережидали дождливые дни. Мальчик хотя и выглядел по-прежнему нездоровым, выносил дорогу неплохо, плакал мало, кашлял изредка и вообще вёл себя прилично. А жена Добрыми говорила с приятным удивлением: «Может быть, и впрямь южный воздух вылечи т его?»

К Волчьему Хвосту дочка Претича относилась вначале холодно. Он её немного путал. Зная неприязнь Угоняя к «чужанинам», Несмеяна держала ухо востро. Иногда, ночуя в своей кибитке, отрывала голову от подушки, чтобы лучше слышать: не ползёт ли кто? — и сжимала в руке маленький кинжал. Но потом, видя предупредительность гридя и его душевную простоту, стала доверять. Под конец даже приходила к костру дружинников — слушать небылицы про разбойников и нечистую силу. Иногда подтягивала песни. Но дистанцию «старшая — младшие» соблюдала всегда. А дружинники, помня нрав боярыни, относились к ней подчёркнуто вежливо.

Ближе к родительскому дню прибыли в Чернигов. То-то было радости в доме Претича! Внук приехал! Доченька любимая! Старый князь не знал, как им угодить, чем попотчевать и в какой клети разместить. Претич ходил весёлый, балагурил, утешал Несмеяну: «Не печалься, девонька. Никуда Добрыня не денется. Парень молодой. Перебесится — и притихнет. А внучка́ на ноги поставим — в Новгород вернётесь. Вновь возьмёшь сваво в ежовые рукавицы».

А Мизяк, отдохнув со своими мечниками с недельку, повалявшись на пуховых перинах и попив пива с медовухой, прихватив три своих возка, в первых числах ноября устремился в Вышгород. Благо пути было — день и ночь верхом, вдоль реки Десны.

В город въехали рано утром. Розовое солнце освещало черепичные крыши княжьих теремов. Потемневшие брёвна стен создавали впечатление ветхости. Цепи подъёмного моста, перекинутого через ров, были точно две мёртвые змеи с проржавевшей кожей Ольгин град казался слегка заброшенным.

Проскакав ко дворцу Добрыни, Волчий Хвост повелел прислуге доложить о своём приезде. Перед ним открылись ворота, и Мизяк увидел на крыльце девушку — стройную, красивую, с карими глазами и длиннющей тёмно-русой косой, перекинутой со спины на грудь. В мочках у неё болтались серёжки. Брови густые — чистый соболь! — плавно переходили одна в другую на переносице.

— Здравия желаю, господин новгородский сотский, — поклонилась девица.

— Будь здорова и ты, красавица. Как тебя звать-величать, кто ты будешь?

— Я — Неждана Добрынична, дочка господина посадника.

— О, да ты взрослая совсем! Сколько ж лет тебе? — удивился юноша.

— Да тринадцатый пошёл в месяце изке.

— Славно, славно! А меня зовут Мизяк Угоняевич, а по прозвищу — Волчий Хвост.

Дочь Добрыни прыснула:

— Отчего же так?

— Шапку носил такую, волчий хвост висел. Мне и не обидно. Я уже привыкший.

Соскочил с коня, на крыльцо взошёл. Молодой, скуластый. И косая сажень в плечах. Сердце у Нежданы заколотилось. «Он, конечно, не красавец, — промелькнуло в её уме, — вон какая челюсть. Но глаза приятные. И лицо хорошее. Неужели он?!»

— Заходи в палаты, господин новгородский сотский, милости прошу. Как там тятенька? Получил ли мою челобитную с Вавулой Налимычем?

А когда Неждана услышала, что они приехали их забрать, то едва не бросилась на шею дружиннику:

— Боженьки мои, Берегиня, Лада и Леля! Я не верю своим ушам! Да неужто? Слышите, Милена, Савинко? Тятенька зовёт нас приехать в Новгород! Будем жить у него во дворце, вместе с нашим двоюродным братцем, князем Владимиром. Поблагодарите господина новгородского сотского. Мы поедем к тятеньке под его охраною!

Девочка и мальчик поклонились в пояс. Было им на вид лет по пять: у Милены светлая коса, завитки на лбу, синие глаза, нос пупырышком; у Савинко, наоборот, — волосы прямые и чёрные, карие глаза (правый слегка косил), нос прямой и узкий.

— А Юдифь? — спросил Угоняевич. — Как её здоровье?

У Нежданы потемнело лицо:

— С каждым днём ей всё хуже. Есть и пить не хочет, лишь кричит и бьётся. Мы её привязываем к одру.

— Плохо дело. Ну, да что ж теперь? Велено её привезти. Надо будет — спеленаем, как малое дитя, и положим в третий возок. Чай, дорогу-то худо-бедно перенесёт.

Начались приятные хлопоты: сборы необходимых вещей в дорогу. Старшая дочь Добрыни всем руководила, как взрослая, и порхала по галереям дворца — лёгкая, весёлая. На ходу напевала песенки. Складывали свои сундучки и Савинко с Миленой. А дружинники грузили в кибитки поклажу, брали запасные колёса, чистили коней. Было решено выехать с рассветом.

Ночью Неждана не сомкнула очей, всё перебирала в уме, не забыла ли взять чего, как они поедут и успеют ли добраться до места до начала морозов. Только задремала, как услышала крик Юдифи: сумасшедшая выплюнула кляп и вопила нечеловеческим голосом что-то несообразное. Только утихомирили её, как ночное небо стало розоветь на востоке, и ложиться вновь было уже бессмысленно. «Отосплюсь в дороге», — подумала девушка, волосы приглаживая перед зеркальцем; ей хотелось выглядеть получше — близость Мизяка её вдохновляла.

Проводить отъезжающих высыпала челядь: конюх, стряпка, придверочник, ключница, дворовые девки... А тиун (управляющий хозяйством), толстый и ленивый, с потным лоснящимся лицом, говорил, пыхтя:

— Так что, милая боярышня, передай тятеньке, что оброк собираем по уставу, но случился недород, и поэтому брашна взяли меньше...

— Передам, передам, — издевательским тоном отвечала Неждана. — Всё, как было, так и передам. Тятенька приедет и с тобой, Суметка, потолкует по-свойски!

Вынесли обёрнутую в белое полотно и завязанную, как покойницу, Юдифь. Рот ей закрывала также полоска материи. А безумные, вылезшие из орбит глаза, ничего не видя, таращились. Впечатление было тяжким. Положили несчастную в кибитку и задёрнули полог.

— Ну, благослови вас Попугник! — пожелала ключница.

— Вам — счастливо оставаться! — поклонилась Неждана на прощание. — Не держите зла. Коли выпадет нам судьба, то ещё увидимся, — и залезла на свой возок.

Маленький обоз тронулся в дорогу.

Путь сдружил молодых людей. На привалах они болтали, вместе ели, угощая друг друга. А Савинко часто ехал на коне Мизяка, сидя впереди, у седла.

Как-то, миновав крепость Родню (ныне — городок в Тверской области), вышли Неждана и Мизяк на песчаный волжский берег между сосен — посмотреть закат и набрать воды. Неожиданно он привлёк её и жарко поцеловал в губы. В первый момент девушка забилась, точно птаха в силке охотника, но потом медленно обмякла, потянулась к юноше, шею обвила тонкими руками и глаза прикрыла. Поцелуй длился очень долго. А когда отстранились друг от друга, то Неждана опустила чело, сразу застеснявшись.

— Отпусти, Волчий Хвост, — кротко попросила она. — Али кто увидит?

— Ну и пусть, — усмехнулся юноша, не снимая рук с хрупкой талии. — Ты мне очень люба. Я хочу на тебе жениться. Люб ли я тебе?

У Нежданы дрогнули ресницы:

— Ты мне тоже нравишься... Вот приедем в Новгород — спросим разрешения у тятеньки. Коли будет на то его воля — стану твоей водимой.

— Твой-то разрешит, — засопел Мизяк, — а вот мой станет возражать. Он не любит киевских. А древлян — тем паче.

— Ну, тогда — гляди, — хитрым глазом посмотрела на него дочь Добрыни. — Выйду за другого. Передумаю — больше не поймаешь! — Вырвалась, побежала прочь.

А дружинник, проклиная отца, брата и себя, потащился следом, прилагая героические усилия, чтоб не расплескать воду из ведёрка, полного до краёв. Ночью он заснул, подложив под голову конское седло, а когда рассвело, выяснилось, что ночью сумасшедшей хазарке как-то удалось развязаться, и она сбежала неизвестно куда. Стали искать, кричать, аукать. Только разве сыщешь? Ненормальный человек — может в воду кинуться, может угодить в лапы зверя, может заплутать где-нибудь в лесу Дело дохлое!

Взмокший Мизяк сидел на пеньке, пот утирал со лба шапкой с меховой оторочкой, тихим голосом повторял испуганно:

— Мне конец теперь. Киевлянин скажет, будто я нарочно. Выгонит из мечников и назначит кару. Опозорит напрочь...

Девушка пыталась его утешить, говоря, что вступится, убедит отца, что Мизяк в случившемся не виновен вовсе.

Церковь Ильи-пророка на Подоле празднично смотрелась: ладная и лёгкая, аккуратная и воздушная. Сбоку — высокое крыльцо, козырёк над ним, прочные ступени. Входишь — слева церковный служка свечками торгует, ладанками, крестиками нашейными. Можно просто опустить денежку в специальную кружку — на церковные нужды. Справа — притвор, где обычно ставят гроб с отпеваемым покойником. Справа дальше — небольшие ещё ступеньки и уже выход к алтарю. В золотых окладах — аскетичные лики Иисуса Христа, Пресвятой Богородицы, всех апостолов и Ильи-пророка. Надписи на кириллице. И мерцающий свет восковых свечей.

После службы отец Григорий попросил Анастасию остаться. А когда церковь опустела, он сказал вполголоса:

— Дочь моя, в задней клети ожидает тебя неизвестный путник.

— Кто? — отпрянула Настенька, распахнув глаза.

— Погляди — увидишь.

— Кирие елеисон! Господи помилуй! — и, перекрестившись, проскользнула за аналой.

Человек стоял к ней вполоборота и глядел в оконце. Но она не могла не узнать с первой же секунды: эти завитки смоляных волос, шея, плечи... Прислонившись к косяку, прошептала хрипло:

— Милонеженька... мой родимый...

Обернувшись к Насте, он всмотрелся в дорогое лицо. Юная гречанка была само совершенство: чёрные глаза, наполненные слезами, пальчики прижаты к розовым губам, нежное запястье... Годы лишь усилили её красоту; девочка-подросток исчезла; все черты стали мягче, одухотворённее; да и вряд ли на земле можно встретить что-либо прекраснее, чем шестнадцатилетняя любящая женщина, да ещё в минуту встречи со своим обожаемым!

Милонег, взволнованный, восхищенный, сделал шаг вперёд и упал перед ней на колени. Взял её за левую руку, голову склонил и уткнул лицо в мягкую ладонь. Ощутил кольцо, посмотрел: да, то самое, из Переяславца, его! И сказал сквозь слёзы:

— У меня такое же. Видишь?

Опустившись перед ним на колени, Настенька прижала руку Милонега к груди. И произнесла:

— Мы с тобой ими обручились... Перед Господом нашим Богом... Ныне, присно и во веки веков!

Он поцеловал её руку, а она — его. Он проговорил:

— Я люблю тебя.

И она ответила:

— А моя любовь — больше, чем любовь. Это — агапэ.

— И моя — тоже агапэ...

Он коснулся её губ — нежно, ласково. Поцеловал. А потом — в складку возле носа. В тень, которую отбрасывали ресницы на щёку. В сомкнутые веки. И опять спустился к её тубам — начал целовать крепче, жарче, и она ответила. Оба растворились в поцелуе — восхитительном, как весенний гром.

Тут открылась дверь, и вошёл священник.

— О, не оскверняйте, дети мои, наших Божественных чертогов! Бо в храме находитесь, а не в одрине! — укорил их отец Григорий.

Милонег и Анастасия, стоя перед ним на коленях, опустили долу глаза. Оба держались за руки.

— Бог есть любовь, — пискнула в своё оправдание бывшая монахиня.

— Да, владыка, благослови нас, — поддержал её Савва.

— Вьюноша, окстись! — отмахнулся священослужитель. — Ярополк — муж ея. Пусть не венчаны по христианскому обычаю, но к тому принудили обстоятельства. Не возьму греха на душу. Святослав уж спалил одну церковь, потому как раба Божья Анастасия в ней укрылась. Хватит! И вообче вам пора расстаться. Дабы не прознали княжеские псы, кто способствовал вашему свиданию.

Молодой человек закручинился:

— Не бывать нам с тобою, Настенька... Послан князем к Люту просить помощи. Святослав застрял в низовьях Днепра, а пороги закрыты злыми степняками. Войско соберём — и пойдём на выручку. Если меня убьют — больше не увидимся...

— Нет, прошу! — вскрикнула гречанка, стискивая ладони любимого. — К Люту не ходи! Он тебя погубит. С Ярополком у них вражда, и Свенельдич войско не соберёт. Лучше убежим! Хоть к Олегу в Овруч!

Жериволов сын отрицательно мотнул головой:

— Не могу. Я поклялся князю.

Несчастная женщина стояла на коленях:

— Если ты умрёшь, так и я умру. Без тебя мне не будет жизни.

Он прижал Настеньку к себе — словно запоминая, как трепещет она у него в руках, запах её волос, худенькие плечи, — а потом велел:

— Будет. Уходи. Может, обойдётся. Ведь на всё — воля Божья.

— Не уйду! — всхлипнула она. — С места я не стронусь... Не гони меня, пожалуйста, милый, дорогой Саввушка...

Милонег сказал:

— Ты по-русски выучилась прекрасно... Милая, ступай. И молись о том, чтобы свидеться вновь. Коли Бог захочет, то никто нас не разлучит.

Он помог ей подняться. Бесконечно долго смотрели в глаза друг другу. Но потом бывшая монашка отвернула лицо и, поправив на голове съехавший платок, выбежала за двери. Молодой человек пребывал в безмолвии.

— Люта берегись, — возвратил его к реальности пастырь. — Он в последнее время разошёлся совсем. Требует от князя Овруч воевать.

— Ярополк не пойдёт на брата.

— Да, пока идти вроде не желает. Но характер у Ярополка нетвёрдый. И Свенельдич может настоять на своём.

— Надобно отвлечь общими заботами — двинуться совместно с князем Олегом и спасти их отца.

— Вряд ли что-то выйдет... слишком раздор велик... Но попробовать не мешает... Да благослови тебя Бог, светлая душа! — и отец Григорий перекрестил Савву.

Но пессимистические прогнозы Насти и священника, к сожалению, подтвердились. Лют ему не поверил. Он сказал:

— Быть того не может, чтобы Святослав нас просил о помощи. У него было столько воинов — сорок тысяч в первом походе, сорок тысяч во втором, да ещё союзники. Этой силы хватит, чтобы проглотить всю Иеропию!

— Хватит, да не хватит, — опроверг его Милонег. — Греки и болгары оказались хитрее князя. А теперь ещё печенеги давят.

— Да куда ж идти на исходе грудня, глядя в зиму? Нет ни сил, ни средств. Пусть Олег идёт, коли пожелает. Мы не двинемся.

Юноша не выдержал:

— Как ты можешь, Мстиша? Там же твой отец!

Воевода посмотрел на него сверху вниз:

— За него я не беспокоюсь. Старый хрыч выйдет невредимым из любой передряги. Он непобедим.

— Я хочу видеть Ярополка, — топнул сапогом Жериволов сын. — Не поеду в Овруч, с ним не потолковав.

— Князь хворает, — смачно зевнул Свенельдич. — И к нему никого не водят. Даже Настеньку... Кстати, — оживился Мстислав, — должен тебе сказать, что она теперь — моя полюбовница. Да, явилась ко мне в купальню по собственной воле... Ох, и жаркие же объятия у этих гречанок! Хоть и титьки маленькие, как прыщики...

— Замолчи! — покраснел шурин Святослава. — Скажешь про неё хоть единое слово — я тебя убью!

Тот пожал плечами:

— Ну, молчу, коли ты не хочешь. Но клянусь Перуном, что она моя. Вы ещё не успели свидеться? Спросишь у неё — и она подтвердит. Кстати, Ярополк тоже это знает. Ничего, смирился.

— Тварь! — вскипел Милонег. — Я такой напраслины не могу спустить. Защищайся, Лют! — и схватился за меч на поясе.

Но Мстислав лишь негромко свистнул. В двери вбежали дюжие охранники и набросились на гонца Святослава. А Свенельдич махнул рукой:

— Бросьте его в темницу: Посидит и охолонится. Завтра продолжим начатую беседу.

Надо сказать, что узилище в Киеве было местом не самым славным. Строго говоря, все его боялись. Мало кто в нём выдерживал несколько дней подряд. И не мудрено: пленника кидали в двухметровую яму, грязную, сырую и мрачную, на бревенчатый пол, припорошённый чёрной гнилой соломой. Дырку в потолке задвигали каменной плитой. Узник сидел без света, воздуха и пищи. Если его не вынимали неделю, он лишался сознания и его поедали крысы. Через десять дней можно было вытаскивать чисто обглоданный остов, без волос и одежды.

Милонег простоял всю ночь, отгоняя крыс носком сапога и с надеждой глядя на потолок: каменная плита оставляла крохотный зазор, побелевший с рассветом и дававший возможность отличить день от сумерек. Но зазор снова потемнел, а за сыном Жеривола так и не пришли. Ноги уже гудели. Он ходил по подвалу взад-вперёд, натыкаясь на стены. Но потом решил этого не делать: на ходу дышать приходилось чаще, и подвальный воздух становился всё более удушливым. Милонег попробовал стоять на руках, чтобы кровь отлила от ног, но не выдержал долго. На рассвете второго дня он уже сидел, чувствуя сквозь сон, как несносные крысы бегают по нему. Он ленивым движением сбрасывал их с себя. А когда крыса укусила его за палец, вскрикнул и вскочил. Щель у каменной плиты пропускала свет. «Значит, новый день, — догадался Савва. — Ну, теперь уж меня достанут». Но до вечера вновь за ним не пришли. Милонег начал задыхаться. Пот бежал по его лицу. Синие круги возникали перед глазами. Чтобы взять себя как-то в руки и не рухнуть на смрадный пол, он произносил когда-то выученные стихи и слова былин, песни пел. Голова трещала. Рот стал сухим и кислым. Ноги подгибались в коленках. Ночь прошла на грани безумия. Но опять разгорелся день, и плита медленно отъехала, нехотя рыча.

Узника подняли. Он стоял ослепший (после темноты на свету), весь расхристанный и с трёхдневной неприятной щетиной.

Но прибраться ему не дали и в таком растерзанном виде повели к Свенельдичу. Тот сидел, развалясь на лавке, и смотрел на юношу покровительственно-лениво:

— Извини, дружок, про тебя забыл. Всё дела, дела... Вот и выскочило из памяти, что сидишь в темнице... Ну, исчезло твоё желание на меня бросаться? Хорошо, это очень мудро... Я беседовал с Ярополком о возможной помощи князю. Он согласен, что послать дружинников мы не в состоянии. На кого тогда бросим Киев? Каждый человек — на счету. Можем поспособствовать только пищей — соберём обоз и отправим к югу. Обходным путём, через Южный Буг. Если ты возглавишь...

— И на том спасибо, — произнёс шурин Святослава. — Может, хоть Олег войско снарядит.

— Да, езжай-ка в Овруч. Но сюда войско не веди. Мы с Олегом в ссоре. Наш обоз будет ждать тебя у истоков Ирпени через десять дён. Понял? Молодец. Конь уже готов и стоит осёдланный около ворот.

— Дай мне хоть умыться! — больше попросил, чем потребовал Милонег.

— Некогда, дружочек. Святослав ждать не может.

— Я хочу встретиться с отцом, Жериволом!

— Чтобы передать письмо для Анастасии? Это ни к чему; Я скажу Жериволу всё, что нужно, низко поклонюсь. А когда отважные войска князя возвратятся в Киев, вы и поцелуетесь...

Как ни чувствовал слабость юноша, но достало сил стиснуть кулаки:

— Издеваешься, Мстише, да? Хочешь гибели светлейшего?

Волчьи глаза Свенельдича хищно сузились:

— Что ж он думал — заберёт у меня Древлянскую землю и как с гуся вода? Брошусь помогать, приползу на пузе? У Клерконичей имеется гордость. Мы обид не прощаем. Виноват — получай!

— Мстише, берегись. Коли князь вернётся, то пощады не будет.

— Что ж, пускай попробует. Там и станем думать, — Лют расхохотался и махнул охранникам, чтобы увели Милонега.

Полчаса спустя он уже скакал по Подолу. Спешился у дома Вавулы Налимыча, постучал в ворота и назвал себя на вопрос холопа. Тот открыл мгновенно. Дочка же купца, выбежав во двор, ахнула, всплеснула руками:

— Милонег Жериволич, ты ли это?!

— Я, Меньшута, я. Сделай милость, разреши умыться-прибраться. И соснуть часок. Умираю — ноги меня не держат.

— Проходи, об чем разговор! Ты — желанный гость.

— Нет, рассиживать некогда. До захода солнца должен приехать в Малин. Я и так потерял очень много времени.

— Как прикажешь, Милонег Жериволич.

— Называй меня по-христиански — Савва.

Затопили баньку. Принесли чистое бельё. Накормили пирогами да кашами. Уложили спать. Ровно через час, как и было велено, дочь Вавулы Налимыча заглянула в горенку — разбудить проезжего. И залюбовалась дивной красотой: спящий Милонег, кудри на подушке, сильная, красивая шея и с горбинкой нос. Подошла на цыпочках, встала на колени и, не в силах преодолеть искушения, нежно поцеловала в губы. Он открыл глаза. Тихо проговорил: «Настенька, любимая...» Но потом очнулся, понял свою ошибку:

— Извини, Меньшута. Мне спросонья почудилось...

— Ничего, бывает... — Девушка стояла румяная, как осеннее наливное яблочко.

— Ты красивая, — восхищённо произнёс Милонег и спустил ноги на пол. — Хочешь мне помочь?

— Всё, что скажешь, Савве.

— Я черкну пару строк. Передай отцу.

— Будет сделано.

Милонег написал на куске бересты:

«Отче мой! Лют не дал увидеться. Я здоров. Буду возвращаться к Святославу на юг через десять дней. Жди меня у истоков Ирпени. Любящий тебя сын».

Пряча бересту на груди, девушка спросила:

— А для Настеньки?

— Ничего не надо, — юноша нахмурился. — И держи язык за зубами, ясно?

— Ясно, Савве.

— Ну, прощай, — он поцеловал её в щёку и взмахнул рукой: — Да спаси Бог тебя за твою доброту!.. — и, пришпорив коня, поскакал на север.

Хлынул дождь, промочив всадника до нитки. Конские копыта вязли в непролазной грязи. Ветер налетал как ошпаренный, сёк водой лицо, шапку норовил унести. День уже клонился к закату, а несчастный путник лишь подъехал к Здвижи. Дождь и ветер немного стихли, и купание было не таким отвратительным. А на мост, перекинутый через Иршу к Малину; въехал уже в темноте кромешной. Постучал в ворота, кликнул стражу. Та сначала обругала его: мол, ступай, откуда пришёл, время позднее, никого не впускаем. Но угрозы о гневе Святослава, Жеривола и всех богов возымели действие. Лязгнули засовы. Савва проехал в город. Переночевав, отправился дальше — в Овруч.

Князь Олег встретил его с приятным удивлением:

— Здравствуй, дядечка! На себя не похож: грязный, мокрый... Не стряслось ли что?

— И тебя не узнать, племянничек, — возмужал, подрос. Голову бреешь по-святославовски. И серьга такая же — ну, дела!..

Сын действительно превратился в копию отца: отпустил оселедец и усы, был в простой рубашке, вышитой у ворота, золотую серьгу в ухо вдел. Но глаза, очертания губ, небольшая горбинка на носу выдавали в нём жериволовскую породу. Милонег даже подивился: вроде Святослав перед ним, только молодой, а вглядишься пристальней — точная Красава, этот жест — средний палец и большой, сжатые в кольцо, — ей принадлежал. Чудеса, да и только!

— ...Да, стряслось, — согласился Савва. — Дай, во что одеться. Сядем — расскажу.

Вскоре они сидели в тёплой клети, пили жаркий сбитень и вели беседу. Князь Олег, озабоченный новостями, щипал задумчиво ус. Вопрошал вполголоса:

— Как же быть? Как быть? Если сам поеду или дам дружинников — Лют захватит Овруч. Он и так без зазрения совести рыщет в моих лесах. Что ни лето — новая охота. А Путята раз его поймал — так затеял бой и прирезал двух моих людей. Подбивает брата взять меня в полон и затем убить.

— Но отец ваш не вырвется без вашей поддержки. В Новгород скакать далеко, десять дней, может быть, и более. Претич стар, и пока войско соберёт, на ладьи погрузит — снег уже пойдёт. Не успеем вовремя.

— От моей тыщи-полторы всё равно будет мало проку. Это капля в море. Вот еду я могу отправить с обозом...

Милонег сказал:

— Плюнь на Овруч, леший забери! Разве в этом счастье? Как ты сможешь жить, коли будешь знать, что отцу не помог и поганые его загубили?

— А уйти из Овруча — чистое безумие, — отвечал Олег. — Вотчину сдадим и отцу не поможем, и погибнем сами.

Трещал огонь в печи. Розовые блики прыгали по стенам.

— Я и брат в этом не виновны, — убеждал дядю князь. — Весь поход на Балканы был Руси не нужен. Не подумал заранее, а теперь расхлёбывай.

— Он отец, Олеже!

— Он такой же, как и дедушка Игорь. Стал трясти древлян незаслуженно — те его и убили. Алчность не приводит к добру. Надо быть расчётливым, как в игре в затрикий.

— Иногда поступаешь вопреки рассудку. Например, если сильно любишь...

— Настоящий князь не имеет права поддаваться чувствам.

— Значит, нет?

— Я пошлю обоз.

— Ну смотри, племянник. Как бы не раскаяться...

Но Олег стоял на своём. Сборы провианта заняли неделю. За три дня до намеченного срока Милонег во главе обоза поскакал к истокам Ирпени.

Там он ждал отца. Жеривол приехал с возами на вторую ночь. Волхв похудел, и от этого его орлиный нос как бы выпятился вперёд. А копна волос, жёстких и седых, стала вроде жиже.

— Ты болеешь, отче? — обратился к нему наследник после поцелуев, объятий и разглядывания друг друга.

— Прихворнул недавно, — и кудесник покашлял. — Грызь была в суставах, пальцы не сгибались. Вылечился немного. Ну а ты, сыночек? Видный стал, могучий.

— А, — махнул рукой Милонег. — Еду умирать. Положение Святослава гибельное.

— Нет, не говори такие слова. Я однажды тебя уже потерял — больше не хочу. — Он погладил его ладонь. — Накануне отъезда я гадал. Бросил три дощечки — две легли белой стороной и одна только чёрной. Значит, будет трудно, но выживешь.

— Ой, не знаю, не знаю, тятя... Расскажи лучше, как там в Киеве? Я ни с кем не успел увидеться, кроме Люта.

— Плохо, сынка, плохо. Ярополк болеет, а Мстислав делает что хочет. У него сын родился убогий — от Найдёны, дочери Иоанна. Чистый дурачок: слов не понимает. Может, оттого, что Свенельдич поколотил жену на сносях. Вроде бы она украла у него из шкатулки ценные пергаменты.

— Это Бог наказал Люта за его свирепость... Я хочу спросить: правда ли, что Настенька — полюбовница Мстиши?

Жеривол посмотрел на сына с недоумением:

— Да с чего ты взял?

— Он мне сам похвастал.

— Нет, не думаю. Мы бы слышали. Слухами земля полнится. А о Настеньке и о Мстише разговоров не было, — он слегка помедлил. — Любишь ли её?

— Больше жизни, отче.

— Бедный мой сынок! — чародей провёл пальцами по его щеке; пальцы слегка дрожали. — Вот напасть на тебя свалилась. Что ты в ней такого нашёл? Ну, пригожая, ну, душевная. Да таких по Киеву бесконечно ходит. Выбери любую и женись на счастье. Вон Меньшута Вавуловна — что за умница, загляденье просто!

Савва произнёс:

— Ничего не выйдет. Настенька — мой крест. Так записано на небесных скрижалях. Ни она, ни я — друг без друга не сможем.

Волхв ответил:

— Кто-то на тебя порчу напустил. Я её сниму.

Сын отпрянул:

— Нет, не смей, не смей! Это смысл моей жизни. Всё, что делаю, только с её именем. Отними у меня любовь — я лишусь того, для чего дышу. Пусть мы никогда не окажемся вместе; знать, что Настенька есть на свете, что здорова и невредима — высшее для меня блаженство.

Чародей взглянул на него печально:

— Вот христианские ваши штучки... «Всепрощение»! «К ближнему любовь»! Если каждый будет думать гак, человеческий род угаснет.

— Нет, возвысится.

Говорили долго. А наутро 23 ноября Милонег должен был уехать. Жеривол достал из шкатулки три медвежьих когтя, сыну протянул:

— Хоть не веришь больше в русских наших богов, положи у сердца. Есть они не просят, а, быть может, охранят тебя от стрелы да палицы. Обещай, что не выбросишь.

— Обещаю, тятя.

Стиснули друг друга, постояли секунду — щека к щеке — и, вздохнув, расстались. Юноша вскочил на коня, поскакал вперёд, в голову обоза, и ни разу не обернулся. Утирая слёзы, волхв смотрел на его фигурку и шептал вослед жаркие молитвы.

Не успел сойти снег, как у князя окончательно вызрела идея наступления на Кирея. Святослав приободрился. Если в зимние месяцы он ходил неприкаянный, злой на всех — на подручных, на своих сыновей, не пришедших на выручку, и на Милонега, возвратившегося без армии, — а напившись браги, жалким голосом говорил, что к нему во сне являются Ольга и Красава с Малушей, зазывают идти с собой, — и примета это зловещая, — то теперь у него вспыхнули зрачки и лицо приобрело прежнее упрямое выражение. Святослав стал прежним: властным, жёстким и решительным до безумия.

Он собрал воевод за пустым столом (есть и пить было нечего) и сказал, глядя холодно:

— Завтра выступаем. Воинов осталось не более пятнадцати тысяч. Остальные больны. Восемь тысяч даю Свенельду и Вовку Вы пойдёте вдоль по правому берегу и возьмёте на себя неприятельскую атаку. Мы тем временем с Милонегом скачем по левому берегу, тянем за собою ладьи. Выхода другого не вижу.

— Мне такой план не нравится, — заявил Свенельд. — Ты бросаешь нас на верную гибель. Хочешь нами прикрыть себя.

— А иначе погибнем все. — Святослав помедлил. — Вы должны принести себя в жертву. Или не клялись вы голову сложить — за Святую Русь и за киевского князя?

— Почему не попробовать обойти врага? — изменил направление разговора Вовк. — Не прошли через Южный Буг — можно попытать счастья на востоке. Обогнуть на ладьях Тавриду и по устью Дона...

— Нет! — рявкнул Святослав. — Хватит убегать. Будто мы забыли вещего Олега и отца моего, князя Игоря. Станем биться. Честно и открыто. Если мы сильнее, то вернёмся в Киев с победой. Если мы слабее, то погибнем в бою, как положено настоящим витязям, а не в бурных водах Дона, под чужими стрелами. Как сказал, так оно и будет. Я не обсуждать вас сюда призвал, а принять от меня приказ. Всех, кто будет против, казню!

Воеводы притихли, молча смотрели в стол. У Свенельда гневом пылали скулы; он боялся поднять глаза, чтоб не выдать себя. Вовк покрылся потом, утирал платком лоб и шею. Милонег казался невозмутимым — он сидел, переплетя пальцы, толь ко бледность щёк говорила о его настроении.

— Есть ещё вопросы? — обратился к подручным Ольгин сын.

Но никто не промолвил слова.

— Значит, порешили. Построение завтра засветло. Первым Белобережье покидает Свенельд. Дальше — Вовк. Мы — за ними. Всё.

Расходились хмурые. «Не беда, — провожал их глазами князь. Поворчат, поворчат, но исполнят. Вовк и Свенельд, конечно, могут спасовать — лучше бы послать вперёд Милонега. Шурин мой надёжнее. Но хочу сохранить ему жизнь. Он — единственный настоящий друг».

Калокир был единственным сыном протевона Феодосия. Он родился двадцать девять лет назад в Херсонесе Таврическом и с младых ногтей радовал отца цепкостью ума и хорошей памятью. В десять лет знал наизусть Гомера и поэму «О святом Киприане», пользовавшуюся в Византии большой популярностью. Хорошо разбирался в точных науках, рисовал, виртуозно играл на арфе, обладал приятным певческим баритоном. В Херсонесе многие богатые семьи так и мечтали выдать дочек за красивого и знатного жениха. Но его отец Феодосий думал о карьере сына в столице. Зная, что больной Константин Багрянородный лечится на водах Бруссы, протевон под предлогом собственного недуга (мнимого, разумеется) устремился туда же, взяв с собой Калокира. Юноша понравился императору, он велел принять сына Феодосия в университет без экзаменов и назначить именную стипендию. О, счастливые годы юности! Шумные пирушки, переходящие в коллективные оргии... В эти годы Калокира заметил евнух Василий, отстранённый от дел и недолгое время читавший лекции по истории римского права. Выходец из Тавриды стал его любимым учеником. А в июле 963 года сын Феодосия участвовал в штурме дворца Иосифа Вринги и тем самым способствовал воцарению василевса Никифора. Евнух в благодарность за это сделал его помощником логофета в департаменте внешних сношений и почт, а Никифор впоследствии присвоил титул патрикия.

В то же время василевс получил письмо от правителя Херсонеса — протевон сообщал об активности Святослава и прямой угрозе византийской колонии. Феодосий взвывал о помощи. И тогда Никифор по рекомендации Нофа разработал отличный план: подкупить киевского князя и отвлечь его от Тавриды, бросив на борьбу со строптивыми болгарами. Миссию поручили возглавить Калокиру. Он отправился домой в Херсонес.

В отчем доме было всё по-прежнему: тишина, уют, лёгкое вино и неспешные разговоры о торговых сделках. Святослав, по слухам, вместо юга поскакал на восток — усмирять взбунтовавшихся вятичей. И расслабленный Калокир год провёл у родных пенатов: личные дела отвлекли его от политики — он влюбился в Агнессу, дочку знатного херсонесца, сделал предложение и женился. Их медовый месяц был великолепен: ласковое море, бархатные персики и не менее упоительные перси. А потом и новость — тоже из разряда приятных: юная жена Калокира оказалась беременной. В марте 967 года у супругов родился мальчик, названный в честь покойного дедушки Агнессы Львом. А спустя два месяца Калокир отправился в Киев — подкупать Святослава и нацеливать русское оружие на Болгарию... Всё дальнейшее вам уже известно.

Став императорским наместником в Болгарии, Калокир написал письмо в Херсонес и позвал жену приехать к нему в Преславу. Та ответила радостным согласием и весной 972 года с пятилетним Львом села на корабль, плывший в Варну. Муж встречал её с многочисленной свитой.

Он стоял на пристани в золочёном тюрбане и пурпурном плаще; на цепи из чистого золота красовался орден — знак доместика Паристриона, символ власти; драгоценные камни усыпали всю его одежду. Калокир смотрел на швартующийся корабль и с волнением думал, сможет ли опять полюбить Агнессу. Пятилетняя разлука — не пустяк. Льва она родила, не успев разменять третьего десятка — нежная, цветущая, голова в забавных кудряшках. А теперь ей исполнилось двадцать два. Если Агнесса вновь ему понравится, будет очень славно, ну а если нет... Впрочем, о плохом думать не хотелось. Калокир взглянул на сброшенный трап.

Первым на мостках появился мальчик — рыженький, подвижный. Посмотрел на отца хитрыми глазами серо-изумрудного цвета. Что-то сказал и скрылся. Наконец, поддерживая мантию, выплыла Агнесса. Или не она? Калокир сначала даже не понял, удивился: неужели эта красавица, стройная и гордая, с незнакомым выражением губ — лёгкого презрения ко всему — есть его жена? Сердце его забилось от счастья: хорошо, что она приехала, он не прогадал!

Калокир двинулся к мосткам и помог ей сойти на землю. Руки Агнессы были лёгкими и холодными. Оба супруга встретились глазами. «Ну? — спросила она. — Я по-прежнему хороша собой?» «Даже лучше, — ответил глазами он. — Ты во многом другая, и такой мне безмерно нравишься». «Ты мне тоже, — заявила она глазами. — Думаю, мы поладим — и в быту, и в постели». «О, я жду этого мгновения с нетерпением!» согласился он. Вслух же проговорил.

— Ваша светлость, разрешите приветствовать вас на земле Паристриона.

Агнесса склонила голову (волосы её были тщательно прибраны и заколоты драгоценными шпильками):

— Благодарна вам, ваша светлость, за возможность приехать к вам и участвовать в вашей жизни, как и подобает супруге. Я давно считала, что моё соломенное вдовство странно затянулось.

— Видит Бог, я призвал вас к себе при малейшей возможности.

— Очень буду рада, если это правда.

— Вы ревнуете, ваша светлость?

— Я? Отнюдь. Наша вера учит людей смирению. И наказывает за грех прелюбодеяния — так ли, ваша светлость?

— О, конечно же, ваша светлость. Я пред вами чист.

— Столько месяцев воздержания, ваша светлость?

— Как монах, как последний евнух. Только с думой о вас я всегда вставал и ложился. — На его лице было выражение благородной святости.

Зная, что патрикий нахально лжёт, благоверная рассмеялась в голос:

— Вы такой же, как пять лет назад. Это поразительно!.. Разрешите представить вашей светлости сына Льва: поклонись отцу, непослушный мальчишка! Я измучилась с ним за время пути: так и норовил выпрыгнуть за борт — всё хотел увидеть, как плывут акулы.

Лев разглядывал родителя с любопытством и без тени страха. Калокир нежно улыбнулся:

— Здравствуй, дорогой. Ты доволен путешествием?

— Нет, не очень. Я надеялся, что на нас обрушится какой-нибудь шторм, поломает мачты, разорвёт паруса и наделает массу бед.

— Вот, извольте видеть, — фыркнула Агнесса. — Это не ребёнок, а какой-то разбойник. С ним ещё наплачемся.

До Преславы-Иоаннополя ехали не больше восьми часов. В городе высоких гостей встретила болгарская знать, патриарх Дамиан, присланный Константинополем, и стратопедарх Пётр Фока, находившийся в распоряжении Калокира. И хотя последствия прошлогоднего штурма всё ещё бросались в глаза — не везде восстановленными домами, чернотой обгорелых мостовых, — в целом бывшая столица выглядела пристойно: золочёные купола церквей, пышные сады, белые дворцы. Впрочем, здесь не чувствовалось налёта античности, характерного Херсонесу; здания попроще, а толпа на торжище покрикливее. Встретить на улочке Преславы кур и уток, а порой и свинью, лежащую в луже, было делом обычным; власти Херсонеса с этим боролись, живность в городе не бродила, разве что собаки, да и то нечасто. В общем, у Агнессы после первого впечатления от города выражение губ сделалось ещё амбициознее. Не понравились ей и встречавшие их бояре — суетливые и подобострастные. Патриарх Дамиан показался злым — плоское лицо и бородка клинышком; евнух Пётр — просто отвратительным, с мокрой нижней губой и вторым подбородком. «Господи, куда я приехала?» — думала Агнесса, наблюдая своё окружение.

Вскоре жизнь во дворце подчинилась желаниям и взглядам Агнессы. Гордая гречанка завела всё по-своему: начиная от мебели и убранства комнат и кончая слугами (многих она выставила за дверь, а других набрала, выписала из Константинополя). Неуёмная энергия клокотала в ней: женщина следила за уроками Льва, за приготовлением блюд, за покупками на базаре и одеждой своих домашних. Не прошло и месяца, как Агнесса давала указания Калокиру — о политике в отношении местного населения, патриарху Дамиану — о сюжетах проповедей с амвона, евнуху Петру — о необходимости крепить дисциплину подчинённого ему войска. Калокир вначале внутренне смеялся, но потом стал прислушиваться к советам — многие из них оказались дельными. Лишь один вопрос вызвал в нём протест — относительно кормилицы Марии.

— Что здесь делает эта клуша? — как-то раз пришла к мужу благоверная. — Да ещё с выводком детей?

— Ты же знаешь: я остался жив только благодаря её помощи.

— Ну и что? Награди и вышли куда-нибудь. Я даю Марии три дня на сборы. В понедельник её не должно быть во дворце.

— Ну, к чему такие условия? Женщина она скромная, работящая. Хорошо готовит. Между прочим, дочка Софья у неё — от царя Петра.

— Знаю, слышала. Ну и что такого? Ведь не от тебя же. Или ты с Марией тоже предавался любовным утехам — вдалеке от родной семьи? Ты единственным способом можешь доказать мне свою незаинтересованность в этой бабе — выгнать её отсюда.

— Милая, ты жестока.

— А, пасуешь? Значит, что-то было?

— Ладно, ладно, — пробубнил Калокир. — Сделаю, как ты хочешь.

Он пришёл в комнату к кормилице и, стараясь не смотреть ей в глаза, начал говорить:

— Видишь ли, моя жена до крайности подозрительна и ревнива. Наша связь может быть раскрыта. Я в тревоге, Мария.

— Значит, мне покинуть дворец? — коротко спросила она.

— Видимо, придётся. — Оглянувшись на дверь, он достал из-за пазухи золотой браслет, весь усыпанный изумрудами, и сказал вполголоса: — На, держи скорей. Выгодно продашь — купишь дом и сад. А на те подарки, что дарил тебе раньше, ты, я думаю, проживёшь безбедно.

Мать Софии тихо загрустила. Перешла на «вы»:

— Благодарна вам, ваша светлость, за оказанную честь и дарованную милость...

— Ну, не надо, не надо, — приласкал женщину патрикий, — мы должны расстаться друзьями. — Он скользнул рукой по её груди — мягкой, пышной, закатил глаза и вздохнул со звуком: — О-о, Мария!.. Всё, прощай. Ты поселишься тут, в Иоаннополе?

— Нет, поеду, наверное, в Доростол. Там родня мужа — если что, помогут... Просьбу можно, ваша светлость?

— Да, пожалуйста, слушаю тебя.

— Разрешите Ивану оставаться привратником, а Андрею — конюхом. Лучшего места мне для них не найти. Я поеду в Доростол с девочками — Гликерьей и Софьей. Так спокойнее.

— Будь по-твоему. Я скажу Агнессе. Думаю, жена согласится.

У кормилицы чуть не сорвалось с языка острое словцо, но она сдержалась.

И хотя Агнесса закатила истерику, Калокир проявил неожиданную твёрдость, так что херсонеска волей-неволей уступила позиции.

Тут пришло известие о гибели Святослава. У наместника испортилось настроение: всё же он столько лет действовал бок о бок с князем, связывал надежды с его победами и вообще вовлёк в Балканскую авантюру Между тем Дамиана и Петра эта новость воспламенила.

— Что ж, теперь последняя опасность с севера исчезла, — радовался евнух. — Только Святослав мог собрать новые войска и вновь обрушиться на Болгарию. Дети его малы и слабы. Их бояться нечего.

— Надо воспользоваться случаем, чтобы подчинить себе Русь, — говорил патриарх. — Путь единственный — через христианство. При безбожнике Святославе не было надежд. Он и мазь свою, христианку, не слушал. Помню её приезд к Константину Багрянородному — яркая особа. У покойного императора слюнки потекли. Он до женского пола был большой охотник...

— Ну а кто из русских князей мог бы взять на себя инициативу? — поддержал идею о христианизации стратопедарх. — Может быть, Свенельд?

— Нет, варяг — закоренелый язычник, — отозвался присутствовавший при их разговоре Калокир. — А детей Святослава я не знаю. Но, наверное, можно повлиять на старшего, Ярополка, через дочь Иоанна от Феофано — его жену.

— Очень здравая мысль, — согласился святой отец. — Я могу послать двух монахов — под предлогом передачи православной литературы христианской общине в Киеве и с подробными инструкциями относительно этой девочки.

— Надо ли согласовывать наши действия со столицей? — озаботился Пётр.

— А зачем? Если миссия потерпит фиаско, то никто ничего и не узнает. Если нам фортуна поможет, то в Константинополе будут только рады, — рассудил наместник; он задумался, а потом добавил: — Новая провинция великой империи — Русь. Потрясающие богатства... Кто введёт христианство на Руси, тот войдёт в историю.

— Вот и будем стараться, — весело захрюкал скопец.

Княжье сельцо находилось в трёх часах езды от Нового города, на реке Мете. Чистая вода с косяками рыбок, утки в камышах, исполинские сосны у крутого жёлтого берега, из которого вырывались на свет толстые корявые корни, запахи грибов, хвои, ландышей, паутина, горящая серебристыми нитями на солнце, звон мохнатых пчёл, комары на закате, сладкая колодезная вода, от которой ломит зубы, — вот эскиз этой райской местности. Прочные добротные срубы, как боровики, из земли торчали прямо в лесу. Тут обычно жило несколько семей, промышлявших рыбной ловлей, собиранием ягод, грибов и лесного мёда и охотой на белок, ласок и лисиц. Княжий двор был побольше прочих — с частоколом и воротами из дубовых досок. На венец ворот был надет конский череп. Он предохранял от опасности.

В это лето отдыхать в Ракому приехали: князь Владимир, друг его Божата и Добрынины дети — старшая Неждана, младшие Савинко с Миленой. Их сопровождал Волчий Хвост и четыре дружинника, а по женской линии — Доброгнева, Богомилова жена, мать Божаты. После смерти дочери у неё была сильная депрессия, никого не хотела видеть, даже пробовала повеситься; Богомил се спас, вылечил целебными травами, погружал в гипноз и внушал успокоение. К лету она повеселела, начата опять заниматься домом, и кудесник счёл за благо вывезти её в Ракому — подышать живительной хвоей и вообще сменить обстановку.

Волчий Хвост повинился перед Добрыней за побег Юдифи, а Неждана убедила отца в том, что сотский действовал, как положено, а в случившемся нет его проступка. И хотя посаднику было очень горько, он простил Мизяка. Радость от встречи с любимыми детьми заглушила скорбь по хазарке. А тем более, что симпатия к Верхославе шла по нарастающей. Правда, их отношения до сих пор оставались чисто добрососедскими, но намного теплее прежнего: Несмеяна, уехав, больше не служила препятствием.

— Хочешь, твой Улеб отправится в Ракому? — предложил Добрыня дочке Остромира. — Отдохнёт, наберётся сил и подружится с нашими мальчишками.

— Благодарна тебе, посадник, — поклонилась та, — но тревожно мне будет, коли он уедет. Восемь лет мы не расставались. Я с ума сойду от переживаний.

— Да чего с ним случиться может? — засмеялся Добрыня мягко. — Тихое сельцо, лес и речка. Пять дружинников, среди них — Мизяк. А к макушке лета съездим их проведать.

— Нет, Добрыня, не уговаривай. Мне спокойнее, коли сын останется дома.

— Ну, как знаешь... Я-то думал: он уедет, мне и заглянуть на твой огонёк будет проще...

Тут уж рассмеялась его соседка:

— Ишь, чего придумал! Значит, мой Улеб защитит меня от посадских глупостей.

— Разве же любовь — глупость? — погрустнел Добрыня.

— Дай мне срок, пожалуйста. Я пока не могу решиться. Что-то мне мешает, не знаю... И терять не хочется, и пойти на это отчего-то боязно.

— Хочешь, обвенчаемся по закону предков — в роще, у Перуна? Богомил нас благословит.

— Не дави на меня, Добрынюшка, погоди чуток, — изворачивалась она.

— Я и так гожу — скоро четыре года! — сетовал посадник.

В общем, обошлись без Улеба. Время в Ракоме проводили весело. Утром вставали засветло, бегали на речку и купались до завтрака. Пили парное молоко, заедая пряником. В лес ходили за грибами; мальчики стреляли из лука, иногда рыбачили и катались на лошадях. На обед ели куриный суп или щи со сметаной, жареного рябчика, кашу, пироги, ягоды и яблоки. Отдыхали, качаясь в гамаках. Доброгнева им читала по книжке, привезённой из Византии, о великих подвигах древних греков, тут же переводя на русский. Девочки вышивали на пяльцах. Мальчики бросали ножички в цель. Вечером играли в горелки, а порой заставляли Неждану петь. И ложились рано, вместе с курами, занавесив окна, чтобы не впускать комаров.

Так они и жили. А в начале августа вот что произошло.

Ночью сын Малуши пробудился от криков, топота и дыма. За окном полыхало пламя. Он, как был, в длинной ночной рубахе, босиком, с дико бьющимся сердцем, бросился бежать. Тут же столкнулся с Доброгневой, успокаивавшей плачущих Савинко с Миленой.

— Остальные где? — хрипло спросил Владимир.

— Помогают тушить пожар. Не волнуйся, княже, нет большой беды. Вовремя заметили.

Выскочив на крыльцо, он увидел, как люди, цепочкой, передавали из рук в руки вёдра с водой от колодца к горящему сараю. У забора Мизяк, стоя на лестнице, поливал огонь. Рядом с ним сновали остальные дружинники. Кто-то отдирал и сбрасывал доски на землю, кто-то засыпал их песком, кто-то сбивал пламя дерюгой. Пахло палёным деревом. Дым валил чёрный, неприятный, удушливый. В воздухе летали хлопья от сожжённой соломы. Но огонь уже затихал: вырвавшись ещё из-под крыши несколькими хилыми языками, зашипел, обугливая последние брёвна, задымился и скис. Все смотрели на сгоревший сарай — перепачканные, чумазые, но счастливые.

— Видел, видел? — появился Божата, радостно сверкая глазами. — Это были люди Лобана!

— Где? Чего?

— Их узнал Мизяк!

Удалось выяснить подробности. Волчий Хвост возвращался с речки (он сказал, что ходил купаться, но на самом деле, конечно, миловался с Нежданой) и заметил всадников: те топтались около забора — с той стороны, где стоял сарай. Чиркнули кресалом и зажгли паклю на стреле. А стрелу выпустили из лука — аккурат на соломенную крышу. Их расчёт был довольно прост: от сарая загорятся остальные постройки, и спастись из пылающих хором будет очень трудно. Бросившись на всадников, Волчий Хвост начал стаскивать одного из них. Но едва не погиб от меча другого. К счастью, меч не рассёк ему головы, только оглушил. Всадники поспешно ретировались. Но Мизяк одного узнал: это был Боташа, мечник из дружины Лобана. А Неждана тем временем со своей стороны подняла тревогу, и пожар удалось быстро загасить.

— Я затею свод, — гневался Владимир. — Привлеку Лобана и его людей. Ты, Мизяк, выступишь видком: всё, что видел, доложишь.

— Отопрутся, княже. Призовут собственных видков — дескать, видели Боташу в эту ночь в Плотницком конце.

— А тогда учиню божий суд: раскалим железо, ты и он схватите его: у кого пузыри на руках не вздуются, тот и не солгал.

— Нет, на случай полагаться негоже. Я с Лобаном сам поговорю. Этак понадёжнее выйдет.

Но когда возвратились в Новгород, разговор не мог уже состояться: старший сын Угоняя был убит Добрыней при попытке изнасилован. Верхославу. Старостой же Плотницкого конца выбрали Боташу. Тот поклялся отомстить за погубленного Лобана.

Хан Кирей получил известие: близ расположения половецких войск захватили двух мужчин странной внешности. Оба шли пешком и везли на телеге сундуки с поклажей. В сундуках обнаружены книги с непонятными буквами. На вопрос, кто они такие, отвечали по-гречески: мол, идут из Преславы с даром для христианской общины Киева, по велению патриарха Дамиана.

— Разберись, Асфар, — распорядился Куря. — Самому будет трудно — привлеки моего племянника, русича. А потом доложи — я приму решение.

— Слушаю, светлейший.

К тысяцкому в шатёр привели задержанных: в чёрных рясах, чёрных капюшонах и сандалиях на босу ногу. Первому из них было сорок с хвостиком: волосы расчёсаны на прямой пробор, борода лопатой, нос величиной с баклажан, зубы — как у лошади. А второй вдвое младше: белокурый, стеснительный, с тонкими дрожащими пальцами, кроткий. Выяснив, что пленные говорят только по-болгарски и гречески, печенег сказал, чтобы кликнули Милонега. Тот вошёл — похудевший и обросший, с правой рукой, висящей на платке, перекинутом через шею. После битвы, в кото рой печенеги разбили Святослава, сына Жеривола нашли без сознания, раненого, в крови. А поскольку было известно, что Кирей доводится ему дядей (киевский волхв больше двадцати пяти лет назад женился на сестре печенежского хана), то племяннику сохранили жизнь, помогли поправиться, убеждали принять ислам...

— Помоги разобраться с этими баранами, — попросил Асфар. — Для начала спроси у них, как кого зовут и откуда родом.

— Я Паисий, — поклонился сорокалетний, — и происхожу из Южной Болгарии. Спутник мой — житель Переяславца. Имя ему — Кирилл.

— Покажите книги, которые были с вами, — тысяцкий с отвращением полистал жёлтые пергаментные страницы и захлопнул переплёт с кружевной филигранью, драгоценными камнями.

— Библия? — спросил.

— Точно так, — подтвердил Паисий. — Ветхий и Новый Заветы, вот Евангелия от Луки и Матфея...

— Чепуха. Драгоценности оторвём, книги уничтожим, вам сломаем спины.

— Господи! — неожиданно закричал Кирилл. — С нами вы вольны делать что хотите, но к Святому Писанию прикасаться грех! Бог вам не простит.

— Нет иного бога, кроме Аллаха, и пророк его — Магомет, а святая книга одна — Коран.

— Но Мохаммед признавал Иисуса, а по-вашему Ису, — как великого пророка. И в Коране много общего с Библией! — наседал блондин. — Мусульмане с христианами — братья. Мы должны воевать не друг с другом, а с язычеством поганым!

Но Асфар только отмахнулся:

— Не желаю слушать. Доложу Кирею — как прикажет, так оно и будет, — и велел увести захваченных. А потом обратился к Милонегу: — Ты мне нравишься, батыр. Зря упорствуешь, отвергаешь дружбу. Мы тебе сохранили жизнь, вылечили рану. Принял бы ислам, стал бы настоящим кочевником. А тем более, в жилах твоих — наша кровь. Хану позарез нужны грамотные люди.

— Я и так помогаю вам — перевожу. — Молодой человек говорил печально и без тени подобострастия.

— Помогаешь по принуждению, потому как уйти не можешь. Станешь мусульманином — обретёшь свободу. Сам же видел: наш ислам выше христианства; больше богобоязни, строже нормы; очищает душу и тело, запрещает вино, но зато разрешает жениться сразу на четырёх.

— Я люблю одну, и других женщин мне не надо. А она — христианка. И поэтому никакой иной веры не приемлю.

— Глупый человек! — сокрушённо сказал Асфар. — Мог бы жить по-царски, богатеть и здравствовать... — И степняк, кликнув часовых, распорядился сопроводить Милонега в его палатку.

С неба сыпалась морось. Ныла раненая рука. Пальцы плохо слушались: был нарушен нерв, и упорный юноша разрабатывал кисть каждый день, постоянно сжимая круглый полированный камушек. «Настенька уверена, будто я погиб, — думал Милонег. — Если Вовк и Свенельд добрались до Киева, то поведали о гибели Святослава и всего войска. Значит, и моей... Лучше умереть, чем прислуживать хану Кирею!» Он вошёл в палатку, опустился на тюфяк, набитый конским волосом. Внутрь заглянула дочка Асфара — Райхон: пол-лица закрыто платком, бархатная курточка и цветные шальвары; девушка ухаживала за ним в дни болезни и кормила с ложечки, обучала печенежским словам, а теперь часто забегала, угощая то кумысом, то душистым кебабом, то рахат-лукумом. И её глаза походили на жареные каштаны.

Сев перед ним на корточки, печенежка спросила Савву:

— Свет очей моих, почему ты грустен?

Он провёл рукой по её плечу:

— Скоро мы расстанемся.

У Райхон потемнели её каштаны:

— Ты от нас уходишь?

Милонег горько рассмеялся:

— Скоро я отправлюсь на небо. Чтобы самому посмотреть, кто же там находится — Саваоф, Яхве или Аллах.

— Шутишь, да?

— Нет, серьёзно. Я сказал окончательно, что ислам не приму. И теперь для меня лучший выход — смерть.

Девушка закрыла лицо.

— О, я знала, знала, — прошептала она, — этим всё и кончится. Нам с тобой быть не суждено. Ты меня не любишь...

— Милая Райхон! Ну зачем ты заводишь старый разговор? Я давно тебе честно всё сказал. Я люблю тебя как сестру, как свою спасительницу, как верного друга...

— Горе мне, горе!

— Ну не плачь, пожалуйста. Лучше помоги.

— Как? — спросила она, отводя ладони от глаз.

— Дай мне свою одежду. Я в неё облачусь и пройду мимо часовых, словно это ты. А тебя свяжу и оставлю в палатке, чтобы все подумали, будто я на тебя напал. И забрал твой наряд насильно.

В первый момент дочь Асфара наотрез отказалась:

— Ты, пожалуй, смеёшься надо мною? Чтобы я отпустила тебя на волю и лишила себя последней надежды на совместное счастье?

Но потом, поразмыслив здраво, уступила логике:

— Если ты меня не любишь, то хотя бы останешься жив. Много хуже знать, что могла спасти дорогого человека и не сделала этого.

— Ты, Райхон, молодчина! — восхитился Савва.

— Просто я — девушка, которая любит.

Отвернувшись, она стала раздеваться. Пали на землю бархатная курточка, шёлковый платок и сорочка. Матово сверкнула смуглая спина. Чёрные красивые волосы были заплетены в бесконечное количество мелких кос. Между тем Райхон развязала тесёмки на боку и, нагнувшись, отчего на спине вместо желобка обнаружились бугорки острых позвонков, стала снимать шальвары. Наконец дочка тысяцкого, стоя к Милонегу спиной и сжавшись, попросила нервно:

— Ну скорее же — связывай меня!!!

Он разделся тоже, рукавами своей сорочки стянул ей запястья, а портами — щиколотки. С шеи снял платок, на котором держалась раненая рука, и сказал Райхон:

— Это — на лицо. Якобы для того, чтобы ты не могла кричать. Девушка откинула голову:

— Поцелуй меня, пожалуйста, на прощанье...

Взяв её за плечи, развернув к себе, он впервые увидел, как она прекрасна: мягкий разлёт бровей, тонкие точёные ноздри, пух на верхней губе, круглый подбородок...

— О Райхон! — взволновался Савва. — Ты само совершенство! Правда...

— Оставайся, не уходи... И прими ислам... Мы тогда поженимся...

Сын волхва ответил:

— Не могу... не могу, хорошая... — И приник устами к её устам. А потом накрыл их своим платком, крепко завязав его на затылке. Девушка легла на тюфяк, Милонег набросил на неё одеяло и начал облачаться в пёстрые шальвары.

А надев на себя женский туалет, повязав накидку и оставив лишь глаза, он взглянул належавшую Райхон. Та кивнула:

— Мы-гы...

Он ответил:

— Прощай! И прости за всё. Ты прекрасный друг. Да хранят тебя наши боги! — И, стараясь имитировать женскую походку, выскользнул на воздух.

Император Константин — мальчик одиннадцати лет, с длинными тёмными волосами, завязанными в хвостик, заглянул в гимнастический зал, где второй император — Василий (на три года старше, волоокий, с квадратной челюстью) — брал уроки ближнего боя на мечах. Братья поздоровались друг с другом.

— Хочешь — сразимся? — предложил ему старший, утирая полотенцем лицо. — Ты, по-моему, месяц не брал оружие в руки.

— Хоть бы мне не видеть его вообще, — сморщил нос Константин. — Лично я, когда приду к власти, никого не намерен завоёвывать. Это очень скучно.

— Ну, конечно, делать ставки на гипподроме — много веселее! — попытался уколоть его брат. — Тот не настоящий мужчина, кто не может защитить родину и дом.

— Каждому своё. Ты работаешь руками, а я — головой.

Старший захохотал во всё горло — зло, язвительно:

— О, философ! Аристотель! Сенека! Почему бы тебе не создать собственную школу?

— Может, и создам. Будущее покажет — Младший проглотил обиду довольно мирно. — Чем смеяться, лучше бы послушал, что хочу сказать.

Тот уселся на лавку, вытянул уставшие ноги — длинные, нескладные, как у всех подростков. Меч поставил посередине, кисти сложил на его рукояти. С волосами, прилипшими ко лбу, он смотрелся слегка комично — и не лев, и не львёнок, а нечто среднее.

— Что ещё стряслось?

— Ничего пока, — отозвался брат, — если не решим, как себя вести.

— Ты о чём?

— Не о чём, а о ком. О болгарских царевнах, наших невестах. Их сюда привезли ещё при царе Петре, с нами обучали, поселили в Вуколеоне... Но теперь ситуация в корне изменилась. Нет Болгарии, умер Пётр, и Никифор Фока, затеявший это, давно в могиле. А жениться на сестре рядового магистра, да ещё только наполовину ромейской крови, что-то мне не хотеться. А тебе?

— Я вообще не хочу жениться, — заявил Василий. — Надо отменить наше обручение. Как ты думаешь?

— Полностью согласен. Я поговорю с Иоанном Пусть сошлёт девиц в какой-нибудь монастырь. Хоть на Принцевы острова, к примеру.

— К нашей бедной сестрице Анне?

— К Анне, да...

— Не пора ли воздействовать на Цимисхия и вернуть её обратно в Вуколеон? Иоанн поругался с мамашей, но при чём здесь безвинная принцесса?..

— Нет, пускай ещё немного посидит в монахинях. Визгу во дворце будет меньше.

— Ты не милостив, брат. Иисус учил проявлять сострадание к тем, кто обездолен.

— Ну, посмотрим, посмотрим. Буду действовать, исходя из расположения Иоанна...

Поздним вечером 4 декабря на краю Подола появились путники: двое до мозга костей продрогших мужчин в чёрных одеяниях с капюшонами, скаковая лошадь — тонконогая, долгогривая, но впряжённая в телегу с непонятного вида поклажей, и кудлатый пёс, терпеливо трусивший у переднего колёса телеги. Видно было, что все устали. На плечах мужчин, на спине у лошади и собаки, на рогоже, покрывавшей груз, на клоках соломы, выбивавшейся из-под груза, таял мокрый снег. Белый снежный саван покрывал и дорогу. Лошадь оставляла на нём круглые следы, пёс — фигурные, а мужчины — продолговатые, от подошв сандалий. За колёсами телеги тянулись две бесконечные черты.

Возле дома Вавулы Налимыча встали.

— Тут, — сказал первый странник и ногой постучал в ворота.

— Кто? — спросил голос со двора.

— Дома ли хозяин? — задал свой вопрос путешественник, не ответив сам.

— А тебе-то что? — закуражились на дворе. — Коли дело — назовись, коли шутишь — уходи подобру-поздорову.

— Я могу назваться лишь Вавуле Налимычу.

— Нет его, в отъезде.

— А Меньшута Вавуловна есть?

— Да она и слушать тебя не станет, нищего убогого.

— Ты скажи, что приехал тот, кто восстал из мёртвых и кого она поцеловала в губы, думая, будто он не бодрствует.

За воротами поперхнулись, а потом проговорили:

— Ладно, доложу. Но учти: если обманул, я тебя взгрею палкой.

Со двора послышался хруст шагов по снегу. Вскоре донеслись новые шаги, быстрые и лёгкие, звякнули запоры, распахнулась дверка, врезанная в ворота. На порожке, завёрнутая в тёплый платок — красные цветы по белому полю, — появилась Меньшута. Взгляд её лазоревых глаз уставился в прохожего. Тот откинул капюшон с головы. Это был Милонег, но обросший бородой, измождённый, мокрый.

Не сдержав нахлынувших на неё нежных чувств, девушка повисла у него на шее. Повторяла, прижимаясь к его щеке:

— Да неужто? Савва! Ты живой, невредимый!.. А я уж глазыньки все проплакала, как узнала, что Свенельд воротился без тебя и без князя. И не я одна: почитай, весь Киев поминал Святослава горькими слезами. И Свенельд больше остальных.

— Вот иуда, предатель...

— Тихо, тихо! Не ровен час, услышат. Проходите в дом. Быня, отворяй же ворота. Гости дорогие у нас...

За полуночной трапезой Милонег рассказал Меньшуте о случившемся на порогах. Дочь купца ахала и вздыхала, причитала звонко: «Вот уж!..Что же это!.,» — но лицо её празднично светилось. Глаз не отводила от Саввы, потчевала всем, что имелось в доме. После бани оба путника сидели красные, распаренные, с мокрыми волосами. Брат Паисий, выкушав вина и наевшись досыта, носом клевал, но периодически вздрагивал, веки разлеплял и удивлённо смотрел на мир. Милонег спросил:

— Покормили Полкана? Он хороший пёс. К нам прибился возле Переяславля.

— Покормили, как же! И коня, и собаку. Всех устроили в лучшем виде. Не тревожься, Саввушка...

— Ой, Меньшутка, не гляди на меня такими глазами — вдруг насквозь прожжёшь?

— Не насквозь, только до сердечка... — опустила она ресницы. На её щеках горел маков цвет.

— Будет, будет. Спать пора. Мы с Паисием устали с дороги. Проводи нас в одрину, пожалуйста.

— Я ему постелила в горнице, а тебе — в истбе.

— Ну, к чему такое радение! Можно было б вместе... — Но пошёл, куда повелели. Рухнул на постель и заснул богатырским сном.

А уже под утро услышат: дверь в истбу тихо отворилась, под ногой у кого-то предательски скрипнула половица. Милонег вскочил, сжал в руке кистень. Крикнул спросонья хриплым голосом:

— Кто здесь? — и узнал Меньшуту.

В полумраке занимавшегося рассвета девушка стояла в одной рубашке, босиком, с расплетёнными волосами по круглым плечам. И сказала страстно:

— Не гони меня... Я твоя навек... Делай всё, что хочешь.

Он смутился, сел. Голову склонил:

— Уходи, пожалуйста...

Дочь Вавулы Налимыча мягко села рядом, положила голову ему на плечо, обняла за талию.

— Милый мой, — зашептала нежно. — Посмотри: у меня на шее — ласточкино сердце. Год уже ношу. О тебе молюсь. Даже когда считала, что тебя нет на свете, всё равно не хотела снять. Потому что надеялась... Потому что ждала... Видишь: дождалась... Боги услышали мои молитвы. Возвратили тебя ко мне. Никому больше не отдам... Сам подумай, любимый: Настенька — жена князя, быть с тобой не может. Добиваться её любви — и себе навредить, и ей. Если любишь её действительно — отступись, не мешай ей жить. Настенька — журавль в небе. Я же — вот, синица у тебя в руках. Чем я хуже? Или не стройна я? Или ласки мои менее горячие? Или тело моё не такое белое?.. Да, отец мой — простой купец. Ну так что из этого? Коль не хочешь на мне жениться, не женись — разве я прошу? Просто будь со мной, напитай меня своим жарким семенем, жизнь наполни смыслом, подари надежду. Я тебя люблю. И умру, если ты откажешь... — Он хотел от неё отсесть, но Меньшута не отставала, притянула его за шею и приникла к губам. Вся действительность для него сместилась, кривизна пространства стала втягивать сына Жеривола в себя, как в водоворот, плоть восстала, распаляемая трепещущим телом девушки. И ещё мгновение — он бы сдался. Но внезапный образ печенежки Райхон вдруг возник у него в мозгу. Милонег подумал: «Господи! И она хотела, и эта... Я готов был и там и тут... Как последний пёс. Уступить зову плоти, утолить жажду сладострастия... Я готов был предать любовь! Настеньку забыть!.. Никогда, никогда!..» Он толкнул Меньшуту, вырвался, вскочил. Крикнул:

— Нет! Слышишь, нет! Я люблю её! И других женщин не хочу! Даже самых лучших! — выбежал из клети, проскакал по ступенькам вниз, рванул дверь, вышел на крыльцо и подставил щёки утреннему морозцу. Остывал, приходил в себя.

А Меньшута рыдала у него на одре.

В тот же день Савва и Паисий посетили отца Григория. Привели его в дом к Вавуле Налимычу, показали привезённые фолианты. Настоятель церкви Ильи-пророка от священных книг пришёл в восхищение. Стал благодарить, говорил о своевременности этого предприятия, ибо население Киева проникается христианскими настроениями, за последний год приняли крещение двести человек. Правда, в основном, из простого люда. Но, как говорится, курочка по зёрнышку клюёт и сыта бывает. Брат Паисий заговорил о воздействии на князя через дочь Иоанна и Феофано.

— Настенька больна, — сообщил священнослужитель.

Кровь отхлынула от щёк Милонега. Он спросил:

— Что, серьёзно? Давно?

Батюшка ответил:

— Да с весны, как узнала о смерти князя. У неё выкидыш случился.

— Бог ты мой!

— Да, ждала младенца. На четвёртом месяце опросталась, тётка Ратша её лечила. От кончины уберегла, но поставить на ноги пока не сумела: Настенька всё время лежит. Бледная, худая, видеть никого не желает — только Ратшу и меня, да и то нечасто.

Милонег вскричал:

— Отче! Умоляю тебя! Посети её и скажи ей тайно, что Всевышний сжалился над тем, чьё серебряное кольцо она носит, и позволил воротиться на Киевскую землю.

Настоятель церкви Ильи-пророка почесал кончик носа:

— Ох, толкаете вы меня каждый раз на противоуправное дело... Ну да что попишешь? И она, и ты — оба мне милы. Не могу ответить отказом. Завтра же схожу во дворец...

В целях безопасности (дабы Лют и Свенельд не узнали о прибытии Милонега) брат Паисий перебрался в дом к отцу Григорию. И отец во время заутрени говорил с амвона о великом подвиге скромного монаха, доблестно доставившего от болгарского патриарха Дамиана ценные дары киевской пастве. Паства кланялась и крестилась, и болгарский чернец, стоя чуть поодаль, отвечал ей поклонами.

— Едут! Едут! — закричали наблюдатели со стены.

Все, кто был во дворце, побежали к окнам: вдалеке действительно маячили белые паруса княжеских ладей. Высоко стоявшее солнце хорошо освещало Волхов, берега с молодой майской зеленью, голубое небо и похожие на льняную пряжу белые облака. У Малфриды, приникшей к подоконнику, больно сжалось сердце. Девочка совсем не помнила своего жениха. Ей вообще начало казаться, что Владимир — какой-то миф, добрая красивая сказка, сочинённая взрослыми в утешение дочери, то и дело болевшей — с кашлем, жаром, распухавшими на шее желёзками. Но минувшей осенью дядя Херигар, торговавший в Новгороде оружием, передал внучатой племяннице трубочку-письмо. Это был пергамент, на котором бисерно чернели завитушки, нолики и хвостики кириллицы. С помощью учителя-русича удалось прочесть:

«Новгородский князь Владимир Святославлевич Рюрикович здравия желает своей невесте, дочери норвежского конунга Олафа Трюгвассона Малфриде. Этим летом я вместе с младшими двоюродными сёстрами и братом, а также с другом Вожатой отдыхал в сельце Ракоме. Было очень весело, даже несмотря на пожар, слава всем богам, небольшой. Жаль, что ты, Малфрида, с нами не была. Отчего не пишешь? Не забыла ли меня? Если дядя, посадник Добрыня Малевич, будет посвободнее, я уговорю его съездить в Старую Ладогу будущей весной. Сказывают, Ладожское озеро — страх какое красивое. Я хочу его посмотреть. Покатаемся в ладье и поудим рыбу. А на куроедицы, в день моего рождения, дядя подарил мне коня — вороного, горячего, из Полоцка. Я назвал его Ретивой.

До свидания, моя Малфридушка. Низкий поклон батюшке и матушке. Да хранят вас боги!

Твой жених Владимир».

А отцу Малфриды — Олафу Трюгвассону — Херигар-младший передал на словах: после смерти князя Святослава у Добрыни опять возникли сложности с оппозицией; так что. вероятно, по весне прибудут послы от посадника с просьбой помочь людьми. А возможно, и сам Добрыня в Старую Ладогу пожалует. Не исключено, что с племянником. Мальчик спрашивал купца о Малфриде, даже требовал, чтобы Херигар описал, как она теперь выглядит.

Это письмо и известие взволновали девочку. Как-то, укладываясь спать, наречённая князя стала спрашивать у Торгерды:

— Мамочка, скажи, правда, я — уродина?

Та была немало удивлена выражением дочери. Села рядом, провела ладонью по её волосам — светлым и курчавым.

— Да с чего ты взяла, родная?

— Бледная, больная... Вдруг Владимир расхочет на мне жениться?

— Не переживай. Ты — прекраснее всех на свете, как богиня Фрейя, с золотыми кудрями, заставляющая людей любить и растить детей... Ну, чуть-чуть ещё не здорова — оттого что всеми правдами и неправдами избегаешь принимать рыбий жир. Но до свадьбы вашей — целых четыре года. Десять раз успеешь поправиться!.. Впрочем, если Владимир расхочет жениться — тоже не беда. Возвратимся в Норвегию, папу выберут королём, и отыщем тебе жениха лучше киевлянина!

— Что ж, пожалуй, — вздохнула Малфрида. — Думать о таких мелочах — недостойно дочери норвежского конунга!

Тем не менее, увидев на Волхове паруса, девочка занервничала. И, позвав служанок, стала одеваться в лучшее своё платье — розового бархата, расшитое жемчугом. К платью ей надели розовый берет и такие же туфельки из китайского шёлка. И немного подрумянили щёки, чтобы бледность не была такой явственной. В целом же Малфрида себе понравилась; но коленки по-прежнему дрожали, да и кончики пальцев похолодели.

Мать вошла и сказала:

— Хороша принцесса! Выше нос. Гости ждут в зале для пиров.

— Мамочка, какой он? — робко произнесла юная невеста.

— Ты сама увидишь. Не волнуйся: симпатичный, курносый — настоящий русич...

Сердце билось у неё в ушах. Узкое и плотное платье сковывало движения. Девочке казалось, что она сейчас упадёт и не сможет встать. Но сознание ей не изменяло, и Малфрида шла — рядом с матерью, по закрытым галереям и лестницам.

Зал! Ах, какой высокий потолок! Разноцветные витражи на окнах! Длинный стол, заставленный яствами... Гости — в красивых платьях, шитых золотом, драгоценными камнями... Во главе — отец: смотрит на неё добрыми глазами, радостно кивает, приглашает сесть...

Вот и Владимир... Круглолицый подросток лет тринадцати; тёмно-русые волосы подстрижены под горшок; нос немного вздёрнут — круглый, точно райское яблочко, в пятнышках-веснушках; синие глаза смотрят с любопытством...

— Здравия желаю, сударыня. Как твоё здоровье? Мне сказали, что ты хворала? — голос у него слегка петушиный — слышно, что ломается.

— Здравствуй... Благодарю... Хвори все прошли...

— Очень рад...

За столом оказалась напротив Добрыни — русского красавца с богатырской шеей; портил его, пожалуй, только невысокий рост, но широкий лоб, курчавые волосы, синие глаза (одинаковые с племянником), сочные вишнёвые губы — привлекали женское внимание. Ровный ряд зубов делал его улыбку чистой и приветливой.

— Мы пробудем у вас недолго, — говорил посадник, — дня четыре, не больше. Положение в городе нынче непростое. Угоняй и Боташа снова мутят воду. Не хотят подчиняться Киеву.

— Каждый есть страна одинаков, — отвечал конунг на нетвёрдом русском. — Наш Норвегии тоже очень трудно. Хокон Добрый, прошлый наш король, что мне доводился сводный брат, принимал христианство в Англия и потом хотеть окрестить Норвегии. Но могучий бонд сказал: «Нет! Мы хотеть, словно предки, боги Один и Тор. Если ты насильно крестить, мы тебя убить». И Хокон тогда отступать...

— Вы не думаете возвращат1>ся на родину? — спрашивал Добрыня.

— Очень думаю! После гибель в война Хокон Добрый — я наследник престол, так как есть из династии Инглинг. Но не мочь оставлять Торгерд и больной Малфрид, а теперь в Норвегии править ярл Хокон Сигурдарссон из Хладир, он не отдаваст престол без борьба...

— Если победят Угоняй и Боташа, нам придётся тоже бежать отсюда. Возвратимся в Овруч, на мою родную Древлянскую землю. Но предвижу недовольство князя Олега...

— Я помочь вам дружинник. Мы копить понемногу сил: Сигурд, по прозвищ Свинья, заключил союз с конунг Рагнфред для борьба против ярл. Часть дружинник можно взять сюда. Он помочь против Угоняй.

— Было бы прекрасно. Мы ещё вернёмся к этому вопросу...

Дни пребывания Владимира в Старой Ладоге выдались хорошие: ярко светило солнце, не было дождей, и зелёные лужайки под городом празднично желтели мириадами одуванчиков, не успевших ещё превратиться в пух. Наречённые гуляли в лесу под присмотром мамок и нянек. Девочка освоилась, чувствовала себя намного бодрее, собирала цветы и плела венки, как её учили русские служанки. А один из них, самый красивый, водрузила на голову жениха.

— Очень, Владимир, тебе идёт, — сообщила Малфрида князю. — Ты похож в нём на норвежского Бальдра — бога весны и света.

— Называй меня по-домашнему — Воля.

— Хорошо. А меня по-домашнему — Фридхен.

— По-норвежски — да. А по-нашему можно просто Малуша. Как мою покойную маменьку.

Дочка Олафа засмеялась:

— Пусть Малуша. Мне нравится. В этом есть что-то очень русское.

Как-то, катаясь на лодке по Ладожскому озеру, князь печально сказал Малфриде:

— Завтра последний день. Дядя боится оставлять Новгород надолго. Упроси отца, пусть отпустит тебя на лето в нашу Ракому. Если хочешь, приезжай с матушкой Торгердой. Места там достаточно. Мы бы весело проводили время. Я хочу быть не просто женихом, но ещё и другом. Чтобы ты доверяла мне все свои секреты.

— Я попробую тятю уговорить.

— Вот увидишь, будет очень здорово!

Олаф и Добрыня расставались ко взаимному удовольствию: встреча укрепила союз, и посадник заручился поддержкой варяга; Трюгвассон обещал прислать несколько отрядов по пятьсот человек; а Нискинич дал норвежскому конунгу слово, что когда тот отправится отвоёвывать место короля, с ним поедут и русские дружины. Оба радовались добрым отношениям мальчика и девочки. Олаф разрешил побывать ей с матерью в Ракоме.

Провожали новгородцев всем семейством. Кланялись друг другу, говорили тёплые напутственные слова.

— Скоро встретимся, — неуклюже чмокнул свою невесту юный князь.

Та, пунцовая от смущения, протянула ему медальон на серебряной цепочке. И произнесла:

— Будет грустно — вспомни обо мне. Здесь написано по-норвежски: «Свят, Свят, Свят, Господь Саваоф, небеса полны славы Твоей». И ещё я туда положила прядь моих волос. По обычаю наших бабушек, провожавших викингов в дальние края.

Он взглянул на девочку с восхищением:

— Ты такая умная!

— Я стараюсь. Чтобы ты не думал обо мне плохо.

Отплывая от пристани, мальчик смотрел на берег, на невесту, махавшую ему шёлковым платком, на её приятное личико, и твердил: «Не тревожься, моя Малушка! Ты — единственная любовь в моей жизни, ныне и навечно». Если б князю тогда сказали, что, помимо Малфриды, у него будет шесть законных жён и без счёта наложниц, — он бы вряд ли тому поверил. В отроческом возрасте помыслы прекрасны. Но реальная жизнь вносит коррективы...

Странно распорядилась природа: если внешне Ярополк походил на Красаву, а в характере у него часто проявлялся взбалмошный и капризный нрав Святослава, то Олег был, наоборот, — копия отца, но в душе был довольно миролюбив. Положение среднего сына ущемляло его. Это было несправедливо: Ярополк мог учиться плохо, месяцами не вылезать из одрины, не уметь стрелять и бороться, только всё равно оставался главным наследником киевского князя; а ему, Олегу, сильному и ловкому, спорому в науках, доставались вторые роли. И о личной жизни старшего позаботился Святослав: выкрал для него монашку благородных кровей. И не то чтоб Олег влюбился в Анастасию — просто было обидно от подобной несправедливости. Он бы сделался для гречанки лучшим мужем! Ярополк вообще ни на что не способен, и недаром поэтому дядя Милонег смог прельстить маленькую пленницу. Так и надо брату! Пусть походит с ветвистыми рогами, как обманутый муж!

Переехав в Овруч, средний сын Святослава поначалу ходил как в воду опущенный: после Киева все ему не нравилось: и дворец — не дворец, а боярский дом, некрасивый и непраздничный; постная невкусная пища; тёмные провинциальные люди с неприятными привычками; даже речка Норин не могла сравняться с Днепром — ни по ширине, ни по глубине, ни по красоте. Главным достоянием Древлянской земли были её бескрайние леса. А уж ягод, зверей и птиц в них было видимо-невидимо! И Олег увлёкся охотой, ставил перевесы — сети и силки, бил волков, но особенно гордился, если удавалось выйти на медведя. И ещё любил собирать полюдье: объезжал по кругу свои владения, делал остановки на специальных погостах, отбирал лучшие меха и продукты. Не гнушался поразвлечься с простыми древлянками. А одну из них — востроносую Верещагу — взял с собою в Овруч и назначил ключницей. Девушка была видная — с крепкими руками и тонкой талией; правда, подкачало слегка лицо — было сплошь усеяно пигментными пятнами; впрочем, всё равно Верещага ходила в фаворитках и покрикивала на слуг.

Князю верно служил Путята. Он приятельствовал с Олегом давно, чуть ли не с младенческих лет: вместе занимались у Асмуда, вместе учились у Мстислава Свенельдича везённым наукам. И, конечно, сообща не любили Ярополка. А поскольку Лют прибрал власть к рукам в отсутствие Святослава, то в последнее время и Люта тоже.

Самым знаменитым боярином в Овруче был Валуй. Он считался равным по роду князю Малу и всегда с ним соперничал. И поэтому сразу стал на сторону Свенельда после разгрома Искоростени. Даже подавал челобитную Святославу — изменить название города Малина; но вступилась княгиня Ольга. Сын не стал тогда идти против матери, и Валую ответили молчанием; а потом его предложение вовсе затерялось. Он пытался возбудить дело уже при Олеге, но и у него не нашёл сочувствия, отступился. А тем более мысли древлянского боярина вертелись возле новой идеи: он имел на выданье двух роскошных дочек — старшую Ненагляду с младшей Ирпой. И, естественно, хотел породниться с князем. Но Олег не выказывал к этому сочувствия. Судя по всему, он вполне был доволен Верещагой.

Но зато Путята проявил активность: он посватался к Ирпе — рыхлой, дебелой и всегда сонной, — получил согласие, а затем, женившись, и большое приданое. (Сам Путята происходил из достойного боярского рода Ушатичей, а сестра его родная, Белянка, замужем была за Мстиславом Свенельдичем, нагуляв, помимо законных детей — Тучко и Бессоны, — от Добрыни Неждану.) Жизнь у друга Олега складывалась удачно — он разбогател и давал деньги в рост. А Ирпа принесла ему на второе лето девочку Забаву Дом наполнился детским плачем, но Путята был счастлив; он вообще принадлежал к бесхитростному славянскому типу — делал то, что принято, в праздники гулял от души, на войне рубил, по умершим плакал, ни на что не сетовал, принимая жизнь в полном её многообразии, без желания что-либо изменить.

Лишь одно угнетало Олега и его окружение — тайные и явные притязания Клерконичей на Древлянскую землю. Началось с малых пакостей — случаев охоты в княжеских лесах. Дальше — больше: нападали на купеческие подводы, грабили деревни, убивали скот, нагло угоняли людей. Но Олег терпел: знал, что если начать войну Мстиша и Свенельд со своей дружиной вмиг его растопчут. Стычки происходили, конечно, — с равными потерями с обеих сторон (два-три человека, не больше, в каждой), но до крупных военных действий дело не доходило. Сохранялся непрочный паритет. И Олег понимал: от прямой агрессии сдерживает Клерконичей один Ярополк. Пусть какие-никакие, но братские чувства не дают ему захватить Овруч. Стало быть, желание имелось одно: не ссориться с киевским правителем. Не вступать с ним в конфликты. Не давать повод для раздражения.

И поэтому появление Милонега с женой Ярополка вызвало в Олеге негостеприимные чувства. Факт свершившейся измены радовал его, тешил самолюбие, но последствия в виде гнева брата и возможного налёта Клерконичей наполняли душу тревогой. Между дядей и племянником состоялся разговор.

Милонег сказал:

— Ты, я вижу, не рад нашему приезду. Ходишь мрачный, как осенняя туча, не здороваешься с Настёной. Между тем я хочу напомнить: в церкви Святой Софии ты впрямую приглашал меня и её скрыться в Овруче. Или ты забыл? Или изменил данному тобой слову?

Теребя по-святославовски длинный ус, тот ответил:

— Знаю, знаю! Но тогда было всё иначе. Управлял отец. И его боялись Клерконичи. А теперь они страшно распоясались, да и брат не захочет церемониться больше. От него сбежала княгиня! Это хоть кого выведет из терпения.

Савва произнёс:

— Нам идти нынче некуда. На носу зима. Настенька — гречанка, холод для неё хуже смерти, да ещё была нездоровой много дён, не успела пока окрепнуть. Ехать в Новгород в это время — значит погубить её. И потом зимой вряд ли Мстиша и Свенельд сунутся к тебе. Киев хоть и рядом, да дороги в Древлянской земле худые, а как снег навалит — вовсе не проедешь. Стало быть, пробыть у тебя до весны мы можем спокойно. А потом — как скажешь. Видеть не пожелаешь — двинемся на север к Добрыне или же на юг, в Болгарию, к Калокиру.

Поразмыслив, Олег решил:

— Хорошо, до весны живите.

— Благодарствую тебе, — поклонился Савва. — Бог тебе воздаст за такое благодеяние. — А потом заметил: — Между прочим, я могу быть тебе полезен в военном смысле. Как-никак, отслужил князю воеводой, он мне доверял город Переяславец-на-Дунае. Зиму нечего сидеть сложа руки. Надо подготовиться к обороне. Оснастить дружину. Обучить народ. Выставить дозоры Укрепить городские стены. Перерезать дороги рвами. Вышек понаставить и насыпать валы. Я готов этими делами заняться.

Князь повеселел и кивнул:

— Славно! Я согласен. Так оно и будет. Надо привлечь Путяту, он совсем рассиропился возле люлек да юбок. Действуй, дядя. Коли хорошо подготовимся, может, я не стану изгонять вас из Овруча! — и в глазах у Олега вспыхнули огни — совершенно такие же, как когда-то у Святослава.

Так прошла зима. Многое из того, что предполагал Милонег, выполнить сумели. Кое-что осталось невоплощённым: в сильные морозы действовать было трудно. Словом, основные работы начались по весне. И племянник разрешил беглецам остаться.

Отношения Настеньки и Саввы были замечательными. Он в буквальном смысле носил её на руках, а она сдувала с него пылинки. В первую их совместную ночь Милонег стоял на коленях у одра, положив голову на руки, и смотрел на свою избранницу, любовался и плакал.

— Что ты, милый? — спрашивала она, гладя его по буйной шевелюре.

— Силы нет притронуться, — извинялся молодой человек. — Я так долго мечтал об этом миге, что боюсь испортить его грубыми поступками и словами... — Он задул свечу, и свершилось Нечто, что осталось тайной для них двоих, и любые образы для описания этого слишком приземлённы.

— Господи, — шептала она потом, — у меня такого никогда ещё не было... Правда, Саввушка...

Он благодарил, покрывая её уста, чело и ланиты тысячью восторженных поцелуев.

Милонег придумывал для Анастасии массу всевозможных сюрпризов: уходя из дома, оставлял на столе, на шитьё и на умывальнике бересты-записочки со словами по-гречески: «Обожаю», «Боготворю», «Агапэ», — и она находила их со смехом, целовала и прятала на память; иногда, придя, он мяукал под дверью, а когда озадаченная гречанка выходила посмотреть на приблудную кошку, обнимал её и кружил по горнице; иногда приводил домой местных ребятишек, заставлял их петь уморительные частушки, подпевая сам. Бесконечные зимние вечера проходили для милых славно: Настя шила, Милонег читал ей по-гречески книжку или же рассказывал сказки, пел под гусли. Церкви в Овруче не было, и они справляли Рождество, Крещение, Сретение, Благовещение, Пасху и Троицу сами, даже без икон, соблюдали пост, мысленно обращаясь к Богу. Настенька пекла куличи, Милонег строил горку для крашеных яиц, и любовники, разговляясь, целовали друг друга без счёта, восклицая: «Христос воскресе!» — «Воистину воскресе!» По весне гуляли на берегах Норина, рвали цветы, ставили у себя в светлице. Тихая семейная жизнь благотворно повлияла на здоровье княгини: у неё улучшился аппетит, округлились щёчки, а в глазах появилось милое лукавство, свойственное всем счастливо живущим в браке женщинам. Лишь порой она кручинилась и вздыхала, говорила грустно: «Савва, я боюсь. Ярополк и Лют набегут на Овруч. Нам несдобровать». «Ничего, любимая, — успокаивал её Милонег. — Отобьёмся как-нибудь. С нами Бог».

А в начале июня появился посланник от Ярополка — воевода Вовк. Он приехал тем же водным путём, что и беглецы, — через Днепр, Уж и Норин. Свой маршрут оправдывал тем, что боялся налететь по дороге в лесу на Путятины разъезды (значит, в Киеве были уже наслышаны о военных приготовлениях у Олега).

Вовк, по прозвищу Блуд, с лохмами волос, как у пса Полкана, прыщеватый, слегка дурашливый, был настроен миролюбиво. Принятый Олегом, он сказал, почёсывая затылок:

— Старший брат кланяться велел. Он не хочет распри. Возврати ему Настеньку, и великий князь обещает удержать Клерконичей от набега.

— Я подумаю, — объявил Олег. — Дай мне поразмыслить, взвесить «да» и «нет». Через десять дней я тебе отвечу. Торопиться некуда. А пока останься у меня во дворце, познакомься с нашим житьём-бытьём. Девушки у нас огневые, — подытожил князь, зная слабость Блуда.

У того загорелись интересом глаза:

— Да неужто? Это дело. А невесты не сыщется у вас какой-нибудь состоятельной? Я вдовец третий год. Жёнка моя, Любава, дочь Свенельда Клерконича, в одночасье преставилась. Надоело куковать одному, точно перст.

— Отчего ж, найдём. Вот хотя б Ненагляда — у боярина Валуя. Славная девица. Сам бы взял её, но тебе уступлю как другу.

— И приданое отец даст приличное?

— Хо! А то! За меньшую, за Ирпу, мой Путята Ушатич взял четыре деревни, да лесное урочище, да четыреста гривен серебром. Не считая шуб, мехов и домашней утвари. За старшую же, почитай, раза в два поболе. Ведь и ты родом познатнее. Значит, можешь стребовать.

— Я бы поглядел на невесту. Коли мне понравится — мигом сговорюсь!

И действительно сговорился. Сам Олег выступал посредником. Как откажешь князю? Свадьбу сыграли шумную, с бубнами, колокольцами, с песнями и плясками, всё население Овруча, от велика до мала, упивалось мёдом и пивом три дня подряд. Правда, Вовк, худощавый и долговязый, выглядел немного комично рядом с полной и маленькой Ненаглядой, — ну да что судить! Дело было сделано. Блуд застрял больше чем на месяц, возвращался в Киев с молодой женой, раздобревший, невозмутимый. Спрашивал Олега:

— Что сказать Ярополку, как отговорить от похода?

— Ты, во-первых, скажи, что княгиню с её полюбовником в Овруче не встретил. Дескать, брат их не принял. Якобы весной поскакали на юг, во впадения Калокира. Во-вторых, что пока женился, ты объездил окрестности города, видел, как устроена у нас оборона — рвы, валы, стены, вышки — лучше не соваться. В-третьих, мол, Олег хочет с Клерконичами мира. И готов откупиться частью лесной земли, например, по Ужу и по Ирше. Вплоть до Малина. Пусть зашлют послов. Я их встречу, как подобает.

С этим новобрачные и уехали.

Весь остаток лета Овруч жил спокойно. Милонег заканчивал свои укрепления, а Путята занимался с дружиной. Помогали им бывшие причты Жеривола — Ёрш и Немчин. Князь послал воеводу на полюдье — сам остался в городе. Возвратившись, Путята доложил: слухи нехорошие; Блуду не поверили и хотели этой же осенью воевать Древлянскую землю; но опальный Жеривол напустил порчу на Мстислава — тот покрылся язвами, и кудесник вылечил его при условии, что набега не будет. А куда судьба повернётся на другое лето — Бог весть.

Так Анастасия и Милонег задержались в Овруче на вторую зиму.

Анне исполнилось одиннадцать. Деревенский климат и физический труд сделали своё дело: золотушный болезненный ребёнок исчез, превратившись в здорового подростка. Красотой порфирородная принцесса не блистала — слишком тонкая длинная шея, длинноватый нос, доставшийся ей от отца, Романа II (точно такой же был у старшего брата, несовершеннолетнего императора Василия), безобразили её внешность, а хорошую добрую улыбку портили неровные зубы — широко сидящие, мелкие. Но спокойные глаза, тёмно-серые, тёплые, были превосходны. Улучшали впечатление пепельные волосы, загорелая кожа и изящные музыкальные пальчики, не сумевшие огрубеть даже после дойки, жатвы и сбивания масла. До отъезда с острова сестры, Феофано-младшей, настоятельница Лукерья разрешала принцессам не участвовать в общих работах. Но, оставшись одна, Анна заскучала и затем стала помогать сёстрам во Христе: птиц кормить и ухаживать за коровами, медленно втянулась и вошла в повседневный ритм. Анне даже нравилось подниматься рано, брызгать на лицо ключевой водой и нестись к бурёнкам, нравился и запах парного молока, пенистая его поверхность в наполняющемся ведре, ослепительно белый цвет. К овцам принцесса относилась равнодушно. Научилась прясть из полученной за год шерсти. Индюков сначала боялась, но потом привыкла и страдала даже, зная, кто из этих птиц предназначен к ближайшему закланию. А с собакой Эмкой сохранялись прежние хорошие отношения; псина немного постарела, не бесилась, не лаяла без причины, но обязанности сторожа исполняла исправно, и монашки её за это любили, угощали — кто куриными потрохами, кто бараньей косточкой.

Радостным событием в жизни Анны было появление болгарских царевен. Факт жестокосердия Иоанна и её старших братьев, отказавшихся отданного ими слова жениться, огорчил принцессу в высшей степени. Это выглядело бесчестно, мерзко; но зато крут приятного общения сразу увеличился, стало с кем секретничать и делиться сокровенными мыслями.

Поначалу царевны находились в подавленном состоянии. Их понять было очень просто: поменять гинекей Вуколеона — мягкие кровати, шёлковые простыни, вкус убранства комнат, нежную, приятную пищу — на простые деревянные кельи, тюфяки с соломой, домотканые платья, деревенский хлеб и похлёбку с луком; позолоченные ночные горшки — на обычную выгребную яму; запах притираний и заморской косметики — на навоз, пыль и мух, — от таких перемен хоть кто бы впал в уныние — что же требовать от воздушных созданий, от момента рождения находившихся в неге и богатстве? Старшая, Ирина, сутками лежала пластом — тихая, убитая. Ксения, напротив, кричала, говорила, что покончит с собой или разнесёт этот монастырь. Впрочем, время — лучший лекарь. Младшая замолкла, старшая окрепла и встала. Вместе ходили на молитвы, вместе помогали на кухне, подшивали полотна, ездили в посёлок за фруктами. Монастырский быт постепенно засасывал. Только иногда, разговаривая втроём, девушки могли пожаловаться друг другу. Начинала Ксения:

— Аньке хорошо, — хныкала она, — здесь четыре года, ко всему привыкла. От заправской монашки не отличишь. И ещё у тебя в жизни есть надежда: братья-императоры к власти придут, вытащат отсюда, замуж отдадут. А у нас? Ни семьи, ни родины...

— Да, умрём девицами, — подтверждала старшая.

— Не волнуйтесь, милые, — уверяла Анна. — Если я смогу оказаться в Вуколеоне, вы на острове уже не останетесь, вызволю вас на волю.

— Дай-то Бог, — осеняла себя Ирина крестом.

— Как дожить до этого? — грустно вздыхала младшая.

Иногда разговор касался тайной симпатии Анны к царю Борису.

— Он ещё не женился? — спрашивала принцесса, опуская глаза.

— Нет, конечно! На простой он не хочет, а на знатной не может — кто ж отдаст дочку за опального?

— Он такой красавчик, — говорила Ксения. — Если б не был братом, я б в него влюбилась!

А весной 974 года в их размеренную благонравную жизнь ворвался ветер скорых перемен. Анна с сестрой Манефой, как всегда, покупали у Панкратоса свежую рыбу в посёлке. Грек подшучивал над излишней скромностью монашек — больше показной, с его точки зрения, нежели естественной, а потом, безо всякого перехода, ляпнул:

— Там у вас живут две болгарские царевны, мне говорили. Передайте им такие слова: если сегодня вечером, как стемнеет, подойдут к старой пристани, то увидят брата Романа.

— Господи, откуда?! — поразилась Анна.

— Это дело десятое. И учтите, святые сёстры, кроме тех болгарок, никому больше ни ползвука. Если всё раскроется и Романа схватят, я молчать ни за что не стану, кто нас предал и по чьей вине наше предприятие провалилось. Думаю, царевны вам такого простить не смогут... — Хитрый грек улыбался, но отсутствие у него во рту половины зубов придавало его лицу сатанинское выражение.

По дороге назад Манефа и Анна думали над сказанным. Лишь вблизи монастыря дочка Феофано произнесла:

— Ты не слышала ничего и не знаешь, верно? Я с Ириной и Ксенией разберусь по-приятельски.

— Да, избавь меня, сестра, от этого ужаса, — яростно крестилась монашка.

Обе царевны сильно взволновались от услышанной новости.

— Брат Роман? — шелестели они. — Что же это могло приключиться с ним? Убежал? Или отпустили? Может быть, и нас увезут отсюда в ближайшее время? Дай-то Бог, дай-то Бог!

А поскольку они не знали, где находится старая пристань, Анна вызвалась их сопроводить. Из монастыря выскользнули тайно, с соблюдением всех предосторожностей, вплоть до маскировки постелей — наложили под одеяло подушек, чтобы мать Лукерья, иногда инспектировавшая кельи по ночам, не заметила отсутствия трёх послушниц. Шли вдоль берега по скалистой тропке. Жёлтая луна светила неярко, но достаточно для избрания верной дороги. Торопились, высоко поднимали платья, чтобы не мешали интенсивной ходьбе. Старшая, Ирина, отставала; ей не хватало воздуха и нетвёрдо держали ноги. Девушки чуть ли не тащили царевну на себе, упрекали в физической слабости, подгоняли обидными словами. Наконец дошли. Возле старой пристани были три фигуры: в первой они узнали Панкратоса, невысоким и тщедушным подростком оказался Роман, третьего мужчину в чёрном плаще раньше никто не видел.

Мальчик расцеловался с сёстрами и, рыдая, рассказал о себе и своих намерениях: он и брат Теофилис убежали с соседнего острова, где находится их мужской монастырь, чтоб добраться на барке Панкратоса до материка и пробраться затем пешком в Западную Болгарию, в царство сыновей боярина Николы.

— Ждать преступно, — говорил Роман. — Наша родина стонет под гнетом ненавистных ромеев. Если Борис бездействует, я возглавлю освобождение вместо него! — Тусклая луна освещала его острое, худое и немного старообразное лицо, характерное для скопцов с юных лет; голос у Романа тоже был под стать — резкий, высокий и слегка визгливый. — Сыновья Николы помогут, — продолжал царевич, — соберём войска, сбросим Калокира и объединим всю Болгарию...

Сёстры плакали, понимали бессмысленность всей его затеи, но не смели отговаривать брата. Он сказал с восторгом:

— Вы стали такие красивые. Настоящие дамы. Встретил бы случайно — мог бы не узнать. Я не пожалею себя, чтобы вызволить вас из заточения!

— Бедный наш Роман, — обнимала его Ирина. — Ты достойный сын нашего отца. Он тобой бы гордился.

— Береги себя, — вторила сестра. — Папа Николу не любил, он считал его выскочкой, самозванцем и грубияном. Но в такой ситуации, я уверена, он одобрил бы принятое решение.

Анна тоже благословила подростка:

— Бог тебя храни! Мы втроём станем за тебя молить Пресвятую Деву Марию. Я уверена: ты сумеешь добраться до Средеца. И Николины сыновья будут с тобой любезны.

Утирали слёзы и подбадривали друг друга. Тут вмешался Панкратос:

— Ну, пора прощаться. Мы рискуем все.

Двое беглецов вместе с перекупщиком рыбы сели в барку. Взвился парус на единственной мачте. И судёнышко заскользило по глади моря.

— Я боюсь, он погибнет, — тихо произнесла Ксения.

— Чистая душа!.. — жалобно сказала Ирина. — Сам не понимает, на что идёт...

— На таких героях держится мир, — оценила Анна.

Девушки возвращались — их зорко стерёг остров Проти. Вы хода практически не было. Оставалось только мечтать и надеяться.

Верхослава, дочь посадника Остромира, с детства вела себя по-мальчишески: надевала порты и мужские сорочки, волосы стригла коротко, с удовольствием скакала на лошади, лазила по деревьям и стреляла из лука. До двенадцати лет девица в ней не угадывалась совсем. Но к тринадцати годам женское начало в её внешности победило; да и Остромир, прежде веселевший от мужского задора дочери (он всегда хотел иметь сына-воина), под конец был обеспокоен странностями в её психике, и когда ей пришлось нарядиться в платье, колты и нашейную гривну, с облегчением возблагодарил Макошь-Берегиню. Но в душе Верхослава долго не могла смириться с женской оболочкой. А горящие взоры мужчин при её появлении оскорбляли нравственное чувство молодой красавицы. И от мысли, что какой-нибудь из этих самцов с неизбежностью ею овладеет, Верхославу выворачивало наружу. Акт любви представлялся ей гнусной разновидностью скотоложства. О семейной жизни не хотелось и думать.

Но в шестнадцать лет за неё посватался сотский Ратибор. Он происходил из хорошего рода коренных новгородцев (дед его сражался в ополчении князя Вадима против Рюрика, прадед с князем Бравлином завоёвывал Сурож), и, хотя Верхослава всячески противилась, Остромир дал своё согласие. Обвенчали молодых по славянскому обычаю на холме Славно.

На девятый год их супружества у неё появился сын. Мальчик родился слабый и едва не умер семи месяцев. В Верхославе неожиданно вспыхнули материнские чувства. Глядя на беспомощного Учёба, женщина тихо улыбалась, проводила пальцами по лысой головке, говорила нежно: «Мальчик мой, саюшка, цветочек... Мамино сокровище... Не отдам тебя хищным навьям. Вырастешь красивым и сильным. Настоящим витязем. Мне на радость и на зависть соседям».

А когда Улебу исполнился год, в озере Ильмень утонул Ратибор.

Хоронили супруга по обычаям знати. В первый день поместили в гроб, называвшийся тогда домовиной. Всё его имущество разделили так: треть — жене и сыну, треть — на погребальный костёр, треть — на тризну. Сшили для Ратибора погребальный убор: красный парчовый кафтан с золотыми застёжками и соболью шапку. На открытом месте выстроили нечто вроде избушки; в ней за стол усадили усопшего, а пред ним поставили мясо, лук, хлеб, цветы и мёд. Рядом положили щит, колчан, лук и меч покойного. В жертву принесли: верную собаку, разрубив её пополам, двух коней Ратибора (обезглавив, изрубили мечами), двух коров, петуха и курицу. Их тела сложили в избушку. Вместе с ними — домовину и все орудия, которыми строили, убивали, шили для умершего. Наконец, запалили брёвна с четырёх концов. А на месте сожжения насыпали холм и в него вкопали бревно сосны, на котором и написали: «Ратибор, сын Гордяты Мирошкинича». Потом устроили славные поминки: пили, ели, гуляли, пели песни и дрались на кулаках.

Год спустя трое уважаемых новгородцев предложили дочери Остромира свою руку и сердце. Но она отказала всем. Никого не хотела видеть собственным хозяином. Люди пожимали плечами: как же так? молодая, пригожая и неглупая — почему-то живёт одна, никого не берёт в мужья, отвергает женихов и поклонников... Удивительно... Только Верхославу это положение не смущало. Нежность и душевные силы женщина отдавала сыну. Обучала начаткам грамоты, счёту и житейским премудростям. Говорила ему с улыбкой: «Вырастешь большим, сильным, умным — станешь сотским, тысяцким, а потом и посадником, как твой дедушка Остромир». И Улеб свято в это верил.

А Добрыня стал первым мужчиной, кто не вызвал у неё антипатии. Он казался не таким, как другие: небольшого роста, ладно скроенный, с мягкими кудрями, падавшими на лоб, говорил просто и немного певуче и не строил из себя сказочного витязя. С ним приятно было общаться. А когда на Купальские праздники он пропел под гусли несколько былин, сердце Верхославы даже дрогнуло, как бы чувствуя: вот единственный человек, с кем она могла жить в согласии... Но, во-первых, на пути постоянно маячила Несмеяна, во-вторых, дочка Остромира не могла одолеть внутреннюю скованность. Что-то ей мешало всё время. Точно душу опутывали верёвки... Но и потерять милого Добрыню было очень жаль.

Тут возник Лобан. Получив отказ после сватовства, он упорно продолжал преследовать Верхославу. Присылал ей подарки, но она отправляла их назад. Подъезжал к ней на Торговой площади, спрашивал при всех, не сменила ли гнев на милость. А на требище, в жертвенных хоромах, неизменно старался сесть поближе. И однажды, летом 972 года, перешёл от осады к штурму.

День Перуна, 20 июля, праздновали на Перыни — как положено, без увеселений и песен, с жертвенным быком и довольно крепким настоем из травы перуники. Старосте Плотницкого конца хмель ударил в голову. Он схватил Верхославу, возвращавшуюся с Улебом в город, бросил на коня впереди седла и умчал в неизвестном направлении. Потрясённый мальчик со слезами и криками бросился назад, к идолу Перуна, где ещё пировали Бочка, Рог и Добрыня. Сын, плача, рассказал о случившемся. Тысяцкий, посадник и староста Словенского конца ринулись догонять Лобана. Повезло Добрыне: брат Малуши обнаружил насильника на лесной опушке — зверски избив несчастную, не желавшую ему подчиниться, он свалил Верхославу наземь и на уже бездыханной раздирал платье на груди. В этот миг его и настиг меч Добрыни. Угоняев сын застонал от боли и свалился мёртвый. А посадник, бережно подняв Верхославу на руки, поспешил к ручью. Смоченным платком он отёр ей лицо, попытался привести в чувства, брызгая водой и вдувая воздух женщине в лёгкие, приложив уста к устам. И вдова робко ожила. Веки дрогнули, задышала грудь, и она увидела своего избавителя.

— Ты? Добрынюшка? — слабо произнесла Верхослава. — А Лобан?

— Не волнуйся, милая. Больше никому он худого не сделает.

— Ты его убил?

— Да, пришлось...

Дочка Остромира попыталась привстать, но её голова сильно закружилась, и вдова, вскрикнув и осев, опустилась опять на землю.

— Худо мне, Добрынюшка, худо...

— Ничего, любимая. Скоро всё уляжется.

— Где Улеб?

— С нами, у Перуна. Это он позвал нас на помощь.

— Добрый, славный мальчик...

Прискакали дружинники, возглавляемые Рогом и Бочкой. Часть из них Добрыня отправил на опушку — унести тело Угоняева сына, с остальными соорудил нечто вроде носилок и с предосторожностями положил на них Верхославу. Целый месяц вдова отлёживалась в одрине. Голова болела, не хотелось есть, всё лицо было в ссадинах и кровоподтёках. Богомил проводил лечение: не давал вставать, клал на лоб смоченный в холодной воде рушник и поил отваром из маун-травы. Помогали ему Улеб, мамка Жива и, конечно, холопки из дома Верхославы. Каждый день заходил Добрыня. Приносил ей цветы и рассказывал городские новости. О любви не говорил, но смотрел нежно и задумчиво. А когда дочка Остромира стала поправляться, то поймала себя на мысли, что она ждёт Добрыню с нетерпением... Сердце билось, запылали щёки. «Вот напасть! — прошептала вдова с усмешкой. — Стукнули, и только тогда поняла, кто мне дорог по-настоящему!» Тут пришёл посадник, и она, чувствуя волнение, стала боком, чтобы он не видел сиявшие от счастья глаза.

— Что с тобой, любимая? — удивился он.

— Ничего, ничего, мне стало получше.

— Нет, я вижу: ты сегодня совсем другая.

— Глупости, Добрыня.

— Милая, скажи. Ты меня тревожишь. Не вернулась ли вновь озноба? Я велю кликнуть Богомила.

— Нет, не то! — и она, повернувшись к нему лицом, со слезами на глазах ответила: — Я, Нискинич, тебя люблю...

Он упал на колени и поцеловал её крупные, неженские руки. А потом спросил:

— Выйдешь за меня?

Верхослава наклонилась к нему:

— Пожелаешь — выйду.

Но иные события помешали их семейному счастью.

Как известно, собственно Болгарское государство находилось когда-то по течению Волги и Дона, а болгары («волгары»?) изначально родственны чувашам и хазарам. Но в VII веке нашей эры, после смерти болгарского царя Кубрата, сыновья его поделили землю отца: старший, Баян, остался на Кубани и затем был захвачен Хазарским каганатом; средний, Котраг, основал Волжско-Камское царство со столицей Булгар (ныне — посёлок Болгары в Татарии); младшие братья — Кубер и Аспарух — с несколькими тысячами подданных совершили переход с Волги на Дунай; Кубер ушёл в Паннонию и попал под владычество Аварского каганата; Аспарух сел на севере Греции, где его люди смешались с местными славянами и стали прародителями современных болгар.

Разумеется, близкая Византия постаралась прибрать к рукам северных соседей. Царь Болгарии Симеон просто копировал все обычаи византийцев. Непокорного старшего сына Михаила он постриг в монахи, а престол завещал среднему — Петру. Пётр женился на внучке византийского императора, так что дети его — Борис, Роман, Ирина, Ксения — были наполовину ромеями. Старший сын Симеона, Михаил, вместе с младшим, Иваном, поднял восстание против Петра. Но при помощи дяди — Георгия Суросовула — Пётр разгромил и упрочил собственную власть. Новое восстание вспыхнуло на западе — возглавлял его македонский феодал Никола. С ним уже Пётр справиться не смог, и Болгария разделилась на две части: Западное царство во главе с Николой, и Восточное — с Петром.

После Николы правили его сыновья, названные ветхозаветными именами, — Моисей, Давид, Аарон, Самуил. Первые два погибли в боевых действиях с ромеями. Аарон отрёкся от престола и ушёл в монастырь. Так что к осени 974 года Западной Болгарией управлял один Самуил.

Город София звался тогда Средец (от старинного римского «Средика»), Но Софийская церковь уже стояла; впрочем, сравнивать её с Софийским собором в Преславе, а тем более — в Константинополе, было очень сложно: строили её не греки, а славяне-христиане — предшественники болгар, — аскетично, строго и невыразительно. И вообще, весь Средец выглядел довольно провинциально: каменное здание только одно (царские палаты), немощёные улицы, при наличии водопровода по римскому образцу — сточные канавы на улицах...

Именно сюда, на берег реки Искыр, и стремился младший из сыновей Петра — оскоплённый ромеями Роман. Вместе с братом во Христе Теофилисом добирались они почти два месяца: грек Панкратос довёз их на барке до восточного входа в Константинополь; далее монахи шли вдоль Мраморного моря, миновали перешеек Галлипольского полуострова и опять вдоль берега, но уже Эгейского моря, двигались по направлению к Греции. В устье Нестоса беглецы едва не утонули в болоте, но счастливо выбрались и пошли на север, вдоль хребта Пирин, мимо пика Мусала, где берёт начало река Искыр. Ну а там выкрасть лодку и добраться на ней до столицы владений царя Самуила было уже несложно.

Самуил принял их достаточно настороженно, на двенадцатилетнего Романа он взирал с подозрением. Царь — квадратный, несколько похожий на обезьяну, с длинными руками и прижатыми к черепу ушами — иногда выпячивал нижнюю губу, и при этом голова у него поворачивалась налево. В первый раз при таком движении у Романа похолодело под ложечкой, но потом он понял: Самуил подвержен нервному гику.

— Ваше величество! — убеждал его подросток. — Мы должны покончить с нашим противоборством. Цель одна — Болгария. Враг один — ромеи. Нам пора взяться за руки и объединить бедную страну, обесчещенную захватчиками.

Выпятив губу, царь повёл голову налево, а затем ответил:

— Вы смеётесь, молодой человек? Чтоб начать настоящую кампанию, надо иметь три вещи как минимум: деньги, армию и желание воевать. А сейчас у меня отсутствуют и одно, и другое, и третье. Слава Богу, что ромеи остановились на наших границах. Если б мощь, которую они обрушили на русского князя, Иоанн обрушил на нас, мы бы дрогнули на вторые же сутки. — Он опять повёл головой и добавил более спокойно: — Я ценю ваш юношеский задор и желание покончить с враждой между нашими царствующими домами. Мой отец не любил Петра. Но с его сыновьями мы готовы заключить перемирие... Если Бог поможет нам в этом...

Огорчённый Роман сказал:

— Я на вас надеялся...

Царь взглянул на него насмешливо:

— Обстоятельства выше всех... Максимум того, что могу для вас сделать, — это предложить остаться в Средеце. Будьте гостем. Мы живём без роскоши, но еда и напитки лучше, чем в монастыре на Принцевых островах...

А поскольку Роману деться было некуда, он и в самом деле остался. Но спустя неделю сын Петра почувствовал лихорадку губы высохли и потрескались, начал бить озноб, и монах Теофилис тщетно пытался согреть его тёплыми вещами. Лоб Романа горел, он впадал в забытье. А часа через три-четыре юноша покрылся испариной, жар окончился и больной проспал до утра безмятежным сном. Встал Роман совершенно здоровым, ел с немалым аппетитом, с удовольствием прогулялся по берегу Искыра и присутствовал в церкви Святой Софии на обедне. Через трое суток приступ повторился. Вызванный Теофилисом лекарь констатировал малярию Очевидно, в низовьях Нестоса малышка укусил комар-бациллоноситель. Приступы длились в течение месяца, ухудшая состояние бедного царевича. Он осунулся, кожа стала жёлтой, на еду не хотел смотреть. В первых числах сентября, после очередного приступа, началось безумие: сыну Петра казалось, что его хотят оскопить повторно, он кричал, метался, бил руками в стену; иногда молился, декламируя целые куски часослова, иногда звал на помощь брата Бориса. Состояние ухудшалось быстро. Он лежал без движения, а дыхание было хриплое и прерывистое. Лекарь, посмотрев на его расширенные зрачки, предсказал близкую кончину. Но случилось невероятное: мальчик выжил. Теофилис кормил его с ложечки и возил на коляске на прогулки.

Месяца через два сын царя Петра смог ходить и присутствовать на церковных службах. Он теперь твёрдо знал: Бог ему помогает; надо вызвать брата Бориса и совместно начать боевые действия.

Жеривол научился волхвовать от отца, Пересвета, и ходил у него в помощниках-причтах с юных лет. А поскольку у чародеев не было обета безбрачия, он женился на сводной сестре печенежского хана Кирея — Фатиме. Молодые люди полюбили друг друга с первого мгновения, и прекрасная мусульманка подарила супругу семерых детей. Пятеро из них умерли в младенчестве. Оставались двое: девочка Красава, мальчик Милонег. А сама Фатима погибла, оступившись на лестнице в тёмном погребе и сломав себе позвоночник. Милонегу в то время было восемь лет.

От ношения Жеривола и княгини Ольги испортились после её крещения. Он считал, что с христианизацией народа Русь окажется под влиянием Византии и утратит свою самобытность. А поэтому вместе со Свенельдом начал битву за Святослава. И успех им сопутствовал: юный князь поссорился с матерью, отказался принять христианство и женился на дочери Жеривола. Но Красава умерла при загадочных обстоятельствах, Жеривол грешил на властолюбивого зятя, и с тех пор дружба их расстроилась.

А другим огорчением в жизни кудесника был, естественно, Милонег: сын не захотел стать волхвом и ушёл в дружинники к Святославу. Жеривол негодовал, обещал проклясть, но потом смирился. Он в чертах Милонега узнавал красавицу Фатиму. И любовь к пылкой печенежке усмиряла гнев отца, извиняла сына, заставляла потакать прихотям его и фантазиям. А когда ведуну выпало сгубить собственное чадо, выбрав жертвой Перуну, он едва не сошёл с ума: заболел, был на грани смерти. Но наследник выплыл, и тогда родитель впал в другую крайность — суеверного его обожания; страсть к Анастасии и принятие им христианства он воспринимал без тени смущения, только плакал при расставаниях, провожая Савву в дальние походы. От разлуки худел, чувствовал апатию, а при случае помочь дорогому детищу воскресал и буквально наполнялся энергией.

Надо ли описывать, как боролся волхв, чтоб не допустить нападения Люта и Свенельда на Овруч! Он собрал всё своё могущество, всё, что знал из старинных книг и чему отец научил его в юности, и, явившись в белом облачении к Мстише, смог его загипнотизировать, убедить в сглазе и болезни. От испуга, на нервной почве Лют захворал, покрываясь язвами. Сам Свенельд умолял волхва снять заклятие с сына, обещая не ходить на Древлянскую землю. Жеривол смягчился и внушил умирающему Мстиславу, что теперь он поправится. К осени 974 года Лют восстановил хорошее самочувствие, а зимой начал помышлять о захвате владений князя Олега. Ярополк тоже был за это; он хотел отомстить неверной супруге за измену и унижение. Но кудесника все боялись. Вовк по прозвищу Блуд предложил по-тихому удавить жреца, но когда спросили, сможет ли он сам выполнить задуманное, начал мяться и увиливать под разными предлогами. И других охотников тоже не нашлось. Оставалось только одно: подготовить поход тайно от волхва. Лют поехал в Вышгород, начал отдавать распоряжения, собирать дружину и тренировать её в чистом поле. Всю весну он потратил на приготовления к походу.

Но и Жеривол не дремал. Погрузив бабку Тарарырку в состояние провидческого транса, он спросил, что ей мерещится.

— Вижу, батюшка, Ольгин град, — лепетала старуха с закрытыми глазами, — вкруг него — шатры рати Лютовой... И его, проклятущего, на коне верхом... Объезжает своих дружинников, наставляет, как надобно биться супротив Олеговых витязей...

— А когда хотят выступить? — наклонился к ней волшебник, волнуясь.

— Ой, не ведаю, не ведаю чтой-то... Мнится мне, что недолго ждать... Не позднее изка, четвёртого дня, праздника Ярилы...

Жеривол, не мешкая, поспешил к князю во дворец. Ярополк грелся на майском солнышке, сидя на крыльце, а холоп-брадобрей приводил в порядок ногти на его руках — обрезал и подтачивал, действуя маленькой пилочкой с перламутровой ручкой.

— Здравия желаю великому князю, — поклонился кудесник, стоя на последней ступеньке крыльца. — Соблаговоли выслушать меня, бо имею сказать важное зело.

Святославлевич, щурясь от весеннего света, вяло проговорил в ответ:

— Молви, Жериволе.

— Не воюй Овруч, княже.

Тот слегка приподнял чуть опухшие со сна веки, посмотрел в глаза чародею с удивлением — чересчур наигранным и от этого малоправдоподобным:

— Я не понимаю, о чём ты.

— Не криви душой. Понимаешь. Лют готовит дружину, после дня Ярилы хочет двинуться на Древлянскую землю. Отмени поход, не гневи Перуна, нашего заступника. Он велит убивать врагов, но не братьев единокровных.

Ярополк холодно заметил:

— Не о брате моём печёшься, но о сыне своём паршивом, соблазнившем княгиню Анастасию... Что ж, скажу тебе откровенно, волхве: мы обложим Овруч и зашлём к Олегу послов. Коли выдаст неверную жену вместе с Милонегом — города не тронем. Заупрямится — пусть пеняет на себя: всё спалим дотла.

Губы Жеривола гневно изогнулись:

— Я лечил Мстислава при условии, что войны не будет. И Свенельд, и он обещали это.

— Ну а я при чём? — ухмыльнулся князь. — С них тогда и спрос. Я зароков тебе не давал. И не оставлял ни на час своего желания отомстить княгине.

— Как бы не пришлось после пожалеть, — глухо произнёс чародей, весь дрожа от негодования. — Зло предвижу великое, кровь и смерть. Княже, умоляю, одумайся.

— Разговор окончен, — отмахнулся от него Ярополк. — Ты мне надоел. Я весёлым встал, радовался теплу. От тебя только огорчения. Уходи, а не то велю выставить насильно.

Волхв промолчал. Не отвесив положенного поклона, он сошёл с крыльца и направился к выходу из княжьих хором. Чародей решил, что настало время действовать. План созрел ясный и реальный.

Между тем во дворце Свенельда разыгралась иная драма. К воеводе прибежал челядинин-придверочник и с испугом сказал, что пришла Меланья, по прозвищу Найдёна, и хотя ей поведали, как и было наказано: «Мы гостей не принимаем», — начала буянить, говорить, что она не гость и её должны пустить без каких бы то ни было препятствий. «Хорошо, веди, — проворчал хозяин дворца с явным недовольством. — Я приму её в гриднице, но кормить и поить не стану».

Ранней весной Свенельд простудился, несколько недель пролежал пластом, тётка Ратша за ним ходила и поставила на ноги. Но пятидесятисемилетний воин чувствовал себя всё ещё неважно, по ночам потел — так, что простыни становились мокрыми, кашлял и чихал, а в суставах ощущал ломоту и треск. И поэтому не знал, примет ли в походе Люта участие. Он сидел в гриднице и думал о дочке: «Для чего пришла? Станет вымогать деньги и добро? Коли так, почему молчала три года? Собиралась силами?»

А Найдёна молчала потому, что её происхождение отступило на задний план под напором других событий. Главное — она оказалась беременной от покойного брата Паисия. Летом 973 года разрешилась мальчиком. Окрестила его в день Зосимы-пчелятника, так и назвала. А потом возилась с двумя детьми — ненавидела убогого Брыкуна и лелеяла младшего — крепкого, смышлёного. В доме Иоанна все ей помогали, а особенно Фёкла. И никто не сказал Меланье худого слова: здесь христианскую мораль ставили превыше всего; дескать, что ж? — ну, случилось кровосмешение, Лют прогнал, а Зосима родился от Паисия, — значит, на то воля Божья; надо не роптать, а смиренно принимать испытания духа, жить по чести и справедливости.

Тут ещё свалилась напасть на семью Иоанна: Павел, по прозвищу Варяжко, полюбил дочку Люта — Бессону. И она его полюбила тоже. Но когда в дом Свенельдича заслали сватов, Мстиша их прогнал со словами: «Хватит с меня Найдёнки! Не желаю видеть зятем поклоняющегося кресту!» С дочкой была истерика, угрожала броситься со стены на камни, Мстиша рассвирепел и хотел её отлупить, но вмешался Тучко, защитил сестру. А Варяжко, разлучённый с возлюбленной, страшно переживал, похудел и ходил печальный. Он с шестнадцати лет поступил в гриди к Ярополку, нёс охрану его хором, и лишь служба помогла Павлу избежать помешательства: в карауле мысли его развеивались, юноша крепился и порой даже забывал о своём несбывшемся счастье. Тучко находился в Вышгороде с отцом, а когда по делам возвращался в Киев и встречался с другом, предлагал ему: «Хочешь, помогу сестрице с тобой бежать? Дома стерегут её зорко и сурово, но найти способы сумею». А Варяжко отвечал сокрушённо: «А куда направимся? В Овруч — глупо, не сегодня-завтра вы его захватите. В Новгород к Добрыне — примет ли меня, пожелает ли враждовать с Клерконичем? Нет, бежать нелепо. Я не Милонег, у меня решимости меньше». И тогда Тучко посоветовал обратиться к Найдёне. Пусть Меланья сходит к настоящему своему тятеньке — Свенельду — и попросит заступиться за внучку. Павел обещал это предложение обсудить с сестрой...

И Найдёна загорелась тут же. Ей давно хотелось пообщаться со своим новоявленным отцом, завязать дружбу...

Так они и встретились.

Он сидел мрачный и суровый. Светлые глаза — как у волка, злые, острый нос и бескровные щёки; борода недлинная, с сильной проседью; жёлтые костлявые руки и кадык на жилистой жёлтой шее. В общем, старый хищник, забившийся в логово.

А она была симпатична: крутобёдрая, круглолицая, с карими насмешливыми глазами, сочными губами, белой шеей; только пальцы — толстые, короткие — выдавали алчность и своеволие. «Да, похожа на покойную Ольгу; — мысленно отметил Свенельд, — именно такой её привезли из Пскова и отдали за князя Игоря. Было это — страшно подумать! — сорок лет назад!»

Поклонившись, Меланья произнесла:

— Доброго тебе здравия, господин боярин. Слышала — хворал. Лучше ли теперь?

— Слава Роду, лучше. С чем пришла, Найдёна? Коли станешь просить о помощи, дабы я примирил Мстишу и тебя, то напрасно.

— Нет, Свенельде, это дело прошлое. Мы христиане, и у нас также не положено, чтобы брат женился на сестре, а отец на дочери. Бог меня наказал за нечаянный грех — сыном-дурачком...

— Ну, сестра ли ты Мстише — под большим вопросом... — покачал головой варяг.

Жетяцина ответила:

— Что ж, тебе виднее, господин боярин...

Он взмахнул рукой:

— Недосуг мне болтать об этом. Голова болит... Говори, что хочешь, или уходи.

— Бью челом за брата... названого брата — Варяжку. Он и внучка твоя Бессона полюбили друг друга. Тятя слал сватов к Мстиславу Свенельдичу, только Лют их прогнал, и едва не поколотил. А ребятки страдают сильно. Павел сам не свой, ходит, будто тень. И Бессона, я слышала, не намного лучше Окажите милость, господин боярин, поспособствуйте этой свадьбе.

У Свенельда потеплели глаза.

Он спросил:

— Сколько лет Варяжке?

— Справили семнадцать.

— Внучка младше на год... Я как раз недужил и впервые слышу об их любви... Что ж, подумаю. Обещать ничего не буду — ты сама знаешь Мстишу, спорить с ним почти невозможно, но подумаю и попробую что-то сделать... А теперь ступай.

В знак расположения княжий воевода протянул руку. Женщина, склонившись, прикоснулась к ледяной коже. И сказала, пятясь:

— Благодарствую, господин боярин... Больше не хворай...

— Постараюсь... Да и ты не болей, Найдёнка...

«А она мила, — подумал Свенельд, — и вполне тактична: мягко обошла вопрос о родстве... Неужели — дочь? И прямая наследница киевского стола? Есть о чём размыслить...»

«Старый гриб, — думала Меланья, покидая его дворец. — Никуда не денется, будет помогать. Я — законный повод сковырнуть князя. И Свенельд это понимает...»

Евнух Василий отдыхал, сидя у окна, а Игрун, изогнувшийся на его коленях, сладостно мурлыкал. Паракимомен изменился мало: только волосы слегка поредели, выпало несколько зубов и спина стала чуть сутулее. Крупные морщины прорезали его лицо. Нос едва не касался подбородка. Узловатые пальцы плавно скользили по приятной на ощупь шёрстке... В государстве и в жизни первого министра всё было прекрасно: покорённая Болгария не сопротивлялась и жила спокойно; Русь решала свои дела, сыновья покойного Святослава о походах на юг и не помышляли; не грозила Германия: император Отгон умер два года назад, править стал Отгон II, нашедший счастье с Феофано-младшей, и германские интересы были в Италии, а не на Босфоре; беспокоили только сарацины, снова поглотив Палестину и север Африки, — но Цимисхий отдохнул от северной кампании и, возглавив многочисленные войска, вместе с Вардой Склером разгромил арабов на всём побережье Средиземного моря... А обильные поместья Нофа приносили ему миллионы золотников... Председатель сената не задумывался над тем, для чего ему иметь такие богатства, — сам он вёл довольно скромную жизнь, не был ни гурманом, ни пьяницей, не имел наследников... Просто сам процесс получения денег доставлял ему удовольствие. Деньги — это власть. Деньги — независимость. И благополучие в старости... Евнух гладил дорогого кота и шептал ему с нежностью: «Мы с тобой, дружочек, — главные в империи. Даже сам василевс — и беднее, и глупее, и менее могуществен. Он в моих руках. Правлю фактически я. И никто мне противиться не может!..»

Вдруг открылась дверь, и вошёл дворецкий. Поклонившись, сказал:

— Ваша светлость, прибыл стратилат Варда Склер. Прост его принять.

Ноф от удивления раскрыл рог:

— Варда? С фронта? Что случилось?

— Не могу знать, — ответил дворецкий. — Но лицо у него очень злое. Может, и беда.

— Чёрт возьми... Пусть скорей войдёт. Но на всякий случай подними гвардейцев. И поставь их за дверью. Если я призову на помощь, защитить меня должны в любую минуту.

— Понял. Слушаюсь. Будет сделано.

Варда Склер изменился мало: двухметровый гигант, чёрная курчавая борода до самых бровей, крупный нос, губы — как у негра. Шпорами звеня по мозаике пола, вошёл в зал, поклонился небрежно.

— Здравствуй, Ноф. Я к тебе по приказу Цимисхия.

— Что произошло? — и лицо председателя сената стало серым.

— У меня ордер на твой арест.

Евнух приподнялся, и Игрун спрыгнул на пол. Паракимомен задрожат:

— Почему? Это что — измена?

— Василевс на обратном пути проезжал земли Аназарбы и Друзиона и спросил, чьи это владения. Оказалось, что владения незаконно присвоены тобой. Ярости Цимисхия не было границ. Он послал меня заковать тебя в цепи и держать в тюрьме до его возвращения. А поместья вернуть их законным владельцам.

— Негодяй! — рухнул в кресло Василий. — Сам награбил в походах, обогатился, а другим нельзя?.. — Он взглянул на зловещего посланника и заискивающе спросил: — Варда, дорогой, неужели ты выполнишь приказ этого ничтожества? Или ты забыл, как Цимисхий тебя унизил — обещал назначить военным министром, а услал к чёрту на рога? Разве так поступают с другом, родственником, сподвижником? Вы равны по крови. Почему Иоанн носит диадему? Только потому, что спал с Феофано? Разве не абсурд? Ты мудрее и мужественнее его. Он — предатель, низкий человек и неблагодарная тварь. С ним пора кончать. Сядь, обсудим...

Склер подвинул второе кресло, опустился в него и сказал спокойно:

— Рад, что ты это понимаешь. Будем говорить откровенно. Иоанн — подонок. Он идёт по трупам. Если бы врагов — это полбеды; он идёт по трупам своих друзей. Я давно хотел ему отомстить, но мешало многое. А теперь пора... Между нами, Василий, были трения... Но несчастье объединяет...

Водянистые глаза первого министра вспыхнули надеждой:

— О, не будем о прежнем... Дело — главное. Есть прекрасный способ — им воспользовались недруги покойного Романа Второго... Полная имитация тропической лихорадки. Несколько капель в любую пищу — человек угасает в течение месяца.

Варда усмехнулся:

— Знаю этих «недругов» — ты и Феофано!

Паракимомен складками собрал переносицу:

— Ну, какая разница? Это уже история... Снадобье получишь немедленно. Где сейчас Иоанн?

— На подходе к Никее. Там живёт Роман — внук Романа Лакапина, брат Марии — покойной жены болгарского царя Петра. Пригласил Иоанна у себя погостить.

— Очень хорошо. Будет много праздничных трапез. Замечательная возможность влить отраву в кубок с вином Цимисхию.

— Ну а как быть с твоим арестом?

— Это несложно инсценировать... Пусть меня охраняют гвардейцы евнуха Льва — моего человека... Главное — не дать василевсу вынести смертный приговор или привести его в исполнение до кончины самого Иоанна. Я потерплю в казематах... А когда дело будет сделано, выйду на свободу. Мы тебя тут же коронуем. Правда, императору Василию скоро восемнадцать; но беру на себя обязательство провести через сенат законопроект, по которому он вместе с Константином будет возведён на престол только в двадцать лет.

— Лучше — в двадцать три.

— Можно в двадцать три. Как захочешь, так мы и сделаем.

— Что ж, договорились...

А когда окрылённый Варда Склер с баночкой ужасного яда отбыл из столицы, паракимомен, арестованный понарошку, начал свои приготовления. Верные ему люди под водительством евнуха Льва выкрали единственного сына Варды Склера — Романа — и упрятали его в тайных комнатах во дворце первого министра. А спустя неделю к василевсу, находящемуся в Никее и уже, по расчётам председателя сената, выпившему зелье, поскакал гвардеец с анонимным письмом. Этот пергамент был подброшен в спальню к Иоанну:

А Цимисхий третий день чувствовал себя скверно: сильно болела голова, бил озноб, не хотелось вставать с постели. Лекарь говорил: у него ангина — василевс пил холодное вино после бараньего жаркого. И Цимисхий верил. Он рассматривал собственное горло, глядя в серебряное зеркальце: да, действительно, зев казался красным. Византийский правитель очень себе не нравился: череп облысел окончательно, только на висках и затылке рыжие кудряшки росли; под глазами — тёмные круги, увеличился второй подбородок... «Хорошо, что Феофано в Армении, — думал Иоанн. — Я бы ей таким не понравился...» Он по-прежнему вспоминал императрицу с нежностью; жизнь с Феодорой не убила его любви...

Тут ему подбросили анонимный пергамент. У Цимисхия болели глаза, но, собравшись с силами, он прочёл письмо и покрылся холодным потом. Вот что сообщал неизвестный автор:

«Василевс! Ты отравлен. Варда Склер влил в твой кубок яд замедленного действия. Скоро ты покроешься жуткими нарывами и умрёшь. Есть одно спасение — мазь святого Георгия. Как её найти — знает Василий Ноф. Возвращайся в столицу немедленно и освободи из застенка первого министра. Но учти: он не скажет тебе ни слова, если при тебе будет Варда. Склер не должен попасть в Константинополь».

Иоанн повалился на одр; руки и ноги его дрожали, в голове всё мутилось. Он припомнил, как однажды Феофано остроумно рассказывала о подробностях отравления Романа II, — оба помирали от смеха, — все симптомы недомогания у него повторялись...

Варда Склер... Он сопровождал брошенную женщину на корабль... Не тогда ли она и открыла магистру тайну яда, может быть, даже вручила бутылочку?.. Разумеется, это месть опальной императрицы... Вот что делает любовь... Нет на свете страшнее отвергнутой женщины!.. Впрочем, надо действовать. Срочно ехать в Константинополь. И к тому же посадить под арест горе-стратилата. Вплоть до выяснения обстоятельств...

Через час повозка с Цимисхием, охраняемая гвардейцами, двигалась на север. Варду Склера под конвоем повезли на восток — в замок Друзион, где ему надлежало быть до особого распоряжения василевса; армянин терялся в догадках, он не мог и предположить, что его предал хитрый Ноф... Успокаивал себя мысленно: «Ничего, скоро Иоанн отбросит копыта. И тогда, выйдя на свободу, въеду я в столицу полным триумфатором...» Бедный Варда! В штанах первого министра триумфатор намечался только один — сам Василий...

И случилось вот что. Иоанн ползал в ногах у евнуха, умоляя его дать рецепт мази святого Георгия. Паракимомен ему отвечал:

— Да с чего вы взяли, ваше величество? Я и слыхом не слыхивал о таком лекарстве.

— Врёшь, мерзавец, — всхлипывал Цимисхий. — Злишься на приказ отобрать у тебя поместья... Ну прости, пожалуйста, я погорячился. Аназарба и Друзион будут пожизненно твоими.

— Распорядитесь письменно, ваше величество. И тогда я попробую что-нибудь придумать. Может быть, где-то в моих бумагах есть рецепт этой чудодейственной мази...

Но, конечно, никакого рецепта не было. Получив дарственную на имения, председатель сената с горестью поведал об этом Цимисхию. Тот хотел прибить подлого Василия, но уже не мог: месяц действия зловещего зелья истекал, и больной василевс находился в полной неподвижности. Еле шевеля языком, он проговорил: «Заговор... Убийцы... Кара Господня... за мои грехи...» — и закрыл глаза, потеряв сознание. Умирал Иоанн мучительно: звал на помощь, выл от боли и просил возвратить Феофано из Армении. По свидетельству домочадцев, он сказал при последнем вздохе: «Фео. не сердись», — и забылся навсегда.

Вскоре в Друзион привезли пергамент для магистра Варды Склера. Он сорвал сургуч и прочёл следующий текст:

«Мудрый стратилат! Благодарен тебе за посильное участие в выполнении наших замыслов. Сообщаю, что его величество отдали Богу душу в ночь на 10 января, года 6484 от Сотворения мира. И судьбе угодно, чтобы на престоле оказались законные императоры, сыновья покойного Романа II — Василий и Константин. Коронация будет в эту пятницу. Не пытайся бежать из Друзиона и препятствовать этому: твой сын Роман у меня в руках; при малейшем неосторожном шаге с твоей стороны жизнь его может оборваться. Если же не станешь делать глупостей, обещаю выхлопотать для тебя славный пост при дворе юных императоров. Будь здоров.

С выражением глубочайшего почтения паракимомен Василий Ноф».

Варда сидел раздавленный, потрясённый коварством евнуха Но потом сказал:

— Ничего, подлец. Мы ещё с тобой посчитаемся. Дай мне только вызволить сына из столицы. И тогда мы узнаем, кто кого!..

Калокир собирался покататься на лошади (он любил думать на скаку, овеваемый свежим ветром), как увидел сына Марии — Ивана. Тот служил в охране дворца, прилежно выполняя свои обязанности; год назад сочетался браком, и недавно у него родился ребёнок. Парень выглядел озабоченным.

Поприветствовав Ивана, Калокир спросил:

— Почему в печали? Трудности? Заботы? Говори. Помогу, если в состоянии.

— Мне пришло известие, — грустным голосом произнёс болгарин, — мама заболела. Я хотел бы съездить и проведать её. Мы давно не виделись.

— Ну, конечно, съезди. Денег дать? На, держи браслет. И не возражай. Это премия за работу. В крайнем случае — подаришь Марии. Так, по старой памяти...

Калокир скакал вдоль берега — молчаливый, сосредоточенный. Но забота была не о Марии — эти четыре года сгладили остроту его чувства. Мысли касались главного: должности наместника. Коронованные зимой императоры вправе были сместить его, как назначенного Цимисхием: новая метла мела по-новому. Что тогда? Возвращаться в Константинополь? Или, может быть, в Херсонес к отцу? Впрочем, он надеялся: паракимомен Василий оставался на вершине Олимпа, а его симпатия к Калокиру обещала если не сохранение статуса наместника, то, по крайней мере, не опалу и не изгнание. Быть в немилости не хотелось...

Утром 17 июля Анна процеживала только что надоенное молоко, как услышала за спиной торопливые шаги и прерывистое дыхание. Обернувшись, она увидела: Ксения забежала в хлев, и лицо её выражало крайнее волнение.

— Там!.. скорей!, за тобой!., приехали!.. — выпалила болгарская царевна.

Сердце Анны сжалось от предчувствия чудных перемен.

— Кто? — спросила она.

— Главный кубикуларий Михаил... Императоры возвращают из Армении Феофано и велели взять из монастыря тебя...

— Господи! Свершилось!

Девушки заключили друг друга в объятия, плакали, смеялись и твердили, что надежды сбываются: Анна похлопочет за болгарских сестёр, не оставит одних в изгнании.

Провожать принцессу вышли все монашки. Настоятельница Лукерья обняла её и напутственно сказала:

— Дочь моя! Мы любили тебя искренне и тепло. Не сердись, если чем обидели. Я надеюсь, годы, проведённые в нашей обители, не прошли для тебя без пользы: приобщившись к Богу, к сельскому труду, ты окрепла душой и телом, стала понимать обычных людей. Я благословляю тебя на мирскую жизнь. Будь добра к падшим и убогим, помогай больным, утешай подаянием нищих. Помни: все равны перед Господом — императоры, знать, воины, рабы... Деньги, слава, удовольствия — преходящи. Бог, душа и совесть — вот мерило всего. А стремление к чистоте — главный стимул... Да хранит вас Всевышний, ваше высочество!.. — и она склонилась перед порфирородной.

Анна поцеловала сестру Манефу, вытиравшую слёзы концом платка, долго стояла с болгарскими царевнами и произнесла, обращаясь к монахиням:

— Сёстры мои, прощайте! Я благодарю вас за всё. Помолитесь же за меня — мне теперь это очень нужно! — и, взмахнув рукой, устремилась вслед за кубикуларием на корабль.

Ветер ударил в паруса. Голубое небо смешивалось с лазурным морем. Стоя на падубе, подставляя лицо сладостным воздушным потокам, Анна глядела вдаль: что там, на горизонте? будет ли судьба милостива к ней?..

Сзади подошёл главный евнух Вуколеона и сказал, чинно поклонившись:

— Ваше высочество, вы бы сошли вниз — может вас продуть, а меня за это накажут...

— Хорошо, Михаил, пойдём... — Сходя по ступенькам, обратилась к нему с вопросом: — Расскажи мне, пожалуйста, как теперь во дворце? Что в столице? Какие новости?

В Михаиле боролись осторожность и природная болтливость. Но словоохотливость победила, и скопец заговорил, осторожно оглядываясь, чтоб никто не услышал:

— Всем, конечно, заправляет первый министр... Хитрая лиса! Крутит братьями, как ни пожелает. Император Василий только и делает, что фехтует, скачет на лошади и устраивает потешные бои между «синими» и «зелёными» на гипподроме. Император Константин закатывает пиры со своими дружками из знатных семей Константинополя — разумеется, не без девушек... А обманутый Варда Склер угрожает империи с юга!

— Варда? Не пойму, объясни.

— Целая история! Паракимомен, как обычно, обещал ему с три короба, и магистр помог устранить Цимисхия. А когда Иоанн преставился, председатель сената сделал всё по-своему: посадил на трон братьев-императоров и назначил Варду Склера дукой Месопотамии. То есть организовал ему почётную ссылку... Склер от несправедливости изрыгал проклятия и решил действовать стремительно. Тайно послал в Константинополь друга своего — Антея Алиантея, чтобы тот незаметно вывез из столицы сына Романа. А когда сын оказался с ним, вне опасности, взял и провозгласил себя василевсом. Объявил войскам, что идёт на столицу, — счёты свести с паракимоменом. Первыми его поддержали полки армянских наёмников... Словом, армия поддержала Варду, и ему удалось власть свою установить чуть ли не во всех азиатских владениях нашей империи. Положение скверное. Первый министр снаряжает войско во главе с начальником гвардии — евнухом Львом. План такой: выйти через Дарданеллы в тыл к мятежникам и ударить с запада. Но у Варды — опыт и талант полководца. Вряд ли он позволит себя надуть...

— Да, — вздохнула Анна, — если Склер победит, нам несдобровать...

Но на первых порах жизнь царевны в Вуколеоне казалась сказочной: делала что хотела, нежилась на шёлковых простынях, ела деликатесы, принимала гостей, ездила по городу... Братья-императоры отнеслись к ней радушно: старший Василий — более сдержанно, говорил немного и сухо; у него было светлое лицо, молодая бородка восемнадцатилетнего юноши и большие глаза чуть навыкате; младший Константин — весело и открыто; он болтал не переставая, сыпал шутками и преувеличенно расхваливал Анну. Общаться с Константином ей было приятно и просто. Но когда сестра заикнулась о болгарских царевнах, тот поморщился и ответил:

— Не сейчас... потом... пусть пока сидят на Проти... Что им делать в Константинополе? Я и брат ещё не решили....

Но болгарская тема неожиданно повернулась новой гранью. Как-то на службе в храме Святой Софии Анна увидела молодого мужчину — сбоку, у колонны, — скромно одетого, в бархатном наряде и красивых сапожках с узкими носами; профиль его был великолепен — чистый высокий лоб, узкий нос, мягкий подбородок... Сердце её забилось. Юная принцесса без труда узнала свергнутого с престола царя Бориса...

Он заметил взгляд, устремлённый на него. Посмотрел на Анну. Голову учтиво склонил, опустил глаза. «Боже мой! — пронеслось у неё в мозгу. — Я должна с ним заговорить... Нет, нельзя, могут поползти недобрые слухи... Ну и что? Разве мне заказано обращаться к кому бы то ни было у меня в империи?» И она решилась. После службы приказала слуге подозвать Бориса. Он смиренно ждал её у парадного входа в храм.

— Здравствуйте, магистр, — улыбнулась Анна, чувствуя, как голос у неё стал нетвёрдым.

— Свет и благолепие вашему высочеству, — поклонился тот.

— Я хотела передать вам привет от Ирины и Ксении. Сёстры чувствуют себя хорошо. Полностью освоились с жизнью в монастыре...

— Рад услышать это...

— И скучают... Я пыталась поговорить с императором Константином о судьбе царевен, но безрезультатно... Он пока не видит возможности их вернуть...

— Понимаю, ваше высочество...

— Нет ли у вас известий о несчастном Романе?

— Очень скудные. Он бежал из монастыря и теперь живёт при дворе царя Самуила.

— Рада за него.

— Ну а вы? — чуть рассеянно бросила принцесса. — Всё у вас в порядке?

Губы опального царя иронически дрогнули:

— Безусловно, ваше высочество...

Анна, догадавшись, что сказала бестактность, виновато произнесла:

— Я имела в виду службу и семейную жизнь...

— Да, конечно... Я — помощник управляющего почтами. Мной вполне довольны. А семью пока не успел создать.

Эта новость ей была приятна. Девушка закончила диалог на любезной ноте:

— Что ж, магистр, я желаю вам верить в свою звезду, несмотря на трудности.

— Доброта вашего высочества просто безгранична... — Молодой человек откланялся, а принцесса в сопровождении свиты покатила в Вуколеон.

В тот же вечер с ней пожелал поговорить император Василий. Брат, сидевший в Хризотриклинии, выглядел суровее, чем обычно. Он сказал:

— Анна, это правда, что сегодня утром вы имели неосторожность говорить с Борисом, бывшим царём Болгарии?

У принцессы похолодели пальцы:

— Говорила, ваше императорское величество... Я подумала, что ему сделаю приятное, если передам привет от его сестёр...

В голосе Василия зазвучал металл:

— Ваше высочество не обязано делать никому ничего приятного. Это раз. А тем более — отрёкшимся самодержцам. Это два. А тем более — холостым мужчинам. Это три. Если я узнаю, что Бориса вновь увидели общающимся с вашим высочеством, мне придётся предпринять необходимые меры, как-то: выслать его за пределы Константинополя. Вы, надеюсь, поняли? Не придётся вновь затрагивать данную проблему?

Удалившись к себе в гинекей, Анна горько плакала. «Ничего, — шептала она, — вот вернётся мамочка и поставит на место глупого Василия. Мама сама любила и позволит мне видеться с Борисом. А возможно, и выйти за него, если он захочет...»

Девушка мечтала. Первая любовь — самая прекрасная. У принцесс и у золушек, в Византии и на Руси, как сейчас, так и тысячу лет назад... И во все века — самая несчастная...

К свадьбе Владимира и Малфриды стали готовиться загодя. Сколотили трапезные столы, навезли продуктов, наварили браги. Снарядили украшенную ладью по Волхову в Старую Ладогу: сватом выступал Волчий Хвост. Он повёз для родных невесты щедрые дары жениха: золото, серебро, драгоценные камни и меха. Возвращались на двух ладьях: в первой — сват, невеста и её прислуга, во второй — родители. Дорогих гостей поселили во дворце Верхославы; Олаф и Торгерда, несмотря на то что были христианами, согласились выдать Малфриду по языческому обычаю и поэтому присутствовать на венчании не имели права.

Выводили невесту: Волчий Хвост, Добрыня, сам жених — Владимир (в красном одеянии, золотой диадеме на голове), друг его Божата и Улеб, сводный двоюродный брат. Впереди шествовал с посохом-тоягой волхв Богомил в ниспадающих белых одеждах, но с магической вышивкой на плечах (оплечьем). Били в бубны, пели свадебные песни. Дружка невесты Неждана угощала процессию хлебом специальной выпечки, сыром и вином. А Малфриду накрыли чудодейственным брачным покрывалом. Олаф и Торгерда подвели дочку к жениху и с поклоном соединили их руки. А прислуга стала осыпать молодых мелкими монетами и душистым хмелем.

Соловей венчал их в роще у Перуна. И венки над головами брачующихся поручили держать: над Владимиром — Бочке, над Малфридой — Неждане. Первый день гуляли во дворце Верхославы, после брачной ночи — во дворце Владимира, третий — у волхва Богомила...

Ночью Владимиру снился златоглавый Киев, княжеский дворец и он сам, принимающий дары ото всех подчинённых ему земель... И хотя, в конечном итоге, сон осуществился, на пути к победе было столько крови, авантюр и дорог, что Владимир вряд ли мог в ту ночь всё вообразить. До конца новгородской жизни князя оставалось девять месяцев...

Ярополк сказал, что возглавит сам битву по отмщению за смерть Люта. Но потом, как всегда, стал хандрить и кукситься, затянул время, и поход, намеченный на июль 976 года, не состоялся. Злой Свенельд бросил церемониться с князем и решил действовать от собственного имени. Как ни странно, происшедшее с сыном не усугубило его болезнь, а, наоборот, сделало бодрее и твёрже. Кашель и озноб как рукой сняло. Воевода обрёл прежнюю категоричность и смелость. Отдавал распоряжения, стягивал дружины, звал на помощь соседние княжества. Разработал план: овладение Русью в два этапа. Первый — Овруч. Через лес он с полками идти не станет. Узкие дороги, нет возможности для манёвра, и к тому же Милонег выстроил хорошие укрепления и заслоны. Стало быть, Свенельд выйдет к городу с другой стороны: проплывёт от Киева по Днепру на север, повернёт на запад и по Припяти, а потом Желони заберётся к Олегу в тыл. И противник попадёт в мышеловку, будет смят и разгромлен молниеносно. А затем, не сбавляя темпов, армия Свенельда вновь пойдёт на север: по Днепру до Березины и по ней к Новгороду и Ладоге. Уничтожит Владимира и Добрыню и посадит управлять внука Тучко. Так формально Русь будет Ярополковой, а фактически — его, хитрого Свенельда. И осуществился мечта. Тайная мечта всей его пятидесятидевятилетней жизни.

К ней он шёл через гибель князя Игоря, близость с Ольгой, приручение Святослава, а потом и его предательство... Рюриковичи исчезнут как бесплодный род. Править отныне будут Клерконичи!..

Подготовка к походу заняла осень, зиму и начало весны. В это время в Киеве случились и другие события: долгожданная свадьба Бессоны с Варяжкой (дед Свенельд, занятый иными делами, дал своё согласие быстро и легко); смерть отца Григория и прибытие на его место нового священника — Филарета; и рождение у Вовка и Ненагляды девочек-тройняшек. Эти новости прошли для варяга стороной. Даже сидя на свадьбе Бессоны, он прикидывал мысленно: сесть в Овруче самому или же отдать древлянскую землю внучке и Варяжке, а с Найдёной, как естественной претенденткой на киевский стол, развернуть борьбу против Ярополка? От величия планов у Свенельда порой колотилось сердце.

Он смотрел на всех и произносил про себя: «Трепещите, твари. Наведу здесь порядок. Все по струнке будете ходить, поклоняться не Перуну и Роду, а великим Одину и Тору. И хозяйство организую, как в Швеции, станете не праздники праздновать каждую неделю, а пасти коров да овец. А бунтовщиков — на кол, в петлю и на дно!»

Впрочем, не сидел без дела и Жеривол. Он при помощи бабки Тарарырки выведал секретные замыслы варяга. И опять хотел снарядить Меньшуту в Овруч с предупреждением. Но возникло неожиданное препятствие: дома оказался Вавула Налимыч и не отпустил дочку путешествовать. Он сказал волхву:

— Ей пора замуж выходить. И детей рожать. Слышал я, будто Тучко, внук Свенельда, собирался к нам заслать сватов. Если так и будет, дам благословение, несмотря на то что Меньшута старше на три года. Стерпится — слюбится. Хватит ей уже сохнуть по Милонегу.

— Как же быть тогда? — опечалился Жеривол. — Как помочь Олегу и Добрыне с Владимиром?

— Я отвечу, как, — объяснил купец. — Повезу на север галичскую соль в листопад, ближе к куроедицам. По дороге заверну в Овруч к Милонегу. А потом в Новом городе сообщу князю об опасности.

Радостный кудесник обнял Вавулу Налимыча и напутствовал его добрыми словами, обещая принести трёх волов Велесу; дабы тот охранил купца. Но на этот раз чародею не повезло: то ли жертва оказалась мала, то ли бог отказал ему в своей благосклонности, но отец Меньшуты выполнить задуманное не смог. В устье Припяти на обоз напали разбойники, всех зарезали, в том числе и Вавулу Налимыча, деньги поделили, лошадей забрали, а телеги с солью сбросили с обрыва в Днепр. Так Олег и Добрыня остались в неведении о походе Свенельда.

В Овруче жизнь текла спокойно. После разгрома Люта праздновали победу, занимались укреплением стен и рвов, ждали нападения киевлян летом 976 года, а поскольку этого не случилось, то повеселели вдвойне. Ключница Верещага родила от князя Олега девочку. У Путяты и Ирпы, кроме старшей Забавы, родился сын — в январе 977-го, в стужу и метель, имя ему поэтому выбрали — Морозко. И Анастасия призналась Савве, что она беременна. Он скакал по горнице, как мальчишка, прыгал на руках, целовал её острые, воздушные пальчики. Настя, опасаясь недоносить и второго ребёнка, выполняла советы бабки-повитухи аккуратно и тщательно, стала пить больше молока, есть творог и сметану, свёклу и морковь; в первые два месяца не могла оторваться от квашеной капусты и засоленных огурцов, но потом такое желание у неё пропало, и воспоминание о соли даже сопровождалось тошнотой; в баню ходила часто, но не парилась; и спала в своё удовольствие — иногда по двенадцать и более часов. Внешне гречанка изменилась мало: кожа сохраняла оливковую смуглость, чёрные глаза стали совсем бездонными, а движения сделались ещё грациознее и приятнее. Милонег забегал домой каждую свободную минуту, не давал жене даже крынку с водой поднять и одной выходить из дома («Мало ли чего: всадник напугает или, паче чаяния, ногу подвернёшь — в Овруче же улицы не мостят!»). А уж поцелуев и приятных сердцу любезностей не было числа.

— Люб ли я тебе, как и прежде, Настенька? — пожирал глазами любимую сын волхва.

— Очень, Саввушка, ты же знаешь, — отвечала женщина. — Ну а я не противна ли тебе в моём положении, подурневшая и капризная?

— Да Господь с тобой, что ты говоришь! Ты прекраснее всех на свете, я встаю каждый день счастливый, как никто ещё на земле не был счастлив. И молю Бога об одном: лишь бы злые люди нас не разлучили.

— Я умру без тебя, мой любимый, желанный, единственный!..

— И моя жизнь не имеет смысла без тебя, драгоценной, сладкой!..

Но пришла весна, и в последних числах мая, на рассвете, стук копыт на улице и истошный крик Немчина разбудили влюблённых:

— Милонег, вставай! Киевляне напали с севера!

Савва, как был в исподнем, так и выбежал из одрины:

— Где? Чего? Толком говори... — А потом возвратился бледный. — Овруч обложили... Князь Олег уже на коне... Я за ним...

Настенька сидела в одной рубашке, перепуганная, дрожащая. Осеняла себя крестным знамением. И смотрела, как Милонег облачается в верхнюю одежду, а поверх неё надевает ремень и кольчугу, вешает меч на пояс. Наконец, гречанка, осознав всю трагичность момента, крикнула пронзительно:

— Савва! Не пущу!..

Он, уже полностью одетый, с островерхим шлемом в одной руке и перчатках в другой, рухнул перед ней на колени, начал говорить:

— Что ты, что ты... Успокойся, пожалуйста, дорогая... Может, обойдётся.

— Нет, не верю, — плакала она. — Если ты уйдёшь, больше не увидимся... Чует сердце... Саввушка, любимый... Не бросай меня в трудную минуту!

— Как же я могу не ходить? — Милонег поцеловал у неё запястье. — Ну, сама подумай... Все бегут на помощь, отгонять врага, разве мне пристало труса праздновать, на печи сидеть?

— Без тебя или же с тобой — то, что предначертано, то и будет. Но, по крайней мере, не расстанемся теперь, даже в смертный час!

— Нет, любимая, не проси. Я поклялся на верность князю. И погибну в бою, а не как изменник, схваченный дома.

— Значит, князь важнее для тебя, чем моя любовь, чем ребёнок у меня под сердцем? Помнишь, как просила тебя в степи перед Киевом, много лет назад? То же говорил, а потом раскаялся!

— Настенька, бесценная, не трави мне душу. Я иду сражаться, защищая вас. Если я останусь, мы погибнем все. Если я пойду — есть ещё надежда... — Он осыпал её лицо поцелуями. — Ты — моя богиня... Свет в окошке... Что бы ни случилось — береги дитя!..

— Савва, Савва! — горькие рыдания сотрясали ей тело.

— Всё, прощай... — Милонег поднялся, подобрал брошенные перчатки и, не помня себя, выбежал из клети; знал, что если замешкается, взглянет на жену, сил не хватит разлучиться с нею.

Настенька услышала звук его шагов по крыльцу, ржание лошади, звяканье колец на уздечке и копытный топот... Ускакал... Боже, счастье их кончено!.. Вдруг она ощутила страшные, знакомые схватки в нижней части живота... Силы её оставили, и она повалилась замертво...

В городе началась паника. Люди бежали — кто домой, кто из дома, в узких улочках сталкивались подводы, приходилось объезжать, а в ушах звучало конское ржание, крики, хлопанье дверей, плеск воды в уличных лужах, по которым ехали и скакали. Дым валил: возле северных ворот полыхала башня. Милонег и Немчин понеслись гуда, в эпицентр боя, в первые минуты не могли распознать, где чужие, а где свои, но рубившийся Ёрш крикнул им с моста: «Отходи к детинцу! Князь отрезан! С ним Путята!» — и стрела поразила его в оголённую шею, он качнулся и упал — в тухлую воду рва, рыжую от крови. Бой закипел на улице. Киевляне теснили защитников Овруча, забирались на стены, поджигали дома, били и детей, и собак. Милонег и Немчин отступали, сдерживает пеших воинов, но в ворота прорвалась конница во главе с Варяжкой и Вовком.

— Вовк! — крикнул Милонег. — Это я! Жериволов сын! Задержи людей! Прекрати побоище! Вспомни Доростол! Ты тогда спас меня от погибели. Неужели убьёшь сейчас? — пот струился у него по лицу, грудь вздымалась от частого дыхания.

— Я не виноват! — зло ответил Блуд. — Мы теперь на службе у разных хозяев. Хоть и братьев, но врагов. — Он ударил пикой в Саввин щит и пробил его.

Милонег, удержавшись в седле, вырвал пику из рук сына Претича и взмахнул мечом. Но и Вовк выхватит меч из ножен. Так, гарцуя друг возле друга, начали рубиться по всем правилам поединка на коне, лишь с одним исключением: у любимого Настеньки не было щита. Это и решило исход сражения — ловким ударом Блуд прорубил кольчугу и серьёзно ранил противника. Жизнь Милонега висела на волоске: бывший его соратник следующим взмахом собирался снести ему голову. Но наехавший на Вовка Немчин защитил своего товарища: Блудов меч ударит о принтов щит, а удар палицы оглушил мужа Ненагляды. Он упал головой на гриву лошади, выронив оружие. Этой доли секунды было вполне достаточно: причта схватил коня Милонега под уздцы и успел втащить раненого друга за ворога детинца. Створки удалось затворить; правда, доски начали трещать под напором киевлян, неприятель с ходу полез на стены, но Немчин воспользовался заминкой — доскакал до крыльца хором, спешился и помог истекавшему кровью Савве. Взяв под мышки, бывший подручный Жеривола поволок его по галерее. Их едва не ранили выпущенными вдогонку стрелами, но попасть не смогли. Савва терял сознание и стонал.

— Потерпи, — говорил Немчин. — Мы сейчас укроемся. Я перевяжу тебе грудь.

Тёмными переходами он завёл его на чердак, находившийся над гридницей, положил на пол и начал стаскивать кольчугу. Милонег был уже без чувств. Кровь, пульсируя, вытекала из раны.

— Потерпи, — повторял его спаситель, разрывая свою сорочку. — Я сейчас сдавлю... и она утихнет...

Олаф Трюгвассон, выдав прошлой осенью дочку замуж, собирался отправиться на родину в мае нынешнего года. Но Малфрида написала письмо: у неё должен быть ребёнок, и, по всем расчётам, он родится не позднее июля. Разумеется, отплытие отложили на месяц. А пока муж со своими подручными делал последние приготовления для далёкою путешествия, мать Торгерда пожелала съездить в Ракому, где жила их дочка, чтобы находиться там во время родов.

Княжья вотчина, как и раньше, представляла из себя райский уголок. Тут, помимо Малфриды с матерью, наслаждались летом и его дарами повзрослевшие Савинко с Миленой (им исполнилось по одиннадцать), Верхослава с тринадцатилетним Улебом и беременная Неждана с Волчьим Хвостом. Часто приезжали князь и посадник — посмотреть на жён, справиться об их самочувствии, отдохнуть самим.

Жили припеваючи: в воздухе, наполненном ароматом хвои, звонко трещали крыльями голубые стрекозы; вечерами Неждана и Верхослава часто пели на два голоса. Несколько статичный Савинко любил удить рыбу: А Улеб немного ухаживал за Миленой — незатейливо и по-детски; сводная сестра ему нравилась — дочь несчастной Юдифи поражала воображение мальчика живостью ума и насмешливым взглядом ясных лазоревых глаз; в ней читалась порода Нискиничей, общие черты у Малуши, Добрыни и Владимира — круглое лицо, синие глаза, нос пупырышком... Верхославов сын мог часами сидеть на крыльце и строгать ножичком мягкую осиновую ветку, вырезая из неё разные фигурки: то собаку, то лошадь, то медведя, то зайца...

Верхославе исполнилось тридцать восемь, и она была счастлива замужем за Добрыней; он своей любовью пробудил в ней женское начало, и она хотела подарить Добрыне ребёнка — и надеялась, что ещё не поздно... Образцовую парочку представляли собой Волчий Хвост и Неждана; Угоняев сын шагу не давал ступить жене на сносях, прыгал вокруг неё и влюблённо смотрел; весело было смотреть на них, жарким июньским полднем спрятавшихся в тени яблоневого дерева, ласково шепчущих друг другу что-то на ушко... А Малфрида переносила беременность тяжело. Если в первые месяцы пятнадцатилетнюю женщину мучили головные боли, тошнота, то потом начались отёки, кожа покрылась тёмными пигментными пятнами, а когда она смотрела на свет, то в глазах плавали какие-то точки. Мать Торгерда не отходила от дочери. Помогала и Верхослава. Обе подружились: новгородка учила норманнку блюдам из русской кухни, а жена Трюгвассона показывала, как обычно вяжут на спицах... В общем, ничто не предвещало неприятностей и ударов судьбы.

Безмятежная жизнь оборвалась вечером второго июля. Прискакал князь Владимир с несколькими гридями — взбудораженный, нервный. Он взбежал на крыльцо, двери распахнул, крикнул с придыханием:

— Собирайтесь! Живо! Завтра с утра уезжаем в Новгород!

Потрясённые обитатели княжьего дома высыпали из клетей, стали спрашивать: что, зачем да откуда. Раздражённо поблескивая очами, сын Малуши ответил коротко:

— На подходе Свенельд-мерзавец с полчищами воинов. Нам грозит опасность!

Понемногу остыв с дороги, выпив квасу, съев окрошки и пирога с капустой, Святославлевич смог поведать спокойно. Нынче утром появились в городе трое беженцев из спалённого Овруча — Милонег Жериволич, раненный в бою, бывший причта Немчин и Путята Ушатич, воевода Олега. Ярополк и Свенельд разгромили город, князь погиб, вместе с лошадью упав в ров с водой, и Древлянская земля перешла к Клерконичам. А на очереди — северные земли, Псков и Новгород. У Свенельда в войске — двадцать с лишним тысяч. А дружина Добрыни и возможное ополчение новгородцев — приблизительно втрое меньше. Беглецы рассказали, что буквально чудом вырвались из Овруча и решили как можно скорее сообщить о коварных замыслах Ярополка младшему сыну Святослава. Но болезнь Милонега помешала быстро двигаться: им пришлось в Полоцке застрять в доме у тамошнего князя Роговолда; он, потомок дружинника, верой и правдой служивший Рюрику Ютландскому и далёкий родственник самого Свенельда, собирается встретить киевлян хлебом-солью. А узнав, что Немчин с компанией убежал из Овруча и спешит к Владимиру, попытался их задержать под предлогом лечения раненого витязя. Даже дал собственный бальзам из целебных трав. Но пока Жериволов сын приходил в себя, доблестный Путята тайно раздобыл трёх коней, и друзья бежали и । Полоцка, разминувшись с войсками Свенельда чуть ли не на два с половиной часа, не больше.

— И поэтому мы с Добрыней приняли решение, подытожил князь, — забираем вас и бежим по Волхову в Старую Ладогу. А затем — вместе с конунгом Олафом — в Швецию и Норвегию Переждём опасность, сделаем Трюгвассона королём, а затем с варяжскими полками возвратимся в Новгород, отвоюем его назад. А иначе — смерть от людей Свенельда.

Все подавленно молчали.

— Мой Малфрид не мочь, — вдруг заговорила Торгерда. — Девочка родить не сегодня завтра. Как её возить?

— Что поделаешь, — мрачно посмотрел на неё Владимир. — Но оставить здесь, на возможное бесчестье и даже гибель, хуже во сто крат.

— О, не есть пугать, — засмеялась жена Трюгвассона. — Дедушка Клеркон есть родня и Свенельд, и я. Он не причинять для Малфрид плохое.

— Ошибаешься, матушка. Родственные узы ничего для него не значат. Чай, Олег для Свенельда тоже не был чужаком!

Побеждённая этой логикой, тем не менее варяжка тихо причитала:

— Но везти Малфрид в такой положений? Эр Дэ мёд? Очень есть опасность!..

Вставил слово и Волчий Хвост:

— Княже, ты не гневайся, но Неждана и я тоже не поедем.

— Ты с ума сошёл? — навалился на стол Владимир. — Внучку князя Мала уничтожат в первую голову!

— Да откуда они узнают? Мы переоденемся в обычное платье, станем жить не в Новгороде, а в одном из селений, что присужено мне отцом.

— Тут-то Угоняй и разделается с тобой.

— Нет, не думаю. Для отца — что Добрыня, что Свенельд — в равной степени не свои, киевляне. Он не выдаст.

— Ох, не знаю, Мизяк, не знаю... — покачал головой сын Малуши.

— Да и нам с Улебом ехать нечего, — высказала мысль Верхослава. — Нас не тронут наверняка, а бросать дом и скарб просто сил не хватит... На чужбине — какая жизнь? Слова иноземного я не знаю. Ни на торжище не пойти, ни прислуге не отдать распоряжений как следует. Скука смертная.

— Странно говорить, возразил ей князь. — Ты жена Добрыни. И за ним обязана следовать, разделить и печали, и тяготы, коли надо. Или дядя тебе не люб, хочешь с ним расстаться?

Дочка Остромира вспыхнула, как девочка:

— Не тебе судить о моей любви! Я с Добрыней сама разберусь в наших отношениях.

— Ну гляди, тётушка, гляди... Все глядите. Не желаете с нами ехать — пожалуйста. Могбы приказать, но хочу с вами по-хорошему. Сами думайте. Завтра на рассвете возвращаюсь в Новгород. Кто со мной — милости прошу. Кто останется — на себя пеняйте. Как сказал — так тому и быть!

Ночь прошла в торопливых сборах. В Ракоме не задерживался никто, но вот ехать ли в дальние края, многие не знали. И, как водится, откладывали решение, сомневались, маялись.

Князь не спал. Сидя в одиночестве, пил пиво из огромной кружки, думал о грядущих событиях, спрашивал себя: сколько осталось жить? А потом успокаивал себя: если верить давнему гаданию Соловья, то ещё достаточно. Ну а как Богомил ошибся и Свенельд сможет его убить? Всё внутри восставало против этого, и хотелось жить, править, побеждать...

Дверь негромко скрипнула. Святославлевич посмотрел на вошедшую: это была Малфрида — в белой ночной рубашке, чепчике, с выпирающим пузом, бледная, худая.

— Воля, — прошептала она. — Я хочу сказать, что согласна ехать... Давеча ты корил Верхославу, что негоже отрекаться от мужа... И твои слова мне запали в душу. Я твоя навек. Мы с тобой — точно нить с иголкой — вместе!

Тронутый её искренним порывом, он вскочил и пошёл к жене. Обнял за костистые плечи, жарко поцеловал и прижался щекой к щеке.

— Добрая Малуша! Ты моя любимая. Увезу тебя от врагов поганых. Если не смогу отомстить за всё, сын, которого ты родишь, отомстит за нас!

— Да, — сказала ему норвежка, — мне почему-то кажется, что у нас будет только сын!..

А с рассветом погрузились в повозки. Двигались по лесным дорогам достаточно спешно, но стараясь не растрясти бедную Малфриду. Та лежала на тюфяках и сознательно глубоко дышала, перебарывая тем самым подступавшую к горлу дурноту. Утро стояло тихое, ясное, пригожее. Впереди скакали Мизяк и Владимир, а с обеих сторон процессию охраняли гриди. Деревянные ободья колёс тарахтели на сосновых корнях, выпиравших из земли. Слышалось чириканье птиц. Кони размеренно махали хвостами в такт копытам. Каждый думал лишь об одном: что произойдёт завтра, послезавтра, на той неделе? Кто из них останется жив?

В Новгороде, в детинце, всё дышало близким отплытием: на подводах вывозилось оружие, сундуки с одеждой, провизия; бегали холопы, суетились управляющие хозяйством.

— Слава всем богам, вы приехали вовремя! — встретил князя Добрыня. — Только вас и ждём. Три ладьи наготове, коли надо, то загрузим четвертую...

— Нет необходимости, — зло сказал племянник, спрыгивая с лошади. — Волчий Хвост и Неждана ехать не хотят. С ними заодно Верхослава. Я не знаю, что делать с ними.

У Добрыни от гнева дёрнулся правый ус. В голосе зазвучал металл:

— Разберёмся, поговорим...

— Разбирайся сам. Я зайду с Малфридой в покои, заберу кое-что из книг, драгоценности и мечи. А затем повезу женщин на ладьи.

— Добре, поспеши. Мы должны отплыть не поздней полудня...

И пока князь грузился в отдельный возок, во дворце Остромира состоялась напряжённая сцена между новгородским посадником и его женой. Верхослава произнесла:

— Не сердись, Добрынюшка. Будь мы молодыми, без детей и хозяйства, я бы полетела с тобой, словно голубица за голубем. Но подумай сам: у меня Улеб, у тебя Савинко с Миленой. Смогут ли они долго плыть по морю, жить в чужой стране — неизвестно где, неизвестно как? Трюгвассон там изгнанник. Предстоит борьба. Вправе ли детей обрекать на это?

— Но оставить вас разве я могу?! Ты Свенельда не знаешь. Хитрый, подлый зверь. Милонег поведал, как варяг предал князя на Днепровских порогах. Не помилует ни мою жену, ни моих детей. Не уехать — гибельно!

— Нет, поверь, любимый, будет всё иначе. Он войдёт в Новгород без боя. Сможет править сам или посадить близкого себе человека. Мстить тебе ему станет как бы не за что. Дети не опасны. Я с Улебом — тем более. А Неждана и Волчий Хвост уйдут из города, станут жить в селе. Не волнуйся, любезный мой. И доверься мне. Обещаю тебя дождаться и вручить всех твоих детей в полном здравии.

Он сидел на лавке и думал. Наконец поднял на жену грустные глаза:

— Я люблю тебя, Верхославушка. И разлука наша — точно острый нож, воткнутый под сердце. Горе горькое, мука смертная, камень на душе. Я с тобой сроднился. По живому резать — больно, нестерпимо. Или ты не чувствуешь, отпускаешь с лёгкостью?

Дочка Остромира опустилась перед ним на колени и большими ладонями ласково накрыла руки своего ненаглядного. Со слезами проговорила:

— Я ль не доказала моей любви? Ты — единственный, кто сумел разжечь у меня в груди яркий пламень незнакомой доселе нежности... Без тебя-то мне — смерть. И одна надежда — на далёкую нашу встречу. Поезжай, хороший. Помни о жене. И вернись с победой.

Он жарко поцеловал её и заплакал в ответ. Так они не могли расстаться, и целуясь, и плача, глядя в глаза друг другу, шепча нежности, давая клятвы в верности. А потом Добрыня поднялся, вытер платком лицо и сказал, обретя уверенность:

— Что ж, пойду попрощаться с близнятами. Накажу слушаться тебя и любить, как родную мать. Будь и ты с ними ласкова, пожалуйста.

— Да они для меня — как родные дети.

А Владимир повёл на ладью тёщу и Малфриду, усадил, обложил подушками. Снова сошёл на берег, обнял Мизяка и Неждану.

— Ну, попутного ветра, — пожелал ему Волчий Хвост. — Да хранят вас Перун и Макошь. Соберите побольше сил и сметите Свенельда злого с нашей святой земли — прямо к лешим в лес!

— Будь здоров, — вторила Неждана. — Чтобы сын твой родился сильным, как наш общий дедушка — князь древлянский Мал.

Туг на пристани показались Богомил, сын его Божата, Рог и Бочка. Стали говорить:

— Войско киевлян в трёх верстах от города! Скоро будет здесь!

— Где ж Добрыня? — забеспокоился князь. — Надо отплывать.

Вскоре прискакал и посадник. Соловей произнёс магическое напутствие, предсказал трудную дорогу, много испытаний, но счастливый финал. Стали прощаться.

— Мы с отцом гадали, — сообщил Божата. — Всё располагает к этому, что ещё увидимся.

— Я уверен в этом! — князь пожал руку друга.

— Мы с тобой ещё взбудоражим Новгород. Вытрясем его, как ковёр, запылившийся за зиму. Сделаем действительно Новым и поставим Перуна на холме Славно!

— Да благословят тебя боги!

— Помните о нас и молитесь!

Дядя и племянник поднялись по трапу. А на мачте надулся огромный парус. Вёсла вспенили воду, помогая ладьям вырулить в фарватер.

— Слава князю Владимиру! — крикнул Соловей.

— Пусть Дажбог и Хорс светят ему в пути!

— Лихом не поминайте!.. — крикнул в ответ Добрыня.

К вечеру приплыли в Старую Ладогу. Олаф Трюгвассон, узнав о случившемся, стал немедленно собираться в дорогу. Рано утром следующего дня десять ладей норвежского конунга вместе с тремя новгородскими были уже в пути. Оказавшись в Ладожском озере, обогнули Воронов мыс и последовали вдоль берега. Ветер благоприятствовал, и часов через пять караван судов плавно вошёл в Неву.

Бросили якорь, закусили и выпили, а когда наступило время ложиться спать, у Малфриды начались родовые схватки. Тут уж глаз не сомкнул никто. Хлопотали вокруг неё мать Торгерда и помощник волхва Немчин, а Владимир, взяв жену за руку, успокаивал и бодрил. В три часа утра дикий крик роженицы перешёл в громкий плач ребёнка.

Ошалевший князь выбрался на палубу, вытер пот с лица.

— Кто родился? — бросился к нему Трюгвассон.

С интересом смотрели на них Милонег и Путята, а Добрыня привстал.

Посмотрев на всех глупыми от счастья глазами и бессмысленно улыбаясь, сын Малуши пробормотал:

— Мальчик, мальчик... Поздравляю деда!

И мужчины расцеловались.

— Есть хороший знак! — конунг потрепал зятя по плечу. — Первый шаг на дорога к слава — и твоя, и моя, и наша. Высшая, верховная слава!

— Да, — ответил Владимир. — Так и назову: Вышеслав.

— Вышеслав, — согласился Олаф. — Есть любимый внук!

Из воды пожелтевшей Ладоги поднималось рыжее рассветное солнце.