Тайное предсказание сбылось день в день. Перед заходом солнца, 4 марта 1584 года, на Герасима-грачевника, когда мужики в новые лапти обувались, внезапно, волею Божьей или колдовской силой, умер царь Иван Грозный. Были плачевные, проводные звоны в Москве и по всем городам и весям великой Руси. Лились слёзы горести и печали. Но и скрытная радость торжествовала. Потому как, надеялись россияне, минуло время кромешников-опричников, время воеводы опричной гвардии Малюты Скуратова-Бельского.

Разум народный знал, что умер великий государь, чьей волей, мужеством и умом Россия многажды приросла землями и народами. Но тирания Грозного довлела над его добродетелями, и втайне народ шептал: «Слава тебе, Всевышний Господь Бог, избавивший нас от сатанинской силы и тьмы».

Избавились.

Спины разогнули.

Головы подняли!

Задумались, пытаясь заглянуть в день завтрашний. И вставал у россиян извечный вопрос на распутье: а как жить дальше?

После Ивана Грозного остался первонаследником Калитиного племени слабоумный царевич Фёдор. С детства он был способен лишь на то, чтобы бегать по церквам, трезвонить в колокола и слушать обедни. Отец упрекал Фёдора, говоря, что он больше похож на пономарского сына, нежели на царского отпрыска.

Вины Фёдора в том не было, что умом не взял, ростом не покорял и царственностью не наделён. Да и откуда чему быть, если родился шестым ребёнком от хилой здоровьем матушки Анастасии Романовны, забитой и задерганной жестоким мужем, если не получил образования, а воспитывался в Александровской слободе, среди одичавших от крови и насилия кромешников. Они хотели быть его духовными пастырями. Но он убегал от них в церкви, прятался в ризницах, в приделах, среди гробов усопших. Рос Фёдор без матушки и без батюшки, и царедворцы жалели его как сироту.

И только после убийства своего старшего сына Ивана, Грозный вспомнил о среднем сыне Фёдоре и приблизил его к себе в урон последнему, ещё малолетнему царевичу Дмитрию. О, с какой бы радостью отдал престол Грозный своему годовалому сыну, в котором усмотрел свой характер, свою кровь, горячую и покорную лишь воле Божьей.

Смерть Ивана Грозного для всех была загадочной. Прошли слухи, что умертвил своего благодетеля оружничий Богдан Бельский. Царь Иван не назвал престолонаследника, и волею судьбы и провидения им стал обделённый природой царевич Фёдор.

Судьба возвела Фёдора на Российский престол. Он был венчан с безжизненной улыбкой на челе. «Этой грустной улыбкой, как бы молившей о жалости и пощаде, царевич оборонялся от капризного отцовского гнева. Рассчитанное жалостное выражение лица со временем, особенно после страшной смерти старшего брата, в силу привычки превратилось в невольную гримасу, с которой Фёдор и вступил на престол».

Но шли годы царствования Фёдора, и каждый из них становился благодатнее минувшего. Народ, избавленный от ужасов опричнины, от постоянных войн, обрёл тишину, покой и возможность безбоязненно трудиться. Даже война со Швецией оказалась короткой и удачной, не нарушившей благодатной жизни россиян. И постепенно в народе Фёдора стали называть осветованным царём, свыше призванным к святости и венцу небесному.

Однако всё четырнадцатилетнее царствование Фёдора могло быть другим.

Человеческая природа умеет восполнять свои пробелы. Рядом с неспособным к государственной деятельности Фёдором стоял многоопытный и мудрый правитель — шурин царя, брат царицы Ирины, Борис Годунов. Он сумел обрести такую власть, «яко же и самому царю во всём послушну ему быти». Годунов вёл государственные дела умно, осторожно и дальновидно. Им были довольны духовенство, дворяне, торговые люди, служилое сословие и даже крестьяне. Лишь бояре держали камень за пазухой против Бориса. Да и то из тех, кто приходился царю роднёй по кике — женской линии — в третьем-пятом колене, потому что Годунов оттеснил их, не способных нести пользу державе, от многих государственных дел.

Правитель Борис знал, на кого опереться в державной справе. Укрепляя Россию, он заручился поддержкой православной церкви, жил с отцами веры в большом союзе, советовался с ними во всём, что касалось блага народа. И главным советником Годунова был митрополит Московский Иов.

Редкая судьба была у этого немощного телом, невысокого и благообразного старца. Долгие годы он жил в родном городке Старицы на верхней Волге, служил Богу и старицкому князю Владимиру. Но в 1559 году Иван Грозный расправился с последним старицким удельным князем. Владимир был казнён. После этого Грозный «перебрал людишек» в Старицах, и многие из них закончили свою жизнь на плахе. А Иов каким-то чудом оказался в чести у царя и получил место игумена в старицком Успенском монастыре. Спустя два года за ним прискакали гонцы и увезли в Москву. Была встреча с Грозным. Сказывают, царь спросил:

— Ты всё тако же поёшь громогласуя и добротою?

— Пою, великий государь, — ответил Иов.

— Ступай в Симонов монастырь, — повелел Грозный.

И вот уже Иов архимандрит этого монастыря — опричной государевой богомольни. И царь приезжал слушать его пение. Но когда Иван Грозный разорил Новгород, Иов вдруг отказался петь в присутствии царя. Иова сослали в Казань, а высылая, вот чудеса, сан повысили: епископом уехал. Ссылка, правда, оказалась недолгой. Его снова привезли в Москву. Поставили главой большого Новоспасского монастыря. А вскоре же перевели епископом в царское село Коломенское. Иов пугался столь стремительного возвеличения. Знал, что Иван Грозный не питал большой любви к священнослужителям. Мог же он за одно супротивное слово приказать отрубить голову игумену Псково-Печерского монастыря Антонию. Было в Иове что-то такое, что заставляло жестокого царя проявлять к нему милость.

Старицкий святитель являл из себя незаурядную личность. Он обладал феноменальной памятью, мог без книг вести всю церковную службу. А Ивана Грозного покорил его голос, который был умилен и в пении громогласен, добротою звуков у всех сердца яко огнём опалял.

Однако не только Иван Грозный тянулся к Иову. В Москве к нему проникся доверием и душевной теплотой Борис Годунов. И очень переживал за жизнь Иова, когда тот отказался вести службу в присутствии царя. Случилось сие в ту пору, когда Иван Грозный вернулся из Новгорода, где предал жестокой смерти тысячи женщин, детей, стариков.

После смерти Ивана Грозного иерархи церкви послали Иова в Ростов Великий архиепископом. Расставаясь с Иовом, Борис поцеловал крест и заверил, что скоро его вновь позовут в Москву. И правда, прошло совсем немного времени, как Иова вернули в первопрестольную — и по просьбе Бориса молодой царь Фёдор повелел иерархам церкви дать Иову сан митрополита.

Борис не раскаивался в том, что оказывал Иову поддержку. Священнослужитель платил правителю взаимностью. Мудрый и образованный, он давал Борису разумные советы во многих случаях жизни. Даже тогда, когда решались дела Посольского приказа. И дружба столь разных двух мужей давала свои плоды. И случалось, что с ведома Иова, Борис поправлял главу Посольского приказа думного дьяка Андрея Щелкалова. Негодовал в душе и зубами скрипел гордый дьяк, но внимал мудрому слову. И всё дружественнее становились связи России с иноземными державами, особенно с Францией, Англией, Италией.

Тем временем русские войска с малым кровопролитием прятали под крыло российского державного орла неохватные просторы Сибири, восстанавливали свои древние грани на скалах Карелии, закладывали крепости в предгорьях Кавказа, удерживали рубежи на северо-западе, иногда вступали в схватки с заносчивой Швецией.

Медленной, но твёрдой поступью Россия поднималась к вершине славы, как одна из могущественных держав Европы. К этой роли её начал готовить ещё Иван Калита. Но не знала Россия другого такого благостного времени, каким было царствование Фёдора Иоанновича. Держава россиян стала заметной и притягательной во всём западном и восточном мире. В Россию потянулись купцы, учёные, художники, ремесленники — все за удачей, отцы православной церкви — за милостыней.

«О, Мария Магдалина, многажды всуе твоё имя изреку! О, Мария Магдалина, почему в твой день меч Господен убивает пахаря и, сколько ни прошу тебя, не убьёт того, кто сый василиск!» Так не раз воскликнет Дионисий после того, как не по чину встретил Антиохийского патриарха. Нет, тогда он ещё не ведал, чем всё обернётся. А то, что строптивость показал, так был в том умысел. Знал он, какой игре воображения предавался правитель Борис, знал, какими просьбами-молитвами осадит митрополит Иов иноземного гостя, знал, чем грозит ему возвеличение выскочливого тверского старца Иова, и потому искал ему укорот денно и нощно. Да промахнулся же!

«Обаче всё случилось не так, как мыслил аз, всё по воле дьявола подвигнулось», — ругал себя Дионисий. И то сказать: досадить Иову хотя бы в малом вельми желательно было, а вот себе учинить изъян, так сие в уме прореха. Да уж содеянного не вернёшь, размышлял Дионисий и осуждал сидящего в себе строптивого и заносчивого Данилу Щетинина, сына торгового человека со Швивой горки. Но, осуждая, и гордился, что не склонил головы перед иноземным гостем. Первым благословил его. А тут уж волей-неволей склоняй выю под крестом, даже если ты и патриарх.

И ноне убеждал себя Дионисий в том, что сия игра с патриархом произошла впрямь от строптивости характера. Так в молодые годы Данила ходил в кулачный бой на Москву-реку, дабы показать свою удаль и силу.

А поразмыслив здраво, Дионисий скажет, что не только строптивость характера толкнула его на нарушение канона. Кой-кто его подтолкнул на богопротивное дело не из нечистой силы, а живой смертный человек, имени которого и про себя произносить не смел. Тот человек, тот большой боярин давно и упорно подбирал независимого Дионисия под себя. Да и выгоду в том сулил немалую, если Дионисий будет послушен ему. Дионисий нужен был большому боярину как опора в будущем. А будущее было не за горами, ещё одну дверь приоткрыть и — вот оно, с высоким положением, с властью неограниченной.

У Дионисия закваска от Ивана Грозного. Сотенным головой в опричнине ходил Данила Щетинин Новгород учить за крамолу. Грозный заметил ретивого сотника да повелел ему крамольных баб новгородских с приплодом в ледяной купели Волхова «крестить». И «крестил» — что ни день, то две-три сотни. Тогда усмехался: «Никто хрещение не принимает, все супротивничают, под лёд сноровисто скрываются. Пусть скрываются, — размышлял сотник, — лишь бы счёт крамольницам вести».

Иван Грозный потом из разорённого Новгорода на Псков ушёл. Не сомневался Данила Щетинин, что и там ему поручат «крестить» девок и баб в реке Великой.

Да вот с царём беда приключилась. Приехал он в Псково-Печерский монастырь, стал ругать игумена за нерадивую встречу. Тот по чистоте душевной и правдолюбию сказал громко: «Катов не привечаю». Знал святой отец, чем сие грозит, да Богу судьбу свою вручил.

В тот час Грозный себя выше Бога поставил. Тут же по его повелению отрубили голову старцу Антонию. А как она, голова-то покатилась вниз по крутой дороге и в открытые двери церкви проникла, замерла у амвона, так с царём Иваном Грозным страсть и приключилась. Схватил он обезглавленного старца на руки и помчался с ним по крутизне к той же монастырской церкви, на амвоне тело игумена положил, голову стал прилаживать, сам плачем зашёлся. И все опричники рядом с ним заплакали, и Данила Щетинин — тоже.

Как покинули Псков и двинулись в Александрову слободу, зашёл Данила по пути в деревню Засека в избу воды напиться. А старая баба, на баальницу похожая, и сказала: «Кровь детскую отмой, тады и напою». Вот тут-то Данилу и ударило в голову: «Тако же отмывал, семь бань прошёл!» Сие у него душа крикнула. А старая баба услышала его нутряной крик. Да и сама в голос закричала:

— Не отмоешь в бане-то кровь людскую, не отмоешь! — И прогнала.

Ночь настала, но не спится Даниле. И вторую, и третью ночь без сна сотник, а что ни день, то тридцать вёрст пешью отмеряет. И уж кажется ему, что руки и впрямь в детской да женской крови. Да и лики детей и женщин в глазах мельтешат день и ночь. И голоса звучат: «Ивашечка, Ивашечка, да как же батюшка без нас!»

Не вытерпел душевных мук сотник. На днёвке прибежал к шатру Ивана Грозного, стражей растолкал, в ноги царю упал, кричит:

— Отпусти в обитель, царь-батюшка, грехи отмаливать!

Царь посмотрел на сотника с пониманием, сам в страдание смертью игумена ввергнутый. Но сказал гневно:

— Нет на тебе грехов, сотник! И ни на ком нет, — крикнул царь, — кто мою волю исполнял!

Но ползал на коленях Данила, молил со слезами на глазах, упрашивал царя:

— Отпусти, батюшка, отпусти! Ноне ночью приходил ко мне святой апостол Андрей Первозванный, было повёл меня за собой. Да волю твою не смел я нарушить, вот и прошу добром...

Царь побелел, а потом глаза его кровью налились, и сам он весь червонным стал. Схватил он посох, стал бить сотника и кричать:

— Вон! Вон, сучья порода, из моего войска! Чтоб ноги не было сей же час!

Как только остался жив Данила, до сих пор не может понять. Ушёл он из стана, кровью истекая. Там же на Псковщине нашёл бедную монашескую обитель, постригся и принял имя Дионисия.

С той поры много воды утекло. Но послушание монашеское не изменило характера Дионисия, честолюбие мутило разум. И как только ему показалось, что он замолил грехи, он ушёл из нищей обители. Какое-то время он жил в монастыре близ Торжка, а потом прибился к церкви святого Сергия в самом Торжке, сменил монашескую рясу на ризу священнослужителя.

Однажды приехал в Торжок тверской воевода боярин Семён Бутурлин, пришёл на богослужение в церковь святого Сергия и услышал, как Дионисий пел Никео-цареградский символ веры: «Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым», — поразился дивностью громогласия и проникновенности пения настолько, что не хотел уезжать в Тверь без дьякона Дионисия.

А из Твери и в Москве услышали голос новоявленного протопопа, в столицу приказали явиться. В тот год Иов ещё не пел своих канонов в опричной государевой богомольне — Симоновом монастыре. И по воле Ивана Грозного Дионисий стал игуменом этого монастыря, пел свои псалмы и Никео-цареградский символ веры для Ивана Грозного. Царь не напомнил Дионисию о прошлом, будто и не знал его ранее, а по ступеням церковной иерархии поднимал быстро. Когда Иова вернули из Казани, Дионисий уже ходил в сане архиепископа Крутицкого. А как-то, когда Иван Грозный был в добром расположении духа, он повелел Дионисию справить службу в Успенском соборе, где всегда для него вели богослужение.

Царь тайком плакал на этом богослужении. Дионисий показал всё своё дарование, ни разу не заглянул в книги, всю литургию, все песнопения исполнял по памяти.

— Ты мне люб, отче Дионисий. Будешь всегда служить в Успенском соборе, — сказал Иван Грозный после литургии.

Дионисий был счастлив, он достиг той высоты положения, о которой ему и не грезилось. Денно и нощно молил Бога о ниспослании царю здоровья и долголетия. В ответ на сие изливалась царская милость. И вскоре Иван Грозный возвёл Дионисия на высшую ступень церковной иерархии, сделал его митрополитом Московским.

Смерть Ивана Грозного потрясла Дионисия. Никто на Руси не переживал подобного горя, отчаяния и печали, какие постигли царского любимца. Были часы, когда Дионисий вновь хотел уйти в монастырь. Ему казалось, что ещё не успеют остыть ноги царя, как он будет низвергнут с церковного трона. Ан нет. Миновали сороковины. Пришёл час венчания на царствие Фёдора, всё оставалось в жизни Дионисия незыблемым.

Но начали пробиваться к жизни новые подземные ключи. Борис Годунов становится правителем, обретает силу и власть. Царь Фёдор, послушный его воле, зовёт к себе духовным отцом не его, Дионисия, а Иова. И Дионисий понял, что его звезда, освещавшая последние годы жизнь невечерним светом, стала угасать. Он увидел, что мшеломство Иова и Бориса одолело его, и стал искать покровителя. Присматривался-примерялся к Василию Шуйскому, заигрывал с лихим оружничим Богданом Бельским, наконец — пел осанну Фёдору Мстиславскому. Но все они показались Дионисию ненадёжными покровителями. И Дионисий связал тогда свои чаяния и надежды с родом Никитичей. Сам Никита Романов был уже стар, немощен и дышал на ладан. Но поросль его — пятеро сынов — поднялись словно дубы. На них можно было опереться. Тем более, что они приходились царю братаничами по матери. Знал Дионисий, что как только окажется в стане Романовых, так сразу же из неугодного Борису Годунову священнослужителя превратится в супротивника. Но сие его не пугало. Он свято верил в звезду Романовых.

К несчастью, Дионисий не сумел предвидеть последствий случившегося при встрече патриарха Иоакима. Стрела святой Магдалины поразила-таки его. Казалось, всё вначале сошло с рук. Царь хотя и рассердился за нарушение чина, и слова обидные сказал: «Ты мне неугоден, лукавый», — и какое-то время не замечал его, но не наказывал. Однако вскоре после трапезы Иоакима во дворце царь Фёдор позвал к себе Иова и, как строгий блюститель церковного устава, приказал:

— Если ты, владыко, ещё не наказал лукавого Дионисия, то повелеваю наложить на него епитимью. А коль усердия не проявит да изнова учинит нам вред, постригом накажу.

На другой же день, после молебна в Благовещенском соборе в честь святых Бориса и Глеба, Иов объявил волю царя Фёдора и в его присутствии наложил на Дионисия епитимью в поклонах на месяц.

«Царь волен казнить и миловать своих рабов», — принимая наказание, думал Дионисий. Но смирения в его душе не было. И, отбивая первые сто поклонов в тот же день, он думал о другом.

Вечером он узнал, что в Москву из своей вотчины приехал Богдан Бельский. И взыграло ретивое сердце, решил Дионисий тотчас же навестить своего давнего доброжелателя. Возник у него умысел, да как одному без доброго советчика-соучастника ринуться в дело?

Оружничий Богдан Бельский, выходец из худого рода Плещеевых, не имел боярства и окольничьего звания. По духу своему был властолюбцем с большими претензиями и обладал, как и Дионисий, завидной дерзостью. Поговаривали в Москве, что вскоре после смерти царя Ивана Грозного Богдан Бельский стал готовить дворцовый переворот в пользу царевича Дмитрия. Он тайно заводил связи со всеми, кто был недоволен Борисом Годуновым и митрополитом Иовом. Так в числе заговорщиков оказался и митрополит Дионисий.

...Чёрный плащ с капюшоном скрывал Дионисия от случайных глаз прохожих. Но вечерние улицы Москвы были почти пустынны; Дионисий спокойно миновал Воскресенские ворота, прошёл мимо ветошных рядов до Тверских ворот и мимо церкви Настасий Премудрости ушёл в Охотный ряд. Кружил не напрасно, знал, что могут за ним следить. И, как ему показалось, добрался до Плещеевых палат никем не замеченный.

Однако это было не так. Он шёл незримо сопровождаемый от самого дома. Лёгкой чёрной тенью мелькала поодаль от Дионисия фигура доглядчика и пропала, как только митрополит зашёл на подворье Плещеевых.

Двор Плещеевых строго охранялся. Дионисия встретил страж. В руках у стража-кустодия матово блеснула сулеба. Он тихо свистнул. Появился холоп Игнаш, которого Дионисий знал, и они вместе направились двором к палатам.

— Раб Божий Игнаш, где твой господин? — спросил Дионисий. — В палатах или в прихоромке почивает?

— В избе, — глухо ответил Игнаш, так назвав прихоромку.

— Проводи к нему незримо.

Невысокий, кряжистый Игнаш, в холщовой распахнутой на груди рубахе, молчком повёл Дионисия к своему господину.

Богдан сидел за столом в просторной горнице избы. Перед ним стояло серебряное блюдо с жареным мясом, рядом — братина с вином, серебряный кубок.

При появлении Дионисия Богдан встал, вышел из-за стола.

— Владыко, благослови раба своего.

— Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь! — негромко произнёс Дионисий и осенил Богдана крестным знамением.

Хозяин усадил гостя к столу.

— Вот и трапеза боголепнее пойдёт. — Чёрные глаза Богдана светились живостью ума, но говорили и о суровом характере. Было в нём что-то от родственника Григория Яковлевича Плещеева-Бельского, известного всей Руси под именем Малюты Скуратова. Богдан позвонил в колокольчик, и вскоре же появилась молодая холопка, принесла ещё блюдо с мясом и второй кубок. Молча ушла. Богдан налил из братины фряжского вина. Дионисий не отказался выпить. И мяса поел с удовольствием. И лишь после этого Бельский спросил:

— Отче владыко, что привело тебя в столь поздний час?

— Тоска и страдание, сын мой, от людской несправедливости. Гостит на Москве иноземный патриарх Антиохийский. От него всё и пошло. Епитимью на меня по воле самого царя-батюшки наложили. Каюсь, впал в грех, да наказан, и поделом. Сие дробязи.

— А что не дробязи?

— То, что правитель Борис и митрополит Иов затеяли учинить в Москве патриарший престол. Делит сегодня правитель с блаженным царём скипетр державный, а завтра за жезл святого Петра-митрополита уцепится. А что завещал наш царь-батюшка благодетель Иван Васильевич? Хранить единство престола и власти, а не делить их. Ты, поди, тако же смотришь?

Богдан давно не питал расположения к Борису. Забылась прошлая дружба. Да и было это в ту пору, когда они ещё юношами вместе росли при царском дворе. Теперь осталась только видимость хороших отношении для постороннего глаза. А в душе-то каждый из них знал, что при любом удобном случае вцепятся друг другу в горло. Да и как иначе, если драка идёт за власть.

В душе Богдан называл Бориса рабоправителем, а митрополита Иова — ослята, на коем едет рабоправитель. Днём и ночью Богдан думал о том, как бы им посильнее напакостить. Но пока, сколько ни крутил колесо фортуны, она не улыбалась ему, не благоволила, а была на стороне Бориса. Злость съедала Богдана. Потому он и не выставлял себя под лучами московского солнца, а всё больше сидел в своей вотчине да исподволь готовил дружину, копил силы. Для чего? Сия тайна была известна одному Богу. Появляясь в Москве, Богдан опасался выдать свою нелюбь к Борису непокорством глаз, жестов. И отсиживался в Плещеевых палатах, ждал-выжидал своего звёздного шествия.

А пока Богдан готов был поддерживать любого, кто поднимался против Бориса. И потому, не вводя Дионисия в сомнения, спросил:

— В чём тебе помогати, отче владыко?

— Не мне, сын мой, а всей великой Руси пойдёт твоя подмога. Ища патриаршества, мы впадаем в раскол. Византийская церковь — мать православного христианства. Это апостольская церковь. Наша русская православная церковь — каноническая, сие дитя церкви-матери. — Дионисий сказал тут неправду, но Богдан проглотил её. — И по воле Всевышнего мы должны подчиняться Царьграду. И святейший патриарх Царьградский Иеремия должен знать наше с тобой мнение, что мы и все россияне хотим быть в лоне его церкви. Предварити заблуждение Бориса и Иова — наш с тобой священный долг. Потому как заблуждение сие далеко пойдёт. Ежели сегодня мы отвернём лик от Византийского престола, народ отвернётся от нас за попрание чина вселенских владык.

— Делать что нужно? — спросил в упор Бельский.

— Отец наш Всевышний велит помешать еретическому расколу. Не должно нам отрываться от лона церкви-матери.

— Богоугодное дело замыслил, владыко. Токмо как подступиться к нему? — сверкая чёрными глазами, спросил Богдан.

— Упование на Бога и святая молитва указывают путь. — И, сделав глоток вина, Дионисий прочитал молитву: «Скоро предвари, прежде даже не поработимся врагом хулящим Тя и претящим нам, Христе Боже наш: погуби Крестом Твоим борющия нас...»

— Молитва лепшее лекарство, владыко, — нетерпеливо произнёс Богдан, — но скажи, блаже, где тот греческий гость остановился?

— На подворье Рязанского епископа.

— А уезжает коли?

— В путь собирают. Днями и покинет Москву. Наказ получил гонцов немедля отправить в Царьград.

— Погостевать бы успеть у патриарха да погуторить, дабы забыл, что в уши нажужжали. На гонцов перевесища поставить. А коль за милостыней приехал, то добавить к царёвой и Борисовой. Да щедрость проявим. Вот и исполню твой наказ, владыко.

Лицо Дионисия стало мягким, глаза сияли от радости.

— Сын мой, ты всегда был светел разумом и скор к движению. Да поможет нам Бог.

— Благослови, отче владыко. Там и почивать пойдём. День нонче был вельми тяжек.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — поднявшись от стола, пробасил Дионисий и трижды положил на Богдана широкое крестное знамение. — Аминь!

Друзья расстались. До ворот Дионисия проводил Игнаш. А как только митрополит покинул подворье Плещеевых, вновь за ним, словно ночной дух, заскользил доглядчик-шпынь. Он проводил Дионисия до самых палат, да и скрылся, ничем не нарушив равновесия митрополита.

Минул год, как митрополит Иов проводил в дорогу Антиохийского патриарха Иоакима. Это был год тщетных ожиданий и терпеливого бдения. Иов перестал сетовать на Иоакима, понял, что духовному отцу не просто добиться согласия от других первосвятителей внять просьбе русских иерархов об учреждении патриаршества на Руси. И всё-таки Иов был полон веры в то, что всякое богоугодное, благое побуждение даст свои плоды, ибо сие угодно Всевышнему творцу.

Совсем по-другому воспринял годовое молчание Иоакима Борис Годунов. Правитель был сильно недоволен Антиохийским патриархом. В конце концов, считал он, за такие богатые дары надо расплачиваться. В отлику от Иова Борис каждодневно ждал вестей из Константинополя, где должна была решиться судьба русской церкви. Борис часто говорил Иову:

— Отче владыко, блажен, кто верует. Меня же посетило сомнение и не покидает: забыл о нас патриарх Иоаким.

— Бог простит твоё сомнение, сын мой, если укрепишь свою веру молитвой. Всякому плоду должно созреть.

— А злой умысел? Нет ли ему места? И ты знаешь — от кого...

— Ведомо мне, что сей человек честолюбив, любостяжателен, ан подличать не горазд.

— Зачем же он якшается с пролазой Богданом? Зачем Богдан перехватил Иоакима, держал с ним беседу?

— Верую и надеюсь, что не во вред церкви. — Иов кой-что знал о хитростях Дионисия и Бельского, но не придавал сему особой цены.

Годунов был другого мнения о происках Дионисия и Богдана. Нет, Дионисий не смирился с тем, что потерял престол главы русской церкви, что он не первый иерарх. Да и Богдан от зависти сгорал, видя во всём успехи Годунова. Но спорить с Иовом Борис не хотел и лишь попросил:

— Отче владыко, чем искать рыбу в мутной воде, пошлём-ка гонцов из Посольского приказа. Пусть дьяк Щелкалов попечётся, чтобы плод ко времени созрел. А под лежачую колоду вода не течёт.

— Уповай на Бога, сын мой, — упорствовал Иов. — Да пошлёт тебе Господь по сердцу твоему и все намерения твои исполнит. Вещает мне душа, что близок час путника-иноземца.

Борис всегда охотно внимал словам Иова, принимал их к сердцу. Он верил не столько в его провидческий дар, сколько в житейскую мудрость, в ясность ума, в чистоту помыслов. Иов вносил в него дух умиротворения, и этим даром своего высокочтимого друга Борис особенно дорожил. Как много принял он советов от Иова, которые приносили ему жизненное равновесие и уверенность.

А Иов, в свою очередь, был признателен Борису за высокочтимость его сана, но не личности. Сам он любил Бориса не за то, что правитель благоволил к нему, а за то, что великую пользу России нёс, за то, что его дела украшали царствование Фёдора. Всё содеянное Годуновым Иов оценивал не только как служитель, как глава православной церкви, но и как просвещённый человек эпохи — сочинитель.

В ночные часы, склонившись у налоя над писчей бумагой, освещённой пламенем восковой свечи, он писал о венценосном государе России и о том, кого Господь Бог уравнял с венценосцем — о правителе Борисе Годунове, о его влиянии на умы и сердца россиян. Как рождалось то, что писал Иов, он не мог бы сказать. Знал одно: всё сказанное о Борисе поднималось из глубин души.

«В счастливые дни Фёдора Иоанновича строил под ним Державу великий шурин и Слуга его, муж верховный, единственный в России не только саном, но и разумом высоким, храбростию, верою к Богу. Его помыслом цвела сия Держава в тишине велелепной, к изумлению людей и самого Царя, ко славе Правителя не только в нашем отечестве, но и в дальних пределах вселенных, откуда знаменитые Послы являлись здесь с дарами многоценными рабски благоветь перед Царём и дивиться светлой красоте лица, мудрости, добродетели Правителя среди народа, им счастливого, среди столицы, им украшенной».

Рука Иова, движимая искренностью помыслов, была тверда, письмо светилось ясностью мысли, чистотою душевного порыва. Иов дал обет писать только правду. И никакую ложь в похвалу пред ликом Богоматери Владимирской он не мог бы написать. Сей дубовый налой, на котором лежала рукопись, не знал ни хулы, ни извета.

Иов писал широкое полотно. Он не забывал говорить о сподвижниках Бориса, которые вместе с правителем укрепляли Русь, ставили города. И новые города, которые закладывал Борис, отмечались в сочинениях датою рождения. Так сохранял для потомков Иов годы закладки Курска, Воронежа, Оскола, даты появления сибирских порубежных городов.

Гордость россиянина двигала пером Иова, когда он писал о русской армии, о ратных силах, созданных Борисом. По мнению иноземных современников, навещавших Москву, они лучшие в Европе.

Иов так и запишет: по мнению иноземных гостей.

Писал Иов в дни ожидания вестей из Царьграда и о том, как Борис заботился о процветании наук. С одобрения царя Борис позвал в Москву английского философа, математика и астролога Джона Ли, потому «как думали, чтобы пользоваться его советами для открытия новых земель на Северо-Востоке, за Сибирию».

Борис не боялся просвещения народа, посылал сынов России за знаниями в Европу, способствовал каждому, кто жаждал наук. «И если я не знаю его мысли, то вижу дела его, благоприятные для образования России», — говорил Годунов Иову.

Смущение и страх Божий, однако, посетят Иова, когда Борис преступит законы Божеские и Христовы, когда возьмёт на душу несмываемый грех. Но об этом Иов напишет потом.

А пока нужно было встречать ещё одного греческого гостя, посланника патриарха Иоакима священника Николая.

Он появился в Кремле неожиданно: на заставах его не заметили среди путников, не задержали в воротах Фроловой башни Кремля. Лишь у дворца Бориса Годунова Николая остановили и по его просьбе отвели в палаты митрополита Иова.

Когда митрополит узнал, что путник из Антиохии от патриарха Иоакима, то не мешкая повёл его к Годунову. Борису уже доложили о Николае. И правитель встретил гостя так, как встречал именитых послов — в Грановитой палате. Борис догадался, что греческий гость таился не случайно. Видимо, его предупредили, что он должен кого-то опасаться в Московии. Борис с нетерпением ждал, когда гостя можно будет обо всём расспросить. И лишь только слуги Бориса покинули Посольскую палату, он попросил Иова:

— Владыко, спрашивай гостя, с чем пожаловал.

— Странник, как тебя зовут? Какие вести ты принёс от патриарха Иоакима? — спросил Иов.

— Крещён Николаем, владыко. А теперь слушайте, что повторю многажды. Патриарх вернулся из России расстроенным. Его грудь теснило горе. На долгом пути он не раз был притесняем неизвестными ему вашими противниками. Его подкупали. И однажды он даже осквернил руки мздой. Он отдал эти золотые монеты на обновление храма... Вернувшись в Антиохию, патриарх недолго побыл дома. Он отправился в Константинополь и нашёл путь к сердцу патриарха Иеремии. Два наставника веры в молениях и беседах сошлись мыслью о том, чтобы созвать Антиохийский и Константинопольский Соборы. А там и Вселенский Собор...

— Двинулись вешние воды, владыко! — воскликнул Борис и обнял Иова.

Митрополит согласно кивнул головой и спросил Николая:

— Когда же будет Константинопольский Собор?

Греческий гость не торопился выкладывать все вести. Видно было, как он устал, проделав долгий путь. Его сутана была в дорожной пыли, чёрная, ещё без седины борода спуталась, лицо было покрыто грязью. Но, видя нетерпение русских, Николай продолжал рассказывать:

— Молитвы первосвятителей дошли до Господа Бога. В Константинополе Собор состоялся. Просьба царя Фёдора об открытии в России патриаршества одобрена.

— Где же грамота, закрепляющая дозволение? — спросил Борис Иова, выслушав его перевод. Иов задал этот вопрос Николаю и добавил:

— Мы не можем поверить тебе, сын мой, на слово.

— Всевышний велел набраться терпения, — ответил Николай. — Ещё не сказали своего слова патриархи Иерусалимский и Александрийский.

— Когда же они соберутся? — спросил Иов.

— Я отправился в путь за неделю до того, как уйти в Александрию и Иерусалим посланцам патриарха Иеремии. Вселенский Собор будет только после Рождества Христова.

Радость правителя и митрополита померкла.

— Сколько же нам годить?! — воскликнул горько Борис. — Почти год! Мне ведомо, что Константинопольский патриарх первейший. Его слово сказано. Какие столпы выше? Отчего замотчание?

— Ты прав, сын мой. Аще сто сорок лет назад великий князь Московский Василий Тёмный добыл у Царьграда свободу русской церкви. Да мнимой она оказалась. Тем паче нам нужен престол. Но над нами есть Бог — без его воли не бысть нам. Такоже Вселенский Собор благословения для...

Грек Николай стоял перед московитами печальный. Понял он, что не порадовал их своей вестью. А ведь думал через сие дары от правителя получить. И стал горячо доказывать, что Иоаким верен слову и добьётся своего:

— Веруйте и надейтесь, что первосвятитель Иоаким, столь усердно исполняющий свой долг, принесёт русской православной церкви долгожданную независимость...

— О чём он с жаром толкует? — спросил Борис. — Пусть не подумает, что мы веретеники, своё он получит.

— Не печалься, сын мой, — сказал Иов Николаю, — ты принёс нам ублажение, и мы выразим тебе почёт.

— Отче владыко, попекись о госте, — попросил Борис Иова и покинул Грановитую.

Митрополит повёл Николая в свои палаты. Он распорядился, чтобы путнику сменили одежды, дали вымыться и накормили.

— Отдохни, сын мой, а после вечерни мы побеседуем, — сказал Иов и велел слуге ухаживать за Николаем.

Но Николай не уходил вслед за слугой. Он смотрел на Иова глазами-маслинами с мольбой.

— Что смущает твою душу, сын мой? — спросил Иов.

— Грешен, владыко. Перед лицом правителя утаил многое, с чем пришёл, — ответил Николай.

— Да простит тебя Всевышний: блажен, кто исповедуется.

Иов привёл гостя в трапезную, позвал услужителя, велел принести закуски, вина. И когда остались одни, спросил:

— Сие будет от имени святейшего Иоакима?

— Да, отче. Горько сие произносить, владыко. Позорные люди чернят вашу веру и шлют прелестные грамотки в Антиохию и в Константинополь. В них предупреждение Вселенским патриархам не давать патриаршества Руси до тех пор... — Николай замешкался.

— Говори не сумняшеся, сын мой! — попросил Иов.

— Пока кто-то не изгонит из православной церкви всех, кого обуяла ересь.

— Еда? Сии мужи названы?

— Там есть твоё имя, владыко, вкупе с епископами Александром, Варлаамом, Геласием. А довёл нам всё монах Феоклит Знаменскова монастыря.

«Господи, Феоклит, сын мой славный, пусть наградит тебя Всевышний за сей подвиг во имя веры», — помолился Иов. Он приблизился к Николаю, положил руку на плечо и тихо сказал:

— Помолимся, сын мой, и ты очистишься от скверны, кою так долго нёс. — Иов прошёл в передний угол трапезной, где стоял большой иконостас и опустился на колени.

Николай встал рядом. И оба прочитали молитву: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие моё...» Молитва принесла в их души умиротворение. Они вернулись к столу, Иов велел гостю выпить вина и закусить.

— Враги веры живут от века. И несть числа Иудиному племени, — садясь к столу, сказал Николай.

— Забудь о них, сын мой. Мы сотворили молитву, и души наши чисты, — попытался успокоить Иов Николая. — Как вкусишь пищи, тебя отведут мыться и отдыхать. А мне пора в собор. — И митрополит ушёл.

Он отправился в Благовещенский собор справлять вечерню, на которой присутствовал царь. После вечерни, как всегда, царь Фёдор подошёл к Иову поблагодарить за богослужение.

— Ты льёшь елей словес, как велит Бог. Спасибо, владыко. — И продолжал: — Слышал я, что прибыл гость из Антиохии, да будто бы радостные вести принёс. Как хорошо всё, как боголепно...

— Пусть не покидает тебя, государь, боголепие отныне и присно.

— Аллилуия! — произнёс Фёдор. Он заметил, что Иов сегодня не полностью отдал себя службе: что-то беспокоило его. Но спрашивать не стал, решил, что сам скажет, если важное...

Однако митрополит не хотел тревожить царя тем, что касалось прежде всего церкви. Хотя и знал, что первый радетель веры может на него обидеться. Подумал сей же миг, что пусть лучше об этом скажет царю правитель. И сразу же, как только царь покинул собор, Иов отправился к Борису.

Правитель был не один. Беседовал с дядей Григорием, управляющим Дворцовым приказом — дворецким царя Фёдора.

Увидев печальное лицо митрополита, Борис поспешил навстречу.

— Что случилось, отче владыко?

— Ничего. Устал ноне, сын мой. — И Иов грустно улыбнулся. — День вельми долог. — Но глаза Иова были нацелены на дворецкого, и Борис понял митрополита. У Иова было доброе отношение к Григорию Годунову, человеку бескорыстному, честному, крепкой веры. Но то, что составляло тайну церкви, Иову не хотелось при нём разглашать. Борис понял всё без слов и сказал Григорию:

— Дядюшка, навести моих чад. Я тебя позову.

Григорий молча ушёл на другую половину дворца.

— Сын мой, — начал Иов, — наш гость из Антиохии открылся мне в том, чего не сказал при тебе: клевету поганую недруги наши отправляют в прелестных грамотках в Константинополь и Антиохию. В ереси обвиняют иерархов церкви, пятно кладут на них за раскол якобы.

— Ведал я, что сие так будет, владыко. Вот тебе и обернулась встреча Богдана с патриархом порухой, вот и всплыли происки Дионисия. Оттого и молчали первосвятители полный год. Ты же, владыко, не допускал и мысли о их вине. А они вон смолу варят да на тебя льют.

— Но что им надо, корысть в чём?

— Да в том, чтобы над нами встать! Против тебя и меня они выступают, — горячился Борис.

— Истинно так, сын мой! — И подумал Иов: «Тако же плут Дионисий, смолу топил-выливал с того часу, как блудом с Богданом покрылся». — И воскликнул: — Да покарает их Господь Бог за злые деяния, нечестивцев.

— Согласен с тобой, владыко. Токмо движения к цели сие не сделает. Нам теперь отмываться след. Дионисию же пора укорот сделать. Там и Богдан присмиреет. Пусть государь исполнит свою волю, постриг назначит, — жёстко произнёс Борис.

Иов хотя и был склонен к той же мере, но возразил, потому как всё было бы похоже на месть с его стороны.

— Сын мой, сие не край терпению. Пока лишим сана да попом отправим в приход под строгий надзор епископа.

— Ой, не обмишурься, отче владыко. Как бы себе дороже не стало, — заметил Борис, но настаивать не решился. Иову лучше знать, как поступить в своей «епархии», подумал правитель. Спросил о другом: — Сколько намерен гостить на Москве грек Николай?

— Сие в нашей воле.

— Вот и пусть собирается не мешкая. А с ним в пару я пошлю Сильвестра. Свои-то уши лучше услышат.

— Уж не ведуна ли? — удивился митрополит.

Годунов посмотрел на Иова весёлыми глазами.

— Да ты не сомневайся, владыко. Он же не нехристь, он нашей веры и на поругание её не отдаст.

— Ежели совесть твоя чиста... — неохотно согласился Иов.

...Николай провёл в Москве три дня. За это время Борисов человек нашёл ведуна Сильвестра. Да кто и знал, что он ведовством занимается? Торговый гость — вот кто был Сильвестр. Всю Европу исходил-изъездил со своими товарами — паволоками и узорочьем — до испанского города Сан-Себастьяно добирался, в Италии, в Греции побывал. Говорил по-испански и по-гречески. Теперь вот в Персию путь метил, да Борис перехватил. Сильвестру велели прийти в Белый город. Там, в рубленом ставце первостроителя Конона Фёдорова, его ждал Борис. Белый город был весь в строительных лесах, возводились боярские каменные палаты. И Борис часто приходил сюда к Конону узнать, не нарушают ли бояре гармонии в стройке.

Встретились Годунов и Сильвестр. Оба хороши, да Сильвестр красивее Бориса. Было ему лет тридцать, статен, широкоплеч торговый гость. Грива рыжих волос, рыжая борода — всё пламенело. И лишь глаза весенней зеленью играли. На плечи накинут польский кафтан — кунтуш со шнурами, с откидными рукавами.

— Ты мне в инока обернись, — пошутил Борис. — Ишь, женихом вырядился.

— Обернулся бы, да нужды нет. А вот как в Царьград пошлёшь, чего ж, и обернусь.

— Завтра и выходить, — продолжал Борис, нисколько не подумав, откуда Сильвестру знать, в какие земли его посылают.

— Однако даров ещё Николаю не собрали. Да и в дорогу нам корм не определили. А надо нам по десять рублей серебром. Деньжура крылышки расправит и понесёт.

— Знаешь, зачем посылаю? — спросил Борис, пока ещё не отдавая себе отчёта в том, что слышит от Сильвестра.

— Вижу... Вот престол патриарший на Москве узрел. Да к нему дорога не пробита, никто не подойдёт. Пойду пробивать. Поклонюсь святейшему Иеремии да скажу, чтобы поспешил с благословением русской церкви. — На лице у Сильвестра гуляла лукавая улыбка, глаза были дерзкие, независимые. Приневоль, так и не пойдёт Сильвестр никуда.

Борис только теперь вдруг ощутил страх перед этим загадочным человеком. «Осподи, откуда сие озарение? Сатанинское ли, Божеское ли? Слава Отцу и Сыну и Святому духу, что сей ведун во друзьях, а не во врагах моих!» — словно молитву произнёс Борис. И тогда он сказал:

— Коль всё ведомо тебе, вот деньги и иди. — Борис отсчитал двенадцать рублей. — Сам купишь лошадь и платье. Да в Боровск выезжай.

Сильвестр чувствовал, как по телу Бориса пробегает дрожь. Он знал, откуда она, посмеивался. Но судьбу не испытывал. Ведомо было ему ещё и то, что в Боровске, где велено ждать Николая, он пробудет три дня и уйдёт один. А Николай до Боровска не дойдёт. Нет, не сказал он о том душевном своём озарении Борису, потупил глаза. Сильвестру было жаль Николая. Да как помочь? Он ведь только предвидел судьбу, но не распоряжался ею. Богом было начертано Сильвестру видеть, знать, но он же, Всевышний, не позволял ему вмешиваться в судьбы людей. Они подвластны только Богу.

Борис в это время присматривался к ведуну, пытался понять, откуда у человека такая сила, почему Бог наградил так щедро, приравнял к святым духам. Но знал Борис за Сильвестром и то, что, помимо умения предвидеть, он был ещё хорошим умельцем, знал тонкие ремесла: оружейное да ювелирное. Однако сие мало интересовало Бориса. Нужен ему был Сильвестр как лазутчик, как исполнитель его тайной воли. Надёжен был во всём этот лихой ярославский гость.

— Спасибо, государь-правитель, — ответил Сильвестр. — Как всё узнал, так и сделаю. Завтра к вечеру в Боровске буду, на постоялом дворе приткнусь, келаря с обозом ждать.

— В таком разе иди.

— Иду, боярин, — ответил Сильвестр.

Борис в этот миг лишь мельком глянул в оконце, а Сильвестра уже и след простыл: ни половицы не скрипнули, ни дверь не шелохнулась.

— Наваждение, — поёжился от озноба Борис. Он осмотрел ставец, да в нём и мышь не спрячется, и вышел на стройку Белого города.

Сильвестр со сборами не замешкался. Спустился к Москве-реке и берегом прошёл в Китай-город, на торжище. Там купил плащ с капюшоном, в каких ходят странники, в оружейном ряду выбрал сулебу болгарских мастеров, тут же заглянул на кружечный двор, медовухи выпил: за удачу в пути. Ходил по базару приметный человек, все на него внимание обращали, даже шиши объезжего дворянина Зюзина, коим в круг входило всяких тёмных людишек высвечивать, глаз с Сильвестра не спускали. Да только как с непутёвого-юродивого, божьего человека. А он и казался всем таким, куда и басота делась: рыж, лохмат, криворот, зенки лупатые, шалые, скособоченный и хромой. Ночами нечистую силу пугать хорош. Пришёл в горшечный ряд и поёт:

— Ще куплю хлеба печёного, сала копчёного, зелья кручёного, овса нетолчёного.

С тем присловьем появился в конном ряду. Выбирал коня недолго, купил неказистого, пегой масти, ан сухопарого да на ногу лёгкого. Да ещё с хитринкой в глазах, под стать новому хозяину. Седельце тоже не ахти какое красное выбрал, но крепкое и удобное. Припасы дорожные будто сами собой в суму перемётную собрались, перекинул её через луку и — в путь.

Как через заставу проходил, стражники над ним посмеивались: идёт мужик лапотный, козла ведёт, козёл упирается, рогами норовит мужика поддать, мужик взбрыкивает, за мягкое место хватается. Стражники хохочут, за животы взялись. Да тут же мигом бледнеть со страху начали: мужик-то и не мужик, а воин в доспехах, на боевом коне. Ишь, поскакал словно ветер, в ушах свистит! Поди догони! А кто вдогон пойдёт? Нехай его скачет, нечистая сила. Благо объезжего нет вблизи.

Николай-грек так и сгинул. Сколько служилые люди Разбойного приказа ни искали следов — не нашли, будто в воду канул. Подозревали, что сей разбой учинили людишки Богдана Бельского. И правителю Борису об этом его дядя Семён Никитович говорил. Да Борис сказал коротко: «Коль не схватили за руку, не судите».

Бориса больше тревожило то, что от Сильвестра не было вестей. И о нём никто ни слова не приносил. Вот уже и год миновал — нет Сильвестра. Нет послов из Антиохии, из Царьграда.

Но слухи о делах в Царьграде доходили до Москвы такие, что и верить им не хотелось. Будто бы магометане изгнали из Царьграда первосвятителя Иеремию, запретили в главном Вселенском соборе Айя-София появляться христианам, подвергают гонению христианских священнослужителей. Слухи эти были устаревшие и цены не имели.

Иов и Борис снова стали думать о том, кого послать в Царьград да в Антиохию, дабы узнать истинное положение вещей. Не мог поверить Иов в то, что магометане подняли руку на иерарха православной церкви. Хотя как не поверить, если на Святую Софию, ранее подпиравшую своими куполами облака, легла тень четырёх высочайших минаретов, поднятых волею завоевателей-турок.

Как-то митрополит Иов сказал Борису:

— Сын мой, проси повеления царя на послов в Царьград. С послами и пошлём богомольцев-лазутчиков. Феоклит ищет дороги...

— Отче владыко, другой меры не вижу. Снарядим послов по торговым делам. Да скоро. И ты готовь своих.

...И совсем неожиданно летом 1588 года, как раз через неделю после Акулины-гречишницы, до московского духовенства дошла весть, что в Смоленске появился восточный правитель христианской церкви, что в его честь в соборах и церквах города шло богослужение.

Торгового человека, что привёз известие, привели к Иову. Задумался митрополит: кто такой восточный правитель христианской церкви? Иов не мешкая отправился к Борису, и оба недоумевали: кто бы мог появиться-приехать безвестно?

— Сие нарушение донести до государя, — попросил Иов Бориса. — Отродясь не бывало, чтобы чужие священнослужители тайно появлялись в наших пределах.

Правителю не хотелось беспокоить царя.

— Сами вольны разобраться, — ответил он митрополиту. — Пошлю туда пристава да дьяка...

— Не обходи государя-батюшку, сын мой. Знаешь же его опеку над церковью, — настаивал Иов.

Борис знал, что царь Фёдор Иоаннович ревностно следит за порядком в церкви. И не стал огорчать митрополита.

В самом деле, доклад Бориса не на шутку взволновал Фёдора. Он даже возмутился тем, что в Смоленске нарушили его повеление не делать богослужений в честь неведомых странников.

— Мшеломство пресечь! — приказал он Борису. — Найти виновного в учинении богослужения без моего ведома, и пусть владыка митрополит Иов наложит строгую епитимью.

— Государь, всё сделаем, как велено. Завтра же утром отправлю чинов на расследование, — заверил Годунов царя.

Но на другое утро в Москву из Смоленска прибыл большой обоз. Купцы и монастырские келари привезли на продажу лён да мёд первого сбора. Ещё привезли короб новин. И митрополиту Иову стало доподлинно известно, кто незвано явился в Смоленск. Келари донесли, что в город прибыл первый иерарх Византийской церкви патриарх Иеремия. Столь важную весть Иов сам понёс царю.

— Ишь, тайком прикатил, — удивился Фёдора. — Да како же можно без гонцов в наши пределы?! — И повелел митрополиту: — Скажи Борису-правителю, дабы написал смоленскому воеводе выговор: «Впредь так просто не делайте, чтоб на рубеж никакой посланник и никакой человек под посад безвестно не приезжал».

— Слово в слово передам, государь, — ответил Иов.

— И сам пошли грамоту смоленскому епископу.

— Перечу, государь. Тебе сие лучше сделать.

Царь согласился, потому что всегда соглашался со своим духовником. И была послана царская грамота Смоленскому епископу. «Если патриарх станет проситься у воевод в церковь Пречистой Богородицы помолиться, то мы ему в церковь идти молиться позволяем. И у тебя в церкви в то время было бы устроено чинно и людно. Архимандритов, игуменов и попов было бы много, встречал бы ты патриарха и чтил его честно, точно так же, как митрополита всей нашей церкви».

И в Смоленск послали дьяка и пристава. В дорогу напутствовал их боярин Семён Годунов, от которого посыльные получили наказ:

— Разведайте, каким обычаем патриарх к царю не поехал, а в Смоленске моление ведёт. И теперь он патриаршество царьградское держит ли и нет ли кого другого на его месте?! А ещё, кроме нужды, что едет за милостынею, есть ли с ним от патриархов с соборного приговора приказ?

Дьяк и пристав слушали внимательно. Кого другого и не с таким бы рвением внимали. Семёна Никитовича боялись. Крутого нрава был боярин.

— Честь патриарху держите великую, — повторял он записанное в грамоте, — такую же, как нашему владыке митрополиту Иову. Да скажите патриарху, чтоб Москву не миновал, своим присутствием наградил высокий гость. Да про утеклеца рудого спросите. Год уже, повеления не исполнив, в бегах...

Путь от Москвы до Смоленска — прямой. Можайск — Вязьма, там и маковки церквей высматривай по окоёму. Да молодому дьяку — и тридцати ещё нет, ан в гору пошёл, завидовал пристав — дорога показалась скудной. И перво-наперво дьяк в Можайске заглянул в кружечный дом.

— Целовальник там шуряк моей кобыле, — пошутил дьяк, приказывая повернуть лошадей к кабаку.

Пристав под пятой у дьяка пребывает и делает всё, что дьяку угодно. А тому угодно, чтобы и пристав мёду с огненной водичкой выпил. До Вязьмы спали. А там снова целовальник роднёй оказался будто бы дьякову псу дворовому. И в Смоленске на постоялом дворе родственница нашлась, свояченица хавроньи, которую в прошлом году на Рождество Христово на соломе опалили.

Да всё бы обошлось, наутро бы к патриарху отправились, к воеводе и епископу, — на беду дьяк девку на постоялом дворе узрел. А у той девки в кошачьих зелёных глазах сила колдовская оказалась. Дьяк как выпил ендову медовухи, свататься к ней потащился. Она в ту пору с возу торговала прикладом для женского рукоделья. Дьяк стал приставать, да при народе. «Женой мне будешь невенчаной!» — кричал он.

Девка-то и повела его за собой. Идёт дьяк за нею, голову вверх дерёт от гордости. А она завела его в нужник, на толчок поставила, отвернуться велела. Как не послушаться? Сколько стоял, одному Богу известно, а как повернулся — козу узрел, стоит на месте девки, глаза лупит, рогами поводит. Обомлел дьяк да и сел на толчок, глаза открыть не смеет. Открыл-таки: ни козы, ни девки.

Вышел дьяк из нужника, видит: девка у воза стоит, торгуется с горожанкой, и козы нигде даже духу нет. «Наваждение», — шепчет дьяк.

Пристав возле зеленоглазой появился. Дьяк глянул на него, увидел, что губы облизывает, глаза маслено светятся. «Ишь, ошалел, сивый мерин», — недобро подумал дьяк. Да от второго конфуза сторониться стал, издали на девку поглядывал, искал, как укорот ей сделать. А она — глаз не отведёшь. Ну есть жар-птица. Огненно-рыжая коса вся в локонах, шея белая да как у лебеди длинная. И грудь высока, и стан тонок. Кобылицей она ещё дьяку показалась. «Ой, кобылица!» — пьянел дьяк.

Так весь остаток дня и вечер дьяк и пристав волочились за девкой. Чем бы всё кончилось, ведомо Богу, но не убереглась бы девка от шалых мужей, потому как забыли они государеву службу. Но к ночи вернулся на постоялый двор Сильвестр, который состоял в свите патриарха Иеремии. Как вошёл на постоялый двор, девка — к нему:

— Сильвеструшка, спаси, родимый! Коты ночные покою не дают.

— И кто тебя, Катенька, беспокоит? Да на ночных-то котов у меня и плеть есть.

Катерина показала Сильвестру глазами на дьяка и пристава да тихо сказала:

— Будто бы государевы люди они, из Москвы. Опасись, родимый.

— Коль так, то мы по-иншему.

Заплатил Сильвестр целовальнику за пол-ендовы медовухи и столько же водки купил да всё смешал и велел подать на стол дьяку и приставу. Сам сел с ними рядом, и Катерина тут же.

— Ну-ка, браты-московиты, выпейте за наше здоровье, — крикнул Сильвестр, наливая в кружки зелье.

Все дружно выпили. И ещё приложились. Да Сильвестр не хмелеет. А Катерина огненную косу на грудь перекинула, она как лисий хвост перед носом борзых взыграла. Глаза у пристава красные стали, у дьяка ещё краснее. Спор затеяли, кому первому хватать «лису» за хвост. Сварились, сварились и кулаки в ход пустили. Юшка полилась. Кафтаны затрещали. Клочья волос в ендову полетели. Насилу разняли целовальник с сыновьями пристава и дьяка. Спать увели.

Наутро гулёны опомнились, что службу справлять нужно, ан с таким видом только в остроге сидеть. Побежали Сильвестра искать. Нашли. С кулаками бросились. У пристава кулак пять фунтов. Да промахнулся.

— Ты колдовскую силу напустил! Ты бесовы чары выставил! — кричал пристав.

— О, горе мне, прельщённому скверной бабой! — вторил приставу дьяк.

— Это в вас бесово семя взыграло! — смеялся Сильвестр. — Чего к моей жёнке лезли аки жеребцы! Вот донесу сии проделки правителю Борису Фёдоровичу, то-то батогов пожалует! А за то, что грамоты воеводе и архиерею держите, и на дыбу угодите.

Опомнились пристав и дьяк: на государевой службе опростоволосились. Испугались до синевы.

— Ущедрити мя, — не своим голосом застонал дьяк.

— Ладно, идите службу справляйте, грамоты несите.

И тут пристав потянул дьяка в сторону, шептать начал:

— Так то же той рудый, что боярин Семён Никитич говорил. Хватать его нужно да в железа!

Тихо говорил пристав дьяку, а Сильвестр всё слышал. Да и так знал, о ком речь. Сказал:

— Я тот рудый. С этого бы и начинали, коль нужен вам.

Дьяк и пристав дружно помолились на образ Серафима-пустынника, который в углу висел, и — к Сильвестру с расспросами.

— Не ты ли в Царьград ходил?

— Ходил.

— Благостыня! — воскликнул дьяк. — Донеси, како всё было. Да коснети не смей!

Сильвестр обмяк душой. Давно с россиянами не делился словом. И стал рассказывать о путешествии, о патриархе Иеремии. Рассказал всё, что знал. И про беды патриаршие не забыл поведать:

— Разорили Византийскую церковь магометане, худо она живёт. Ни свечей на богослужение, ни вина на причастие. Иеремия как узрел Софию в древнем Киеве, так и прослезился. Нам бы, говорит, такой храм. А идёт патриарх в Москву. Что в Смоленск привело, сам скажет, если примет вас.

Не всё выложил Сильвестр дьяку и приставу. Не рассказал, как ждал Николая в Боровске да горевал. И ждать бы не надо. Знал же. Ан нет, так судьбой определено было: ждать. Из Боровска шёл один: за двадцать пять дён до Корсуни управился. Неказистый-то конь золотым оказался, устали не знал.

В Царьград из Корсуни морем пошёл. Оттуда к турецкой державе всё лето суда ходят. Вот и приткнулся к одному киевскому купцу. Вышли двумя судёнышками. И всё бы хорошо, да буря навалилась близ берегов болгарской земли. Раскидала судёнышки, какое куда — неведомо. Вскоре то судно, на котором Сильвестр и дочь купца Катерина плыли, пришло в Царьград. А второго нет и нет. День ждут, другой, третий, неделю, другую... Все глаза просмотрели, каждое судно встречали, спрашивали. Пропал отец Катерины.

Сильвестр пытался утешать девушку. Да как утешишь, если кроме отца — ни души на белом свете. Мать-то в полон крымский хан Гирей увёл из Путивля во время своего набега. А было Кате в ту пору всего три годочка. С той поры, вот уже пятнадцать лет, она не расставалась с отцом во всех его ближних и дальних торговых путешествиях.

В Царьграде Сильвестр не бросил Катерину. Помог ей товаром распорядиться-продать, судёнышко тоже продал. А потом ушёл с нею к патриарху на подворье. Там они и жили с Катериной, пока патриарх не собрался в дальнее путешествие в Московию, где он надеялся найти помощь, дабы поправить дела своего патриаршества.

Сильвестр возвращался в свите патриарха, а была она немалая — двадцать семь человек. В Корсуни Сильвестр выкупил коня, прикупил крытый возок и покатил далее вместе с Катериной, к которой за прошедшее время крепко прикипел сердцем.

Катерина не только рыжими волосами была похожа на Сильвестра, но и статью, и глаза будто у близнецов — зелёные. Но то всё было не главное. Катерина, как вскоре узнал Сильвестр, тоже ведовством баловалась. Да травами-кореньями лечила. И присушить могла. И на тот свет отправить. Да знал об этом лишь он. Для всех Сильвестр и Катерина братом и сестрой казались. И они всем так говорили, правда, иногда Сильвестр её жёнкой называл, как жизнь заставляла. На самом-то деле давно, ещё в Царьграде, они познали близость. И считал Сильвестр Катерину Богом данной ему женой.

— А ещё скажу, что патриарх Иеремия сидит на престоле и первосвятитель главный среди всех других христианских святителей. Вот и спешите к нему, с чем приехали, — закончил рассказ Сильвестр.

— Мы сей миг. А ты без нашего ведома оный двор не покидай. В Москву с нами пойдёшь.

— Пошто так?

— Нам знать, — ответил дьяк. — Как ты есть утеклец. Год тебя ждали.

Сильвестр подумал, что избавиться ему от шпыней труда нет, да не хотел пока испытывать судьбу. Всё равно она вела в Москву. Одного боялся, что приставать к Катерине будут. Да так оно и случилось, как покатили к Москве.

— Неугасимый свет от неё течёт, — облизывая губы, шептал приставу дьяк при виде Катерины.

А поскольку и пристав был покорен красотой Катерины, то они при каждом удобное случае лезли в Сильвестров возок, лупили на неё глаза. Сильвестр и Катерина их уже терпеть не могли. И решила Катерина над ними пошутить.

С утра и до полудни шёл дождь. Да буйный. Лесная дорога близ Можайска и без того была грязной, тут и вовсе её развезло. Дьяк в возке рядом с Сильвестром сидит, побывальщину рассказывает. Да приспичило, выбираться из возка стал. За что-то зацепился кафтаном, только Катерине ведомо, опрокинулся и задом плюхнулся в лужу. А в той луже грязи до колен, пни, сучья. Дьяк не встанет. Пристав на помощь прибежал, руки протягивает. Не дотянется. На корягу встал. А коряга под ним, как живая, вывернулась. И пристав к дьяку полетел. И не встанут оба. И нитки на них уже сухой нет.

Катерина смеётся на весь лес. Сильвестр только головой покачал и выпрыгнул из возка, на помощь поспешил. Он лишь руку протянул, а дьяк уже встал. Приставу подал руку. И тот, как мальчишка, тут же на ноги поднялся. И лужа вроде бы под ними стала мельче, и коряг, пней не видно. Подхватились дьяк и пристав бежать к своему возку, забились в него да больше и не появлялись возле Катерины. Обиду затаили на неё, посчитаться задумали, как в Москву приедут.

Катерина и Сильвестр от Можайска едут без тревог. Конь сам идёт, управлять не надо. Катерина вроде бы задремала. Сильвестр смотрит на неё, душу разглядывает. И высветил в ней силу над человеком, над всем живым необыкновенную. Она-то по молодости и не осознавала её. Ан мощна была сия сила духовная. Власть у Катерины была такая, что судьбы людские раскрывались перед нею как книги. Сильвестр тоже ощущал силу немалую, да понял, что уступает Катерине. Оторопь взяла мужика, забеспокоился. «Да ведь она и беды наделает нерасчётливо».

— Не беспокойся, любый, не наделаю, — говорит Катерина и улыбается. Притянула Сильвестра к себе, губы нашла, целует жадно.

...Вот и Москва с пригорья от села Кунцево показалась. Маковки соборов, церквей наближаются, растут. А из села Доргомилова первопрестольная и совсем как на ладони высветилась.

Катерина в Москве не бывала, в диковинку ей столица. Да боится она незнакомого города. Ну как и впрямь ведовство-то шилом из мешка будет торчать. Да и дьяк с приставом пугают. Догадались, поди, кого в Москву тянут.

И шепчет Катерина Сильвестру: «Любый, освободиться надо от шишей». Сильвестр соглашается. Вроде бы и не ответил, а она поняла: «И то, загостевались с ними». Катерина торбу дорожную раскрыла, распашницу цветастую достала, шаль ромейскую. На глазах у Сильвестра в цыганку превратилась. Он тоже сменил свой облик. На голову шлык натянул, поверх кутневого кафтана ферязь надел.

Впереди Смоленская застава вот-вот покажется, дорога прямо к Кремлю, а направо — в Донской монастырь. Сильвестр на обочину дороги съехал, коня остановил на развилке, из возка выбрался. Дьяк с приставом подъехали. Дьяк спрашивает:

— Кто такой? Что надобно?

— Чужеземцы мы, из румынской земли, — отвечает Сильвестр. — Странствуем.

Смотрят дьяк и пристав на Сильвестра, на Катерину, которая из повозки выставилась, диву даются: отродясь таких не видывали. Сильвестр с пышными чёрными усами, на поясе сулеба висит, под ферязем рубаха алая видна. У Катерины глаза чёрные в пол-лица, смуглая, вся в узорочье. «Да какого они роду-племени?» — дивится дьяк.

— Донской монастырь где, люди добрые? — спрашивает совсем не русским говором Сильвестр.

— На дороге стоишь, туда и сворачивай, — и рукой показал пристав в сторону монастыря. А дьяк всё ещё дивился на путников.

Сильвестр рубль серебряный дьяку подал, приставу — тоже, поклонился:

— Спасибо, служилые, — и вернулся к возку.

Они с любопытством смотрели, как Сильвестр исчез в возке — будто влетел туда, как вороной конь — про пегого они забыли — свернул к монастырю да тут же и растаял, как в тумане. Дьяк и пристав будто онемели. Лишь крепко сжимали в потных кулаках серебряные монеты.

О том, что они от самого Смоленска гнали впереди себя утеклеца, ни дьяк, ни пристав так и не вспомнили. Да и потом, как докладывали о своей справе боярину Семёну Годунову, словом не обмолвились о Сильвестре и его жёнке, будто и не ведали таких. А послухов рядом не оказалось. Куда как сила Сильвестрова взяла их в полон, даже Семён Никитович своим пронзительным взглядом не уличил в сокрытии «государева дела». Он остался доволен своими посланцами и, выслушав их, тотчас поспешил к Борису Годунову.

Правителя Годунова и думного дьяка Щелкалова встретили царь и царица в первой гостиной. Ирина торопливо подошла к Борису.

— С чем приехал, любезный братец? Царь-батюшка совсем от волнения расстроился.

Борис лишь тронул сестру за руку и подошёл к Фёдору, поклонился ему, сказал тихо, но торжественно:

— Слава Отцу и Сыну и Святому Духу! Наши молитвы дошли до сердца святейшего владыки, он благословил на избрание патриархом богоугодного митрополита Иова. — Борис шагнул в сторону и показал на Андрея Щелкалова: — Скажи своё слово, сын Яковлев.

— Говорю, что Борис Фёдорович дословен, — ответил Щелкалов.

— Всевышний с нами! Хвала Отцу Предвечному! — воскликнул Фёдор. — Сие мы и скажем, как будет Собор. А там и повенчаем богомольца Иова на престол русской православной церкви, — продолжал бодро и радостно царь. И пригласил Годунова и Щелкалова к столу на ужин: — В столь радостный час мы выпьем малмазеи фряжской!

На сей раз правитель и думный дьяк не стали отказываться от приглашения.

...Не вдруг, однако, состоялось венчание Иова на патриаршество. Кому-то такая «палительная поспешность» показалась недозволенной. Заседание Думы, или Собор, как его часто называли, состоялся в положенный день — в пятницу. Как раз накануне дня Ивана Постного, когда круглого не едят, щей не варят, капусты не рубят, не берут топора в руки. Да журавли в тот день на Киев пошли — зима придёт ранняя. Всё одно к одному сдвинулось, и Собор был таким — постным. И мирно говорить никто не хотел. Те, кто за Дионисия стоял, сказали царю, что нужно обычай соблюсти и выбрать первого князя церкви из всех достойных.

— Мы всей душой за боголюбца Иова, — бросил вызов царю и правителю боярин Фёдор Романов, — да не в упрёк будет сказано боголюбцу, стар он и телом немощен. Много ли побудет патриархом, а церкви урон. — Слова обидные сказал молодой боярин, а за бороду не схватишь.

— Иов мудр и святостью богат, — возразил Романову боярин Сабуров. — А сколько проживёт? Так мы с ним новое столетие встречать пойдём.

— Ноне церкви нужна крепкая рука. Попы службу поганят. Токмо Дионисий в силах словоблудие изжить, — пробасил князь Фёдор Мстиславский. — Да он за православную церковь на костёр взойдёт.

И стали обсуждать «достойных», похвальные речи о них вести. И потому как Романов и его содружинники стояли за Дионисия, то показалось и большинство в Думе за него. Ан нет. Нашлись сторонники архиепископа Новгородского Александра.

— Многострадального Александра пропустите вперёд, — стуча посохом, крикнул боярин князь Воротынский.

И у епископа Ростовского Варлаама нашлись сторонники, боярин князь Фёдор Хворостин. В душе-то он за Иова. И стоять будет за него. Да в пику Романову и Мстиславскому проворно машет рукой да мёдоречиво Мстиславскому доказует:

— Ты Варлаама не забывай, тёзка. Ить он, как Иов, все молитвы на край языка держит.

Князя Хворостина поддерживают пристенные бояре, из тех, кто менее родовит. Им сам бог велел за Варлаама стоять, тем захиревший Ростов Великий поддержать. И кричат:

— Пусть Варлаам Ростовский взойдёт на престол православной церкви.

Ни царь Фёдор, ни правитель Борис не пытались утихомирить страсти. Лишь когда все нашумелись, государь стукнул жезлом об пол и строго сказал:

— Строптивостью, а не разумом вы отличились ноне, дети мои. Идите в палаты и думайте. А наше слово — последнее!

На поверку оказалось, что долго думали бояре. Выборы затянулись на полгода.

Всё это время бояре и высшее духовенство Москвы и других городов — центров епархий судили-рядили, кому быть на патриаршем престоле. Духовенство Казанской епархии за епископа Гермогена просило упорно, не вознося его хвалебно, а доказуя делами епископа в пользу православной церкви. А дел тех не счесть, утверждали казанцы. Ещё Геласий, епископ Крутицкий, у которого голос иерихонской трубе подобен, был поставлен в ряд с первыми иерархами. И поговаривали, что нужно созвать Земский Собор. Он решит, кому быть первым князем церкви.

Патриарх Иеремия уже загрустил о родном Царьграде, посылал к Иову своих протосингелов, дабы узнали, когда он может покинуть Россию. А кто скажет когда? И утешал Иов патриарха, на беседы к нему приезжал, русскому языку учил, следил, чтобы корм был в достатке на патриаршей кухне. Прощаясь, каждый раз говорил:

— Ты уж прости, святейший владыко, за то, что коснеем. Терпением запасись.

— Спасибо за сочувствие, брат мой, — отвечал Иеремия. — Как не запастись терпением, как покинуть Русь, пока не возложу венца на нового патриарха.

— Вот и славно, святейший. Я попрошу государя, чтобы он дозволил тебе бывать в Благовещенском соборе. То-то боголепно будет, как вместе службу справим.

Сам Иов ни в каких мирских интригах не участвовал. Он исправно вёл службу в Благовещенском соборе, согревал душу царя дивным голосом своим. А поздними вечерами, да и по ночам, вёл душевные «беседы» с чистым листом бумаги, доверяя ему сокровенные мысли.

И только Борис Годунов пытался убедить царя Фёдора, что он напрасно дал волю синклиту — и боярам и духовенству — и пора было сказать своё твёрдое государево слово. И как-то в один из зимних вечеров Борис завёл с царём разговор.

— Тебе, государь, Россия будет петь осанну, если ты укоротишь нравы бояр. Небось при твоём батюшке такого не случилось бы.

— Истинно не случилось бы. Токмо что я за отец буду, ежели не сумел вразумить своих детей словом.

— И патриарх Царьградский тревожится, — продолжал гнуть своё Борис, — русские-то морозы ему непривычны.

Но Фёдор, казалось, не слушал правителя. А в Николин день, когда первые крепкие морозы пришли, когда цены на хлеб построил Никольский торг да от пирогов праздничных дух по Москве завитал сдобный, Фёдор сказал Борису:

— Вот Рождество Христово отпразднуем, колокольными звонами потешимся, там и богоугодное завершим...

Готовились к завершению «богоугодного дела» и на Варварке, в родовом гнезде бояр Романовых. Теперь, после смерти Никиты Романова, за старшего в роду стал Фёдор Никитович. Ему был пожалован боярский чин, он заседал в Думе вместе с именитыми старцами.

Судьба патриаршего престола его волновала больше, чем кого-либо среди бояр. Разве что ещё князя Фёдора Мстиславского. Да с ним Романов дудел в одну дуду. Оба они, живота не жалея, бились против худородного боярина Бориса Годунова. Правителем-то они его признавать не хотели.

Фёдор Романов в свои тридцать четыре года был горяч, порывист, не прочь за девицами и девками поволочиться. Все они, и именитых родов, и из простонародья, засматривались на Фёдора, потому что вельми он взял и статью, и басотой, и речью красной, и удалью молодецкой. Да и в любовных утехах проворный был. Какая девка понравится, не упустит. Но пришёл час остепениться. Батюшки боярина Никиты Романовича не стало, надо своим умом жить, братьев уму-разуму наставлять.

И всё чаще задумывался молодой боярин. О чём? Секрет был — и не было его. Как и Фёдор Мстиславский, как Богдан Бельский, гадал он, кому звезда зажжётся за гранью жизни царя Фёдора. Присно грех был думать о том. Но Фёдор, помолившись Богу, нет-нет да и позволял себе заглянуть за предел. Веху на том пределе Фёдор не ставил: да пусть здравствует царь Фёдор долгие лета. Но придёт тот час, когда держава позовёт на опустевший престол кого-то сильного и умного, и скажет народ: «Веди нас, государь, рабов своих, к Царствию Небесному!»

А кто укажет народу будущего его отца? Да только церковь со своих амвонов. Да выходило, что без борьбы не возьмёшь в свои руки церковь. И был один путь овладеть ею: посадить на престол угодного святителя. А сиим для Фёдора был один доброжелатель — митрополит Дионисий. Да, бывший, да, в опале. Тем паче поднять его нужно. И Фёдор Романов думает уже о том, кто встанет с ним рядом, кто подставит плечо, чтобы поддержать Дионисия. «Тут без князя Мстиславского не обойтись. И Черкасские князья нужны, и Сицкие. Да прежде — Мстиславский», — решил Фёдор.

Встретив князя на богослужении в Архангельском соборе, Романов подошёл к своему тёзке.

— Боярин, думы одолевают, поделиться мыслю, — сказал Романов.

— Приди в мои палаты, там и погутарим, — ответил именитый князь Романову. «А как же, не мне до тебя, молоденького, идти», — рассудил Мстиславский. — В никольщину всем двери мои открыты.

— На никольщину и друга зови и недруга проси... Да как бы не обмишулиться, князь Фёдор Иванович, — с умыслом сказал Романов.

А умысел откуда? Да знал же Фёдор Романов, что ноне Фёдор Мстиславский встречается с князем Василием Голицыным да с боярином Петром Басмановым. Тут не надо быть загадником-ясновидцем, дабы сказать князю Мстиславскому, что с огнём играет. Оба они довлели к Борису Годунову, и в соучастие их было рискованно брать.

У Мстиславского на будущее другой расклад. Он мыслил пока жить мирно-тихо с Годуновым. Да и возносить иной раз. Пока. И Дионисий, если удастся вытянуть его из опальной ямы, должен служить возвышению Бориса. Тоже пока. А там, в нужный час, Дионисий не подведёт. Хитрость, а что поделаешь.

Фёдор Мстиславский считал себя именитее Романовых. И похитрее был. Потому и звал к себе молодого боярина.

Романов, однако, тоже не вельми прост, пыль ему в глаза не пустишь. Да за общее дело болел, вот и шёл к Мстиславскому. А ежели о родовитости, то и тут Мстиславские не ровня Романовым, ступени рода Романовых повыше к царскому трону. Мстиславские шли от литовского князя Явнутия и даже не были коренным московским родом. Посему бояре невысоко ценили породу Мстиславских, находили, что в именитые они попали да в Кремле палаты держат волею Ивана Грозного.

Корень Романовых был чист. Именит по отечеству. Шёл от Рюрика. Равных Романовым вблизи царя Фёдора не стояло. Уж чего бы не вздыбить завал на пути Бориса Годунова? Да была одна препона. Ещё при жизни отца Фёдора, Никиты Романовича, между Годуновыми и Романовыми был заключён «Завещательный союз дружбы». Старик Никита Романович вручал Борису «о чадах своих соблюдение», потому как оставлял чад, особенно младших, без твёрдой позиции среди дворцовой знати. Ни один из четырёх сынов боярина Никиты при его жизни не носил звания боярина.

В ту пору царский конюший Борис Годунов шёл на союз не без корысти. Ему было важно дружить с семьёю Никитичей, потому что эта семья считалась царской роднёй и уже более полувека была крепко чтима в Москве. Их многочисленная семья и вся родня выделялись сплочённостью. Поговаривали, что Романовы на дубовый частокол похожи: стоят плечом к плечу — не одолеешь. И чувства родственные у них были незамутнённы, и конца династии Никитичи не боялись. Как с такими на союз не идти?

Но шло время. Царского конюшего давно нет, есть правитель всея Руси, второе лицо в государстве. И «Завещательный союз» уже усох на корню, не питаемый искренностью дружбы. Была только видимость дружбы между родами Годуновых и Романовых.

Годуновы добились своего высокого положения при царском дворе благодаря верной службе да большой деловитости. Теперь уже дядя Бориса, Дмитрий Иванович Годунов, ходил в звании главного чиновника России. Другой дядя, Семён Никитович Годунов, был казначеем, а ещё ведал аптекарским приказом, имел в своём распоряжении докторов — второй чиновник в России. А по тайным делам — так и первый. Дядя Григорий Васильевич в дворецкие вышел. Брат Иван возле Бориса службу справлял.

Вот и ломали голову Никитичи, с какого краю подступиться к Годуновым, если страсти вокруг трона закипят.

И у других — у Мстиславских, у Бельского, у Шуйских нелюбь на Бориса и его сродников копилась. Только нелюбь до поры до времени утаить можно. А время придёт ей проявиться, так она, супостатная, наперекор всем уловкам проступит на лице. Да обернётся ненавистью уже. И тогда — сабли и мечи наголо, чело на чело! И кровь полилась!

Встретились Фёдор Романов и Фёдор Мстиславский в палатах последнего в самом Кремле. Трапезная просторна — на сто человек, а они вдвоём. Не по себе Романову, да пока до ендовы с медовухой не добрался. Хозяин быстро мёду предложил, кубок серебряный подал. Выпили. И о погоде речь повели.

— Время к лету повернулось. Варвара ночи урвала, дни притачала, — начал князь Мстиславский.

— У Варвары дел много. То дорогу завалит, то реки засалит, — поддержал князь Романов.

— Да глумит народ, будто на Аггея гроза с молнией ударит, — продолжал Мстиславский.

Но Романов нетерпелив.

— Гроза да молния, сие — знамение нам, княже Фёдор Иванович. — Знать, пора идти к царю да просить за Дионисия, чтобы сан вернул. А на престол-то миром вознесём. Как он к месту на престоле-то будет.

— Вижу во сиянии его. И чего бы не пойти к царю? — тянет Мстиславский. И после долгой паузы выдаёт: — Да проку не жду.

— Мы же самые близкие ему!

— Ан нет. Блаженный блаженному ближе. Иов — духовный отец царя. Вот и разумей.

— Делать что? Не о себе печёмся...

— И о себе, Никитич. А так какой резон, — с упрёком ответил Мстиславский. Он встал, ушёл к слюдяному оконцу. Повторил:

— И о себе, да пуще, чем за Бога.

Другой бы проглотил упрёк. Но не таков был Фёдор Романов.

— Ну коль так, то и речи меж нами не было, — отрубил он и — к дверям.

— Погодь! Остуди голову, Никитич. Ты о себе — и это правда. Я тоже пекусь о себе. Так уж испокон ведётся. Да и не одни мы с тобой в Думе такие именитые. С Басмановым надо держать совет, Голицына не забыть. Шуйских и Шереметевых не обойти. Опять же, дьяков Щелкаловых Андрея да Василия надо помнить. Да уж не отступать, биться за своё, коль затеяли свару.

— Мне ли оглядываться, коль грудь на грудь пойдём, — чрезмерно на аз нажимая, кипятился Романов.

Ещё выпили медовухи. И на удивление Мстиславскому, Романов рассудительнее стал, спокойнее.

— Нам бы пристенных вовлечь в игру, — рассуждал он. — Их много у стен-то сидит. Да заметил я, что все они то об Александре Новгородском пекутся, то Варлаама Ростовского прочат. Им надо дать понять, что токмо Иов да Дионисий могут взлететь. А как укорот Иову пойдёт, так Дионисий и — на коне!

Расстались два Фёдора любезно.

И пошёл летать соколом между палатами и хоромами боярскими удалой князь Фёдор Романов. Ан с первой встречи обжигаться стал, опаску замечал. Князь Василий Голицын исповедоваться любил у Иова. Боярин Пётр Басманов носил митрополиту внука крестить. «А Дионисий купель с холодной водой держал». «Вот и поговори крично, — досадовал Романов, — облобанят, да и баста». Кой с кем Романов поссорился. А как-то, набравшись дома медовухи и водки, ударился Фёдор в крайность, один задумал плевицы ставить, козни чинить, отправился ведунов да баальниц искать, дабы помогли ему в кознях.

Вольно жилось в Фёдорово время на Руси всяким баальницам, ведунам, колдунам, вещим жёнкам да чародеям. В доброе время царя Фёдора их не жгли на кострах, не отрубали на плахе головы, потому как во времена Грозного устали от крови, от публичных казней. И церковь была к ним терпима. Мудрый Иов призывал своих священнослужителей не преследовать ведунов и чародеев, а привлекать их на свою сторону, если их ведовство не идёт во вред людям. Он говорил, что и среди ведунов живут две силы: одна от Всевышнего, другая — от Сатаны. «Добро и зло сопровождают человека от Сотворения мира», — утверждал князь веры Иов.

С ведунами, колдунами и ведьмами боролись лишь где-то по глухим областям. Да и то только ретивые воеводы чинили суд и расправу над «нечистой силой», как и в жестокую пору Грозного.

Фёдор Романов запомнил много рассказов отца, как при Грозном карали тех, кто занимался колдовством-чародейством. Да и тех, кто пользовался их услугами. Придёт отец в спальню десятилетнего Федюни, сядет у постели — и потекла его тихая речь, навевающая жуть и любопытство. А в лето 1547-го от Рождества Христова Москву постигла страшная кара. Великий пожар испепелил все здания, все дома-палаты, все избы. Не уцелели ни сады, ни огороды. Да погибли в пламени стихии тысячи животов. И приписала народная молва сие бедствие чародейству. И обвинил народ в нём князей Глинских, родственников семнадцатилетнего царя Ивана Васильевича. Царь баловал их вниманием, прощал грабежи и насильство. А простой люд Москвы их возненавидел. И решили люди московские просить царского духовника Благовещенского собора протопопа Фёдора Бармина да боярина Фёдора Скопина-Шуйского довести до государя худую славу о Глинских и о чародейских их занятиях.

Донесли. Царь осерчал, а на кого — неведомо. Да Глинских велел разыскать. Но не ради наказания.

А как нашли да повели их в Кремль, народ сотнями повалил следом. Сюда же собрали чёрных людей, стали их спрашивать: кто зажигал Москву?

И чёрные люди закричали: «Княгиня Анна Глинская с ведунами и ведьмами волхвовала, сердца человеческие вынимала, клала их в воду, да тою водой, ездючи по Москве, кропила. И оттого Москва выгорела».

Тут на площади появился родной дядя государя Юрий Глинский, стал народ клеймить в ведовстве-колдовстве, кричал, что сами чёрные люди Москву сожгли. И кинулись люди на Глинского, не дали ему укрыться в соборе, схватили и затоптали ногами.

Царь тогда велел своим рындам народ бить. А другим рындам Анну Глинскую с детьми приказал увезти в село Воробьёво. А третьим рындам ведунов-чародеев хватать, на Красную площадь велел их тащить да там казни предать...

Федюне было страшно. Он крепко держался за руку отца, но слушал со сверкающими любопытством глазами. Ждал он, что люд московский бросится спасать ведунов невинных. Ан нет, не было такого. Сами они себя спасали. От их чар костры гасли, топоры из рук палачей на землю падали. Это уже отец придумывал, чтобы угодить Федюне. Да и хорошо. К мальчику подкрадывался сон, и он засыпал.

Не задал себе вопроса боярин Фёдор, почему припомнил рассказ отца о ведунах. А причина была: захотелось ему узнать их силу.

Вечером велел он слугам запрячь коня в тапкан — тёплые крытые сани — и уехал в деревню Чертаново, вотчину князей Нагих, где, по его сведениям, жил ведун Андрюшка Молчанов. Примчался Романов в деревню уже поздним вечером, но спрашивать не стал, где ведун живёт, на себя понадеялся. Думал так: где увидит огонёк в избе, туда и войдёт. И не ошибся, потому как крестьяне уже к той поре спали, а у ведунов самая работа начиналась.

Избушка ведуна Молчанова стояла на сваях в овраге. Когда туманы наползали, она, казалось, парила в небе. И подойти к ней было страшно. Но Фёдор — не робкого десятка, остановил неподалёку коня, привязал его к дереву и — прямиком по мостику из тонких жёрдочек к избушке.

Под ногами пёс откуда-то появился, не лаял, побежал впереди, одни двери открыл и другие открыл. В избушке тявкнул. Фёдору послышалось: «К тебе!»

Андрюшка, не то мужик, не то баба, на лавке у стола сидел. Светец книгу освещал. Фёдор зоркий, как сокол, прочитал: «Счёту звездарского». Вильно, 1488 год». Он слышал об этой книге. В ней ведуны судьбы людские распознают. «Вот как кстати, — подумал Фёдор, — не отвертится сей ведун, скажет судьбу митрополита Иова». И хотел спросить ведуна об этом. Да рта не успел открыть.

— Ты, боярин Фёдор, не туда пришёл. Не открою я судьбу того старца.

Романов так и брякнулся на колоду, что стояла возле порога. «Ишь ты, шустрый какой! А если мне про свою судьбу знать нужно?»

— И твоей судьбы не открою, — смотрит Андрюшка на Фёдора огромными серыми глазами в густых ресницах, а бороды нет — гладкий подбородок: баба и есть. Да шея у ведуна воловья, плечи широченные. Сам и сваи под избу забивал, и рубил её сам на краю оврага и леса, за неимением личной земли.

Жутковато стало боярину. «Да не идти на попятный. Пусть хоть про Бориса что скажет. Денег не пожалею». И уже заикнулся было. Да Андрюшка опять его опередил.

— Деньги приму за хороший совет. — И руку протянул. Фёдор торопливо положил на большую ладонь три серебряных рубля. — Спасибо, боярин, щедрот твоих не забуду.

— Да не тяни ты, господи! — наконец вымолвил Фёдор.

— Поезжай-ка ты за село Кунцево да в село Успенское. Живёт там в новой избе мужик Сильвестр. Вот он тебе всё и скажет, а других не ищи.

Пёс подтвердил, гавкнул: «Правда!» И к дверям подбежал, открыл их, держит, в избушку морозные клубы поползли.

«Делать нечего, пойду. Не румсать же перед трунильщиком», — подумал Фёдор. И ушёл от Андрюшки.

В село Успенское Фёдор уехал на другой день, и опять же к вечеру. Правда, не один на этот раз, взял холопа управлять конём. В Успенском снова ни у кого не спрашивал, где Сильвестр живёт, сам нашёл новую избу близ Москвы-реки у леса. И огонёк увидел в боковом оконце. Добрался по снегу до окна, постучал и пошёл к двери, посматривая под ноги: нет ли опять собаки, которая бы прислуживала ведуну. Никого не узрел, сам двери открыл. Услышал женский певучий голос: «Войди, странник, коль с добром». Фёдора опять удивили чудеса: чтобы у Сильвестра такой певучий женский голос-услада...

Вошёл Фёдор в избу. Чисто. Смраду дымного нет. По стенам — травы в пучках. На одной из стен — вышитая на полотне картина благостная, живая: три святых отца травы и цветы разбирают. В углу, украшенная убрусцем, шитым золотом, висит икона Божьей Матери. Под нею лампада горит. И ни души в избе.

— Сильвестр! — не своим голосом позвал Фёдор, чувствуя под сердцем холодок.

За спиною смех звонкий раздался. Обернулся Фёдор и обомлел: перед ним — жёнка молодая, рыжие волосы волнами упали на белую грудь, от лица — глаз не отвести. Смеётся, руки в высокие бёдра уперев.

— Чего тебе, боярин?

Фёдор потряс головой, глазами многажды хлоп-хлоп — не пропала жёнка. Удаль проснулась. Бахнул:

— За твоими чарами приехал!

— Ловец, обманом взять хочешь! Сильвестр тебе был нужен, а не я. Вот и ищи его.

— А ты знаешь, зачем я приехал?

— Ведаю.

— Оле! — удивился боярин. — Коль ведаешь, помоги.

— Окудники тебе помощники...

— Да как ты смеешь мне отказывать! Или не люб тебе?

— Басоты в тебе много. И желанным мог бы стать. Да злой умысел святому старцу несёшь, а черносердому рай открываешь.

Фёдор вздрогнул в душе: доведись шишем такой быть, и на правёж отправит не моргнув.

— Не страшись, боярин, ведуны тебе зла не причинят. Служилых берегись.

Катерина улыбается, глаза бесовским огнём светятся. У боярина разум стал мутиться, руки к красоте потянулись. Ноги сами вперёд понесли. Катерина будто нагая, будто богиня лесная в ночь на Ивана Купалу возникла перед ним. Но не даётся. Он — шаг вперёд, она — шаг назад. А улыбка не сходит с лица: зазывная, разум мутящая, в омут зовущая! «Да Господи, дай мне токмо прикоснуться! Не заставляй огнём изойти!» — кричит Фёдор в душе и тянется, изнемогая, к красе неведомой прикоснуться.

А здравый голос свыше звенит в ушах: «Опомнись, боярин, не за бесовской утехой пришёл». Да где там! Ринулся Фёдор к Катерине, чтобы махом одним покончить. А она, как облако, из его рук утекла — да в сени. Он — за нею. Она — в хлев! Он — туда же! Темень — ни зги. Но схватил! Упал! Подмял! В коленях зажал! Рука потянулась лицо приласкать, а под рукою овечья морда. И голос жалостливый: «Бе-е!»

Свет в хлеву возник. Катерина над Фёдором со свечою стоит. И хохочет так, что солома с повети сыплется.

Какая сила вынесла Фёдора из хлева, как он в тапкане оказался, убей Бог, не помнил. Погрозил он Катерине кулаком, да холопа ткнул им же в спину. И понёс конь. Но ни позор, ни мороз не остудили Фёдорову страсть. Дал он себе зарок, что сил не пожалеет, а Катерине свою власть докажет. Люто обиделся боярин на бесову жёнку.

Позже Фёдор Романов к другим ведунам-чародеям ходил, которых в Москве выискал. Их просил напустить порчу на святого старца. Но ни одного не нашлось, кто бы выполнил злую волю боярина. А почему — не говорили.

В напрасных хлопотах проходили дни. Романов сон потерял. Боярыня Ксения заподозрила неладное, подумала, что опять утешения ищет на чужбине. Знала она за ним сей любовный грех. Увещевать стала:

— Батюшка боярин, образумься. Не прибавляй мне страданий. Младший-то наш сынок на ладан дышит. Совсем здоровьицем слабенек, кровиночка наша поздняя, — со слезами на глазах говорила Ксения.

— Боярыня-матушка, сынка вылечим, лекарей царских позову. А ты живи своими заботами. Не мне идти по твоей дороге.

В рождественские праздники Фёдор с отчаяния снова помчался к Сильвестру. А на самом деле не к нему, к Катерине. Лютая обида на ведунью у него уже схлынула, а страсть за горло взяла. Никогда такого с ним не бывало, даже в первые годы супружества с костромичкой Ксюшей, басоты отменной.

Примчал Фёдор в Успенское, из тапкана зверем выскочил, холопам бросил: «Позову, бегите!» Да к избе ринулся, двери кулаком распахивал. Влетел и крикнул: «Эй, где ты!» — и осёкся. Видит, у подтопка старик сидит, огонь на рыжей бороде играет. У ног ворона щепки клювом на растопку колет.

— А где Сильвестр? — спросил Фёдор, переведя дыхание.

— По крышам гуляет, подружку ищет. А ты, боярин Фёдор, поспешай-возвращайся в палаты — пожар тушить. — И к дверям повернул.

— Погодь! Погодь! Я те не чурбан, ворочаешь! Какой пожар?

— Свечу с огнём оставил в опочивальне. Мышка пришла, подтачивать собирается. И подточит. Свеча на персидский келим упадёт — вот и пожар!..

— Да по делу я к Сильвестру, вражья ты сила!

— Забудь своё дело, боярин, богомерзкое оно. И нет такой силы даже у Сильвестра, како помешать Иову на престол взойти. Иди, иди, боярин, пожар вот-вот зачнётся.

Плюнул Фёдор под ноги, да плевок обратно ему вернулся. А перед Фёдором не старик, Сильвестр во весь рост стоит, красивый такой, улыбчивый рыжий мужик. Смеётся.

— Поспешай, боярин.

Выскочил Фёдор из избы, бросился в тапкан и велел гнать лошадь. Гнал до самой Варварки. В палаты влетел. Там переполох, слуги с вёдрами бегают. Вбежал Фёдор в свою опочивальню — дышать нечем от дыма. Ковёр персидский почти весь в середине выгорел.

— Эко сатанинская сила погибох учинить вздумала, — выругался боярин и послал Сильвестру проклятье вместо благодарности.

Русь праздновала Рождество Христово. Да как! После рождественских коляд и первого сочельника, после святого вечера, когда не ели до первой звёзды, да столам ноги по избам, по палатам спутывали, чтобы скот не бегал, и кур не кормили, чтобы огороды не топтали, да сожгли на ночь навоз среди двора, чтоб родители и прародители на том свете согрелись, — тут и святки начались. То-то знатно по всем городам и весям Христа начали славить. Бегут, бегут по улицам мальчишки, по избам, по хатам разбегаются, в палатах появляются. Встанут у порога и славят:

— Я маленький хлопчик, принёс Богу снопчик, Христа величаю, а вас с праздником поздравляю.

Гостинцы ждут. И одаривают.

Тут бабы каши варят, колбасы набивают, пироги пекут. Мужики свинку да боровка режут для Васильева вечерка. Ой, вечер! Да таких-то вечеров нигде, как на Руси, нет. Девки да парни ряжеными ходят. Вырядились: то медведь, то сорока, то Ярило, то Перун. Всех и не перечислишь. Да с гор катаются все. Темно стало. Ведьмы месяц украли. Пора на гаданье бежать. И узнали уже многое: ночь тёмная — молочными коровы пойдут. Славит, славит Русь Христа, ходит, кружит по улицам с вертепами и со звездой. Да работы в сочельник боится. Не приведи Бог за работу сесть! Коли лапти плести на рождество, то сын родится кривой, а шить почнёшь — уродится слепой. Да и гнутой работы не делают, а то приплода скота не будет.

Священники, попы и все иерархи церкви в эти дни возле народа. Благословляют его, благ всяческих желают, беды молитвами отводят, все десять заповедей Христовых велят помнить. А и то сказать, что в Рождество Христово изо всех углов Русь языческая на свет возвращается. И обнимаются, и милуются обычаи христианские и языческие. Коляда нарождается накануне Рождества. А кому вдомёк, что Коляда — языческая богиня. «Ехала Коляда в малёваном возочку, на вороненьком конёчку». А хорошо, так и смешалось, народу полюбилось. Да и сами священнослужители, причислив Коляду к сонму языческих богов, закрыли потом глаза на то, что и в христианский праздник Коляда твёрдо вошла — народом любимая.

К концу Рождества все устали от праздника, все упились, уелись, утешились веселием. И за работу пора.

Так и случилось, что сразу после Рождества царь Фёдор ещё раз встретился с патриархом Иеремией. И никто их беседе не мешал, потому что Иеремия по-русски говорил теперь сносно. И московская знать могла лишь догадываться, о чём говорили-беседовали русский царь и византийский патриарх.

Вскоре же после этой встречи, царь Фёдор уведомил Бориса Годунова, что на ближайшем Соборе скажет, кому быть патриархом на Руси. Царь только Борису сказал, а в тот же день вся Москва знала, будто с колокольни Благовещенского собора всех обзвонили. И ждали пятницу с великим нетерпением. За полгода споров-раздоров утихомирились, о Дионисии все и думать позабыли, со смирением пришли думные бояре, царю виновато в глаза смотрели: прости, царь-батюшка, сглуму сошли летось.

Государь ноне раньше всех пришёл. Вот и успели бояре повиниться ему. Царь хоть и не собирался рубить головы, да и повинные они, но не простил бояр и смотрел с трона поверх голов собравшихся. Губы у Фёдора были плотно сжаты, дабы раскрыться лишь для последнего слова.

Обошлись сегодня и без вступления, коим дьяк открывал Собор. Лишь только все уселись да воцарилась тишина, встал Борис Годунов.

— По воле Господа Бога и твоей царской воле, государь всея Руси Фёдор Иоаннович, мы, рабы твои, и святители Российские искали достойного богоугодника на патриаршество державы, — начал Борис. — И нашли, что есть среди многажды достойных наидостойнейшие, выше всех стоящие к престолу Божьему. Жалуй, царь-батюшка, митрополита Московского Иова, архиепископа Новгородского Александра и епископа Ростовского Варлаама. Кому быть из них патриархом-первосвятителем, тебе решать, государь-батюшка. — Борис поклонился царю и сел на своё место.

Снова воцарилась тишина. Царь Фёдор поискал глазами любезных старцев, позвал их:

— Подойдите ко мне, отцы церкви.

Иов, сидевший ближе других к царю, подошёл первым, за ним — грузный, но подвижный Варлаам и последним — высокий, степенный Александр. Все они, подходя к трону, негромко благословляли царя: «Да ниспошлёт тебе, наш государь, Господь Бог многие лета благополучия на благо русского народа». И вставали от него сбоку.

Царь смотрел на пастырей церкви почтительно. Иов не раз видел этот царский взгляд, когда Фёдор стоял на богослужении и слушал, как он читал молитвы или зачинал петь каноны.

— Все вы, святители церкви, богоугодны и милы нам, все равны перед Богом, — начал царь и тяжко вздохнул. Да и понятно, потому как через миг двое из троих останутся с тем, что имели. — Но венценосцу нужен наставник духовный, кому душу и сердце может отдать. Не гневитесь на Господа Бога и царя вашего за то, что моя душа принадлежит богомольцу Иову... Потому и быть ему патриархом всея Руси, — заключил Фёдор после маленькой паузы и встал, шагнул к Иову и положил ему руку на плечо. — Мой сопрестольник — Иов! — громко завершил своё выступление Фёдор и окинул сидящих бояр властным взором.

И это повеление государя было встречено с одобрением и почтительностью: бояре ценили твёрдое слово.

А 23 января 1589 года, после вечерни, названный царём Фёдором первосвятитель Иов вошёл в храм Успения в епитрахили, в омофоре и в ризе, расшитой золотом. Его окружали архиепископы, епископы, архимандриты, съехавшиеся со всей Руси, и среди них был человек, которого Иов искренне любил — высокочтимый правдолюбец архиепископ Казанский Гермоген.

В левом приделе показались царь Фёдор с царицей Ириной. Царская семья заняла своё место у амвона. Рядом с семейством царя встали Борис Годунов, его жена Мария, дочь Ксения, сын Фёдор.

В соборе негде было упасть яблоку. Вся Москва, все гости из епархий, из воеводств хотели видеть возведение Иова на патриарший престол, участвовать в торжественном возвеличении православной русской церкви. Наконец-то преодолела она долгий и тяжкий путь зависимости от Царьградского престола, вступила на путь самостоятельности.

При праздничном звоне всех московских колоколов началось богослужение. Главным в соборе был нынче патриарх Иеремия. По его знаку протодьякон возглашает: «Премудрость! Премудрость!» Хор поёт: «От восток солнца до запад...»

И вот наступил самый торжественный момент избрания Иова в патриархи. Он вышел из алтаря на амвон, держа в одной руке горящую свечу, а в другой благодарственное письмо к государю и высшему духовенству. Протодьякон взял у него свечу и вручил крест. Иов поцеловал крест и стал давать его для целования всем, кто был рядом. И тогда сказал ему патриарх Иеремия:

— Православный царь! Вселенский патриарх и Собор Освещённый возвышают тебя на престол Владимирский, Московский и всея Руси!

Хор исполнил канон Ангелу Хранителю. После чего Иов, поклонившись царю и патриарху Иеремии, ответил:

— Я — раб грешный, но если самодержец царь Фёдор, если вселенский господин Иеремия и Собор удостаивают меня столь высокого сана, то приемлю его с благодарением. — И снова Иов смиренно преклонил голову.

Но сказано им было не всё. Снова зазвучал хор. Чистые, звонкие голоса, словно белые голуби, улетели под купол собора. И лишь только хор умолк, Иов произнёс обет:

Ночь, полная тревоги и страха, не предвещающая ничего, кроме ужаса и отчаяния, опустилась на Кремль, на Москву, на всю Русь. Так показалось патриарху Иову в самый её глухой час. И он видел забвение от грядущего только в молитве, в молении, в беседе с Господом Богом. И патриарх вот уже какой час стоял на коленях пред алтарём домашней церкви и со стенанием просил Всевышнего:

— Боже мой, внемли мне: для чего ты оставил меня? Далеки от спасения моего слова вопля моего...

Молясь, Иов всё время прислушивался. Тишина, царящая в палатах, казалась ему хрупкой. Он ждал, что вот-вот через мгновение за стенами палат, за стенами Кремля, по всей Москве набатно зазвучат колокола, небо озарится заревом пожарищ — да так оно и будет — и толпы обезумевших горожан ринутся на Красную площадь, ворвутся в Кремль и потребуют возмездия за содеянное злодеяние над царёвым отроком.

Патриарх просил Всевышнего защитить невинных от произвола и насилия.

— На тебя уповали отцы наши, и ты избавлял их. К тебе взывали они — и были спасаемы. На тебя уповали — и не оставались в стыде...

Тишина не взрывалась. Она была глубокой и давящей. Она казалась неестественной. И это тоже пугало патриарха. Не должно быть тишины в такое время, считал он. И просил защиты у Всевышнего от тишины, которая виделась ему живым и коварным существом.

— Множество тельцов обступили меня, тучные Вассианские окружили меня. Раскрыли на меня пасть свою, как лев, алчущий добычи и рыкающий. Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались, сердце моё сделалось как воск, растаяло посреди внутренности моей.

Всё ниже склоняясь к полу, Иов просил Бога с каждой новой фразой усерднее:

— Сила моя иссохла, ибо псы окружили меня, скопище злых обступило меня, пронзили мои руки и ноги мои...

Но ты, Господи, не удаляйся от меня, поспеши на помощь мне. Избавь от меча пушу мою и от псов, одинокую мою...

Иов замолчал. Но впервые за семь десятков лет он не почувствовал облегчения. Это открытие испугало его. Он встал с колен, торопливо прошёл в угол церкви, сел на скамью и не мигая смотрел на огонь лампад, горящих перед иконостасом, и пытался разобраться в себе, во всём том, что случилось в православной Руси по его святейшему упущению, за что и казнил теперь себя патриарх.

Вечером 17 мая пришло из Углича известие о том, что 15 мая в шестом часу пополудни в палатах князей Нагих в падучей болезни обрёк себя на смерть престолонаследник царевич Дмитрий, отрок по восьмому году со дня рождения. Сие событие трагической смерти заставило скорбеть всех россиян.

И не только скорбеть. Москва пришла в движение, волновалась, грозила Кремлю, нагоняя страх на вельмож. Неутешно плакал царь Фёдор, потеряв своего младшего брата. На колокольне Успенского собора, главного храма России, второй день гудел проводной колокол. Ему вторили колокола по монастырям, соборам и церквам всей Руси. Смерть отрока царской фамилии вызвала в душах людей небывалый отзвук. Кто-то в отчаянии или в неистовстве и со злодейским умыслом поджёг Москву. Но и пожар не помешал печалиться и горевать москвитянам. И никто не верил, что отрок убил себя сам. Не верили! Не хотели!

Как всё случилось в Угличе, пока знал больше других патриарх Иов. Но он и себе не хотел признаваться, что знает правду. И патриарх делал вид, что ему ведомо не больше, чем другим. Пока он видел только то, как прискакал из Углича гонец с грамотой и его отвели к Борису Годунову. А написано было в той грамоте, что царевич Дмитрий, играя в тычки, в судорожном припадке заколол себя ножом. И случилось это от небрежения князей Нагих. И теперь они, закрывая свою вину, бесстыдно оклеветали дьяка Михаила Битяговского, да сына его Данилу, да племянника Никиту Качалова, якобы насильственно отнявших жизнь у царевича Дмитрия.

Борис не осмелился нести грамоту к царю один. Он позвал патриарха. Иов в тот скорбный час мало думал о подоплёке событий. Он всё принимал искренне, дай человек, в чистоте душевной близкий к Господу Богу.

Иов читал грамоту — и руки у него тряслись, и голос срывался, и слёзы застили глаза. Он не мог читать. Нужно было прийти в чувство. И царь Фёдор, похоже, не в состоянии был слушать. Лицо его побледнело, покрылось холодным потом, глаза блуждали. Он опустился на колени и горько заплакал. Патриарх кой-как дочитал грамоту и тут 100 же встал на колени рядом с царём. Его примеру последовал Борис. И все трое зачали молитву по усопшему.

Фёдор и после молитвы неутешно плакал. Наконец встал с колен, перекрестился на образ Иисуса Христа и сказал:

— Да будет на то воля Божья! — И поверил, что всё так и было с его младшим братом, как сказано в грамоте.

В царёв покой вошла царица Ирина. Она тоже была в слезах и бледная как полотно. Подойдя и брату со словами: «Горе нам, горе!» — ткнулась по-бабьи ему в грудь. И лишь после этого подошла к царю, принялась его утешать.

Когда первые слёзы прошли, патриарх Иов посмотрел на правителя. И показалось святейшему, что Борис не вельми опечален смертью царёва брата. Иова сие не удивило, но причины он не стал доискиваться: истина выявится, как бы её ни скрывали.

Борис в сей миг приблизился к царю Фёдору и тихо спросил:

— Государь-батюшка, можно ли мне, рабу твоему, провести в Угличе усердное следствие?

— Повелеваю. Божья воля на то ниспослана. Идите, дети мои, а мы тут с матушкой царицей поплачем наедине.

Правитель и патриарх ушли. В сенях Иов спросил Бориса: — Сын мой, кого пошлёшь в Углич на допыт?

— Ещё не ведаю, святейший. Дай совет... Разве что князя Фёдора Мстиславского... Да ещё дьяка Поместного приказа Елизара Вылузгина.

— Елизар достоин доверия. А князя Мстиславского не трожь, сын мой, — предупредил Иов. Они шли внутренними переходами из царского дворца в палаты правителя. Им встречались застывшие на постах стражи. В нишах под иконами горели лампады, но они ничего этого не замечали, занятые одним: думами о Дмитрии-царевиче и о всём том, что было связано с его смертью.

Иов был убеждён, что смерть сына Ивана Грозного, взявшего отцов нрав, не случайна, что она не суть падучей, а долгим происком порождена. И кто этот происк затеял, Иову тоже ведомо. Ведомо! И есть ли у татей оправдание, укравших жизнь отрока? Простит ли их Господь Бог за содеянное? Да и есть ли прощение за детоубийство? Оставалось только просить Бога, дабы не допустил искажения допыта. И тогда таинственная смерть станет очевидной, во всей наготе обнажится преступление.

Так размышлял Иов, пока шли в Борисовы палаты. А когда Борис встал на своё любимое место у окна, Иов сказал:

— Ты бы, сын мой, вместо князя Мстиславского послал в Углич князя Василия Шуйского. — Говоря это, Иов смотрел Борису в глаза и сразу заметил, как в его вишнёвых зрачках вспыхнул огонь неудовольствия. И тогда Иов решительно спросил: — Сие смущает тебя, сын мой?

— Да, отче владыко. Ты ведаешь, что мы недруги с князем Василием. Он же упрекает меня в смерти его брата Андрея. И хотя все давно согласны, что вины моей перед Шуйскими нет, я им не прощён. Василий жаждает пожры. — Иов хотел что-то возразить, но Борис поднял руку: — Нет, он не местник, но и не ангел!

Иов знал, что Борис и прав, и невиновен в смерти Андрея. Могло быть и то, что князь Василий Шуйский сделает в Угличе всё, чтобы лёг позор на чело Бориса. И однако же Иов настаивал. У него был свой резон. «Что бы ни сказал Шуйский, народ, и особо торговые люди, поверят своему князю-шубнику», — считал патриарх.

— Перед лицом Всевышнего, сын мой, прошу послать в Углич князя Василия. Не спрашивай, почему упорен: сие покажет время.

— Отче владыко святейший, ты потерял в меня веру? Господи, неужели это так? Но пред тобою я чист!

Иов оставался непреклонен. И Борис знал, что не сможет сломить его воли. Патриарх перекрестился на образ Казанской Божьей Матери и попросил:

— Прояви, святая Богородица, милосердие, вразуми моего сына, дабы послал на допыт князя Василия Шуйского. Чего бояться, если он чист перед Всевышним.

— Владыко! — воскликнул Борис.

— Дело сие не статочное, — повернувшись к Борису, продолжал Иов. — Ещё пошли окольничьего Андрея Клешнина. — Пояснять Иов не стал, зачем нужен Клешнин, но про себя подумал: «Сей муж оградит тебя от навета Василия».

Борис задумался. Он лихорадочно искал ответ на вопрос, чего добивался Иов. И пришёл к мысли о том, что любимый и высокочтимый им первосвятитель неведомым путём ведёт его к очищению от греха. Ещё Борис уяснил, что Иов знает неизмеримо больше того, о чём уже сказал, о чём дал понять.

— Благодарю, отче владыко, что наставляешь своего сына на путь истинный. Я всё сделаю так, как ты велишь. На допыт поедет князь Василий Шуйский, а с ним все, кого ты назовёшь. Ты после Бога высший судья и наставник! — И Борис склонил голову.

Иов осенил Бориса крестом.

— Аминь. А Василия я сам оповещу. Сей же час и отправлюсь к нему.

И снова Борис увидел в этом мудрость патриарха. Да, если бы он сам просил князя Василия, тот разгадал бы сию хитрость. И мог сказать, что Борис пытается задобрить его, хотя и поручает очень щепетильное дело. И Годунов пожелал патриарху:

— Да пошлёт тебе, владыко, Всевышний долгие лета здравия.

Они расстались. Иов не сказал Борису, что от себя пошлёт в Углич человека глубоко честного и бесстрашного перед лицом власть предержащих. Этим человеком был митрополит Крутицкий Геласий.

Иов рассчитывал, что столь разные по характеру люди, как князь Шуйский и митрополит Геласий сделают всё, чтобы восторжествовала истина. И Василий, и Геласий будут искать в Угличе правду и только правду. Геласий предан вере Христовой, вся его жизнь — подвиг во имя веры и православной церкви. В монастырской церкви под Ярославлем прятал опальных священнослужителей от Ивана Грозного. И уберёг от расправы, хотя сам чудом остался жив. Геласий донесёт слово правды с любого амвона, и никто не заставит его сказать ложь. Иов хорошо знал крепость духа митрополита Геласия.

С твёрдостью Иов мог бы сказать, что познал и Бориса. Многие черты характера ему не нравились в Годунове. Иногда в сердцах Иов говорил, что правитель изворотлив, аки бес, не лишён мшеломства. Лестью пытается покорять людей. Предложив послать на допыт князя Мстиславского, Борис хотел польстить князю. А поскольку Мстиславский тайно ненавидел князей Нагих, то не будет же он нести поклёп на Бориса в их пользу. Вот и заручительство.

Князь Василий — другое. Он и весь род Шуйских какой год уже в тайной опале от Бориса. Пойдёт ли князь Василий против истины в пользу Бориса при расследовании угличского дела? Иов был убеждён, что Шуйский даже ижицей не поступится в угоду лжи.

Смущало Иова одно. Выходило, что Борис нашёл-таки снисхождение у Шуйских за свои деяния. Это он помог жениться младшему брату Шуйских Дмитрию на своей юной свояченице, сестре его жены Марии. Да что женитьба! Не без участия, вернее, по воле Бориса Годунова Дмитрию было пожаловано боярство. И возникло у Иова сомнение по поводу князя Василия: отступится князь. Надо же выплачивать долги за младшего брата. И оставалось лишь надеяться, что верность царю, честь князя и долг христианина возьмут верх над корыстью.

Рассудив подобным образом, Иов не мешкая отправился к Василию Шуйскому. А на Крутицкое подворье к Геласию послал проворного дьякона Николая.

Князя Шуйского Иов нашёл только в полдень в Государевом Совете. Каждый день бояре и дворяне московские просыпаются летом с восходом солнца и идут в Кремль, присутствуют в Совете с утра и долгие часы. Сюда часто приходил царь перед обедней и с Совета шёл в Благовещенский собор на богослужение. Бояре и дворяне — члены Совета, сопровождали царя в собор.

Иов отвёл князя Василия в сторону, сказал:

— По воле государя, князь Василий, тебе следует ехать в Углич на допыт. При тебе будут митрополит Геласий, окольничий Клешнин и дьяк Вылузгин.

— Воля государя превыше всего, святейший. Выеду сей же час. И пусть государь верит, что сделал правильный выбор, — ответил князь Василий.

— С Богом, сын мой. Да не согреши в угоду дьявольским силам, — предупредил патриарх и осенил князя крестом. Ему больше не хотелось общаться с Василием Шуйским, и он не задержался в Совете, где и в другое-то время не любил бывать.

Иов снова почувствовал желание побыть одному. Вольно или невольно, он становился одним из главных судей угличского дела. И он стал готовиться к тому, чтобы свершить правый суд. Над кем, сие для патриарха не имело значения, было бы наказано зло детоубийства да правда к свету поднялась.

А в палатах Иова ждал дворецкий царя Григорий Васильевич Годунов. Домоправительница патриарха, суровая, вечная старушка Серафима, встретила его на пороге.

— Батюшка мой любезный, тебя ждёт окаянный Григорий Васильевич. В моленной сидит.

Патриарх, не разоблачаясь, прошёл в домашнюю церковь. Там он увидел коленопреклонённого дядю Бориса Годунова. Он сразу встал, как только вошёл патриарх. Вид у Григория — краше в гроб кладут. «С чего бы? И с чем пожаловал?» — спросил себя Иов.

В роду Годуновых это был самый добрый, совестливый и безобидный человек. За эти душевные отклики и любил царь Фёдор своего дворецкого. Но в последнее время, а встречались они почти каждый день, Иов заметил, что душевный покой Григория нарушен. Был он похож на рыбу, которая мечется-снуётся подо льдом в поисках отдушины.

«И на исповедь какую неделю не приходит», — мелькнуло у Иова. Он спросил:

— Что привело тебя, сын мой? — И осенил Григория крестным знамением.

— Страх кары Господней, святейший владыко.

— Блажен человек, которому Господь не вменит греха и в чьём духе нет лукавства, — тихо произнёс Иов.

— Убьёт грешника зло, и ненавидящие праведного погибнут, — ответил Григорий.

— Покайся, сын мой, облегчи бремя души.

— Ради имени твоего, Господи, прости согрешение моё, ибо велико оно, тянет в пучины адовы.

В покои патриарха приходили с покаянием именитые бояре, дворяне, дьяки, но Иов хорошо знал их «искренность». Они каялись в мелких грешках, но скрывали даже прелюбодеяние. А уж если и признавались, то требовали от патриарха, чего не надо требовать — клятвенного заверения в тайне исповеди. Но ещё никто и никогда не покаялся в свершении тяжкого преступления. Здесь страх был господином. Ему и только ему подчинялись грешники, в остальном уповая на «авось». Авось грех не будет раскрыт.

И впервые за многие годы службы Иов становился тайным поверенным злого умысла, навеянного разве что нечистыми силами. Иов это понял, ещё не выслушав Григория Годунова.

— Что тяготит твою душу, сын мой? Излей её мне и Господу Богу, — Иов положил на голову Григория тяжёлый золотой крест и жал его до той поры, пока дворецкий не опустился на колени. — Не косней, не испытывай терпения Господа Бога, мужайся, и да укрепится сердце твоё.

И потекло покаяние Григория Годунова. И с каждым его словом душа патриарха всё больше леденела от ужаса. Ему казалось, что он вот-вот упадёт и душа расстанется с телом.

— ...И тогда они позвали меня и велели думать, как извести отрока, какими ядами-снадобьями лишить жизни, чьей рукой вложить в уста царевича зелья. Я заливался слезами, отказывался. Меня упрекали, что я пособник зла и мракобесия, что как был опричником-кромешником, так и остался им, да прикидываюсь святошей. Низвергни, Всевышний, на мою голову громы небесные. Да не простит Всевышний во веки веков мой низкий грех! — воскликнул Григорий. И уронил голову на пол, стал биться ею.

Иов не пытался успокоить Григория. Он сам был в полуобморочном состоянии. Нет, душа его не рассталась с телом. Лишь сердце в груди колотилось непривычно, будто птица, зажатая в руке. Да исчезла ясность мысли, да иконы и лампады плыли неровно: вверх-вниз, вверх-вниз. Он сделал шаг от Григория — на большее не хватило сил. Ноги были ватными, чужими. В голове односложно гудело: «Не прощён! Не прощён!» А сделав ещё несколько шагов от Григория, чтобы сесть, патриарх понял, отчего ему так тяжело: ноги его подкашивались под тяжестью греха, принятого на свою душу от царского дворецкого. Да, он принял его грех и теперь понесёт вместе с ним, потому что тайна исповеди превыше самой жизни. Пусть светские власти ищут преступников. Он же унесёт тайну исповеди в загробную жизнь. Не случайно, исповедуя Григория, он не спросил его, кто же те люди, кои хотели извести царевича-отрока.

Иов ничего не сказал Григорию, оставил его полураспластанным на полу и ушёл. Он появился на половине Серафимы-домоправительницы и попросил её сходить к Борису Годунову — узнать, у себя ли он.

— И скажешь ему, дабы пришёл на исповедь.

— Да ведь он же никогда не ходил! И ноне не придёт, — зачастила старицкая певунья Серафима.

— Аз повелеваю! — грозно сказал Иов и стукнул жезлом.

Серафиму как ветром сдуло. А Иов вернулся в свою церковь с тем, чтобы выпроводить Григория.

— Господи, воздай им по делам их, по злым поступкам их воздай ими заслуженное, — шептал Иов и после сказал Григорию жёстко: — Ты не прощён, раб мой! Молись денно и нощно и проси милости у Всевышнего. Аминь!

Дворецкий Григорий встал с колен и, кланяясь Иову, медленно удалился, пятясь к двери. Грозные события девяносто первого года минуют этого невинного соучастника заговора. Иов сдержал свой обет о тайне исповеди. Григорий же всю оставшуюся жизнь казнил себя за участие в сделке. Он ушёл в монахи, долго скорбел и маялся, извёлся прежде времени и скончался в те дни, когда Борис Годунов венчался на царствие.

Оставшись один, Иов неведомо сколько сидел без каких-либо дум, ощущая тяжесть земного бытия болью в висках, в сердце, в душе. Но вот наконец он обратился с молитвой к Богу — и ему стало легче. Пришло равновесие, пришла жажда деятельности. Он позвал дьякона Николая и велел ему собираться в дальний путь. Патриарх решил узнать истинную причину смерти царевича Дмитрия. И был намерен уехать в Углич сразу же после беседы с Борисом Годуновым.

Ночью ударила гроза. Она бушевала вольно над беззащитной Москвой. Молнии резво, неистово прорезая темь, били по сонному городу как вздумается, словно хотели испепелить его избы, дома, палаты, дворцы. Но соборы и церкви выставляли навстречу огненным стрелам осветованные кресты, и молнии, извиваясь, уходили от прямых столкновений, искали добычу послабее. Но одна разящая стрела нашла достойную цель, ударила на Красной горке в могучий многовековой дуб и расколола его пополам, и пламя, словно расплавленное золото, потекло по его могучему поверженному телу. И торжествующе, пуще прежнего загромыхал гром. Но это была вершина грозы. Потом она стала затихать, откатываться на восход солнца.

В палатах Годунова-правителя в эту ночь не спали. Здесь царило смятение и страх.

Но не гроза была причиной страха, душевного смятения и отчаяния. Борис провёл нынешний вечер у дяди Семёна Никитовича, вернулся к ночи. А за какое-то время до грозы в палаты пришла от патриарха домоправительница Серафима. Пришла в который раз. Она велела слугам разбудить жену Бориса. И когда Мария вышла к Серафиме, у них случилась скорая да острая беседа.

— Господи, да что же ты в ночь-то покою себе не даёшь, заступница наша богородична, — зачастила Мария. Обычно властная и надменная, сегодня Мария была суетлива и раболепна. На бледном лице — растерянность. — Да какая беда-неволя в третий раз привела тебя? — льстилась дочь Малюты.

— Одна у нас беда: прогневили Господа Бога. Пришёл час ответ держать. Твой в палаты вернулся, я сие видела. Зови его к владыке.

— Молится он, матушка Серафима. Как встал перед образом Христа Спасителя, до сей поры стоит на коленах.

— Зови его! — твёрдым голосом приказала Серафима, ни в чём не уступающая характером Годуновой, но в отлику женщина с добрым сердцем.

— А не пройдёшь ли к нему сама, матушка? — спросила ласково Мария.

— Зови! — всё так же властно приказала Серафима и опустилась в кресло. — На срам не толкай!

Простоволосая, испуганная Мария, поклонившись Серафиме, ушла.

Борис пришёл очень быстро, будто стоял за дверью опочивальни жены. Одет он был не по-домашнему, а в повседневный кафтан. Усталое лицо — землистого цвета, в осанке — никакой гордыни. Таким Серафима видела его однажды, когда умер Иван Грозный. Но взгляд у Бориса был твёрдый, не рыскал по сторонам в поисках тёмного угла, где бы можно было спрятать совесть. Когда-то Серафима была игуменьей большого женского монастыря в Москве. А последние лет десять вела у Иова хозяйство, и все, кто знал её из священнослужителей, да и светские вельможи, побаивались Серафимы старицкой, потому как умела она каждому найти укорот словом сильным и мудрым.

Борис опустился на одно колено, поцеловал руку бывшей игуменьи.

— Внемлю тебе, матушка владычна.

Серафима посмотрела поверх головы Бориса на Марию.

— Оставь нас одних, соколица.

Годунова скрылась за дверью.

— Встань, сын мой, — велела Серафима.

Борис поднялся на ноги и сел напротив Серафимы. Она внимательно и довольно долго смотрела на него. Взгляд этой пожилой, но хорошо сохранившейся женщины был проницателен и мудр. Она происходила из рода князей Сабуровых, одна ветвь которого стала священнослужительской. В девичестве вышла замуж за сына старицкого князя Владимира. А когда Иван Грозный казнил князя и многих «людишек» старицких, то был казнён и муж Серафимы. Тогда-то она и ушла в монастырь. С семьёй Бориса её связывало то, что она была крестной матерью его сына Фёдора. К Борису относилась с уважением, одобряла его государственные дела, радовалась, что Русь вот уже семь лет жила без войн на утешение народу. Она была с Борисом во всём доверительна и пришла не только затем, чтобы позвать к патриарху.

— Слушаю, матушка, да пошлёт Бог тебе долгие лета.

— Гроза приближается. Уже гуляет над Коломенским, — начала Серафима, словно это было самое главное, о чём должен был знать Борис. И тем же ровным голосом она сказала о том, ради чего оставила Бориса в спальне жены, а не повела тотчас к патриарху.

— Святейший владыка собирается в путь. Намерен ехать в Углич. Надо ли ему там быть?

Борис был бесстрашным человеком. Но на этот раз сердце его будто окунули в ледяную воду.

— Зачем ему в Углич, матушка? — шёпотом спросил Борис.

— Иди и узнай у него.

— Он сам думает вести допыт? — не унимался Борис.

— Для чего? До той поры, пока ты правитель, тебе и дело вести. Иди к владыке. Он тебя ждёт какой час.

Борис немедленно и, как показалось Серафиме, с испугом на лице поспешил в палаты патриарха. Он застал Иова коленопреклонённым перед иконостасом, подошёл к нему и опустился рядом.

— Отче владыко, прости за дерзость. Зачем ты едешь в Углич?

— Безместно спрашиваешь, сын мой. Сие открыл я токмо Всевышнему.

— Отче владыко, прошу, настаиваю, умоляю, оставь тщетное! Судьба Божья свершила свой суд. Попечалимся вместе и будем вершить свои дела во имя Отца и Сына и Святого Духа.

— Не гневайся, сын мой! Мои деяния от Всевышнего. И не мешай мне приготовиться к ответу перед ним.

Борис понял, что Иов не отречётся от своего побуждения и поедет в Углич. Он знал также, что этот мягкосердый богомолец может быть суровым, решительным и жёстким. Но и уступать не хотел. Боялся навету. Потом отмывайся. Да ежели к тому же Иов поверит, то и на Божьем суде скажет правду. А у Бориса были основания бояться той правды, какая могла всплыть в Угличе.

— Но, отче владыко, мы никогда и ничего не скрывали друг от друга. Будем же искренни и теперь. Зачем тебе сия поездка? Откажись, святейший, я прошу, умоляю тебя на коленях.

— Всуе призываешь к милосердию, сын мой. Я выполню волю Всевышнего. И не мешай моему движению. Я должен знать всю правду, породившую зло. Лишь тогда сумею защитить достойного пред Богом. Встань и не ущемляй моих забот во благо державы. — И патриарх отвернулся от Бориса, поднялся и ушёл к иконе Владимирской Божьей Матери, стал поправлять огонь лампады.

Борис вставал с трудом, будто вся тяжесть угличских событий лежала на его плечах. Но встал, выпрямился, посмотрел на пренебрёгшего его просьбой Иова, и в душе закипел гнев на упрямого богомольца. На языке вскипели дерзкие слова. И в сей миг ему захотелось как можно больнее уязвить патриарха. Борис хотел крикнуть ему, дескать, я тебя возвеличил, я и низведу. «Силой заставлю сидеть в палатах, неблагодарный!» Дурные мысли закружили Борису голову. Но в этот миг Иов повернулся к правителю, и было в глазах старца столько отеческой заботы, столько миролюбия, что Борис прикусил губы, а собравшись с духом, зашептал:

— Господи! Не в ярости Твоей обличай меня и не во гневе Твоём наказывай меня! Милость свою прояви, Боже! — И отхлынула горячая кровь от сердца. И Борис подошёл к патриарху, сказал: — Отче владыко, я уповаю на твой разум, на наше с тобой единосердие в любви к России. Да пошлёт тебе Господь Бог удачного пути и полного благополучия в делах.

— Спаси и сохрани тебя Пресвятая Дева Мария.

Патриарх знал, что полновластный правитель мог бы найти силу, способную преградить ему путь к истине. Годунов же мудро положился на своего духовного пастыря, полагая, что путь, указанный патриархом, окажется праведным.

Иов и Борис снова прониклись доверием друг к другу, и исчезла в их глазах отчуждённость.

— Блажен человек, которому Господь не вменит греха и в чьём духе нет лукавства. Аминь. — Иов перекрестил Бориса и попросил: — А теперь иди, сын мой, не сумняшеся. Пришло время молитвы и сна.

Годунову не хотелось покидать палаты патриарха. Он почувствовал, что Иов защитит его от той угрозы, которая нависла над ним неожиданно со смертью царевича Дмитрия.

— Да, да, владыко святейший, ухожу. Завтра грядёт день тягот...

К себе Борис вернулся, когда над Москвой начала бушевать майская гроза. Он распахнул окно и следил, как огненные стрелы пронизывают небо, как Илья-громовержец обкатывает новую колесницу. Благостно отзывались в душе громы небесные. Они утверждали в мысли о том, что теперь никакие силы не свернут его с пути к намеченной цели. Какова эта цель, сие оставалось ведомо только Всевышнему.

Гроза миновала. Борис подумал, что надо бы час-другой отдохнуть, может, уснуть. Но в это время пришёл дворецкий царя Григорий Годунов и позвал Бориса:

— Государь-батюшка нуждается в тебе.

Государевы чины завершили расследование по делу убийства царевича Дмитрия, допросили всех, кого нужно. Правду узнавали по крупицам. Но как бы комиссии ни хотелось, чтобы всё сошлось гладко, так не получалось. Постоянно возникали противоречивые факты, исключающие ранее добытые.

Митрополит Геласий, человек до дела рьяный, неистовый, какой день бился с дядькою Дмитрия Михайлом Нагим. Всё хотел узнать ту правду, в которую не только бы люди поверили и царь принял, но сам Господь Бог не послал бы проклятие за извет. Однако и у Геласия в конце концов возникло две правды, одна другую отрицающая.

Князь Нагой, целуя крест, утверждал, что царевича убили злодеи, коих подослали из Москвы.

— А главный из злодеев, — твердил Михайло Нагой, — дьяк Битяговский. И разбой он чинил руками сына Данилы, да племянника Никиты Качалова, да Осипа Волохова, да мамки боярыни Волоховой, которая в измену вошла.

— Како же они могли учинить разбой, ежели отрок был под вашим доглядом? — выпытывал Геласий.

— От домашнего вора не убережёшься, — отвечал Нагой.

— Что же, и вся зброя смертоносная ими приготовлена для убиения отрока?

— Знамо.

— Три пищали, три сулебы, пистоли, счётом пять. С такой зброей на татар идти, какую они приготовили.

— Знамо, — твердил Михайло, ещё не придя в себя от выпитого тайком ранним утром зелья. Глаза у него были мутно-красные, одичалые. Дай такому в руки топор, скажи: руби головы, — не дрогнет, будет сечь.

«Разбойник, тать ночной, волчище», — костерил в душе митрополит Михайлу. И тут у Геласия мелькнула мысль, которой он сам испугался: «А что, если Нагой учинил злодейство над царевичем в белой горячке от зелья?» Видывал же таких Геласий: сами себе руки рубили и не помнили, как приключалась беда. Крикнул на Михайлу:

— Целуй крест, боярин, да говори, скоко зелья в день лопаешь! — И Геласий сунул тяжёлый серебряный крест к лицу князя: — Правду, как перед Богом!

— А пока язык не утонет.

— И всё в памяти?

— Грешен, владыко, забываюсь.

— А к какому часу заблуждение приходит? Пополудни?

— Нет, ране. Инший раз сразу после утренней трапезы.

— И что же ты в сие время творишь, как потеряешь себя?

— Всяко бывает, владыко, откука мне знать?

— Да сказывают же тебе опосля, что чинишь?!

— Рекут, токмо поверить как? Да будто бы я на барыш-день, ан нет, на день святого Сидора или того ране, когда пришёл Федул и землю продул, будто бы я свиней в посаде резал, счётом три! Может, и было...

— Тать! Ехидна! Нехристь! — гремел Геласий. — Да ты ещё смеешь уличать в разбое дьяка Битяговского! На правёж, на дыбу, в хомут тебя, разбойника! — И Геласий схватил Михайлу за грудь.

За дверью стоял и слушал допыт брат Михайлы, Григорий, который сразу ворвался в покой:

— Как смеешь, владыко, над боярином суд неправый вершить?! — И схватил Геласия за руку, да сжал крепко, сам багровый весь, глаза кровью налитые, перегаром несёт.

Геласий хотя и постарше Григория, но и ему силы не занимать. Другую руку протянул к Григорию и тоже за грудь схватил да и стукнул братьев голова об голову.

И потеряли братья силу, обмякли, а как пришли в себя, взмолились.

— Прости нас, грешных, владыко, — заныл Григорий.

— Прости, да токмо крови племянника нет на нас, — вторил Михайло.

— Да како вам верить, тати угличские! — встал над братьями во весь богатырский рост Геласий. — Признавайтесь, как свели царевича в могилу!

Братья-бояре упали на колени.

— Владыко, не отдавай на царский правёж. Нет на мне крови Дмитрия. И в беспамятстве не свершил бы! — кричал князь Михайло.

— А кто в сим злодействе виноват, мы теперь и не знаем подлинно, — вторил старшему брату Григорий.

Геласий плюнул под ноги с досады и ушёл к Шуйскому с докладом. Сие происходило ещё до того, как появиться в Угличе патриарху. Шуйский считал себя в городе хозяином положения и справы, порученной царём, и отчитал Геласия за то, что допыт не по форме вёл.

— Ты, поп, князей за грудки не хватай! Ещё не глава церкви. И боле не пытай их. Сам сыск поведу!

Геласий в спор с Шуйским не пустился. Знал, что сия лиса сей час извернётся, его овиноватит, а после ещё и напакостит, патриарху чего не следует наговорит.

— Грешен, князь-боярин, ретивое взыграло. Да и они хороши: тут горе, царевич живота лишённый, а они что ни день до положения риз упиваются.

— Ведомо сие мне. И всё на замету пошло. А ты ступай к архимандриту. Пусть он тебе покажет правду, какая за ним... Да горожан чтобы указал, кои самосуд учинили над государевыми слугами. Да помни, чтоб сутаны ваши не сплелись!

Ещё не было суда и расправы над преступным Угличем, ещё Москва страдала по убиенному отроку Дмитрию. И в Кремле ещё царило смятение, ждали князя Василия Шуйского с допыта, ждал Иов своего верного Геласия с прямым словом. А народ московский по Земляному городу, по посадам и пригородным весям знал «всю правду» про разбой над царевичем. По той народной правде выходило, что царевича Дмитрия извёл Касимовский хан Симеон Бекбулатович. Он носил звание великого князя и царя, даже царствовал при Иване Грозном, когда Иван, шутовства ради, убежал из Москвы в Александровскую слободу. И при царе Фёдоре он ходил в разряде царя тверского и первенствовал даже перед боярами. Теперь говорили, что Касимовского царя-хана Симеона потянуло на Российский престол не в шутовском чине. Скипетр всея Руси да шапка Мономахова и впрямь не давали ему покоя.

Да это только запев к сказке о Симеоне Бекбулатовиче. Ещё с уха на ухо говорили, что ходил он по ведунам, колдунам и баальницам да судьбу свою выпытывал. И будто ведуны нарекли ему быть царём всея Руси. Да чтобы веды стали явью, присоветовали ему свести-изжить со света царевича Дмитрия. «А как Дмитрий-царевич представится, Фёдор-царь сам тебе место уступит. Вот и садись на престол, царствуй», — поучали ведуны. И почал Симеон расчищать себе путь от соперников, наслал в Углич из Касимова наёмных турецких янычар, потому как русского человека не нашёл, чтобы согласился убить царевича-отрока.

Сколько правды в той касимовской сказке было, никто бы, поди, не сказал. Да в Разбойном приказе зашевелились дьяки, а с ними и приставы на московских улицах, коим велено было ловить лихих людишек за крамольные речи. Добивались приставы узнать, кто сказку касимовскую сочинил. А её и не сочинял никто, она сама родилась. Может, в тех же палатах бояр Годуновых аль на подворье бояр Романовых, кому выгоднее, те и выродили её, а выпустить в свет не велик труд. Небо-то, оно вон какое просторное. Схватит пристав сказочника какого, спросит, где, мол, такой-сякой, сию сказку услышал, а он одно: сорока на хвосте принесла. Да и поспешит уйти от допросчика, если тот позволит.

Боярин Фёдор Романов в эти дни редко дома бывал. И на службу в Кремль пренебрегал ходить. Лишь по пятницам на Соборе в Думе сидел. А то всё по торжищам погуливал, слухи про Углич собирал. И холопов рассылал за тем же. А как вечер наступал, к ведунам московским спешил, слушал их, да веры мало давал шалыхвостам.

Вольно было ведунам и ведуньям, баальницам и чародеям при царе Фёдоре. На базарах, на торжищах да на гульбищах — всюду их можно было встретить, если глаз приметливый. Знамо, открыто они себя не выказывали, ходили как все. Если и были у которых хвосты, так не искали же у них приставы сии хвосты ни с того ни с чего.

Романову такие ведуны, что на торжищах да гульбищах шатались, не нравились. Тянуло его по-прежнему к Сильвестру и Катерине. В них не видел он грубой колдовской силы, а усматривал что-то таинственное, пророческое. Пророки и есть. Сказал же Сильвестр, что нет той силы, которая помешала бы Иову стать патриархом. Явь пророческая — вот она! А как уж супротивничали. На всех путях грекам козни чинили, дабы отказались они дать разбойной державе патриарший престол, — не помогло. Да может, Катерина и Сильвестр способствовали Иову подняться на престол! Ох, спросить бы об этом Катерину с глазу на глаз да потискать её при этом крепко-ласково. Чтоб от души она раскрылась-отдалась. Мроя сия занозой в душе боярина-гулёны сидела, чтобы Катериной утешиться. Серебра бы ей в подол насыпал, лишь бы пригрела. Манила Катерина Фёдора своей чародейной силой. Сколько ведал боярин-повеса девок и баб, а такую — всю из огня — впервые узрел. Вот только как достичь её? Силой-то уж пытался: овца под чревом оказалась. То-то смех её не утихал, пока Успенское не покинул. Провалиться бы от стыда, потому как негоже ему, боярину, поношение нести. Да по той причине и не наведывался больше к Катерине. А и невтерпёж уже было. Только страх вновь оказаться смешным и сдерживал боярина.

Как-то в конце мая вечером Фёдор решил навестить Дионисия. Жил он неподалёку от Романовых на Мясницкой улице в своих палатах. По воле царя Фёдора не было ему большого наказания, кроме месячной епитимьи. А иерархи русской церкви проявили к Дионисию милость, не постригли его в монахи за происки, а дали в Москве приходскую церковь Словущее Воскресенье, что у Кузнецкого моста, повелели служить честно, прилежно, каверзы никому не чинить. Да не тот был характер у Дионисия, чтобы угомониться. Как началось следствие в Угличе, так и Дионисий в стороне не остался. Думая уличить когда-нибудь Годунова, послал в Углич своего верного человека, подспудное собирать.

Боярин Фёдор знал, что человек Дионисия вернулся из Углича. Пришёл теперь узнать правду из первых рук. Романов застал Дионисия за вечерней трапезой. Лишь только Дионисий благословил Фёдора, он спросил:

— Ну что там слышно, в Угличе?

Дионисий усадил Фёдора за стол, вина ему налил, выпил вместе с ним и лишь после этого невесело ответил:

— Иов руками Шуйского суд чинит. А моего ловца Геласий опознал да с кустодием выпроводил.

— Правду-то как узнать? Кого там судить будем?

— Неподобный, неправедный суд грядёт. Во всём Нагих завиноватят. Им и страдать.

— Кто тебе напророчил, владыко?

— Сам я себе пророк.

— И к ведунам не хаживал? — с умыслом спросил Фёдор. Знал он, что Дионисий тоже не гнушался общаться с ведунами. Бродила в нём ещё языческая кровь. Уживалась вера в Бога и в Перуна. «Да и в ком не сожительствуют две веры, — заключил Фёдор, будущий патриарх всея Руси Филарет, — кто не верует в силы Господни да в силы земные, природные? Природа и род — не одно ли имя? Рождение младенца и обновление всего живого — это и от Вседержителя и от Веласа — Бога земли».

Фёдор был склонен к розмыслу, к наукам тянулся, в греческих землях рождённых, богословие познавал, дух свой пытался усмирять. И потому не стал смущать Дионисия зазорными вопросами.

Но Дионисий сам искал грань, на которой и удержаться хотелось, и пользу вынести себе. Он помнил, что нужно боярину Фёдору. Не так уж давно тот исповедовался Дионисию и выложил свою страсть к ведунье Катерине. Дионисий нашёл эту дикую девку-ведунью и не упускал её из виду. Да всё ждал, когда боярин вспомнит о ней. Не вспоминал. Гордость не позволяла. Да и как это с духовником о греховных помыслах речь вести. А намёк-то вот он: «И к ведунам не хаживал?» Выходило, и про Катерину спрашивал.

— Каюсь, боярин, хаживал к ведунам, и не без умысла. Иову худое кликал, но каяться в грехах не буду. Несытый Иов заслужил того, чтобы баальницы послали на него все напасти. Ан меня у ведунов не сие пекло. — И неожиданно весело, с задором спросил: — Да ты, боярин, желал бы ноне вольной птицей побыть?

— Смертно хочу! — И Фёдор прижал руку к груди.

— Каежда душа вольной птицей стремится побыть. Выпущу и я ноне птицу из клетки. Пусть жажду старости утолит. — И зашептал: — Едем, боярин, нынче в ночь на праздник души. Покажу тебе зрелище, имже лепоту открою плоти божественной. Обман от людей, а не от веры. Бог един!

— Владыко, с тобой готов на праздник и на костёр! — воскликнул загоревшийся Фёдор. Сколько раз он хаживал в ночь на Ивана Купалу. Страсти Дионисию ни в чём было не занимать: и каверзы чинил, и женщин любил, и Богу молился — всё делал, как на пожар летел. Немолод Дионисий, уже за пятьдесят, и сан высок, а неугомонен — словно парень.

— Коснеть, боярин, не будем! — И с этими словами Дионисий поспешил переодеваться. Да через несколько минут предстал перед Фёдором в одежде торгового человека с торжища, что на Швивой горке. Он увлёк боярина Фёдора на конюшню, сам взялся запрягать резвую ногайскую кобылу в лёгкий крытый возок на рессорах. Фёдор Романов помогал ему. Всё сделали быстро. И будто шалые, будто и впрямь на пожар спешили, умчались со двора.

Жена Фёдора, боярыня Ксения, только что младших детей спать уложила, свободно вздохнула и о муже подумала: «Где он там, сердешный, на службе царской усердствует!» И в трапезную ушла — за стряпухами присмотреть.

А Фёдор с Дионисием в эту пору уже выкатили за Смоленскую заставу и помчались по вечернему тракту. Лишь ветер свистел да трепыхался полог. Казалось, что возок вот-вот опрокинется.

— Да охолонись ты, Дионисий, придержи малость лошадь, а то враз запалим, — предупредил Фёдор.

Дионисий усмирил ногайку. А вскоре свернул на ухабистую дорогу, ведущую в село Успенское, и совсем тихо поехал. Въехали в сосновый бор. Из него наплывали волны прогретого за жаркий день воздуха, по обочинам у корней деревьев тут и там играли светлячки — глаза усопших детских душ.

Сосновый бор тянулся долго. Фёдор с наслаждением глубоко вдыхал терпкий смоляной дух. Но вот бор кончился, открылось поле, за ним — сонное село Успенское. Дионисий миновал его по дороге, ведущей к Москве-реке. А за селом накатилась на них, даже ночью прозрачная и светлая, берёзовая роща. Тянулась она версты две, а как выехали из неё, открылся приречный луг, а за ним, на опушке рощи — кострище, отблески которого падали на волшебные, будто воздушные тени.

Дионисий спрыгнул с возка, взял кобылицу под уздцы и осторожно пошёл вперёд. Фёдор шёл следом и тоже по-охотничьи. Вот и опушка рощи. Дионисий и Фёдор скрылись под её сводами. Дионисий привязал лошадь к дереву и повёл Фёдора поближе к костру. Зрелище раскрывалось. Фёдор затаился за деревом, замер, перед ним в каких-то двадцати саженях обнажённые девушки водили хоровод. Дионисий встал за спиной Фёдора, спросил:

— Не ждал, поди, такое узреть?

— И верно, не ждал. Пошто они, как в ночь на Ивана Купалу?

— Завтра у ильинских да успенских крестьян престольный праздник святых Константина и Елены. А девки в сию ночь испокон веку кострище тут жгут и хороводы водят. Господи, лепота-то какая!

— А подойти к ним можно?

— Нет. Да вельми скоро они разбегутся по роще искать милого-суженого. Тогда и выбирай любую, как судьбу.

— Где же их милые-суженые?

— Тут и есть, в роще. А больше в стрельцах парни из этих деревень ходят. Ладные да дюжие в них холопы царские...

Фёдор всё-таки отважился подобраться к девушкам поближе. И вот уже затаился за самой крайней берёзой, замер.

И вдруг ему показалось, что среди юных дев в хороводе у костра ходит Катерина. Пламя освещало её рыжие волосы, и они становились похожи на факел под ветром. И всё остальное Катерины — белое точёное тело, высокие груди, тонкий стан, длинные ноги — всё её. И невдомёк было Фёдору, что он никогда не видел Катерину вот так, обнажённой да ещё освещённой языками пламени, окружённой многими подругами, среди которых ей не было равных. У молодого боярина перехватило дух.

— Она! Она! — шептал Фёдор, чувствуя, как бьётся от волнения сердце, и готовый сорваться, подбежать к Катерине и увести её из хоровода. Но в сей миг к нему подобрался Дионисий и спросил:

— Ну что, узрел свою судьбу?

— Узрел, родимый. Отколь же тебе ведомо, что она будет здесь?!

— Сие не важно. А подарок от меня прими... ко дню ангела...

— Ублажил! Ой, ублажил, владыко! Век не забуду!

Девушки кружились неистово, но было похоже, что из последних сил. И вдруг, словно птицы от выстрела, бросились к лесу. И лес ожил. Оказалось, что Дионисий и Фёдор не одни здесь. Поднимались навстречу бегущим девушкам деревенские парни, подхватывали их на руки и уносили в чащу.

Но Фёдор никого не замечал, кроме Катерины, следил лишь за ней. Вот она на бегу взяла свою одежду и побежала прямо на него. Фёдор воспринял это чудо с затаённым дыханием, боясь нечаянным движением испугать Катю. Но вот она рядом, и Фёдор встал навстречу. И она с лёту попала к нему в объятия, будто влилась в него, прошептала:

— Я ждала тебя, боярин, ведала, что приедешь!

— Лебёдушка, как ты меня утешила. — Фёдор взял Катерину на руки, стал неистово целовать её.

— Я твоя, неси куда хочешь.

И Фёдор побежал с Катериной на руках. Бежал легко, неведомо куда, роща расступилась перед ним, ничто не мешало бегу. Да и Катерина была невесомой. Он выбежал на просторную лесную поляну, посреди которой стоял могучий, развесистый дуб.

Под ним Фёдор и Катерина и нашли своё пристанище. Фёдор поставил её на ноги и с минуту любовался ею. А потом и он сбросил одежду, и они уплыли в Перуновы времена. Их окружил мир многовековой давности, волшебный и таинственный, принёсший им блаженство. И Фёдор на взлёте, на вершине этого блаженства готов был умереть, потому что позже ничего подобного может не быть! А тогда стоит ли беречь живота?

Но постепенно волшебство забвения улетучилось, Фёдор пришёл в себя и услышал шёпот Катерины:

— Как хорошо, что ты нашёл меня, любый-красный. Я ведь ждала тебя. И ты, поди, знал это.

— Знал, люба!

— И ещё десять лет мы будем вместе, повенчанные Перуновой ночью.

— Зачем десять? На всю жизнь!..

— И помни, я всегда буду там, куда ты придёшь за мной, любый. А Ксению свою береги. Не делай ей лукавое-злое.

— Ты знаешь мою Ксению?!

— Я всё ведаю про тебя. И наперёд знаю: будет у тебя сын Михаил. Да ты береги его.

— Что Михаил! Если ты видишь мою судьбу, скажи о ней.

— Не пытай. Ты узнаешь о ней через десять лет.

— Почему так долго ждать?

— Не спрашивай. — Катерина прижалась к Фёдору. «Там кончится моя власть над тобой, любый», — мелькнуло у неё.

Они полежали притихшие. А потом Фёдор спросил о том, что давно беспокоило:

— Любушка, а Сильвестр кто тебе?

— Да кто и ты, любый, Перунов суженый.

— Он лишит тебя живота, как узнает...

— Перуновы суженые — вольные птицы. И пока ты мой, он мне — за брата.

— Ишь, как просто! — И снова Фёдор потянулся к Катерине, снова ласкал её белое тело.

— Чем тебя одарить, люба?

— Мне наградой твоя любовь.

— Но я одарю тебя, свет мой. Ты откроешь лавку на Ордынке. Я так хочу, чтобы у тебя была лавка узорочья и паволок.

— Будь по-твоему, мой князь.

И снова они ушли в забвение.

Но время близилось к рассвету. Катерина знала, что Фёдора будут нонче искать в Москве. Вернулся из Углича Шуйский и будет держать перед Думой ответ. Она сказала:

— Тебе пора, любый.

Но у Фёдора не было сил расстаться с Катериной. Его жажда не утолилась.

— Ещё, ещё побудем!

— Прощай, любый, и мне пора. — Катерина встала, надела на себя белую рубаху.

Фёдор понял, что Катерины ему не удержать, стал торопливо облачаться, а в голове билась коварная мысль. Он понял, что теперь имеет право спросить Катерину о том, что волнует его многие лета. Он положил свои сильные руки Катерине на плечи и тихо сказал:

— Одарила ты меня, люба, всем, да одного желания не исполнила: скажи про Бориса-правителя. Что ждёт его в...

Катерина закрыла Фёдору рот своей ладонью.

— Не пытай, любый. — И строго заключила: — Нельзя тебе этого знать! Живота лишишься, коль узнаешь!

— Да полно, люба! Да я!..

— Оглянись, боярин! Не тебя ли ищет Дионисий, — пошутила Катерина.

Фёдор обернулся, глазами вправо зыркнул — поляна в белёсом тумане, и ничего не видно. И шагов не слышно. Повернулся к Катерине, а её и след простыл. Побежал в рощу, думал, что держит путь к кострищу, ан нет, лесу краю не видно. Заплутал, кругами стал бегать, словно заяц, взмок, умаялся, а остановиться не может. Молить стал, да не Бога, а Катерину, чтобы простила лукавое желание. Она и простила. Остановила его. Отдышался он, огляделся и видит, что рядом с возком стоит. Подошёл к нему, облокотился, решил Дионисия ждать. Да услышал богатырский храп, от которого и сам возок колыхался. Заглянул в возок: борода Дионисия торчит вверх. Не стал его будить Фёдор, опустился на землю близ возка и задумался о своей судьбе. Ещё о судьбе правителя. Понял, что Борису грядёт боголепие. Да подсказало ему сие то, что Катерина испугалась, когда он спросил про Годунова. «Может, и впрямь не испытывать судьбу, — решил боярин, — ждать, пока время выявит суть».

И, привалившись головой к берёзе, Фёдор задремал.

Патриарх Иов вернулся в Москву на день раньше Василия Шуйского. Всё, что нужно было узнать патриарху, он узнал. И вся суть событий была ему ведома до последней извилины. Теперь имел он право судить именитый и простой преступный люд по всей справедливости суда Божьего.

В день возвращения он не показывался никому из царских сановников. И даже царю Фёдору и Борису Годунову. Не хотел.

Он знал, что Василий Шуйский и все, кто с ним, вернутся завтра, и счёл, что пусть тот первым докладывает царю, правителю, Думе, кому угодно угличскую сказку. А он, истец Божий, пока будет только надзирати. И остаток дня Иов провёл в молитвах, в общении с Богом.

А ранним утром другого дня Иов отправился в Патриаршие приказы, опрашивать своих дьяков о делах. Он питал надежду, что, пока был в поездке, пришли вести из Царьграда, пришла Соборная грамота, утверждающая патриаршество на Руси. Увы, Вселенский Собор словно забыл о существовании Российской православной церкви.

Все три Патриаршие приказа: Дворцовый, Казённый, Судный вели справу без сбоев. В Судном приказе Иов задержался дольше, чем в других. Сюда со всей России поступали жалобы, прелестные письма о прегрешениях попов и других священнослужителей против веры, о плохом исполнении церковной службы.

Подьячий Никодим, с редкой татарской бородкой, с глазами, запавшими в колодезную глубину, остроносый, с низким поклоном подал подмётную грамоту на митрополита Казанского Гермогена.

— Святейший владыко-государь, рабом Божьим Никодимом добыта грамота от верного человека. Боясь пометы, он не открыл своего лика. Да видит Бог, в ней одна правда. Прими её, святейший, — льстиво пел подьячий, протягивая свиток.

Иов поморщился. Лесть мшеломца Никодима каждый раз вызывала в душе старца досаду. Он терпел подьячего с трудом. Ещё служа епископом в Казани, Иов устал от угодничества Никодима-служки. А сколько наветов написал тогда Никодим на протоиерея Гермогена. Но Никодим так и не заслужил внимания и милости Иова.

Боголюбивый Иов чтил только тех людей, которые служили Богу верой и правдой, и пресекал всякое мшеломство. Он не терпел тех, кто шагал по ступеням Божьего храма, отталкивая со своего пути слабых и беззащитных. И прошли годы. Но Никодим так и не поднялся по службе, всё ходил в подьячих. «И поделом тебе, корыстолюбец», — принимая подмётное письмо от Никодима, подумал Иов.

Он не хотел читать грязного писания на досточтимого митрополита Гермогена и спрятал бумагу в кармане. Но у патриарха появилось острое желание увидеть правдолюбца, и он решил вызвать Гермогена в Москву. Патриарх надеялся, что Гермоген лучше других разберётся в запутанных угличских событиях. Правда, Иов подумал, что Гермоген не успеет приехать в первопрестольную, как случится суд и расправа над преступными угличанами.

А пока Россия пребывала в тишине, словно после буйных хмельных праздников. Оно, похмелье, всегда тяжело переносится. Но народ живёт больше упованием на будущее, нежели трепетом за прошлое. Был Иван Грозный — канул в лета; случилось убийство в Угличе — миновало и тоже преданием становится. А вот что впереди — занавеску-то каждому хочется приоткрыть, заглянуть в будущее. Да как заглянешь?! На Москве и по всей России после казни ведуна Андрюшки Молчанова охота началась на ведьм, чародеев и колдунов. Будто и повеления ни от кого не исходило, а объезжие и приставы навострились отлавливать всех, кто пророчествовал.

Но про всякие нечистые силы, про ведунов и ведьм забывают, как только на небе ясное солнышко появляется. Вскоре же после Углича небо над Россией стало солнечным, ясным и жизнь потекла боголепнее. А тут кстати из Корсуни пришли вести о том, что едут в Москву послы Вселенской православной церкви. Ещё никто из священнослужителей не знал толком, какие грамоты они везут, но все были уверены, что с добрыми вестями. И то сказать: чего ради им больше месяца корм переводить, гнать коней через полсвета с плохими вестями. Гонца бы хватило послать. А коль в каретах, само собой — за милостыней. Как бы то ни было, а послы — это всегда важные дела, важные события. И по Москве начали благовестить колокола.

Как раз праздник Владимирской иконы Пресвятой Богородицы подоспел. Патриарх вёл торжественную литургию в главном соборе державы — Успенском. Хор пел тропарь: «Днесь светло красуется славнейший град Москва, яко зарю солнечную восприимши, Владычице, чудотворную твою икону, к ней же ныне мы притекающе и молящеся...» А тут митрополит Крутицкий Геласий появился. Шагал широко. Был возбуждён. Глас под купол собора улетел.

— Святейший владыко, прости за порыв. Радость великая пришла: послы царьградские в первопрестольную пожаловали, заставу уже миновали!

— Слава Отцу и Сыну и Святому Духу! — воскликнул Иов, подняв глаза под купол собора. И распорядился: — Дай повеление благовестить, брат мой!

Такое повеление как не исполнить, вмиг полетела команда на кремлёвские колокольни. И вот уже князь московских колоколов «Лебедь» дал о себе знать. Минуту-другую Москва прислушивалась к нему. И поняла, в чём справа, и отозвалась тысячью звонных голосов.

— Лепота! — восторгался Геласий.

— Боголепно! — признал Иов.

Патриарх и митрополит вышли из собора. За ними потянулось всё духовенство, которое было в этот час в кремлёвских соборах. Архиереи двинулись встречать царьградских послов. Вот и Фроловы ворота миновали. Не по уставу сие. Да что там устав, ежели долгожданных гостей встречали. Но на Красной площади — людское море — ноне большой торговый день. Иов решил вернуться в Кремль и ждать гостей на Соборной площади. Так и сделали. Ждали недолго. Шум ликующий на Красной площади возник, в Кремль докатился, колокола веселее заговорили. Да из Фроловых ворот запылённая и старая карета появилась, к соборам двинулась.

Остановились усталые кони. Тишина возникла. И в этой тишине открылась дверца кареты и гость появился, саном митрополит. Увидев первосвятителя, направился к нему. Сошлись, гость голову склонил. Иов благословил его. И тогда он представился:

— Митрополит Терновский Власий, прибыл к вам, владыко святейший, повелением патриарха Вселенской церкви Иеремии...

— Слава Всевышнему! — воскликнул Иов. — С чем пожаловал, брат мой?

— Привёз Вселенскую Соборную грамоту, святейший, — ответил митрополит Власий и показал на ларец, который держал молодой священнослужитель, шедший позади.

Иову не терпелось получить грамоту немедленно, но он сдержал свой порыв и пригласил митрополита в Успенский собор. Там пели кондак. Иов провёл посла в алтарь и только здесь попросил вручить ему грамоту. Митрополит Власий достал из ларца грамоту и подал её Иову.

— Да пребудет ваша церковь отныне и во веки веков в равном братском союзе с церковью Константинополя и прочих церквей, — произнёс митрополит Власий.

Иов не спешил вскрывать грамоту. Хотелось ему, чтобы о написанном узнал вместе с ним государь. Чтобы знатные бояре услышали, все иерархи церкви, чтобы порадовался вести из Царьграда Борис Годунов, сделавший так много для торжества святой цели. Сам Иов только теперь почувствовал, как долго и терпеливо ждали этого дня. Бот уже больше двух лет прошло с торжественного венчания патриарха...

И побежали во все концы Кремля церковные служки, дьячки — оповещать сановников, царедворцев, чтобы собрались в Успенский собор. Патриарх оставил митрополита Терновского на попечение Геласия, сам ушёл в царский дворец. Услужитель нёс ларец с грамотой следом.

Иова встретил дворецкий Григорий Годунов, повёл его в покои царя. Фёдору уже доложили о приезде гостя из Константинополя. И сам он горел нетерпением узнать новости. Ждал Фёдор третьего места для русской церкви после Царьграда и Александрии. Им он уступал первенство над Москвой, другим — Антиохии и Иерусалиму — не хотел. Да и было так сказано патриархом Иеремией, что русской церкви, как самой сплочённой и величественной в христианском мире, уготовано третье место.

— Ну что там первосвятители, отче владыко? — спросил нетерпеливо царь Фёдор, как только патриарх вошёл в Золотую палату.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, — благословил царя Иов. А потом взял из ларца, который держал Григорий, грамоту, подал её царю. — Тебе, государь-батюшка, смотреть её.

— Святейший, как можно! — Но протянул руку и взял грамоту. — Обаче мы подержим её. — И держал словно драгоценную реликвию.

— Подержи, государь. Твоими молитвами, твоим рвением и величием сия грамота стала явью неугасимого света русской православной церкви.

Царь Фёдор осмотрел грамоту со всех сторон, печати проверил и вернул Иову.

— И твоими, отче владыко святейший. Русский народ никогда не забудет твоего усердия и радения во имя святой православной веры и её торжества на Руси.

Патриарх принял из рук царя грамоту.

— А теперь, мой государь, нам пора в собор, — произнёс Иов.

В этот миг в царскую палату вошёл Борис Годунов.

— Слышу, у нас торжество близко! Так не пора ли брагу, медовуху да пиво на площадях выставлять?!

— Выставляй, правитель. А мы что, мы токмо пить будем, — пошутил царь Фёдор.

— Спасибо тебе, царь-батюшка, за милость. А я все погреба распечатаю, варницы открою, — оживлённо отозвался Годунов. Лицо у него посвежело, глаза были живые. А ещё несколько дней назад оно было землистого цвета, с провалившимися в черноту глазами. Не прошла ему даром угличская трагедия. А тут ещё пожару случилось погулять в Земляном городе первопрестольной. Как раз одно на другое наложилось: разбой в Угличе и пожар в Москве. Но в столице милостью Божьей потерь было немного, сгорела одна слобода, где жили ремесленники: обувщики, кожевенники, скорняжники. Близко к сердцу принял эту беду Борис. Злые языки поговаривали, дескать, оттого так переживал, что сам наслал ночных татей учинить пожар, дабы отвлечь народ от беды в Угличе. Чего только не наговорят недруги. Да Борис и тут показал свой ум и добросердие к простому народу. Как пришла пора погорельцам отстраиваться, многим помог: лесу дал из своих ближних лесов, плотников малосильным горожанам прислал, все срубы на торжищах скупил и отдал — всё безвозмездно. К Борису сон вернулся, жизни радовался и деятелен был как никогда ранее. «Время всё лечит, — подумал Иов, — разве что душу, поражённую грехом, не вылечит».

Слуги пришли облачать царя Фёдора.

Патриарх решил не мешкая идти в Благовещенский собор, чтобы приготовиться к молебну, к торжеству. Позвал Бориса:

— Идём покамест, сын мой, на богослужение. А меды — потом.

Москвитяне стекались в Кремль. Горожане уже знали, что прибыл посол из Царьграда. Они бросали дела, спешили с ближних и дальних улиц, из слобод: стрельцы, ремесленники, монахи, белое духовенство, торговые гости и праздные люди, крестьяне с базаров — всем было любопытно узнать новость из первых рук.

Царский синклит и всё высшее духовенство уже собрались на Соборной площади, да ещё не знали, в каком соборе торжество откроют. Но пришёл патриарх Иов и повёл всех в Благовещенский собор. Туда же и царь Фёдор вскоре пришёл. Народу в соборе набилось — яблоку негде упасть. На амвоне, между царём и митрополитом Терновским — патриарх Иов. Он торжественно распечатал послание. Тишина стояла. Свеча затрещала — слышно. И в этой тишине зазвучал мощный голос патриарха Иова — тщедушного бело-голубого старца-боголюбца.

— Дети мои и братья во Христе, сбылись наши искания и надежды... — Печати с грамоты сняты, она развёрнута. Иов начал читать: — «Послали мы твоему сиятельству Соборную совершенную грамоту. Будешь ты иметь пятое место под Иерусалимским патриархом. — Иов только перевёл дыхание: чаяния и надежды государя на третье место не исполнились. Первосвятители христианства строго соблюдали чин: самостоятельная церковь с вековыми традициями, какими были Константинопольская, Александрийская, Антиохийская и Иерусалимская, не могли уступить место Московской церкви даже по той причине, что в России к этому времени была самая могучая рать христиан. Так понял патриарх Иов всё написанное и стал читать дальше то, что было сказано в грамоте. А сказано в ней было по существу и мудро. — ...И ты прими грамоту с благодарностью и тихомирием», — дочитал Иов послание и поднял его над головой, сказал своё слово: — Дети мои и братья во Христе, православие пришло на Русь шесть веков назад. Век от века оно крепло, набиралось сил, стало государственной религией. Христиане России — верные слуги Господа Бога и данного нам Всевышним государя, теперь стали независимы от греческой церкви. Мы будем жить своим уставом, своей грамотой и верой. Поблагодарим Всевышнего за милость, оказанную русской церкви.

И всё-таки у патриарха тоже возникло сожаление, что русская православная церковь только пятая в христианском мире. Иов хотел продолжать чтение грамоты, но дальше в ней было прописано то, что читать принародно не следовало. Иов на миг замешкался, но никто, кроме Бориса Годунова, этого не заметил. Он снова поднял грамоту над головой и, показывая её всем, продолжал:

— Да прославим отца нашего Вседержителя за то, что наградил Русь терпением. — Иов запел тропарь во славу первосвятителя Византийского, хор подхватил пение:

— Величаем тя, апостоле Христов, Иеремия, и чтим болезни и труды твои имиже трудился еси во Благоденствии Христове...

И зазвучал новый тропарь Всевышнему. Прихожане, войдя в священный экстаз, молились по-русски неистово.

Торжественная литургия продолжалась. Из Благовещенского собора многие прихожане ушли в Успенский собор, где богослужение в честь знатного гостя было торжественнее. Народ молился на Соборной площади, на Красной, в церквах Китай-города и Белого города и по всему Земляному городу, до самых застав. Над городом стоял колокольный перезвон, как в первый день Пасхи.

Патриарх всея Руси Иов, теперь уже признанный всем православным христианским миром и утверждённый в звании Вселенским Собором, передал ведение службы в Успенском соборе Геласию и позвал Бориса Годунова в алтарь, дочитал правителю грамоту:

— Сие обращение патриарха Иеремии к нам с тобой, — начал Иов, — и написано тут о том, чтобы мы приняли грамоту с благодарностью и тихомирием. И ещё чтобы позаботились с усердием о митрополите Терновском Власии. Да пуще всего при царе и царице попечаловались о его горькой судьбе, дабы высочайший царь сотворил пригожую помощь. И меня просят. Пишут, «как обещал ты нас миловать при постановлении своём в своей палате, и мы кроме Бога и святого царя надежды ни от кого не имеем», — пересказывал Иов грамоту. — «Патриаршества Царьградского не может никто воздвигнуть и устроить по-прежнему, кроме святого русского царя». — Иов посмотрел на Годунова и горестно сказал: — Вот такая печаль пришла в наш дом вместе с радостью. Ан не откажем просящему да возбодрим страждущего.

Борис сказал проще:

— Придётся раскошелиться, святейший владыко. Пойдём вместе к царю-батюшке. Царская казна ноне полна. Царь от щедрот своих токмо возвеличится.

Иов хотел сказать: «Дай тебе Всевышний долгих лет», — но воздержался и позвал Бориса молиться.

Вечером того же дня Иов принял в своих палатах митрополита Терновского Власия. В беседе за ужином митрополит попросил:

— Святейший владыко, выслушай меня.

— Говори, брат мой во Христе.

— Привёз я из Константинополя от патриарха Иеремии дары вашему правителю Борису да грамоту малую. Сведи меня с ним, святейший владыко, поелику возможно.

— Исполню твою волю, брат мой, сегодня же.

Митрополит велел услужителю принести дары, и пока тот ходил, Власий рассказал, как трудно живёт его Терновская епархия, народ которой, как и все болгары, страдал от притеснения турок.

Вскоре услужитель вернулся, и патриарх повёл гостей в палаты Годунова. Их встретили жена и дочь Бориса. Глядя на Ксению, никто и никогда бы не подумал, что она дочь Марии. Ангельская красота Ксении, благородство осанки умилили старца. Суровое же, аскетическое лицо Марии даже неробких людей смущало до душевного трепета. Было в ней всё от отца Малюты Скуратова: и гордая стать, и властность характера, и, временами, — жестокость безмерная. Она мало кого почитала, кроме мужа и царя. Но всегда была обходительна и ласкова с Иовом. Он был её духовником и имел над нею власть. Да ещё побаивалась Мария властной домоправительницы Иова, Серафимы.

— Святейший владыко, поздравляем с возвеличением. — И склонилась перед патриархом: — Благослови, отче.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа! — произнёс Иов и положил руку ей на голову. — Аминь! — Потом Иов приласкал Ксению. Она была копией отца. Те же полувосточные глаза от далёкого предка мурзы Чета, та же горделивость. Даже голову она держала «по-годуновски», чуть откинув назад и склонив вправо.

В залу вышел Борис. Иов сказал:

— Прости, что так поздно к тебе, сын мой. Митрополит Власий желает вручить тебе дары патриарха Иеремии и его грамоту.

Митрополит подал Годунову бумагу. Борис сразу же передал её патриарху.

— Я признателен за внимание Вселенского первосвятителя, — ответил Борис.

Тем временем услужитель митрополита Власия поднёс дары. Он держал два полотна атласа золотного, саблю булатную и два сосуда восточных.

— Прими, великий правитель, дары первосвятителя Иеремии, — сказал Власий.

Борис был озадачен. На Руси не было такого, чтобы от священнослужителей дары принимать. Он посмотрел на Иова. Патриарх понял Бориса и лёгким покачиванием головы дал знать, что сих даров принимать не следует.

— Да простит меня патриарх Иеремия, но нам у вас даров брать не подобает. Мы должны вас наградить, чем Бог послал. — Но в то же время Борис потрогал сосуды и похвалил их: — Басота у них сказочная, но...

— Не обижай нас за чистоту сердечного порыва, — настаивал Власий, — выбери то, что по душе, правитель. — И он протянул Борису сосуды. — Тебя поразила их красота, прими.

Иов подошёл к дарам, взял один фарфоровый сосуд, осмотрел его и подал Борису.

— Сии сосуды правитель примет.

— Истинно они мне по душе. Таких добрых у меня нет. — И Борис принял сосуды, бережно поставил их и спросил о том, чем давно был озабочен:

— Скажи, владыко Терновский, как держали Собор об учреждении Московского патриаршества? С ведома ли султана и пашей?

— Собор был держан, доложа султану, — ответил без заминки Власий.

— Да простит меня святейший владыка всея Руси, — Борис сделал поклон Иову, — нам нужно печься о мире с султаном. А то какой же мир, если он был против нашего православного престола.

— Ты прав, сын мой, мир для нас дороже всего, — поддержал правителя патриарх.

Борис подумал о том, что ввиду позднего часа затевать с Власием долгую беседу нет нужды, сказал ему:

— Святой отче, благодарю тебя за посещение моего дома. Завтра мы выпьем с тобой русской медовухи, а ноне дай нам подумать над грамотой патриарха Иеремии. И пусть твой сон будет крепким: всё, о чём просит в грамоте святейший, мы исполним. — И Борис поклонился Власию. А патриарху Иову он сказал: — Отче святейший, я буду ждать тебя.

Ночные беседы Иова и Бориса случались и раньше. Поэтому, проводив Власия, Иов вернулся во дворец правителя. Он знал, чем обеспокоен Борис: непосильно было ему прочитать грамоту, потому как не научился ни читать, ни писать. Иов упрекал Бориса за сие упущение.

— Благий сын, ты теряешь достоинство державного мужа, и пора тебе одолеть леность, постичь грамоту.

Но у Бориса никогда не хватало на это времени. И как ни старался Иов, преуспел пиль в одном, растолковал Борису значение крестного знамения. «Крестное знамение полагаем мы на чело, — вразумлял Иов Бориса, — дабы освятить сердце и чувства, на плечи — дабы освятить телесные силы и призвать благословение на дела рук наших...»

Борис это усвоил, но на большее у него не нашлось терпения. Теперь он слушал, как Иов читал грамоту патриарха Иеремии с некоторым чувством стыда за свой порок. А в грамоте нового было только то, что, помимо заботы о митрополите Власии, Иеремия просил лично у Бориса милостыню на возведение патриаршества. «Да сотвори, великий правитель, нам благостыню и благоутробие и пришли нам денег, сколько посильно, на окончание работ в патриарших дворах...»

Борис Годунов никогда не был скупым человеком и при любом подходящем случае делал богатые вклады в церкви и монастыри. Но одно дело — в свои, русские, а тут какой раз ему приходится подавать милостыню иноземным священнослужителям. Нужно ли зориться без конца?

— Отче владыко, токмо ли нужда ими движет? — спросил он Иова.

— Поди, нужда, сын мой. Царьградскую церковь ныне ничто не питает.

— Ну хорошо, я пошлю Иеремии пять-шесть тысяч золотых токмо за то, что он ревностно пёкся о нашей церкви.

— Ты щедр как всегда, сын мой, — отметил Иов, а про себя подумал, что было бы достаточно половины. Потому, как пять-шесть тысяч золотых — это целое состояние, которое уплывёт из России. Но, размышляя дальше, Иов всё-таки пришёл к мысли о том, что скупиться не следует: богатство России питало одно тело — Христову церковь.

Были большие дары Иеремии и от царя Фёдора. Он тоже не поскупился и посылал достаточно денег на строительство палат, на достройку храма.

Порадели и митрополиту Терновскому. Сначала ему предложили остаться служить в России, но он отказался и тогда ему дали на безбедную жизнь лет на десять-пятнадцать. Русь всегда была щедрой для истинных друзей.

Проводив митрополита Власия в дальнюю дорогу, Иов с новым усердием взялся за дела церкви. Иов считал, что поскольку Вселенский Собор окончательно утвердил поместную церковь России, то об этом должен знать весь западный мир. Не о себе пёкся Иов, ему известности не занимать. Повсюду в Европе знали о том, что его голос непревзойдён в пении молитв, канонов, догматиков и стихирей. Знать должны, что церковь России теперь не ниже, чем церковь Рима. Летом послов и гостей иноземных в Москве много. Вот и нужно наказывать им, чтобы несли они в свои страны весть: церковь Российская встала в один ряд с другими христианскими церквами, равная дочь Византийской церкви-матери. Да и свои российские послы пусть повсеместно поднимают хоругви русской церкви. Узнал Иов, что Борис отправлял послов в Литву, пришёл к нему, потребовал:

— Ты бы, сын мой, наказал работным людям Салтыкову да Татищеву, как в Литве будут, сказать королю Сигизмунду слово о нашей церкви.

— Отче владыко, сам сделай им наставление, — подсказал Борис.

— Они чины светские, и распорядись, — возразил Иов.

Салтыкова и Татищева отправляли из Москвы в день праздника святых первоверховных апостолов Петра и Павла. Борис призвал дьяков Посольского приказа и дал им такой наказ:

— Идёте вы послами в Литву. А как станут спрашивать вас про патриаршеское постановление, то вы говорите: приходили к великому государю Российскому из греческого государства Антиохийский патриарх да из Царьграда Византийский патриарх и говорили государеву шурину Борису Фёдоровичу Годунову, что из давних лет на семи соборах уложено быть в Риме папе греческой веры; если бы по сие время в греческом государстве были благочестивые цари, то патриархи ставили бы папу в греческом государстве. И теперь они, все четыре патриарха, советовали со всем Вселенским Собором греческих государств, дабы вместо папы Римского поставить Вселенского патриарха Константинопольского. Уразумели?

— Уразумели, государь-правитель, — ответили Салтыков и Татищев.

— А на его место поставить патриарха в Московском государстве. Сие так и произведено! Поняли? — ещё раз спросил своих послов Борис.

— Всё слово в слово запомнили, — ответил Салтыков, который был побойчее Татищева.

— И ещё утверждайте, если паны разные будут говорить, что изначально того не бывало, то отвечать: вот у вас в Вильне прежде кардиналов не бывало, а были бискупы, теперь же папа сделал Юрия Радзивилла кардиналом. И тому что дивиться?

Уходили послы с такими же наказами в немецкую, шведскую, французскую земли, всюду поднимали знамя независимой русской церкви.

Да и внутри государства Иов стремился всякими путями просветлять лик церкви, укреплять её силу, её влияние на верующих.

Шёл он к этому и неведомыми до той поры путями. На праздник Святой Равноапостольной княгини Российской Ольги, который приходился на 11 июля, решил патриарх дать волю всем сидельцам монастырских и церковных тюрем. К тому же подтолкнул и царя Фёдора, чтобы открыл тюремные избы да башенные казематы при Разбойном, Земском и Стрелецком приказах. Фёдор, однако, не выразил горячего желания дать волю татям. Но и патриарху перечить не стал, лишь заметил: как Дума решит.

Судьбу сидельцев Патриаршего приказа Иов решил самостийно. Ранним утром в праздник Святой Ольги патриарх проснулся с первыми признаками зари. Прочитав молитву «Отче наш, Иже еси на небесях», Иов вышел на кремлёвский двор и направился в Чудов монастырь в сопровождении дьякона Николая. На душе было благостно, потому что видел Иов Россию живущей в покое, в трудах праведных, без распрей и войн.

Патриарху казалось, что боголепному царствованию Фёдора при мудром правителе Борисе не грозят никакие потрясения. Почти все годы царствования Фёдора было спокойно вокруг России и тихо внутри её. Именем Фёдоровым были ненарушаемы державные законы; миновало время слепого произвола. Государь и правитель радели о благоденствии россиян, о безопасности достояния. Всюду виделось достохвальное усилие царя и правителя обустроить державу, украшалась Москва, тянулась ввысь церквами и соборами, и Русь украшалась. Патриарх видел причину этого в одном — в том, что русский народ никогда ранее так безмятежно не жил. «В кои-то веки было, чтобы торжища ломились от брашно, чтобы четверть пшеницы стоила тридцать копеек серебром», — радовался патриарх, как раз накануне побывав на Варварином торжище. А в четверти той восемь пудов отборного зерна.

Видел патриарх и то, что утихли распри среди царского синклита. Все мирно живут: Романовы, Шуйский, Мстиславский, Бельский. Конечно, дай им послабление, так тут же замахнулись бы на Годуновых. Да корни этого рода так крепко вросли рядом с царским троном, что нет той силы, какая потревожила бы их. А уж тем паче — вырвала. Фёдор и Борис — одно целое: венец на царе, а государство — на правителе.

А что в церкви? Всё ли благополучно в патриаршестве, спросил себя Иов. Было совсем недавно время, отмеченное мшеломством, распрями, лукавством. Да миновало. Дионисий, первый мшеломник, похоже, смирился со своей участью, не чинит козней, дерзостью не похваляется. Надолго ли?

В тайниках души у первосвятителя русской православной церкви, как у большинства смертных, таилось суеверие. Он утверждал, что какой бы боголепной ни была жизнь, где-то в глубинах её всегда таится нечистая сила. Он знал, что сатана-дьявол и его слуги не дремлют и больно бьют тех, кто не ищет опоры в вере к Всевышнему Господу Богу.

И потому Иов, вздохнув глубоко в утешение, отправился в подвалы Чудова монастыря пострадать вместе с сидельцами, хотя бы мысленно побыть на их месте, чтобы укрепиться в задуманном деянии, дать волю покаявшимся сидельцам. Вид тюремных бедолаг, их громкие покаяния, их стенания и мольбы об отпущении грехов настраивали Иова на благую деятельность, давали силы творить добро, противостоять злу.

В тюрьме Чудова монастыря, шагая по переходам подвалов в сопровождении дьякона и кустодия, Иов услышал протяжную тихую песню, которая доносилась из кельи-камеры:

На патриаршем дворе, на Соборной площадь — людно, шумно. Сбежались горожане, да больше из Земляного города: с Остоженки, Мясницкой, Никитской и Тверской. Ещё будто весь Скородом сбежался, и с Варварки нагрянули, с Красной горки — тоже. Прослышал народ, что в Кремле будут вершить суд и расправу над ведуном и колдуньей. Ан как верить такому, самому не узревши? Да и совсем невероятное вершится, потому как неделю назад сам патриарх всея Руси всяких сидельцев на волю выпускал. Ну времечко пришло: то милость, то расправа! Слухи бродят-шастают, с уха на ухо летают сороками. Верь не верь, а креститься надо на Святую Троицу. Да ещё на сына Божия Иисуса Христа, который есть Бог и есть человек и ради спасения людского сошёл на землю. А как не положишь крест на чело, на грудь да ухмыльнёшься весело ненароком, так тебя проворный шиш сей миг в колдовской ряд зачислит, до судных дьяков побежит, Кустодиев позовёт. Молись не молись опосля — не отмолишься.

Времечко-то какое, самое что ни на есть ведовское-колдовское — заиграй овражки! Скачут ручьи по тем овражкам, по скатам гор, на перекатах глукочат — шепчут колдовское. В лесу березор властвует: сок двинулся от корня, жбаны подставляй под урезы, пей, бодрись вешним хмелем. Но не забывай, что в березоре чары ведовские таятся.

Московский народ ушлый, мало чего боится. Ему потешиться охоты не занимать. Вот и прибежал на кремлёвские площади. Под весенним небом сини много, свету ещё больше — благодать. Только что отшумел Родион-ледолом: погуляли! Следом за ним поднялся Антип-водонос. Силён Антип, Москву-реку на холмы поднимает, к Василию-выверни-оглобли в гости собрался. А как же без Егория-скотопаса? Нет, без Егория-скотопаса никакой апрель не наступит. Однако стать у апреля особая. Апрель — никому не верь да почаще лоб крести.

И крестится на патриаршем дворе народ после каждого пролётного слова. Но мужики и бабы, те, что с Варвариного торжища пришли, больше молчат, языки в норах держат. И то сказать: ведун и колдунья, что расправу ждут, — деревенские, вроде бы изба у них в Успенском. Зато мужики с Алабовой горы да бабы с Кулишек криком изошлись: «Нам их на суд и расправу! Нам!»

Из Китай-города да из Белого города толпа степенных собралась, возле самой стены Успенского собора сбились. Среди них разговор идёт, договариваются, что, если кто первым крикнет: «На всём миру их на костёр!» — того серебром щедро одарят. Каково?! На костёр! Давненько Россия костров не знала. И нудит внутрях узреть, как душа грешников в ад начнёт отлетать. Ан как нет той души? Чего и глаза лупить тогда?!

Тут появился подьячий Патриаршего приказа Никодим. Хотя подьячий и невелика птаха, а галдёж, что ни шаг Никодимов, — всё тише. Да и вовсе смолк. Никодим козлиную бородёнку через кулак цедит и глаза не пучит, а дело знает. Как пить дать растолмачит, в чём повинны мужик Сильвестр да девка Катерина из Успенского.

Но подьячий Никодим не из тех, кому нужно на Соборной площади криком исходить для простолюдинов. Прошёл он к тем, кто из Китай-города честь оказал, раскланялся многажды вбоки и всан. И на выведы стал отвечать. Чего уж там, колдовская справа всем в усладу любопытна. Никодим о ней говорит красно. В кои-то веки случились колдовские дела при светлейшем царе Фёдоре.

И страшно стало московскому люду, когда услышал от Никодима, что девка Катерина вынимала царёв след. Да говорил Никодим ещё, будто девка Катерина есть неведомых до сей поры кровей и, только свечу горящую к ней поднести, так и вспыхнет вся, а не сгорит. Будто она вся огнедышащая, дерзкая и мужикам неподвластная. Но последнее тут же кой-кто из знатных женолюбов чужбинки опровергнуть успел: дескать, нет такой девки, которая бы устояла перед соблазном греховным. Да это к слову горожане обронили. А главное — всё про царский след. Ну взяла она царский след, как в Благовещенский собор царь шёл. А зачем? Кто стоит за девкой Катериной? «Сечь бы её розгами!» — крикнули Никодиму. А он перекрестился и ответил, что пытались сечь. Да как положили на скамью, а палач от вида её тут же и слепнуть зачал. И другой — тоже. Да будто сам Семён Никитович Годунов взялся за неё, ан и у него сорвалось. Тело-то у неё, ни дать ни взять, мраморное случилось. «Да, камень секи не секи, а слёзы не высечешь, токмо искры...»

Дальше ещё страстей прибавилось. Будто к подворью Кириллова монастыря, куда в подвал Катерину заточили, примчал сам пылающий огнём сатана, чтобы девку Катерину умыкнуть. Слава Богу, пристав Федот признал в нём утеклеца Сильвестра, которого из Смоленска сопровождал. «Кресты-то как положили вокруг, присмирел сатана, в подвал увели».

Своим рассказом о Сильвестре Никодим совсем покорил толпу. Да и как не покорить, ежели за каждым словом чудеса ждали горожан. Будто Сильвестр может часами смотреть на июльское солнце и предсказывает будущее и что кому на роду — по звёздам, да котом может обернуться, а ещё помогает мужу и жене детей зачинать, когда меж ними болезнь какая. Это была правда. Бесплодие он многим врачевал тайно. Слышал Никодим, что самому князю Петру Голицыну помог детородным стать.

Имя этого человека остановило дьяков Судного приказа от решительных пытаний Сильвестра. Только патриарх мог позволить применить к ведуну пристрастие. Да всё-таки стращали Сильвестра дыбой, чтобы сказал, зачем Катерина вынимала царский след. И вызнали: всё вершилось волею князя. Но князь — птица высокого полёта, и не подьячим эту птицу с крыла сбивать. Тогда же Никодим, чин соблюдая, отправился к старшему подьячему Мефодию. Оба долго бороды ворошили: Никодим свою реденькую, Мефодий — пышную, русую, так и сяк прикидывали, какой оборот дело примет с ведунами, ежели про князя скажут. Только где им было всё по местам расставить, потому как сами-то они не вершили судных дел, а лишь слухи подбирали, доносы строчили. Даже князя Голицына не видели, который будто бы к патриарху приходил выгораживать Сильвестра. Тут большого простора сказке не дашь. И закругляет Никодим свою речь. И вытекает из неё то, что Катерина и Сильвестр будут наказаны принародно.

И московский люд, собравшийся тёплым апрельским днём близ патриаршего двора, терпеливо ждал позора-зрелища, ждал, как поведут на казнь колдунов, как будут бить беспощадно бизунами, а там, может, и сожгут.

Но знает люд и другое: когда дознания не справили дьяки, ждать — дело пустое. Пригородные крестьяне так и сообразили: пока ждёшь, Степан-ранопашец мимо на коне промчит, а то чего доброго и Лукерья-комарница нагрянет, полмая минет.

Так оно и было бы. Напрасно топтал бы московский люд и гости Соборную площадь. Да патриарх Иов не затянул разбирательства дела ведунов Катерины и Сильвестра.

Слух о том, что девка Катерина, схваченная за колдовство над царским следом, а с нею и ведун Сильвестр отпущены на волю самим патриархом, уже на другое утро гулял по Москве. Народ судил по-разному. На Мытном дворе одно говорили, на Остоженке — другое, на Кузнецком мосту — третье. Одни возмущались: с чего это вдруг ведунам и колдунам потачка даётся? Другие — напротив, молили Всевышнего о ниспослании патриарху Господней милости. Ни к чему проливать кровь чудодейцев, заявляли миролюбцы. Да были и такие, что бегали по московским захолустьям и питейным дворам, искали ведунов и подбивали их на чёрные действа в угоду дьяволу.

И всему московскому люду вместе было любопытно знать, как вольность патриарха примут в царском дворце и в боярских палатах. На торжищах в Зарядье и на Варварке толковали события так горячо, что галдёж стоял как на весеннем грачином гнездовье. И кулаки в ход шли. Народ совсем забыл, что надо товары продавать-покупать. Все искали очевидцев, которые вчерашний день провели на патриаршем дворе. Да базарный народ на всякую выдумку горазд. Кто и не был в Кремле, пуще всех кричал, что сам видел колдунью Катерину. «Страшна, аки ведьма во время пожара, тая Катерина. Да огонь из неё всё время исходит, поленьями обложи — сама себя и низведёт».

Растрёпанный мужичишко на чей-то воз вскочил, по апрельской жаре шляпу-грешневик с головы стянул, про Сильвестра начал рассказ:

— А уж про того ведуна, что пристав Фёдор схватил, и баить неча — ну есть старый козёл. Да и рога узрел я в гриве лохм, да и хвост... Не, хвоста не видел, — признался мужичишко. — Волотяной кафтан на нём распахнут, крест нательный виден, а исподней рубахи нет.

В чёрном плаще ходил в сей час по торжищу на Варварке бывший митрополит Дионисий. Накинутый башлык скрывал лицо, и был виден только нос в сине-красных прожилках. Толкался он среди возов и ловил чутким ухом базарные сказки. Он забыл о милости иерархов церкви, службу в своём приходе вёл без усердия, часто поручал её вести безместным попам, а сам всё больше времени проводил за крепким дубовым забором на подворье князей Романовых. И на торжище Дионисию было удобно ходить: рядом оно с палатами Романовых на Варварке. И теперь Дионисий собирал для них разные московские слухи, по вечерам передавал их только что приехавшему из Пскова Фёдору Романову. Когда же Фёдора не было в Москве, делился базарными новостями с его младшими братьями Александром и Михаилом.

Но Дионисий собирал не только слухи. Он искал ведуна, который показал бы ему, где растут разрыв-трава и перелёт-трава. Знал он, что эти травы дают человеку необыкновенную силу. Дионисий выведал у знатоков, что тот человек, который добудет радужную перелёт-траву, станет счастливым: все желания его исполнятся. А Дионисию сейчас хотелось добиться одного — заслужить милость царя Фёдора, такую, в какой он ходил сразу после смерти царя Ивана Грозного. И считал Дионисий, что если раздобудет перелёт-траву, не сумняшеся перенесёт себя в царский дворец, да к ночи поближе. А там уж повёл бы он с царём-батюшкой долгую ночную беседу — слов Дионисию-грамматику не занимать — и тогда бы стало всем очевидно, что в глазах государя всея Руси патриарх Иов источился доверием, как нонешний снег.

Знал Дионисий, чем взять царя Фёдора. Было ему ведомо, что Фёдор с любовью слушал рассказы об отце, в которых освещались его деяния в пользу русской церкви. И слышалось Дионисию, как царь просит: «Отче владыко, Дионисий, порадуй своего царя, расскажи, как незабвенный батюшка чудеса творил».

Дионисий радуется царской просьбе. Ведомо, что царь Фёдор не любил отца, но перелёт-трава творит чудеса и с теми, кто возле её господина. И теперь все деяния Ивана Грозного, связанные с православной церковью, всякие чудеса, виденные им, стали волновать Фёдора до слёз.

Борис Годунов возвратился из долгой отлучки в Москву. Ещё до распутицы он уехал в Новгород и Псков. А на обратном пути, уже в мае, когда хлеба отсеяли, да обетные пироги пекли на угощение нищих и странников, Борис заехал в Троице-Сергиев монастырь. Да и не случайно заезжал, а страстно хотелось послушать колокольные звоны тех колоколов, которые сам подарил святой обители. «Меж церквей пресвятые Троицы и Сшествия Святого Духа колоколница каменная. Колокол благовестный, «Лебедем» названный, на ней покоится. Благовестят в него в празднества большие, а сколько в нём пуд весу, не подписано. Колокол другой благовестный, весу в нём шестьсот двадцать пять пуд. Сей колокол в дом Святые и Живоначальные Троицы и преподобного, и богоносного Отца нашего великого чудотворца Сергия велел слить слуга и конюшей боярин Борис Фёдорович Годунов со своею женою Мариею и с сыном Фёдором».

Запись эту в описи монастыря тут же прочитали Борису, прежде чем благовестный звон начать. Звонили не в два колокола, а во многие, исполнили ионинский и георгиевский звоны. И среди многоголосия Борис отчётливо слышал звон своих колоколов. Особенно же выделялся своим полным голосом колокол «Лебедь».

После молебна Борис покинул Троице-Сергиев монастырь. Спешил в Москву. Да и было от чего. Ещё в Пскове ему стало известно, что царь Фёдор совсем занемог и на ноги сел. Причину того, что царь мается ногами, Борис нашёл тотчас, как только узнал, что ведуны брали царёв след. И сильно прогневался Борис на патриарха за то, что он отпустил на волю ведунов, вместо того чтобы наказать их публично за злое деяние. И всю дорогу до Москвы Борис думал, как воздействовать на Иова, как укоротить его независимое поведение.

— Отче владыко святейший, тебе ведомо моё рвение и любовь к царю-батюшке, — в первый же час по возвращению в Кремль выразил при встрече с Иовом своё неудовольствие Борис.

— Ведомо, сын мой, — ещё не понимая, к чему клонит Борис, ответил Иов.

— Како же ты мог отпустить порушителей здоровья царёва, не дождавшись меня?

— Я отпустил их потому, что Бог не дал мне права томить невинные души в неволе.

— Да полно, святейший! Како же можно защищать нечистую силу?! Они виновны токмо в том, что ведуны.

Патриарх огорчился от слов правителя. Иов был уверен, что Борис знает имя ведуна, отпущенного им, и вместо благодарности за царьградский поход готов причинить ему зло. На всякий случай Иов спросил:

— Сын мой, разве тебе не знакомо имя того ведуна, которого я отпустил?

— Да что с этого?! Знаю я того утеклеца! Ответ ему всё едино держать! Токмо бы найти. Да найдут слуги верные.

— Оставь его в покое, сын мой. О том я прошу. Да будет ведомо тебе, что ни Сильвестр, ни его жёнка Катерина не виновны пред государем и Богом. На том и крест целую. — И патриарх поцеловал крест, висящий у него на груди.

— Не лёгок ли крест, владыко, что целуешь походя? — удивился Борис. — Да помнишь ли ты свой сан?

Иов остановился посреди царских сеней, по которым они шли. Такой дерзости патриарх не мог простить даже своему покровителю.

— Ты в раздражении, сын мой, разойдёмся ноне. А будет время, приходи ко мне, как ране, там и поговорим. — И патриарх ушёл от Бориса, медленно направился на службу в Благовещенский собор.

На душе у патриарха было смутно. Борис беспокоил Иова как духовного отца. Но между ними ещё была дружба. И в течение многих лет она помогала им мирно и мудро управлять государством и православной церковью. Что настораживало патриарха?

Он знал, что время жизни царя Фёдора Иоанновича на исходе. Уже и закат виден. Знал Иов и то, что среди бояр, ещё при живом государе, началась грызня за царский трон. Достойно ли сие движение верных слуг государевых, сынов Божьих? Иов не мог признать этого достойным. Да, жизнь всегда протекает в борении страстей и духа. Однако пока жив государь, честные мужи не должны испытывать судьбы в тайной борьбе. Но жизнь не остановишь. Движение сердец и умов — тоже. И нужно положиться на Провидение Божье и встать в ряд с теми, за кем правда. Всё понимая душой и сердцем, Иов принял сторону Бориса Годунова, считая его лучшим преемником престола Калитиного племени.

Не раз и обстоятельно разбирался Иов в достоинствах и недостатках правителя. Годунов был боярского роду. Правда, не знатного, не первостепенного. Хотя Годуновы и являлись младшей ветвью старинного боярского рода, корнями уходившего ко времени Ивана Калиты и возникшего от выехавшего из Орды в Москву мурзы Чета. Была в этом роду ещё одна — старшая — ветвь Сабуровых. Судьба дала Сабуровым больше. Они всегда занимали видное место в московском боярстве. Да вот пришло царствование Грозного — и Годуновы неожиданно пошли в гору. Говорили, что им помогла опричнина. Но те, кто так говорил, не знали истины. Иов был склонен принять за истину другую закономерность, а скорее — Провидение Божье.

Да, Борис был зятем Малюты Скуратова-Бельского, главы опричнины, да, был посажёным отцом царя Ивана во время одной из его свадеб. Но всё это не стало главным в возвышении Годуновых. Все они, братья, дядья, низко кланялись за свой почёт при дворце сестре Бориса несравненной Ирине. Лишь только она стала женой царевича Фёдора, как заблистали ум и деловитость этих худородных бояр. Сам Борис сразу же после замужества сестры Ирины, стал возвышаться при дворе. И он и его братья, дядья получили звания бояр и окольничих.

Потом, когда Русь осудила кромешников-опричников как исчадье ада и отверженных от общества людей, Бориса не было в их числе. Он оказался чист перед народом.

Конечно, судьба Бориса могла бы повернуться по-другому, размышлял Иов, если бы не произошла дикая насильственная смерть старшего сына Ивана Грозного. Незадолго до своей кончины, в одну из дурных минут, царь крепко побил жену своего сына Ивана. А началось всё с пустяков. В ту пору она была беременна, и, когда в её покой вошёл свёкор, она не встала перед ним. К тому же, как показалось царю, была одета неряшливо. Бил он её жестоко и ругал при сем непотребно. Сын Иван, наследник царёва престола, не стерпел унижения и истязания жены и вступился за неё.

— Батюшка, вы лишитесь внука! — крикнул Иван. — Пожалейте мою супружницу!

Взорвался Иван Васильевич от сыновнего бунта и ударил его железным костылём в голову, положил на месте. Невестка в тот же день мёртвенького родила.

Помнил Иов, что царь тогда чуть умом не рехнулся, кричал, что отрекается от престола и уходит в монастырь. Да василиски умеют кричать подобное, грозятся порою себя уничтожить. Не уничтожают, оправдание находят. Нашёл и Грозный, сказал, что некому оставить престол. Царевича Фёдора он счёл неспособным быть государем. «Юродивому — не быть на престоле», — заявил он.

Смерть Грозного надвинулась внезапно. Бояре и Земский Собор благословили на царствие Фёдора, ему присягнули на верность. В помощь Фёдору были назначены регенты: родной дядя царя по матери боярин Никита Романович Юрьев и шурин молодого царя Борис Годунов.

И совсем немного времени прошло, как Фёдор сел на престол, а Юрьева уже потеснил с первой роли опекуна Борис и постепенно занял его место. Гарь Фёдор этому сам способствовал немало. Он отличал Бориса за ум и характер. И даже полюбил за тонкую душевность, а пуще всего за проворность в государственных делах. Да и царице Ирине было не безразлично, кто правой рукой у государя: сонный и чванливый боярин Юрьев, способный лишь хорошо составлять обеды, или любимый и жизнедеятельный брат. И шептала Ирина по вечерам ласковые слова в пользу Бориса.

Как-то незаметно вскоре отдалились от царя князь Никита Романов, князь Фёдор Мстиславский. Богдан Бельский уже не мелькал во дворце. И их Годуновы оттеснили-затмили. Вскоре же Борис стал править государством именем зятя. А царь Фёдор был сему доволен. Он со смирением предался молитвам, служению Богу и ещё усерднее стал посещать церкви, монастыри.

Князь Катырев-Ростовский однажды сказал Иову: «Да есть ли царь-то на Руси? Всюду вижу токмо правителя». На что Иов ответил просто: «Всему причиной Провидение Божье».

Да, Иов видел, что Борис во всём царственный почёт взял. Как настоящий потентат он принимал послов в своих палатах, выдвигал на должности бояр и дворян, войско сделал чуть ли не своим. Во всём Борис был величав и умён, блистателен и справедлив. И не меньшею честью перед царём от людей почётен был.

Нет, россияне ни в чём не могли упрекнуть Бориса Годунова. Он правил государством честно и боголепно. Он был осторожен в политических делах и проявлял мудрость во внешней политике. Вот и шведов только что утихомирил, которые подбирались к Новгороду и Пскову. Вернулись восвояси и капли крови не пролив русичей. Борис дал отдых народу от опричнины. Он помог обрести независимость русской православной церкви. При нём почти не было казней. Говорил Борис, что он не терпит вида крови, не терпит истязаний человека. Да так и было, не велись при Борисе публичные казни и наказания телесные ведунов, колдуний, чародеев. Даже загадочную метницу он однажды пощадил.

— Умилосердился Господь, — говорил в своих проповедях Иов, — на людей своих и даровал им благополучное время, позволил царю державствовать тихо и безмятежно, и всё православное христианство начало утешаться и жить тихо и безмятежно.

Отмечая боголепие жизни в церковных проповедях, Иов просил Всевышнего, чтобы он продлил царствие земное, принятое государем Фёдором и правителем Борисом.

Почему же на душе у патриарха смутно? Какое поветрие, какая моровая хворь подкрадывается на Русь?

Прошло несколько дней после размолвки Иова и Бориса.

Правитель избегал патриарха, не заходил, как прежде, к нему в палаты, в Благовещенском соборе, где вёл службу Иов, не появлялся, о исповеди забыл. Несколько дней Иов вовсе не видел его в Кремле; уехал, а куда — неведомо. Даже царь однажды на богослужении спросил Иова:

— Отче владыко святейший, не жаловался ли Борис Фёдорович тебе на утомление какое? Не лечиться ли он куда уехал?

— Нет, государь-батюшка, не соизволил поделиться своими печалями раб Божий Борис, — ответил патриарх.

Царь больше не расспрашивал Иова, да было видно, как он расстроен поведением Бориса.

Вскоре всё, по крайней мере для Иова, прояснилось. «Токмо лучше бы оставалось неведомым», — с горечью подумал патриарх.

Тринадцатого июня, в день Акулины-гречишницы, пришёл на патриарший двор из Иосифо-Волоколамского монастыря служка Пётр Окулов. Принёс он от архимандрита грамоту. В ней было прописано: «Владыко всея Руси, святейший патриарх и отец церкви, прими и выслушай сего раба Божьего Окулова. Всё, что услышишь из его уст, — правда Богова. Да не гневайся на его проделки».

У монастырского посланца глазки малые — щёлочки в лучиках, бородёнка драная, щёчки розовые, да и нос заметен — сизоватый. А сам худ — доска горбатая. Винцом попахивает. Поди, прежде, чем к патриарху идти, заглянул на Дорогомиловской заставе в питейную избу. И никак не хочется ни в чём верить сему волоколамскому хитровану. К тому же и характер у Петра Окулова упрямый и драчливый. В молодости, поди, и в драки хаживал. Видно, что почтительностью к патриарху не проникся. Вот уж не приведи Господи на язык ему попасть. А слушать надо: «Всё, что услышишь из его уст — правда Богова».

Иов ждёт, что скажет сеунч.

— Владыко, даруй милость свою, — хорошо начал Окулов.

— Кто ты есть? — спросил Иов.

— Огнищанин я, — ответил мужичок, ведая, что без вины огнищан ни судить, ни казнить нельзя. — А в лапотках моих лежит разрыв-трава. Как не поверишь сказанному, даст знать. С тем и увидишь меня. Выслушай с верой, — словно отгонял сомнения Иова Окулов.

— Еммануил, — ответил Иов, приготовившись услышать хулу на кого-нибудь из священнослужителей, потому как лик монастырского служки так и не внушил доверия.

— Не хочешь верить, не хочешь, вижу. Ну да что поделаешь. Принёс тебе слово от архимандрита, вот и держи его...

И содрогнулся Иов душой, выслушав от Петра Окулова страшный извет на правителя Бориса Годунова. Никакой христианин не мог сей извет придумать, а только вражьей силе дано. И крикнул Петру Окулову Иов:

— На колени, ехидна! На колени! Молись перед концом своим!

Монастырский служка, нисколько не убоявшись грозного гласа патриарха, встал, однако, на колени и смотрел на Иова с блаженной улыбкой.

— Владыко, принял бы смерть от рук твоих с молитвой на устах, да ноне некогда: кашу спешу варить для нищей братии. День такой.

— Отчего же не устрашил тебя? — спросил Иов, уже не чувствуя гнева.

— Да всё оттого, что не грешен я перед тобой, правду рёк. Да говорил, как не поверишь вещему ведуну, скроюсь сей миг.

— Не верю, ни единому слову твоему не верю! — крикнул Иов. — Не мог почтенный правитель к вам, ведунам, за судьбой идти. Вот отведу в подвал, посидишь на воде, другое скажешь.

— И то, и то! Посижу. А ты посмотри, кто там у тебя за спиной крадётся.

Глянул Иов за спину: два огня увидел яркие, холодные, а глаза ожгло. «Господи, спаси мою душу грешную, избавь от наваждения», — прошептал Иов и перекрестился. Огни сей же миг исчезли. И повернулся Иов с торжествующим видом к служке Окулову. А того и след простыл. Изумился Иов, обошёл свой покой, за дверь выглянул: там, в сенях, дремал кустодий. Иов заметил: как открывал дверь, она скрипнула, а как мужику Окулову исчезнуть, скрипу не слышал.

Вернулся к столу патриарх, а грамотки на нём нет. Раздосадованный, отправился в собор, наложил там на себя епитимью — семь седмиц поклонов.

Но ни поклоны, ни молитвы не принесли успокоения Иову. А перед глазами всё плавало улыбчивое лицо ведуна, и в ушах всё звенел его голос: «Выслушай с верой, выслушай с верой!»

Долго сопротивлялся Иов голосу разума. Мешала этому давняя дружба с Борисом. День и вечер прошли в душевных муках. А как только лёг в постель да закрыл глаза, тут и новая напасть навалилась. Буквы от аз до ять поплыли, а потом в слова стали складываться, в те самые, которые однажды были произнесены Иовом. Тогда он стоял рядом с царём Фёдором и читал, а царь повторял повеление народу:

— А лиха мне, государю, царице и моим детям не хотети, не мыслити и не делати никакою хитростью — ни в естве, ни в питве, ни в платье, ни в ином чем никакого мне лиха не учиняти, и зелья лихого и коренья не давати, да и людей своих с ведовством, ведунов и ведуньи не добывати на государево лихо и их, государей наследу, всякими ведовскими мечтаниями не испортите, на ветру никакого лиха не посылать и следу не вынимати. — Царь Фёдор повторяет за Иовом старательно, даже вспотел. — Всякий, кто узнает о подобных злых умыслах другого человека, должен схватить его или сделать на него навет.

Увидел Иов, как царь облегчённо вздохнул. Сам же он в постели не мог шевельнуть ни ногой, ни рукой, пока буквы не уплыли. Тут же и силы вернулись. Иов встал с постели. В смущении подошёл к иконостасу, опустился на колени и стал молиться и читать близкую сердцу молитву на сон грядущий, успокаивая себя тем, что наваждение уйдёт за молитвой и не напомнит больше о себе. И стало легче. Он понял, что царское повеление не к ведунам обращено в первую очередь, а к простым смертным людям, злодейством озабоченным. Он уяснил, что не надо ловить ведунов, не надо их казнить, наказывать плетьми, дыбой, розгами, огнём, голодом, бранным словом, потому что они не служат злу и насилию, а служат людям. Люди же разные: одни хотят, чтобы ведуны творили добро, а другие — чтобы зло. Вот и вся мудрость поисков правды, отметил Иов в раздумье. И нужно верить ведунам, всем вещим людям, они лучшие дети разума, творцы воли Всевышнего.

Праведные размышления принесли патриарху успокоение. И он лёг в постель, уснул. И приснилась ему чудодейная история, которая на поверку окажется правдой. Будто встал он с постели и увидел на столе у себя грамотку и было в ней прописано всё, что он услышал от ведуна Петра Окулова. И написана она была рукою самого патриарха, потому как Иов мог отличить свой устав от сорока сороков других. Вот только не мог он вспомнить, когда писал. И всё теперь сводилось к тому, чтобы перечитать и закрепить подписью, оной под грамоткой не было. А толковалось в ней вот о чём: «О Борисе Годунове, ещё правителе при царе Фёдоре Иоанновиче, сказано, что он по разным городам и весям собирал волхвов и кудесников, и их волшебством и прелестью сотворил яко и сам царь Фёдор Иоаннович вельми любяще его и будто волхвы подсказали Борису, что ему суждено царствовать, но что царствие его будет недолгое. Призвав к себе волхвов и волшебниц, и спросил их: «Возможно ли вам сие дело усмотрети? Буду ли я царём?»

Врагоугодницы же ему сказаши: истинно тебе возвещаем, что получиши желание своё, будешь на царствии московском, токмо на нас не прогневайся... Недолгим твоё царствие будет, всего семь лет.

Он же речёт им с радостью великою и лобызая их: хотя бы семь дней, токмо бы имя царское носити и желание своё совершите».

В жар бросило патриарха от дерзости Борисовой, от шага отчаянного, в грех низвергающего душу правителя. И так и эдак осмотрел грамотку Иов — подлинная, сам написал. Только вопрос встал: писал-то зачем? Навет на чтимого всеми боярина решился сделать? Да как же сие можно?!

А за столом на корточках сидит ведун Пётр Окулов, лицо свечою освещено, глазки-лучики смеются, сам весь сияет, говорит смело:

— Признаюсь, владыко, не тобой грамотка написана, но правда в ней от Всевышнего. Ты уж приложи к ней руку, закрепи. — И протягивает перо. — Легко тебе сие сделать, греха на душу не берёшь. Держи перо!

Иов отшатнулся от ведуна, лицо закрыл рукой.

— Изыди, сатана, — крикнул Иов и осенил Петра крестным знамением.

— Да полно, владыко, я не от сатаны, но от апостола Андрея.

И рука Иова сама потянулась к грамотке, поверил он в правду ведуна, взял перо и подписал. Да что теперь с грамоткой делать, Иов не знал, положил её торопливо на стол, с Богом решил посоветоваться, к иконостасу пошёл, молился, просил наставления, а в голове — ни единой светлой мысли. Да всё слова Петра Окулова звучат: «Легко тебе сие сделать, греха на душу не берёшь...»

А на поверку выходило, что ставил Пётр Окулов Иова перед выбором: или преданность рабская Годунову, мнимой дружбой окрашенная: пока нужен, до той поры и дружим, или служение Трисиятельному Единому Божеству и служение верой и правдой государю Российскому. И, не сделав выбора, патриарх вернулся к столу, дабы уничтожить смущение-грамотку, ан на столе её уже не было. Да и Окулов такоже на глазах у патриарха туманом изодеши. И сам патриарх источаться почал. И подумал Иов, что сие и есть его спасение от греха.

А проснувшись ранним утром, патриарх понял, что сон вещий. Он даже спальню старательно осмотрел, надеясь где-нибудь в углу за образами увидеть Петра Окулова или найти то лебяжье перо, каким подписывал грамотку. И несмотря на то, что ничего не нашёл, он не подверг сомнению то, что с ним произошло во сне: был Пётр Окулов с грамоткой. Потому и рука с крестным знамением легла на чело и на грудь твёрдо.

Наскоро одевшись, патриарх отправился в палаты правителя. Но дворецкий, совершив низкий поклон, сказал патриарху, что правителя нет дома, а есть он в Иосифо-Волоколамском монастыре.

— Сын мой, а кто тебе поведал, что Борис Фёдорович уехал в сей монастырь?

Дворецкий был смущён и напуган вопросом патриарха настолько, что потерял дар речи. Не уведомлял его правитель о том, куда несколько дней назад уехал. Да вот пришло озарение — и он увидел монастырь и правителя в нём, о том и сказал.

Иов понял дворецкого и его смущённое состояние, покачал головой и тихо побрёл к себе. Смута и предчувствие большой и скорой беды с новой силой охватили душу патриарха. Случилось это потрясение за полгода до смерти царя Фёдора.

И боярин князь Фёдор Романов, узнав от Дионисия, что правитель Годунов почитай месяц гоняет коней по державе да встречается с ведунами и волхвами, задумался. Да без удивления, потому как удивляться-то и нечему, коль отчаянный человек на происки ринулся. И узнал Фёдор, что Борис побывал за минувшие дни в Кашире и в Серпухове, в Коломне, Верее, Можайске и в других мелких городках.

Спрашивал Фёдор себя, чего добивался правитель, коль вся полнота власти в его руках. Раньше, года через два после смерти Ивана Грозного, Борис сомневался в той полноте. Сильно теснил его с места правителя глава Посольского приказа думный дьяк Андрей Щелкалов. Умный, решительный, обладающий жестокой и непреклонной волей, Андрей Щелкалов буквально поработил христолюбивого царя Фёдора. Да и Бориса угнетал своими талантами. А после мая девяносто первого года казалось, что Борис попал в тенёта, растянутые Андреем Щелкаловым. Он, не брезгуя средствами, распускал слухи, что смерть царевича Дмитрия на совести Бориса Годунова.

Быть же такому, что на одного хитрейшего нашёлся другой, ещё более пронырливый и удачливый хитрец. Кто бы мог подумать, что Андрей Щелкалов распишется в своей беспомощности и вместе с Василием Шуйским будет читать высшему боярству и духовенству список угличского обыска-допыту, где твёрдо было сказано, что смерть царевича наступила Божьим судом. Да это в прошлом. А теперь удивило Фёдора Романова то, что Борис побывал в Волоколамске и встречался там с Сильвестром и Катериной. Выходило, что никто другой из ведунов не сказал Борису той правды, какую открыли ему провидцы Катерина и Сильвестр. После встречи с ними Борис сразу повернул к Москве, а приехал цветущим, как маков цвет. Но что сказали ему Катерина и Сильвестр, пока никому не было ведомо.

Фёдор Романов решил, что это нужно знать обязательно. Понял он, что Борис действует не только против кого-то, ему, Фёдору, неизвестного, но и против него. И послал Фёдор своих людей в разные места узнать правду у ведунов. Да все они вернулись ни с чем. И тогда Фёдор сам решил ехать в Волоколамск, а всё другие места, где был Борис, его не интересовали. Верил Фёдор, что всё узнает от Катерины. Да и не скрывал от себя князь, что тоской изошёлся по своей любе. Сумела она разделить его сердце на две части и одну взяла себе. Теперь же оставшаяся половина денно и нощно стремилась к своей другой половине. Так Фёдору казалось, и его душа заходилась от радости, когда он думал о Катерине, вспоминал её ласки.

Пополудни, лишь чуть схлынула летняя жара, Фёдор стал собираться в дорогу. Платье он надел попроще — кутневой кафтан, в каком хаживал по Пскову, когда воеводничал там, да лёгкую кунью шапку. Смущало Фёдора то, что располнел за последние годы. А и то сказать, сколько времени прошло с последней встречи. Уж и до заветной черты, какую наметила Катерина, осталось совсем намного. Ой, поторопиться нужно ухватить лишнюю радость жизни, а ведь опосля и не дотянешься.

И вот уж кони запряжены: коренник да пристяжная, возок лёгкий — и в путь пора.

На другой день, во второй половине, Фёдор был в Волоколамске. Остановился на площади возле питейной избы. Вошёл в неё. И сразу же увидел «местного епископа» Петра Окулова, как окрестил Фёдор этого Божьего человека. А Пётр бражничал. Да с кем — с Сильвестром. Как узнал его Фёдор, неуютно стало ему в чужой «епархии». Но делать нечего, не возвращаться же ни с чем. От порога крикнул целовальнику, чтобы нёс на стол Окулову чего позадиристее. Целовальник — мужик сообразительный, бегом принёс ендову медовухи пополам с водкой — и пей боярин с гостями за милую пушу. Потому как после такого питья все становятся родными братьями и кровными друзьями.

Пётр Окулов улыбнулся боярину, глаза-лучики смотрели на него хитровато. А Сильвестр помрачнел. Да было от чего. Но оба ведуна выпили без стеснения и оказались разбитными мужичками. Глазами заиграли, словно бесовскими огнями. «Огнищане и есть», — подумал о них Фёдор, отметив, как Пётр выпил «медовуху», бородёнки не замочив. Ещё боярин медовухи налил. Спросить думал, а Сильвестр опередил его:

— Ты, боярин, до кого приехал?

Фёдор на вопрос не ответил, сам спросил:

— Чем, христиане, промышляете, что в будний день в питейной избе сидите? Может, словами заветными торгуете?

— Мы словами не торгуем и не сорим, а что скажем, тому и быть, — ответил за друга Пётр Окулов.

— Так и мне скажите, что Борису-правителю рекли, — не церемонясь повелел боярин.

Переглянулись ведуны.

— Ан не зря угощал, — отметил Пётр. — Держи и ты, княже, от сороки подарок. Сказанное нами засветится явью на Акулину-полузимницу. Чего уж и ждать-то, полгода всего.

— А ты без загадок реки...

— Ишь, скор! За жбан медовухи полцарства взять, — отрубил Сильвестр.

Неловко стало боярину. Выходит, что знают ведуны, зачем примчался в Волоколамск. А может, и не надо с ними играть? Позвать пристава, вон на площади вышагивает, да в железо сих воров. Сильвестра особенно, зол же люто на мир, и уж тогда с ним поговорить. То-то языки развяжут на съезжей избе.

Но голос разума одолел нехристев порыв: нашлют какой порчи мигом за подлое дело. Нет, сей народ осторожности требует.

Погрозу сделал-таки.

— Как хотите, ан за вас скажет Катерина. Ведаю, где ваша девка.

Сильвестр зубы показал:

— Ты, боярин, Катерину не тронь!

— Да кто она тебе? Царством ей владеть нужно, а она скотницей в твоей избе, — озлился Романов.

Знал Сильвестр про её забавы с боярином и, если бы не её запрет, давно бы тому быть с порчей. Ан любовью к ней не мог поступиться, терпел да ждал, когда блажь у неё пройдёт. Она и сама ему сказала, что десять лет всего и подождать. Теперь пустяк остался, месяц какой. Да как стерпеть появление боярина и его угрозы. Ой, как лихо у Сильвестра на душе, а нужно терпеть, терпеть, если не хочешь потерять Катерину.

Любил Сильвестр Катерину так, что всё ей прощал. Но в самое безладное время пытался всё-таки приворожить её к себе. Да она оказалась и в этом сильнее его.

Как-то весну да лето торговали они в Рязани. Боярин Романов нашёл их там, увёл Катерину. Где они были, Сильвестру неведомо. Неделя прошла, явилась Катерина. И повёл её Сильвестр в баню и творил над нею разные чары. Взяв две краюхи хлеба, Сильвестр оттирал с Катерины и с себя пот. Затем хлеб этот смешал с воском и печной сажей, солью присыпал, сделал два колобка и шептал над ними вещие слова. Катерина внимала всему и податлива была до поры, пока не начал добиваться её. Тут же кремнёвой стала, а он и сгорел. И тогда повёл Сильвестр Катерину из бани, да в тёмной спаленке закрылся с нею. Сам до полуночи светился неугасимым светом, а она темна была, аки ночь, и спала крепко, как после жатвы. Ему только ласкать её тело осталось да медленно сгорать над её прелестями.

А в другие дни Сильвестр срезывал с домов стружки, собирал землю с тележных колёс, всё клал в вино, настаивал и пил и Катерину поил. Ещё мешал порох с росным ладаном и с воском, прилаживал снадобье к нательному кресту, носить заставлял. Катерина всё позволяла ему делать. И совсем уж потянуло её к Сильвестру, перестала она видеть по ночам боярина Фёдора, чары надломили её. Но нашла она в себе силы, перелезла однажды через спящего Сильвестра с постели, опустилась на колени перед образом Николая Чудотворца — и чары Сильвестра исчезли. Среди тёмной ночи оделась она, подошла к дверям, тронула рукой крепкий замок, он открылся, двери отчинились. И ушла Катерина к своему возлюбленному, который остановился на подворье рязанского воеводы боярина Хворостина.

Вспомнив это, Сильвестр сжался, словно от удара кнутом, испуг в глазах появился. «Умыкнёт боярин Катерину, а она ноне совсем близка ко мне», — мелькнуло у него.

И боярин Фёдор вспомнил рязанские встречи с Катериной. Его Ксения тогда родила сына, названного Михаилом, и не пускала к себе, чувствовала его постоянное отчуждение, не поддавалась больше на минутные вспышки нежности. Он и уехал к другу Хворостину. Возы туда же ушли с мехами, с товарами, с рыбой из архангельской вотчины. Фёдор отправился в Рязань вроде бы по делу, а сам уже знал, что туда уехали Сильвестр и Катерина по торговым делам. И нашёл Фёдор Катерину. Она пыталась от него убежать. Но ноги уносили её к Сильвестру, а сердце рвалось к Фёдору. Победило вещее. Пришла Катерина ночью к подворью, двери сами всюду перед нею открылись, собаки воеводы попрятались. Пришла — и был праздник, как на Москва-реке в ту первую их жаркую ночь. Долгими те рязанские встречи были.

Обрадовался Фёдор, увидев мрачное лицо Сильвестра. «A-а, ухватил тебя за живое место, огнищанин», — мелькнуло у него, и сказал о том же:

— Да ты податлив болезненно. Знаю, где твоя чародейница. Вон пристава видишь? С ним и возьму её за то, что государев след брала. На сей раз и патриарх не спасёт. — Фёдор встал из-за стола и направился к двери. Знал, что по-коварному на испуг брал, да надо же было как-то вынудить ведуна сказать правду. Ещё больше испугался Сильвестр за Катерину. Ведь и Борис Годунов вынудил их сказать ему вещие слова погрозой Катерине. Окулов увидел испуг своего друга, проникся жалостью к нему.

— Иди, Захаров, скажи, что наведали Борису. С него ничего не будет. Да пусть Романов-боярин не тешит себя радостью. Коль по Москве растрезвонит, ему же во вред смертный обернётся. Так и скажи твёрдо.

Повеселел Сильвестр, бойко поспешил за Фёдором. Споткнулся князь на ровном месте, пока под ноги смотрел, Сильвестр и догнал его, не допустил до пристава, который маячил поодаль у тиунской избы.

— Боярин, погодь, не спеши, — сказал Сильвестр.

Фёдор посмотрел на него с раздражением:

— Ты мне под ноги поленья не бросай, а не то... — И замахнулся на Сильвестра.

А у того уже ни страха, ни тревоги в душе. Весело смотрит. Поверил Окулову, что обезопасят Катерину.

— Боярин, мы тебе всё поведаем, что Борису в кису положили. Токмо идём в церковь да крест поцелуешь, что с головы Катерины и волос не упадёт.

— Любодейчич, не много ли захотел! — воскликнул Фёдор.

— Самую малую толику.

Задумался Фёдор: «Да и впрямь толика. Я и сам её уберёг бы».

— Прелестью своей ещё чего потребуешь? Духом ведь слаб!

— Ани! Нашему слову верь. И дух наш сильнее смерти, а другой силы и не ведаю. — И Сильвестр направился к церкви.

И Фёдор шёл следом за ним, да легко шёл, торопился, потому что уяснил: Сильвестр бережёт Катерину не от него, а от царской расправы. «Да сказал бы я тебе, что мне Катерина самому дороже своей жизни. А на пристава — тьфу», — радовался боярин.

В церкви служба шла. Но прихожан было немного: в поле все трудились. Фёдор свернул в придел, остановился возле большого распятия Иисуса Христа, гордо посмотрел на Сильвестра.

— Целую крест Спасителя нашего, пострадавшего за христиан: да пребудет Катерина во здравии до конца дней своих, да ни словом, ни делом не нанесу ей урону. — И Фёдор поцеловал распятие Иисуса Христа. — А теперь ты, огнищанин, целуй и поклянись, что скажешь мне правду.

— Боярин, остановись, не требуй от нас ничего. Правда, которую ты узнаешь, лишит тебя покоя и сна. А ежели ты разнесёшь её по державе, то и животом поплатишься!

— Целуй крест, огнищанин! — в ярости потребовал Фёдор.

Сильвестр смотрел на Фёдора ласково, даже с жалостью.

— Несчастный, я скажу тебе правду. — И Сильвестр прошептал как заклинание: — Иже всем человеком хотяй спастися, и в разум истины прийти. Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, целую крест твой с покаянием и чистотою. — И Сильвестр тоже поцеловал распятие.

Тут же ушёл из церкви и, увидев под тенью вековой липы скамью, подошёл и сел на неё.

— Боярин, и ты сядь.

— Ну! — опускаясь на скамью, потребовал Фёдор. Ярость в нём уже прошла, но душа наполнилась незнакомым трепетом и билась словно птица в тёмной железной клетке.

— Вижу, боярин, ты познаешь тревогу. Да я уже не могу тебе помочь... А сказано было нами Борису-правителю то, что по смерти государя всея Руси Фёдора Иоанновича быть ему царём. Да сами вы, бояре, и на престол его позовёте, потому как он не своей хитростью поднимется до трона.

Эти слова ведуна поразили Романова словно гром. Он предполагал что угодно, но только не то, что престол окажется под Борисом Годуновым. Это никак не укладывалось в его голове. Он посмотрел на Сильвестра — не обманывает ли? — и увидел не только жалостливый взгляд ведуна, но и лицо, выражающее огромную скорбь.

— Я верю тебе, Сильвестр... Оставь меня одного. — Фёдор сцепил на коленях руки и снова опустил голову.

Ведун встал и медленно направился в питейную избу. А боярин долго сидел неподвижно, перед взором его горела свеча, которая уменьшалась так быстро, будто была не восковая, а бумажная.

Фёдор нисколько не усомнился в правдивости сказанного. Он знал, что государь слабеет с каждым днём, и был уверен, что жить ему совсем недолго, что наследников по Калягину роду у него нет: царевич Дмитрий убит, дочь Феодосия скончалась в малолетстве; знал, что царица Ирина не возьмёт державу на свои слабые плечи. И всё сводилось к тому, что свеча судьбы зажжётся для рода бояр и князей Романовых, первого среди боярских родов. И себя Фёдор видел государем России. Но свеча удачи сгорела во мгновение. На земле появился другой преемник престола, за которого рок и ведовские силы. Немыслимо, непостижимо умом, но так сие и будет, как сказал Сильвестр. Ничто не помешает судьбе вознести Бориса на престол. И захотелось от такой беспомощности завыть волком, сотворить что-то такое, чтобы покарать всех врагочародейников и не допустить торжества воровских чар.

Нет, и сие Фёдору было не дано. Не обладал он той силой, которая бы одолела рок. А происки? О них тоже сказал Сильвестр: всё, что он, Романов, предпримет против Бориса Годунова, пойдёт ему во вред, на погибох живота. Потому что все его происки Борис не простите и, как только взойдёт на престол, расправится с ним, боярином Романовым, и всем романовским родом.

И появилось у Фёдора желание, родившееся от бессилия, от безысходности и отчаяния: затрезвонить, ударить в набат, разнести по всей Руси весть о том, что Борис Годунов связался с нечистой силой и с её помощью наносит порчу царю Фёдору, готовит ему погибель.

И в сей же миг за спиной Фёдора, за вековой липой, послышался голос Петра Окулова — Фёдор хорошо запомнил его в питейной избе:

— Я читаю твои чёрные мысли, боярин, и не дарую тебе удачи. Ты будешь проклят святой церковью со всех российских амвонов, тебя проклянёт народ, ибо гнев твой не от Бога, а от сатаны. Запомни: мы токмо показали путь судьбы Борису, но не влияли. И повлиять, изменить сей путь не дано даже Всевышнему. Он своей воли не меняет. Судьба — любимая дочь Всевышнего. И её желания Отец всего живого не отнимет во веки веков. Положись и ты на судьбу. Придёт время — и мы озарим тот путь, каким поведёт тебя дочь Всевышнего.

— Зачем ты прячешься от меня, провидец? — вдруг совершенно спокойно и без душевного трепета спросил Фёдор. — Покажись, присядь рядом, поговорим.

Пётр Окулов отозвался:

— Иду, боярин. Блажен, кто поверил. Мне приятно с тобой поговорить. — Вышел Пётр из-за липы, глазки-лучики сияют, щёчки розовые в улыбке, бородёнка — клином вперёд. Пётр сел перед боярином на корточки, прямо дед-лесовичок. Говорит, однако, баском да смело:

— Смирись, боярин, и наберись терпения. Не бросай камней, потому как и в тебя могут кинуть. Твой час придёт, когда Русь переживёт Смутное время.

— Да что это за время?

— Сам узришь. А там и быть тебе звездою первой величины на российском небосводе, когда из дальних земель вернёшься. Прощай, Филарет. — Окулов стал с земли подниматься, да и не поднимался, а взлетел, плавно этак, будто пуховое перо, и на ножки встал, и пошёл.

— Да стой же ты, непокорный, — боярин за ним поспешил. — Скажи мне, Божий человек...

— Про Катерину узнать захотел? Да встретишь ты сию девку. И будет эта встреча последней: так на роду вам написано. И Сильвестру стало легче после твоего крестоцелования.

— А когда мы встретимся?

— Сам знаешь. Вот сей час и пойдёшь к монастырю, — улыбнулся Пётр боярину и пропал.

Фёдор не останавливаясь прошёл мимо церкви, через площадь, в ту сторону, где был монастырь. Он углубился в свой мир, и всё вокруг для него стало пустыней, и в ней — дорога, ведущая к Катерине. Нужно было Фёдору взять у неё свою вторую половинку сердца. А вот возьмёт или нет, сие ему было неведомо.

Князь Фёдор в жизни много прочитал книг. Читал греческих философов, богословов. Он знал, что вера во Всевышнего крепка только в том человеке, который никогда не сомневался в деяниях Всевышнего Творца. Что ж, раз Всевышний повелел ему пережить позор от Бориса-правителя, который взойдёт на трон и будет царём, он переживёт; раз Всевышний разлучает его с любимой, он идёт к ней проститься. Он переживёт ещё неведомое ему Смутное время и многие другие беды, всё для того, чтобы Всевышний не сомневался в нём. Он шёл и читал молитвы, благо молитва всегда приносила облегчение его страдающей душе. И он вскоре заметил, что размышления его потекли легко и шагалось так же легко. И показались монастырские церкви и собор, а ближе к Фёдору стала вырисовываться в дымке-мареве монастырская деревушка.

Шёл боярин быстро, пот на лице обильный выступил — давно так не хаживал. Да не оглядывался назад, где в версте от него двигалась пароконная карета. Он держал путь к святым иконам обители святого Иосифа Волоцкого, чтобы покаяться в прегрешениях своих и отслужить молебен. Он шёл полями, на которых наливалась колосом рожь и пшеница, ячмень и овёс, шёл мимо цветущего льна, шёл через луга, где паслись общинные и монастырские стада, через рощу, в которой пели птицы, он переходил речку со светлой водой и поднимался на холмы, где дул свежий ветер, и весь путь читал то, что запомнилось с малых лет, как заклинание от всех напастей:

— Прочь ты, завистливый дьявол. Ты завидуешь, что мы зрим образ Владыки нашего и через него освещаемся; завидуешь, что видим спасительные страдания его, удивляемся его сошествию, созерцаем чудеса его, познаем и славим силу его Божества, ты завидуешь чести святых, которой они удостоены от Бога; не хочешь, чтобы мы смотрели на изображения славы их и делались ревнителями их мужества и веры; не терпишь телесной и душевной пользы, происходящей от веры нашей к ним.

Но мы слушали тебя, человеконенавистный демон!

Внемлите народы, племена, языки, мужи, жёны, отроки, старцы, юноши и младенцы, святой род христианский! Если кто возвестит нам не то, что святая православная церковь пришла от Апостолов, отцов и соборов и что до сего времени сохранила, не слушайте, не принимайте советы от Змия!

День уже клонился к вечеру, когда Фёдор достиг ворот монастыря. Они распахнулись, словно в монастыре ждали боярина, в монастырских церквах начался колокольный благовест.

В раскрытое окно монастырской мастерской пристально смотрела на Фёдора золотошвейка Катерина, которая сидела за станком и золотой нитью вышивала портрет святого, зачинателя монастыря Иосифа Волоцкого.

Фёдор не видел Катерину. Да она выйдет за ним следом, и вместе будет молиться, и назовёт его братом во Христе, а он её — сестрою. И архангелы будут оберегать сие родство.

Митрополит Казанский Гермоген в торжественном облачении, при сиянии свечей и лампад, с амвона Казанского Благовещенского собора читал проповедь. Перед ним плотной стеной стояло всё духовенство Казанской епархии и многие гости со всей Руси. Тут были епископы, архимандриты, священники, протодьяконы, игумен, игуменьи — все, кого любезно позвал митрополит Гермоген. А за ними — до паперти собора и на площади — прихожане. И среди прихожане где-то затерялся подьячий Никодим. Он не показывался на глаза Гермогену, хотя и привёз из Москвы грамоту поздравительную по случаю торжества. Оставив грамоту в канцелярии митрополита, он всё шастал по городу, в мечети заглядывал, искал кого-то, — знать, справу имел особую.

Было двадцать второе октября 1597 года, и в соборе шло большое ежегодное богослужение в знак явления Казанской Божьей Матери, Пресвятой Богородицы.

Каждый раз на это богослужение последними стругами приплывали гости из Москвы, Рязани, Владимира, Нижнего Новгорода и других святых мест земли русской. Гермоген особенно радовался ежегодному приезду в Казань Божьего старца, которого в миру знал князем Андреем Ивановичем Голицыным, а теперь он был иноком Иосифо-Волоколамского монастыря. Прибыл он вместе со своим другом да и любимым другом Гермогена — Петром Окуловым.

Много новостей привезли инок Дионисий и ведун Пётр, да пока некогда было слушать новости, надо гостей встречать, службу справлять. Среди почётных гостей были два рязанских воеводы: боярин Прокофий Ляпунов и боярин Григорий Сунбулов. А стояли они вблизи казанского воеводы боярина Михаила Салтыкова.

Святую икону Богородицы ещё ранним утром доставили из Богородицкого монастыря, куда её поместили на вечное житие. Сейчас она покоилась в алтаре на высоком пьедестале, освещённая семью седмицами фунтовых свечей и всеми обозреваемая.

Прихожане в восторге шептали: «Зрим, зрим, матушку Пресвятую Богородицу Одигитрию».

Богослужение в честь Казанской иконы Пресвятой Богородицы проходило пышно, торжественно. Вот зазвучала краткая похвальная песнь — глас Гермогена:

— Заступнице усердная, Мати Господа Вышнего, за всех молиши Сына Твоего Христа Бога нашего, и всем твориши спастися, в державный Твой покров прибегающим. Всех нас заступи, о, Госпоже, Царице и Владычице, иже в напастех и в скорбех и в болезнех, обременённых грехи многими, предстоящих и молящихся Тебе...

Прихожане плакали чистосердечно и радостно, все взволнованные единым чувством любви к Пресвятой Деве Богородице.

И вот уже тропарь сменил кондак — краткое, как вздох, песнопение всей мощью тысячи голосов:

— Притецем, людие, к тихому сему и доброму пристанищу скорой Помошнице... Пречистая Богородица, предваряет на помощь и избавляет от великих бед и зол благонравныя и богобоящияся рабы Своя.

Кондак прозвучал, многоголосие ещё горним эхом перекатывалось под расписным куполом собора, и тут же мощно, упруго зазвучало Величание, снова в тысячу голосов, в полные груди, рождая единение: открой врата храма к испытаниям — и люди пойдут на муки, не прекратив пения.

— Величаем Тя, Пресвятая Дева, Богоизбранная Отроковице, и чтим образ Твой святый, имже точиши исцеления всем с верою притекающим!

Гермоген был неповторим: глаза сверкали, голос звучал чисто и мощно, каждое движение головы — гордое и величественное. Размахивая кадилом, он прошёл вдоль переднего ряда прихожан, поднялся на амвон, скрылся в алтаре, врата за ним на миг закрылись, а потом снова распахнулись — и показалось, что все прихожане, священнослужители двинулись в алтарь, чтобы прикоснуться к святой иконе, чтобы видеть своего пастыря, идти за ним, куда позовёт.

Но вот Гермоген снова появился на амвоне, снова запел сладкогласно и боголепно. Его нестарческие зоркие глаза видели тысячи умилённых лиц, по которым текли слёзы радости приобщения к святому таинству богослужения. Гермоген знал, что сейчас происходит в душах людей. Они и правда готовы на любой подвиг во имя веры, во имя Божьей Матери, Иисуса Христа, во имя Великой Руси. Он, их пастырь, мог повести за собой в сечу и на штурм вражеских крепостей, в поход до самого Иерусалима.

Ещё задолго до торжественной литургии в тиши домашнего покоя Гермоген много размышлял о той связи пастыря и паствы, какая должна возникать от общей веры в Божественное предание. Думая о святой иконе Казанской Божьей Матери, он считал, что предание о ней взяло начало из той поры, когда ещё только родился Иисус Христос, когда появились Святые Апостолы — первые христиане.

Да, враги святых икон отрицают их святость, они отвергают предание Апостолов. Но Гермоген верил, что отрицающие понесут кару на суде Божьем, ибо само Святое Писание осуждает их за отвержение Священного предания и зовёт христиан именем Иисуса Христа удаляться от всякого брата, поступающего бесчинно и не по преданию.

Гермоген считал, что в Святом Писании изложены все истины, необходимые для спасения людей, заложены священные действия при свершении святых таинств и правила церковного управления. «Без таинств, — утверждал Гермоген, — через которые преподносится христианам святая и спасающая благодать Божья, невозможно спасение, без Святого Духа, преподаваемого в таинстве миропомазания, невозможно понимание самого Святого Писания».

— Помните, братья и сёстры веры Христовой, если вы не прониклись благодатью Святого Духа через святые таинства, остановитесь, — предупреждал Гермоген с амвона.

Но прихожане прониклись благодатью Святого Духа и под песнопение покинули собор и крестным ходом потекли к месту, где несколько лет назад объявилась икона Божьей Матери.

Шествие возглавлял Гермоген, он шёл с крестом в руке, высокий, строгий, сам с ликом святого. Рядом с ним шёл игумен Богородицкого монастыря и нёс новоявленную икону Божьей Матери. За ними священнослужители несли хоругви и шла тысячная толпа горожан. Улицы Казани были запружены народом, большая часть которого были татары. Шествие вызвало у одних священный трепет, у других — настороженность. Но все они вместе с русскими мужиками и бабами провожали икону до места, где она явилась.

Гермогену было особенно отрадно исполнять торжественный обряд. Он — свидетель того события, когда в 1579 году от Рождества Христова, дня 23 июня произошло в Казани знаменательное событие. Тогда Гермоген был пресвитером Никольской церкви.

В тот год Казань по Божью допущению много пострадала от страшного пожара. Выгорели целые кварталы, слободы. А как сошёл пожар, в городе чуть не вспыхнула резня. Магометане видели гнев своего Бога за утверждение в их крае христианской веры и призывали в мечетях к очищению края от иноверцев. Но резни не случилось.

Когда иноверцы заволновались, Гермоген попросил архиереев служить во всех церквах молебны и просить Вседержителя вразумить магометан, сказать им, что Бог един, а чудотворные иконы служат всем, кто уповает на Божье Провидение. И в Казани наступило замирение, потому как матери и жёны удержали занесённые во гневе руки сынов и мужей своих именем Пресвятой Богородицы.

Вот Крестный ход подошёл к месту, где всё случилось. Оно было огорожено. И в маленькой часовенке перед образом иконы Божьей Матери денно и нощно горела лампада. А до пожара здесь стоял дом стрельца Кузьмичёва. Гермоген вспоминал: когда дом сгорел, стрелец собрался с духом построить на пепелище новый дом. Но в это время его десятилетней дочери Матрёне стала являться икона Богоматери во сне. Кузьмичёв, как истинный христианин, решил подождать с постройкой дома да посмотреть, чем всё кончится. А Матрёна каждую ночь видела икону Божьей Матери. И даже днём, когда засыпала, утомившись от дел.

В первый раз икона явилась в том же месяце июне, как был пожар. И Богоматерь велела девочке сказать воеводам и архиепископу, что икона её находится в земле на том месте, где был дом. И девочка смотрела на то место и видела там сияние священное.

Утром Матрёна рассказала сон матери, но та, убитая горем да окружённая сонмищем мирских забот, не дала внимания дочери и ещё поворчала на неё за то, что отрывает от дел. Девочка поплакала да и успокоилась. А на другую ночь видение девочке повторилось. Да пуще прежнего беспокоилась Богоматерь. И всё, может быть, оттого, что Кузьмичёв-стрелец весь день расчищал пожарище для нового дома.

Матрёна снова дальше матери не пошла, ей рассказала, что Богоматерь сердится за невнимание к ней. Матрёна плакала, дрожала от страха. Мать выслушала её, но попыталась успокоить, сама думая, что на её дочь напал трясунец из-за пожара и надо будет показать бабке-ворожее.

Девочка и на этот раз кой-как успокоилась. Да в полдень и уснула, обласканная тёплым солнцем. Легла она в глубине двора на рядне, которое бросила на траву. Лишь только сон крепко сковал её, Божественные силы перенесли Матрёну на середину двора, и здесь она в какой раз увидела икону Пресвятой Богородицы. От её лица исходили огненные лучи столь странные, что Матрёна подумала: не спасёт икону, быть ей сожжённой этими лучами.

В сей же миг от иконы раздался грозный и гневный голос: «Если ты не поведаешь глаголов моих, аз явлюсь на другом месте, но ты будешь болеть, доколе не лишишься жизни». И тут сонной Матрёне показалось, что она умирает, — и умерла бы, да мать вовремя разбудила. Очнувшись, она стала звать отца, а на мать не обращала внимания. Но отца во дворе не оказалось, а мать, осеняя себя крестом, стала уверять дочь, что и выслушает, и поможет, в чём надо.

Матрёна рассказала матери о явлении, а после чего встала, взяла мать за руку и повела в город, вела, пока не увидела палаты архиепископа, показала на них матери и сказала не по-детски повелительно:

— Иди туда, матушка, расскажи мой сон.

Мать не отважилась идти одна, сама взяла Матрёну крепко за руку, повела в палаты архиепископа. Тогда-то и встретил их по дороге к палатам пресвитер Никольской церкви Гермоген. Упали они перед ним на колени и со слезами на глазах стали причитать да с пятое на десятое поведали о приключении с Матрёной.

И Гермоген повелел им:

— Ты, мать-стрельчиха, и ты, отрочица Матрёна, идите и копайте землю там, где указано. А мы придём! — Гермоген благословил их.

— С нами крестная сила! — молилась стрельчиха и усердна касалась лбом вытоптанной земли.

Вернувшись домой, стрельчиха и её дочь взяли заступы и не мешкая стали копать землю там, где Матрёна проснулась в последний раз. Им на помощь пришли соседи, все копали, но ничего не находили. И пришло к девочке озарение: ведь некая святая сила перенесла её на то место, где стояла печь. Лишь во сне она уползла на траву. И взяла Матрёна заступ, перекрестилась да и начала копать на том месте, где стояла печь на деревянной подклети. И не подпускала никого: всё сама, сама, да торопливо, потом обливаясь, изнеможение чувствуя, но, одолев его, силу необыкновенную обрела. И выкопала яму, что самой выше пояса, да ширины хоть ложись вдоль и поперёк. Наверху уже кричали, дескать, хватит землю терзать, но Матрёна из последних сил на заступ налегала. Да вот он и упёрся во что-то. Матрёна руками стала разгребать неподатливую землю, пальцы в кровь обдирая. И выкопала: сверху ветхая суконная тряпица вишнёвого цвета лежит. Матрёна осторожно сняла её. Под тряпицей — земля мелкая, а как Матрёна расторнула землю, так и открылась икона Богородицы с Предвечным младенцем, светлая, без порчи красок, будто внове написанная. Матрёна только два пальца подсунула в землю под неё, а она сама с ложа поднялась. Страх обуял всех женщин, разбегаться стали. А Матрёна встала с иконою в руках и из ямы, будто не была она ей по грудь, легко вышагнула.

К тому времени на двор стрельца Кузьмичёва Гермоген пришёл да сразу же и принял из рук Матрёны новоявленную икону, уста к ней приложил и отправился на подворье архиепископа Иеремии. И Матрёна шла рядом, мать следом, соседи со всей улицы, а как пришли на подворье — тысячная толпа тянулась за иконой.

В тот же день торжественный крестный ход во главе с архиепископом Иеремией под колокольный перезвон и с пением псалмов направился к ближайшей Никольской церкви, чтобы там поместить новоявленную Богоматерь с Предвечным Младенцем. Несли икону сперва Матрёна, а потом Гермоген. А на другой день утром в Москву ускакал гонец к царю Ивану Грозному с вестью о явлении иконы.

Иван Грозный принял известие о чудесном явлении Казанской Божьей Матери с благостыней. Он повелел особо отметить событие и приказал в честь него поставить в Казани женскую обитель. И всё было сделано, как повелел царь. По его же воле девицу Матрёну, обретшую святыню, постригли в монахини. И сама она была несказанно рада перемене в жизни, стала носить имя Мавры, а вскоре за усердие перед Богом вышла в настоятельницы монастыря.

Спустя пять лет Гермоген подробно описал сие знаменательное событие Казанского края, засвидетельствовал описание у иерархов и отправил рукопись в Москву, тогдашнему главе русской православной церкви митрополиту Дионисию. И шли годы, и вся великая Россия стала поклоняться образу Казанской Божьей Матери, несущей чудодейственную силу, вдохновляющей на подвиги, укрепляющей дух в страданиях.

Праздничное торжество по случаю явления Казанской Божьей Матери длилось в тот октябрьский день по поздней ночи. В церквах не прекращались Богослужения. Вечерни были отмечены песнопением и крестными ходами вокруг церквей и собора. И в каждой избе, в каждом доме было малое или большое застолье. Да говорили казанцы, что Богоматерь всегда была снисходительна к тем, кто без злого рвения принимал веселительное зелье.

Московские и иные гости жили на подворье митрополита несколько дней. В Москву гости возвращались с обозом казанских купцов. А струги до весны оставались в затоне.

Старец князь Андрей Голицын и его сотоварищ Пётр Окулов думали возвратиться в Иосифо-Волоколамский монастырь к весне по последней санной дороге. Да и жилось тому и другому на подворье митрополита за милую душу.

Бояре же Ляпунов и Сундулов вместе с казанским воеводой Салтыковым мало на месте сидели, всё по гостям ездили и татарских мурз навещали, с торговыми людьми дружбу заводили, порядки изучали, какие вводили в инородческом крае воевода Салтыков и митрополит Гермоген. А поучиться было чему рязанским воеводам в коневодстве и в бортничестве, в рыбной ловле, а особо в выращивании гречихи. Она на казанской земле была лучшей в России.

Все оказались при деле до отъезда из Казани. Вершили свои дела подьячий Никодим и ведун Окулов. Но разными были у них справы. Никодим нашёл-таки в Казанской епархии безместных попов, крепко недовольных Гермогеном, и собрал у них наветы на митрополита, обещая заступничество и тайну до поры.

По тем наветам выходило, что митрополит Гермоген наносит большой урон православной церкви инородческого края. Пытается он обратить в Христову веру татар, да не Божьим словом убеждая, но насильственными путями. Подьячий Никодим радовался каждому новому навету, собирая их будто золотые монеты. «Грешен ты перед церковью и перед верой, иерарх Гермоген», — шептал как молитву на сон грядущий эти слова Никодим. Но не хотел Никодим признаться только в том, что все прелестные грамотки-наветы собирал он не из побуждений защиты веры Христовой, а в силу мстительного характера. Да сие высветится к сроку.

По иному делу прибыл в Казань Пётр Окулов. Перво-наперво примчал повидать Богочтимого Гермогена. С давних пор манил, притягивал Петра к себе неистовый служитель православной церкви. Здесь, в магометанском крае, сразу после его завоевания, несли казаки да ополчены вольные службу по защите отвоёванной земли на порубежной заставе. Были среди защитников сотник Ермолай да ополченец Пётр. И напали на ту заставу, что стояла на реке Вятке, татарские конники. Завязалась скоротечная схватка. Петраш был ловок, ну есть молодой волк среди лисьих хвостов кружился. Кривые сабли врагов никак не могли достать русского воина, будто был он окружён твердью какой. Петраш-то знал причину своей неуязвимости. Он уже тогда ведовством-чародейством промышлял. И спасало оно воина в бою, отводило руку косой смерти.

А в этой схватке не повезло Петрашу. Нашёлся среди врагов воин, который тоже знал колдовские козни. Летит на Петра — грудь нараспашку и в руках вроде бы оружия нет. Бей, дескать, в открытую душу. И дрогнула рука у Петраша. Не мог он ударить незащищённого даже чужой веры. Ан всё это обманом вышло. И грудь у татарского мурзы была защищена, и оружие — короткое копьё — в руках держал. Занёс он его, и до удара осталось мгновение — смерть неминучая приблизилась к Петрашу. Но Бог был на стороне русича, дравшегося честно. И удар татарского колдуна не достиг Петраша. Молнией блеснула сабля сотника Ермолая, и отлетело копьё вместе с рукой татарского воина невесть куда. Татары тут же опору потеряли, духом ослабли и пустились наутёк. Русские недолго преследовали. Уступали их кони резвым степнякам татар.

А когда возвращались к заставе, Петраш сказал Ермолаю:

— Спасибо тебе, Гермоген. Отвёл ты от меня верную смерть.

Донской казак, проживая в Казанском крае уже много лет, впервые вдруг услышал, как по-новому назвал его суздальский воин Петраш Окулов. Возразил Ермолай Петрашу:

— Зачем сие занятие взял, величать ненужно меня?

— Да так и будет, Гермогеном тебе суждено стать, — ответил Петраш, не дрогнув под суровым взглядом сотника.

Знал Пётр, что в обращении с Ермолаем казаки редко допускали вольности, побаивались его за суровость характера, да и глаз его боялись, которые во гневе становились холодными и острыми, как клинок.

Ходили слухи, что после взятия Казани Иван Грозный уступил Ермолаю принародно. Были они с царём одногодки. Когда воеводы спорили, идти или не идти вглубь Казанского ханства, а царь тоже сомневался, Ермолай сказал: «Положись на нас, воинов-Казаков, государь. Нам сейчас до Урала и до Астраханского ханства путь открыт. Токмо поспешать нужно».

И поспешали. Прошёл ещё год, и всё Казанское ханство под Русь встало. Да и Астраханское недолго держалось. За четыре года и его границы стёрлись.

Позже как-то Петраш ещё раз назвал сотника Гермогеном. Не на шутку рассердился Ермолай. Да за грудки взял щуплого Петраша, над землёй-матушкой поднял.

— Что навеяло тебя чужеродным именем хвалить? Говори, а не то...

— Отпусти, сотник, не серчай на меня. То и навеяло, что вижу тебя Гермогеном. И будешь ты князем церкви.

Ведовство при Иване Грозном сурово преследовалось. А уж если в войске ведун заводился, быть ему между берёз распятым. И Ермолай знал строгости, заведённые воеводами. Взъярился он на Петраша за его ведовское слово.

— А вот как отдам тебя на расправу судным дьякам! — крикнул он.

Не дрогнул Петраш, смотрел на грозного сотника ясными голубыми глазами, словно невинный младенец.

— Отдай, друже. Обаче и в судном месте опричи сказанного не услышат. Быть тебе Гермогеном. Сие — рок. — И склонил перед Ермолаем голову мудрый суздальский ведун.

Усмехнулся Ермолай, решил оставить сей разговор в себе. Лишь подумал, что вольному казаку ни к чему брать на плечи церковный или монашеский сан.

— Укороти язык, Петраш. Чтоб боле не слышал твоих изворотов, — строго сказал сотник и прогнал его с глаз.

И совсем немного времени прошло, как вещие слова Петра Окулова сбылись: Божья дщерь Судьба всё повернула на путь, начертанный её Всевышним отцом.

Той же осенью случилась новая порубежная схватка с татарами, налетевшими на заставу близ реки Вятки. К вечеру дело произошло, дозорные едва упредить успели. Поднялась застава в ружьё. Погнали русские воины налётчиков. Сотник Ермолай увлёкся охотой за мурзой, помчал за ним далеко. И догнал в прибрежных зарослях, и схватились они в смертельном поединке. Да сотник искуснее оказался, сразил татарского именитого воина. А когда поднялся в стременах, высматривая ещё врага, прилетела откуда-то вражеская стрела, и упал Ермолай с коня.

Товарищи искали Ермолая до самой ночи и не нашли. В отчаяние впали, возвращаться на заставу не хотели. Да Пётр Окулов сказал:

— Лучше уйти вам, други, а утром поиск начнёте...

Петра кто будет слушать? Да он разумное выразил:

— Татары могут заставу разорить. Мне же остаться дозвольте.

Казаки ушли. В седло так никто и не сел. Петраш тоже на месте не остался, пошёл вниз по течению реки, держа коня на поводу. Сколько брёл, не ведал, да полночь уже наступила.

И увидел он в сей миг, как в зарослях у реки голубой свет появился. Не помчал туда Петраш, но затаился, ждать стал.

В те же минуты глухой полночи что-то пробудило Ермолая к жизни. Открыл он глаза и увидел, что перед ним, опустившись на колени, молодая дева стоит, а от головы её сияние мягкое исходит. Она держала в руках стрелу, которую, как показалось Ермолаю, без боли вынула из его груди. Стрелу дева спрятала Ермолаю за пояс, а ему подала руки. И он взялся за них, и дева легко подняла его на ноги. И они вышли из зарослей в поле. Там дева отпустила руку Ермолая и пошла впереди. Он же шёл следом. И совсем рядом они прошли мимо застывшего от изумления Петраша, мимо его коня, щипавшего траву. Видел Петраш, что под ногами девы не колышется степная трава, лишь за Ермолаем тянется след. А ещё видел Петраш, как из зарослей вышел конь сотника и побрёл следом. Не решился вспугнуть Петраш ни девы, ни Ермолая, так и следил за ними издали.

Наконец, уже на исходе ночи, появилась застава: несколько рубленных изб, конюшни — все за деревянным тыном. И когда до ворот осталось совсем близко, дева сошла с тропы, остановилась. Ермолай мимо неё прошёл. Она рукой его тронула, подбодрила, чтобы смело вперёд шёл. С тем и пропадать стала, сияние вначале пригасло, сама в облачко тумана осеннего превратилась и полетела к реке Вятке.

Петраш следил за всем происходящим, исполненный душевного трепета и торжества веры. Лишь только облачко растаяло вдали, он подбежал к Ермолаю и в тот миг, когда сотник стал падать на землю, подхватил его. Хотя и слабым было плечо Окулова, удержал грузного сотника и, похоже, что на себе понёс к воротам заставы, а возле них кричать стал.

Тут же распахнулись ворота, выбежали казаки, которые и глаз не сомкнули в нынешнюю ночь, подхватили Ермолая на руки, в избу внесли, на топчан положили. А когда рубаху, облитую кровью разорвали на сотнике, да глянули на обнажённую грудь, то и следа от вражеской стрелы не обнаружили. Лишь будто вытиснул кто на теле воина крест-распятие. Изумлённые, онемевшие стояли казаки пред сотником, и у слабых духом волосы на голове шевелились. Да опомнились скоро, Петраша попытать решили, каким путём всё текло. А Петраш исчез. Послали старшие молодших искать Окулова, и нашли парни его, да он крепко спал — и добудиться не могли.

В себя Ермолай пришёл почти через сутки. Вновь была самая полночь, и светила полная луна, и свет её ярким пятном лежал на полу, близ топчана, на котором лежал Ермолай. Вновь пред воином стояла загадочная дева и нимб светился над нею. Она же сказала, прикоснувшись к груди Ермолая:

— Хвали Всевышнего, Гермоген, за оставленную тебе жизнь. Да ко мне приходи в Благовещенскую обитель. А есть она на Псковской земле. — С тем и пропала дева.

Всю оставшуюся ночь Ермолай не сомкнул больше глаз. Думы разные роем кружились в голове. Да первая дума была о том, кто спас ему жизнь. Будь он неверующим, сказал бы себе, что Петраш отвёл от него неминучую смерть. Ан нет, был Ермолай крепок христианской верой. И не сумняшеся согласился с тем, что жизнь ему даровал Всевышний, прислав на помощь дочь свою — Деву ночную.

И дал в эту ночь Ермолай обет Всевышнему в том, что посвятит свою жизнь служению Богу, вере и церкви. А как только закрепил обет крестным знамением, тотчас увидел перед собой Петраша, будто тот стоял за печью. Ничего не говорил Петраш, а только улыбался, да так, словно был именинником и дорогие подарки получил. Только его глаза-лучики жгли Ермолая огнём.

Ермолай же не мог смолчать:

— Вещие слова твои, Петраш. Ухожу я от мира служить Богу и отныне и во веки веков пребуду названным тобой Гермогеном. Так угодно Всевышнему.

Петраш и на это ничего не ответил, а подошёл к Ермолаю, дважды осенил его крестом, каждый раз прикасаясь к голове, к телу, будто ставя печати. Потом молча стал удаляться. И не мог бы сказать Ермолай определённо, открывал или не открывал двери Окулов, и согласился бы с тем, что ведун прошёл сквозь деревянную твердь.

...Прошло много лет. Пророчество суздальского ведуна исполнилось, Гермоген стал митрополитом Казанским, одним из князей русской православной церкви. И все эти годы Гермоген носил в душе благодарность к Деве-судьбе, которая была к нему милосердна, и к своему боевому товарищу Петру Окулову. Да кто знает, кроме Бога, какое участие проявил Пётр в судьбе Гермогена. Не забывал он никогда тот миг, когда пришёл в себя возле ворот заставы и почувствовал, что опирается на плечи Петраша, а позади остались вёрсты немереного пути. Сам-то Пётр никогда не подвергал сомнению веру Гермогена в то, что был спасён от смерти Святой Девой. Только и ведунам не всегда следует верить, да если скромный к тому же сей ведун.

Дружба Петра и Гермогена за долгие годы не иссякла. И теперь владыка Казанского края принял Петра Окулова как самого дорогого гостя.

Но не только чистая дружба связывала двух мужей. Оба они служили одному делу, укреплению русской православной церкви. Правда, роли у них были разные. Пётр Окулов, проживая вблизи Иосифо-Волоколамского монастыря и иногда прислуживая таким старцам, как бывший князь Голицын, оставался вольной птицей, странствовал по всей Руси. И в Казань пришёл с тем, чтобы сказать Гермогену то, чего никто не знал, да что важно было знать ему. Придёт час, и митрополит скажет своё слово, опираясь на знание обстоятельств, бросит суровое обвинение тем, кто допустил поругание Христовой веры.

Вечером, в день празднования явления иконы Казанской Божьей Матери, в трапезной митрополита был дан торжественный ужин. Но среди многочисленных гостей Петра Окулова не оказалось. Гермоген переживал, что друг не за столом, и посылал за ним дьякона Никифора. Не пришёл, однако, и на зов Пётр. И в разгар ужина, когда гости занимались яствами, Гермоген покинул трапезную.

Он обошёл все покои, пока не увидел Петра на кухне среди митрополитовых услужителей и поваров. Дел у них уже было мало — столы ломились от яств, они скучали, и Пётр развлекал-смешил их. То вынимал из уха яйцо и разбивал его на сковороду, то наливал из сита бражку медовую и угощал поваров, то доставал из-под свитки живую курицу и начинал её ощипывать, а перья на курице были луковые.

Увидев Гермогена, Пётр спрятал курицу под чей-то поварской колпак и, склонив голову, чтобы скрыть усмешку, поспешил навстречу Гермогену.

— Владыко, прости грешного, что тешил инших грешников. Да теперь у них справа пойдёт веселее.

Гермоген ничего не сказал в ответ, но глаза светились по-доброму, без осуждения. Он положил на присутствующих в кухне крестное знамение, пропустил вперёд Петра и сам покинул кухню.

Гермоген привёл Петра в свою опочивальню, плотно закрыл дубовую дверь, усадил его на скамью и сам сел рядом. Спросил:

— С чем ты приехал, друг любезный?

— Вестей много, владыко. Три главных мужа России, Борис Годунов да братья Андрей и Василий Щелкаловы на кресте поклялись, чтобы им троим управлять государством, но недолог союз был. Андрей своими происками пути к престолу опятнал себя. И тогда же клятва волею Бориса в нарушение пришла. И хотя Борис не убил клятвопреступника, но изнурил его бесчестьем, имущества и чинов лишил, постриг в иноки совершил. Теперь же в Кирилло-Белозерский монастырь сослал. А и другие вести имею, но важная из них одна. — Пётр встал напротив Гермогена.

— Глаголь, друже.

— Благослови, владыко. Может показаться она тебе крамольной.

— Благословляю, сын мой. — И Гермоген перекрестил Окулова.

Пётр больше не садился. Он подошёл к образу Спаса Нерукотворного и помолился, а вернувшись к Гермогену, тихо сказал:

— Да простит меня Всевышний и его сын Иисус Христос за вещие слова, но они родились и требуют воли... Владыко, силою Провидения мне пришло горестное озарение: через три месяца, на день Афанасия-ломоноса Великая Русь осиротеет.

— Не гневи отца Всевышнего, сын мой! Как допустит он, коль царь во здравии лет?! — воскликнул Гермоген и топнул.

— Лукавить мне перед тобой, владыко, не пристало. Сие знаешь. И верь сказанному.

— Да что же с государем приключится?

— Токмо Богу ведомо. А мне, червю малому, лишь то, что отсвечивает от Бога. Да встанет на царствие Борис Годунов.

— Не бывать сему! Проклятье буду слать с амвонов! Детоубийца не прощён! — разбушевался Гермоген. Он встал со скамьи, крупно вышагивал по опочивальне. Не мог он не верить тому, что сказал ведун Пётр. Многажды его пророчества сбывались. Но в уме сие не укладывалось. И Гермоген не мог успокоиться. — Да где же Фёдор Романов, где Мстиславский?! Почему ты не видишь их?

— Не вижу. Их лики закрывает пелена. Да ты не печалься, владыко, тебе сия беда не нанесёт урону.

— Ой, Петраш, блудный сын! Како можешь говорить о моём благополучии, если держава в опасности!!

— Вот о сём и пекись, владыко. Тебе за Русь придётся постоять, как кончится царствие Годунова, а оно будет недолгим...

Окулов ещё что-то говорил, но Гермоген рухнул на колени перед иконостасом и начал неистово молиться:

— Господи, пресветлый Отец и Владыко Всевышний, прости нас, грешных, за богохульные прозрения. Верим, что без твоей воли и волос не упадёт с головы венценосца России!

Окулов опустился рядом.

— А ещё, владыко, пришло нам озарение с Катериной и Сильвестром, будто через три года сойдёт на русскую землю великий голод и мор, неурожай на хлеб и на травы, падёж на птицу и зверя, на рыбу и всякую иншую тварь.

Помни, владыко, отныне Бог даровал людям три урожайных года. Готовь всё впрок, и да поможет нам Господь мужественно и стойко одолеть все невзгоды.

Гермоген обхватил голову руками, качал ею, словно был в крайней степени отчаяния. Да так и было. Сердце его содрогнулось от провидческих предсказаний Окулова. И что было для него страшнее всего: он не усомнился ни в одном слове провидца Окулова. «Пророк сей глаголет истину. Вот они, таинственные силы Провидения», — с печалью в душе подумал Гермоген и тяжело встал на ноги.

Митрополит не помнил, что в трапезной его ждут гости. Он снова опустился на скамью. Когда Окулов сед рядом, Гермоген положил ему руку на плечо. Да так и притихли побратимы, забыв все мирские дела и заботы, всё суетное.

Никакие тайны долго не хранились в Москве. Давно ли по московским дворам шептались горожане о большой и скрытной опале братьев Щелкаловых, думных дьяков первой величины. А как расправились с Андреем, пришло время переживать за патриарха Иова, который отпустил на волю ведунов, а Борис Годунов был против этого. И все ждали, какое наказание придумают Борис и боярская Дума за вольности патриарху. Не дождались: месяц миновал, другой прокатился, а Иов-боголюбец здравствовал. И хорошо.

К осени ещё один тайный слух пошёл по Москве гулять, будто в Казанский инородческий край выехала государева комиссия вести допыт над митрополитом Гермогеном за его подрыв веры Христовой. Да будто патриарший подьячий Никодим на Облепихином дворе в питейном доме рассказывал в подпитии, сам он туда старшим поедет. Чему, чему, а чтобы старшим ехал какой-то подьячий Никодим, этой сказке в Москве ни один дурак не поверил.

И вдруг в первопрестольной будто из седмицы пушек бабахнули. Новые тайные вести просочились из царского дворца, из боярских палат. Вначале горожан удивили вестью о том, что сам Борис-правитель испытывал судьбу-удачу у ведунов и баальниц. И чего ему нужно при такой-то жизни? И никому не надо было гадать, что искал Борис Годунов у волхвов, когда по Москве поползли новые слухи. Всюду народ шептался о том, что царь Фёдор совсем болен и вот-вот преставится. Но шептунам веры не давали. Других и хватали, к приставу вели. Не хотел верить народ слухам о близкой кончине царя, привык он к мирной жизни, какая при Фёдоре была. Но страх закрался в души горожан. И святки справляли москвичи не так, как бы хотелось, без веселья, без задора.

Наступил январь. Морозы лютые-небывалые навалились. Да забегали по дворам не то ряженые, не то оборотни в обнимку с домовыми и ведьмами. Ужаснулись посадские люди, увидев синих лис и белых волков на своих огородах. «Ох, не к добру!» — вздыхал народ.

Возле церкви Иоанна Предтечи в Старой Конюшенной Земляного города вечером уже человек в монашеском одеянии, спрятав лицо, рассказывал о том, что видел, как нечистая сила глухой ночью вынесла из Кремля гроб с царским телом и понесла в Китай-город, а оттуда в Белый город на Петровку и дальше, а куда — неведомо.

Сомневались прихожане церкви Иоанна Предтечи: ведь царь ещё жив. Но тут же на паперти нашлась старуха, которая стала шептать кому под шаль, кому под треух о том, что царь преставится на Петра-полукорма и уж как пить дать — через день-другой, но не позже, чем на Афанасия-ломоноса. Старуху пристав увёл. А слух гулять пошёл, ему удержу нет. И докатился тот слух до Петра-полукорма. Наблизился Петруха — корма наполовину в закромах и сусеках спроворены на столы. А до новых-то вона — дотяни. До Петра-полукорма с того дня, как положили хлеб в закрома, четыре месяца, а в другую сторону — восемь месяцев, только до зелёной травы пять, да несправедливо. Но Петр-полукорм вот он, треух заломиху на затылок. Народ отвернулся от него, с утра прислушивается к колокольне Ивана Великого, видной со всех концов Москвы, ждёт, когда звонари поползут на неё, коченея от мороза, когда ударят в плачевой колокол.

Но пока плачевой-проводной колокол молчал. Лишь благовестник «Лебедь» славил Рождество Христово. И трезвонили, трезвонили следом за ним все другие московские колокола.

И под эти колокольные звоны поползли по престольной новые слухи, которым никто не хотел давать веры, но все ловили их, пересказывали, добавляли своими словесами и, озираясь, выпроваживали из своих дворов в чужие. Да поговаривали, что распустил их бывший митрополит Дионисий, который ненавидел Бориса Годунова. По его слухам выходило, что в Золотой палате на царском троне сидит уже сам Борис Годунов. Народ-то к нему душевно относился. Да были и такие, кто твердил: «На царское место пусть не метит, закона-права Божьего нет за ним». «Смахнём!» — кричали бывалые и те, что толпами мыкались на Варварке у подворья бояр Романовых в ожидании, когда распахнутся ворота и выкатят из них добродеи бояре рождественскую бочку браги и коробов десять пирожков с потрохами. А как напьются браги да пирожков наедятся бедолаги, так и кричат через высокий тын: «Эй, Фёдор, мы тебя позовём на царство, как ежели что!»

Александр Романов, тот, что следом по годам за Фёдором, злится, когда старшего брата дома нет. «Чего разгуделись?! Вдругорядь без пирогов останетесь!» Зависть берёт, что не его обещают позвать.

А по поводу обсуждения последних московских слухов первыми собрались в своих палатах на семейный совет князья Шуйские, братья дружные: Василий, Дмитрий да Иван. Рассуждали князья так, как будто уже не было на свете царя Фёдора.

— Какое право у Бориски худородного примерять царские одежды да трон обживать? — спрашиву младших братьев князь Василий.

Дмитрий и Иван подюжее старшего брата, но умом пожиже, согласно кивали головами.

— Не дал ему худосочный батюшка такого права.

Василий, совсем усохший в росте и ещё более подслеповатый, чем прежде, и ликом подурневший, голову держу высоко, потому как гордыни в нём накопилось много, рассуждал весомо:

— Нет у Годунова никаких прав на царство, буде он и правитель ноне. Наши же права от Бога Создателя, от роду Владимира, Великого князя. И была наша власть старшая, между всеми русскими княжатыми более двухсот лет. — Василий заведомо допуску «малую» ложь, утверждая свой род от Великого князя Владимира. Хотя знал и помнил, что князья Шуйские идут от младшего брата Александра Невского, Андрея. Василию Шуйскому нужно было имя самого высокочтимого из древнерусских князей. И торопился он, не давая заглядывать в святцы, утверждал своё превосходство над многими именитыми боярами России. А и зачем подпускать ложь, ежели одну корону на две головы не наденешь. Да и не уступят её Романовы, родом повыше и почище.

Но, рассуждая при живом царе о престоле, Василий Шуйский много чего боялся. Он трепетал в душе перед ведунами-колдунами. Чего стоит им напустить туману-атруты на весь княжий род Шуйских, если сегодня им мил худородный Годунов. Никому же ведуны не напророчили, а только ему быть царём. Надо думать, что и Фёдор Романов со всеми мудрыми ведунами встречался и Катерину с Сильвестром, а больше, поди, Катерину охаживал.

Боялся князь Василий не меньше колдунов иерархов церкви. Особенно митрополита Крутицкого Геласия. Досадил ему Геласий ещё в Угличе, ан что с ним сделаешь, князем церкви. И многих бояр своих же по Думе побаивался Василий. Бояре и князья церкви многажды судили Василия Шуйского за проделки. Чего уж там, досадил он кой-кому при Иване Грозном. Вот и мстили. И даже высылали из первопрестольной.

И всё бы ничего, можно было бы за престол побороться, считал Василий, ежели бы с патриархом Иовом был в добрых отношениях. Хотя патриарх и оказал ему почёт в угличском деле, да только иезуитским тот почёт оказался и не в пользу, а во вред роду Шуйских. «Иов аки пёс свадих с ними, Шуйскими, а Бориске присно служите будет», — думал Василий горестно.

— Дионисия да Гермогена поднимать надо в защиту, — подсказывает Василию брат Дмитрий-неугомонный. — Это наши владыки, они до смертной обители нам верны будут.

Василий вслух соглашается с братом.

— Позовём, когда час пробьёт, — отвечает он Дмитрию. А сам иное думает: «Дионисий конченый служитель, никто спившегося попа не вернёт в первосвятители. Да и Романовым он более предан, чем нам. Хитрит, да и только, с нами. Гермоген да, сила. Ой сила ядрёная-несгибаемая. Да если бы посветил ему патриарший престол, так иного содружинника и не нужно».

— То-то боголепно будет, — радуется Дмитрий. — Да я сегодня же Дионисия найду, в палаты приведу покумовничать. Да и в Казань вы, братеничи, отправьте меня, чтоб с Гермогеном...

— Не гони коней, Митя, — остудил пыл брата Василий. — В Москве у тебя есть заботы.

Взор Василия Шуйского в эти рождественские дни нет-нет да и повернётся в сторону подворья Романовых. Так или иначе, но против Бориса надо быть заодно с ними. Как близок род Романовых Шуйским?! Бабушка братьев Романовых, по матери княгиня Елена Андреевна Горбатова-Шуйская, была из рода Шуйских. Да вот по мужской ветви Шуйские с родом Романовых близко никогда не сидели. А жаль, ой как жаль, — печалился Василий. Да и ладу между Романовыми и Шуйскими никогда путного не было. «Всё тут от ветра зависело, — неутешительно думал Василий. — Нет, нечего тешить себя надеждами на Романовых. Сами они за себя будут бороться, да и только...»

Оставалось одно: дерзкую мысль в народ бросить через кого-либо. Чтобы крикнули при всём честном московском народе, что Борис при живом царе корону царскую примеряет, что якобы ведунов на царя с наветами напустил. Да по его воле и патриаршему попущению ведуны след царёв брали. И тоже страх одолевал: Бориса на воровстве за руку не схватили. Нет таких. И всё снова обернётся против Шуйских.

И всё-таки Василий в конце концов решил побывать у патриарха и поговорить с ним начистоту в защиту царя. Да все изъяны угличской сказки напомнить, да высветить роль Бориса в том деле об убиении царевича. Чего только горячая голова не придумает. А поразмыслив наедине, Василий снова подумал, что может обжечься. В гневе-то патриарх Иов страшен. Отлучит от церкви, вот и отмывайся, не отмоешься. А гневаться ему есть причины. За тем и посылал в Углич, чтобы правду добыл. А коль плевиц наплёл — получи по заслугам. «Думай, думай, князь Василий. Да, может, и отойти тебе в сторону от борьбы за трон? А? То-то и оно!»

И быть же такому: появился в Москве любезный содружинник князя Василия. На другой день после семейного совета на подворье Шуйских въехала большая дорожная колымага на санном ходу в сопровождении обоза. В столицу прибыл митрополит Гермоген. Первым о приезде гостя узнал князь Василий. Несмотря на лютый мороз, поспешил навстречу митрополиту, который выбрался из колымаги, облачённый в тулуп из волчьих шкур.

— Господи, какая радость! Кого Бог послал! — частил Василий.

— Рад видеть тебя во здравии, боярин, — ответил Гермоген и благословил Василия.

— Владыко, благодарствую, — склонив голову, ответил Шуйский.

Потом митрополит и князь обнялись, троекратно расцеловались. Шуйский велел холопам поставить коней в конюшню и повёл гостя в палаты.

Василий не торопился расспрашивать Гермогена, с чем пожаловал в столицу, почему не поехал на Крутицкое подворье, где останавливались приезжие иерархи. Он терпеливо ждал, пока гость приведёт себя с дороги в порядок и пожелает с ним побеседовать, поделиться своим.

За вечерней трапезой, когда уже и вина французского отведали, Гермоген открыл наконец причину появления в Москве.

— Вызвал меня патриарх всея Руси держать ответ. Ан за какие грехи, сие мне неведомо.

— Господи, да грехи-то за нами так и ходят незримо. Кому нужно и подбирают.

— И то правду сказал, сын мой.

— Да ты, владыко, не болей. Тебе ли быть грешным, — посочувствовал Василий Гермогену, но не выспрашивал ни о чём. Знал, что сам гость поделится своей бедой, мала ли она или велика.

Так всё и стало.

— В день празднования явления иконы Казанской Божьей Матери прибыл в наш край подьячий Патриаршего приказа Никодим, шастал с неделю по Казани аки тать, наветы собирал да с иноверцами стакивался. Он же, блудник, всегда был ехидной. Вот и всё, что мне ведомо, сын мой, княже.

Князь Василий знал Никодима, был о нём не лучшего мнения. И сам во мшеломстве уличал.

— Мшеломец сей Никодим, а и того пуще — местник. Да не забыл, поди, то время, когда в Казани службу начинал, а чинов не достиг... Вот и причина. Да что может запачкать твой сан? Бескорыстен и чист, аки агнец!

— Можно, княже Василий, и меня оклеветать, — ответил на это Гермоген. Да призадумался, тихо добавил: — Николи же я против веры не грешил. — И спохватился: — Да буде, буде о себе! Расскажи-поведай, княже, как в Москве-то...

Василий грустно улыбнулся, реденькую бороду потрепал, умные глаза свои прищурил: ну есть татарский мурза. Вина зачерпнул гостю и себе. Да и стал рассказывать о том, чем болела Москва с первого снега и до Рождества Христова.

Но то, о чём рассказывал Василий, было ведомо Гермогену. Даже день смерти царя Фёдора митрополит знал. И сказал он на это Василию Шуйскому:

— Пусть патриарх не прогневается, но я выложу ему всё, о чём Господь Бог предупреждал нас: не хвалить мшеломство. Правитель Борис взял в свои руки то, чем токмо Всевышнему владеть: судьбами распоряжается!

— Спасибо, владыко. Слово правды всегда угодно Господу нашему. Да укрепит он наш дух. А чтобы тебе не было одиноко в патриарших палатах, выступаю и я с тобой.

— И тебе спасибо, княже. Не покривлю душой, рад поддержке.

И князь Василий порадовался в душе возникшему союзу. Как бы там ни было, но открытая борьба с Борисом Годуновым требовала много отваги и мужества. Борис был не из тех, кого легко и просто можно низвергнуть. Испытанный боец. Как он тонко расправился с братом Василия Щелкалова, думным дьяком первой величины Андреем Щелкаловым. Это князь Василий и хотел бы забыть, да не имел права. Убрав своего старого соперника — прожжённого лиса Андрея Щелкалова, он дважды возвысил Василия Щелкалова, царским жестом отдал ему управление братниным Посольским приказом, да и в печатники собирался произвести.

Обо всём этом князь и митрополит поговорили. И в какой раз закрепили союз борьбы ароматной мальвазеей.

С тем и отправились на другой день с рассветом митрополит и князь в патриаршие палаты. А день этот был уже ими отмечен, как крайний день в жизни царя Фёдора.

Шли они в Кремль пешком, что в другой раз и не подумали бы сделать, да день был особый. Шли плечом к плечу, как два воителя за правду. Они миновали Всехсвятские ворота, прошли берегом Неглинки до церкви Петра и Павла на Сапожке, что стояла против Кутафьей башни. Здесь им нужно было свернуть в Кремль, но они остановились перед людским потоком, запрудившим мост от Кутафьей башни в Кремль.

Гермоген и Шуйский прислушались и по шуму тревожных голосов поняли, что привело горожан в Кремль: там, в своей спаленке, умирал их царь, которого они искренне любили, как любит народ блаженненьких людей.

В Москву, в патриаршие палаты, на Владимирское, Крутицкое, Вологодское и Рязанское подворья епархий и монастырей съезжались со всей Руси князья-иерархи русской православной церкви. Ни морозы, ни снежные метели, ни заносы не остановили их в пути. Из Ростова Великого до Москвы рукой подать. И митрополит Ростовский Варлаам одним из первых прикатил. Другая дорога была у митрополита Новгородского да у епископа Псковского, у других архиереев, которые ехали из Каргополя, Устюга Великого, Путивля, Астрахани и многих иных отдалённых городов России. Иерархи спешили на зов патриарха, потому как на Русь пришло время межцарствия-безотцовщины, ещё не смутное, но тревожное.

Патриарх Иов немедля исполнил волю усопшего царя Фёдора, лишь только закрыл ему глаза. Ещё набивались в опочивальню бояре, ещё крик отчаяния, вырвавшийся у Ирины, не погас под потолком, а Иов отчётливо, чтобы все и на лестнице услышали, громко сказал Ирине:

— Да, есть мы ноне безотцовшина, но не быть нам безматерними. Чтобы не оставила нас, сирот, волею царя Фёдора, завещанной мне, благословляю тебя на царствие.

По-разному это отразилось в опочивальне и на лестнице, где набились бояре. Романовы языки прикусили, дабы не крикнуть: «Наша корона!» Испугались, потому что не простила бы им Россия за сие позорное движение. И непререкаемо Ирина была признана матерью России.

Да вскоре же, как девять дён минуло, Иов собрал весь боярский синклит и повелел принять присягу царствующей вдове. Присяга была принята. Именем царицы Ирины отдали приказы о закрытии границ на въезд и на выезд из России. На имя царицы Ирины писались отписки. Во всех церквах России молились на ектениях за царицу. И весь московский народ поклялся венценосной вдове в верности и любви, крест целовал по церквам, стоя на коленях. Проливая слёзы, москвичи молили её встать на престол, не оставлять свой народ в ужасном сиротстве. Шли к царским палатам бабы с детишками, кричали слёзно: «Матушка царица, смилостивись над рабами своими, возьми царство в руки надёжные».

Но царица Ирина, добрая, мягкосердая, любящая свой народ, не нашла в себе силы взойти на трон державы. Сказала она своему народу: «Я вдовица бесчадная, мною корень царский пресекается. Позовите на трон братца моего, правителя».

Да, может быть, и не так Ириной было сказано, народ что-нибудь от себя прибавил и пуще стал просить. Но не вняла она голосу народа да и почитаемого ею патриарха не послушала. И в те часы, когда синклит присягал ей на верность, Ирина собралась в путь, и в ночь на десятый день после смерти Фёдора, тайным ходом оставила царский дворец, села в крытый возок и покинула Кремль. Да и скрылась за морозной дымкой, а где, только Богу было ведомо.

Вскоре же патриарх Иов, все митрополиты, а с ними думный дьяк Василий Щелкалов направились в царёвы палаты. Синклит боярской Думы наказал им оповестить царицу, что ей присягнули на верность сыны России. Но представителей Думы в пустынных палатах встретили скорбь и печаль. Дворецкий Григорий Годунов, вытирая горькие слёзы, сказал:

— Вдовствующей матушки-царицы во дворце нет. А где она, сие нам неведомо.

В эти горестные часы российской истории глава русской православной церкви патриарх Иов нашёл в себе силы действовать самоотверженно и безбоязненно перед лицом Всевышнего и тех, кому показалось, что государство Российское осталось без руля и ветрил и что теперь самое время захватить власть боярской Думе и править её именем на Руси. Патриарх счёл, что Дума не способна управлять державой. Не было в ней той единой воли, которая сумела хотя бы не развалить государство. И потому, нисколько не сомневаясь в своём праве, исполнял именем царицы все государственные дела, дабы сохранить могущество и независимость России. Да видя грызню бояр, с каждым днём всё больше убеждался в том, что нужно просить всем народом на престол Бориса Годунова. У патриарха были претензии к Борису, но он хранил их в тайниках души, зная что сии претензии ещё будут выражены Годунову, да он станет забывать о народе, перестанет о нём печься.

В Кремле уже знали, что Ирина уехала в Новодевичий монастырь. И вскоре же из женской обители пришла новая печальная весть: царица Ирина постриглась в монахини и приняла имя Александры. Весть о том, что царица ушла от мирских дел, поразила иерархов церкви как гром среди ясного неба. И только Иов не потерял присутствия духа. Он немедленно отправился к Борису.

Правитель не хотел принимать патриарха и прикинулся больным, но Иов не отступил. Он догадался, что болезнь мнимая, позвал Марию Годунову и велел отвести его к Борису.

— Я пекусь о судьбе России, матушка Мария. И твой супруг о ней страдает. Нам и радеть.

Правитель, да бывший, как он счёл себя в сей час, был в опочивальне и молился. Он уже решил свою судьбу. И теперь молил Бога, чтобы пособил исполнить задуманное. Он ждал полночи. По примеру сестры он наметил покинуть дворец и тайными путями уйти из Кремля, из Москвы и сгинуть с людских глаз в неизвестности.

Иов вошёл в спальню без колебаний и, как не раз бывало, опустился на колени рядом с Борисом. Он помолился вместе с ним, а потом встал и сказал:

— Сын мой, ты задумал свершить насилие над судьбой. Мы сегодня с тобой в ответе за матушку Россию и не надо прятаться.

— Владыко, помилуй. Я не хочу испытывать судьбу. — Борис поднялся с пола, отошёл к окну да подальше от Иова. — Дай мне вольно уйти к своей мете.

— Полно, сын мой! У тебя одна мета — державный трон. И я, как глава церкви, требую от тебя христианского повиновения. Тебя ждёт народ! — сурово, как всегда в часы тяжких испытаний, проговорил Иов.

— Не смущай, владыко, не пробуждай анафемское честолюбие. Грешен я! И мой удел — монастырская келья. Я во многом виновен перед Россией и грешен перед ликом Всевышнего. Не способствуй умножению моих грехов, владыко. И даст ли мне Господь времени, чтобы отмолить прошлые грехи, — не ведаю.

— Всевышний отпустит тебе грехи, ежели не покинешь свой народ в сиротстве, в беде. Четырнадцать лет он чтил тебя как царского соправителя. Как можешь ты теперь отречься от народа!

— Не вынуждай, не вынуждай, владыко, творить новое зло! — крикнул Борис срывающимся голосом.

— Не гневи Бога! — Иов стукнул посохом об пол. — И готовься принять державную власть, а я дам ответ Всевышнему!

— Владыко, мы всегда понимали друг друга. Что же теперь? — взмолился искренне Борис. — Я слышал, как дьяк Василий Щелкалов местничает! Он просил вельможный синклит целовать крест на верность боярской Думе. Вот и пусть...

— Злоумышленник Василий ущерб государству чинит. Он недалеко ушёл от злодея брата! — жёстко произнёс Иов и сказал то, чего не думал говорить, как пришёл: — Да ведомо ли тебе, что Василий Щелкалов сей день выходил на Красную площадь да говорил, что царица Ирина ушла от трона, что теперь она не занимается делами царства. Да сие воровская ложь! Именем царицы держатся ноне законы! Щелкалов тать, и не его дело говорить о царице с народом!

— Щелкалов местник, ехидна, — поддержал Иова Борис. — Да и возьмите его в хомут!

— Ты и возьмёшь. Ты его ставил. Да знаешь ли, какими словами закончил он смутьянство на площади? Он призывал народ убрать тебя, вернуть Дионисия на престол церкви и присягнуть Думе.

— Что же ответил безумцу народ?

— Обмишулился дьяк. Единым духом было сказано: «Да здравствует отец наш Борис Фёдорович!» Вот ответ детей наших, — устало произнёс Иов.

Борис отвернулся, он будто не слышал слов патриарха.

Иов медленно прошёлся по спальне и опустился в кресло у окна, на любимое место Бориса. Он понял, что его слова, гремящие словно с амвона, падают в пустоту или ударяются о каменную стену. Иова знобило, в душе была опустошённость. Многажды попытавшись проникнуть за стену безразличия, которым Борис окутал себя, Иов почувствовал, что истратил все силы. Да и мало их было, потому как две недели сей немощный старец ни днём, ни ночью не знал покою. Иов понял, что если он немедленно не уйдёт, если будет метать бисер неблагодарному, то завтра он не в состоянии будет управлять движением за престол.

— Утром я жду от тебя разумный ответ, сын мой, — сказал Иов, встал с кресла и медленно покинул палаты Годуновых. Он мог пройти к себе внутренними переходами, но вышел на площадь.

Стояла уже полночь. Москва угомонилась, затихла, а может, только затаилась. Лишь со стороны Замоскворечья доносился яростный собачий лай, да перекликались стражники на кремлёвских стенах и башнях. На дворе было очень холодно. В такой мороз птицы на лету замерзают. Поэтому дьякон Николай, поправляя на плечах патриарха лисью шубу, обеспокоено сказал:

— Мороз лют. Да поспешить бы нам, святейший владыко!

Иов грустно улыбнулся: где взять ту прыть, чтобы поспешить. В палатах Иов отогрелся у очага и ещё долго сидел, смотрел на огонь и размышлял о наступивших тяжёлых временах. И всё пытался понять, что же произошло с правителем Борисом, с его несравненным другом. Ведь было у Иова убеждение о том, что Годунов давно ведёт происки к трону. Сколько шептались в ту пору, когда погиб царевич Дмитрий, что сим путём правитель торит себе дорогу к престолу. Вспомнил Иов и о том, как сразу после безвременной кончины годовалой царевны Феодосии, Борис начал «объявляти» своего сына Фёдора при посольских приёмах как возможного продолжателя царского корня. Эту дерзость тогда старался никто не замечать. Да может, потому, что Фёдора Романова в Москве не было, сидел воеводой в Пскове, Василий Шуйский не проявлял страстей после смерти брата Андрея. Но и царь Фёдор смотрел на сие как на забаву. Лишь патриарх Иов принял появление Фёдора Годунова в роли будущего потентата как серьёзный и обдуманный шаг его отца. Всё сводилось к дому, что сам Борис Фёдорович после смерти прямой наследницы царского трона начал упорно думать о том, что в будущем может рассчитывать на корону. А видя угасание царя, он и в мыслях не допускал кому-либо уступить дорогу к престолу.

К тому времени тайная борьба за престол уже разгорелась вовсю. И следил за той борьбой патриарх очень пристально, да многое и до ушей Бориса доходило от него. Помнит Иов, как дьяки-лазутчики из Патриаршего Судного приказа добыли и принесли ему известия о том, что седьмого декабря девяносто третьего года думный дьяк Посольского приказа Андрей Щелкалов посетил цесарского посла Варкоча и попросил его передать августейшему эрцгерцогу Австрии Рудольфу II, что его сына Максимилиана заинтересованные лица ждут на Московский престол. Да чтобы Варкоч усердие проявил, Андрей Щелкалов дорогие подарки преподнёс послу. И полетело приглашение к австрийскому монарху.

Как узнал сие воровство главы Посольского приказа Андрея Щелкалова патриарх, так и ахнул: «Виданное ли дело Русь на корню иноземному государю продавать!» Да опекая русский престол от иноземца, Иов передал добытые сведения о тайном сговоре правителю Борису.

Странным показалось потом Иову то, что Борис не известил царя Фёдора об измене Андрея Щелкалова. Да и сам не учинил над ним строго суда. Правда, «великого дьяка» лишили Посольского приказа. Но мотив был выставлен другой. Будто бы причиной тому стало заявление английского купца Джерома Горсея, которого Андрей Щелкалов чуть не разорил. «Важный государственный Щелкан Андрей есть отъявленный негодяй, — писал Джером Горсей в грамоте на имя царя Фёдора, — он тонкая и двуличная лиса, это хитрейший скиф, какой когда-либо жил на свете». Якобы за это и повелел царь лишить приказа Андрея Щелкалова. Но сам-то Щелкалов знал, за что его лишили власти, за что подвергли постригу в монахи и под именем Феодосия сослали в Кирилло-Белоозёрский монастырь. Знал дьяк и то, почему избежал казни. Сохранил ему Борис жизнь как бывшему тайному союзнику.

Тогда одно осталось загадкой для патриарха: почему Андрей Щелкалов начал свои происки так неожиданно? Может, хотел помешать помолвке сына Бориса Годунова Фёдора и царевны Феодосии? Ведь в ту пору, в зиму девяносто третьего года, никто не предвидел близкой кончины царя Фёдора. А смерть царевны Феодосии наступила лишь через несколько недель после сговора с Варкочем. Уж не приложил ли коварный и злой дьяк Андрей Щелкалов рук, чтобы тайно убить царевну, будущую невестку Бориса Годунова? А ведь было же несколько лет назад целование креста на клятву в верности, какую положили меж собой Борис и братья Щелкаловы. Наступил на сию клятву Андрей тяжёлым сапогом да и ужалил царёву доченьку. Много ли ей надо, лишь отнятой от грудей кормилицы, неведомо кому преданной.

Эти ужасные воспоминания с новой силой потрясли Иова, но как уйдёшь от жестокой правды жизни, которая гнала сон. Вспомнил Иов, что дьяк-лазутчик Лука Паули, служивший одновременно правителю и патриарху, был изобличён Варкочем якобы в расколе доброго отношения царя Фёдора к Борису, будто бы Лука виноват в слухах о том, что помолвка, к которой готовились Фёдор и Борис, несёт тайный умысел в ущерб царю Фёдору. Обо всём этом Лука Паули рассказал Иову после возвращения из Вены да отстранения от Посольского приказа Андрея Шелкалова, который и сыграл главную роль в «изобличении» Паули.

Теперь у Иова были основания предполагать, что надежда захватить русский престол в пользу принца Максимилиана живёт в эрцгерцоге Рудольфе до сих пор.

Неожиданно Иов почувствовал прилив энергии, будто мысль о кознях Австрии против России оказалась такой живительной, что он тотчас решил вновь увидеть Бориса. И он позвал дремавшего в соседней с опочивальней комнате дьякона Николая и попросил его проводить в палаты Бориса Годунова. На сей раз они ушли внутренними переходами, разбудили дворецкого и попросили отвести их к Борису Фёдоровичу. Когда же пришли к опочивальне, слуга при ней сказал:

— Батюшка Борис Фёдорович час назад покинул палаты и Москву. Случилось так: лишь только Иов ушёл от Бориса, тот торопливо стал собираться в путь. Он приказал подогнать к тайному ходу крытую тапкану, оделся очень тепло и даже велел положить в тапкану медвежью шкуру и, не попрощавшись с семьёй, покинул палаты, без стражи, с одним лишь слугой, который был и за ездового, укатил из Кремля через Троицкие ворота. В каком направлении Борис Фёдорович уехал, никто в доме сего не знал.

Иов не стал допытывать дворню правителя, но пошёл на половину его жены, чтобы вместе с ней погоревать о бегстве Бориса Фёдоровича. Попечалившись, он вернулся к себе и стал молиться, просить Всевышнего о милости к Борису, дабы не совершилось деяния невозвратного — пострижения скорого в монахи. Иов с печалью думал о том, что Борис, как истинный православный христианин, казнит себя за те грехи, которые, может быть, совершил в прежние годы. Мучимый совестью, раскаянием, решил уйти от мира в монашескую обитель, как это всегда делали на Руси совестливые мужи.

Остаток ночи патриарх провёл перед иконостасом в долгом и неистовом молении Всевышнему.

А ранним утром Иов послал дьякона Николая к дьяку Луке Паули, с просьбой к тому, чтобы узнал, где скрылся Борис Годунов.

Лазутчику Паули понадобилось всего два часа, чтобы узнать, где спрятался правитель Борис.

Иов принял Луку в трапезной. Чуть выше среднего роста и немного сутулый, тридцатипятилетний Паули был красив. Лицо чисто греческое. Он вырос в Корсуни, прибыл в Россию впервые вместе с патриархом Иеремией. А пристал к его свите в тот день, когда корабль патриарха, прибывший из Царьграда, вошёл в порт Корсуни. Лука сопровождал Иеремию как переводчик. Отец у него был греком, мать — русская полонянка, угнанная из России ещё в дни борьбы Ивана Грозного за Астрахань. Паули хорошо говорил по-русски, по-гречески, знал польский, немецкий, болгарский языки, был умён и начитан. Тогда же, как только Паули «отстал» в Москве от свиты Иеремии, Борис приметил умного гостя, приласкал его и определил на службу к Андрею Щелкалову в Посольский приказ младшим подьячим. А вскоре он был переведён в разряд переводчиков и толмачей. Паули везде был заметен: никто из послов не хотел уходить без него в западные страны. И стал он быстро подниматься по дипломатическим ступеням. В Польшу он уходит посланцем, в Швецию — гонцом. И вот уже Паули посланник и едет с важным поручением в Вену. А то, что Лука отменный лазутчик, так сие было ведомо только Борису и Иову...

Лука вошёл в трапезную со светлым лицом. Иов сразу понял, что явился с доброй вестью, благословил его.

— Говори, сын мой.

— Да будет тебе известно, святейший владыко, батюшка правитель Борис Фёдорович ноне всю ночь молился и плакал вместе с царицею-сестрою в келье Новодевичьего монастыря. А встречи с чинами монашеского звания не имел.

— Спасибо, сын мой. Ты совершил богоугодное дело, — произнёс с облегчением патриарх. — Как удалось так скоро всё вызнать? — поинтересовался патриарх.

Паули только улыбнулся: все приставы, все сторожа в Москве были его друзьями, но он не сказал об этом патриарху.

— Господь надоумил меня...

Иов отпустил Паули и задумался. Он понял, что теперь только от его быстрых и решительных мер зависит судьба русского престола. Он, патриарх всея Руси сегодня же должен определить, кому быть царём русского народа.

Но события опередили действия патриарха. В Москве начались волнения. Народ уже знал, что Бориса Годунова в Кремле нет, и требовал объявить: где он и жив ли? Но бояре не торопились успокоить народ. Да и резону не видели. А для пущей важности распорядились закрыть все кремлёвские ворота. Да ещё отдали приказ воеводам поднять в ружьё стрелецкие полки, разместить их вокруг Кремля. И вскоре конные сотни стрельцов заполнили Китай-город, главные улицы в Белом городе, в Замоскворечье. Всюду заполыхали костры.

Однако стрельцы горожанам пока не были помехой. Ремесленники всех цехов запрудили Красную площадь и тоже разожгли костры. Шумела-гудела главная площадь, народ требовал, чтобы батюшка Борис Фёдорович явился перед ним. Но дождались не его, а злого, неистового и чёрного ликом дьяка Судного приказа по кличке Грач. А послан он был Василием Щелкаловым. Взобрался Грач на крышу ларька у Кремлёвской стены и перекричал горожан:

— Чего галдите, разбойные!? Правитель Борис бросил государственное кормило и предал Россию в жертву бурям. Боярам на верность присягайте! Да как в Великом Новгороде правили бояре, так у нас буде в вольном городе Москве!

Тут выискался в толпе сведущий торговый человек Иван Захаров, подступил он к ларьку, где дьяк Грач глагольствовал, и крикнул:

— Люди, люди! Сей тать есть выкормыш Ондрея Щелкалова. Да помню я, как на Москве торговал онгличанин Антоний Мерш, как сей дьяк Грач по воле Щелкана в кабалу ввёл Антония. И сказал Мерш: «Все те долги велел мне делати канцлер Ондрей Щелкалов да подьячий Степашка Грач и на гостины имена писать». Потом же Степашка Грач во всём отказался и в кабалу взяли Антония!

Горожане только ахнули и в сотню рук потянулись к дьяку Степашке, стянули с крыши, бить стали. И забили бы до смерти, если бы не возникла другая сила. На горожан бросилась пешая свора вооружённых людей. Да кто они, откуда, горожане и понять не успели. Удирать нужно, головы прятать от дубин и кистеней. Но не все поддались панике. Встали горожане и против вооружённых, сами же что ни есть похватав для обороны, а больше головни из костров.

Тут и помощники горожанам появились. На горячем коне врезался в пешую свору Богдан Бельский, известный всей Москве, а с ним до сотни лихих конников налетели на пеших. И пошли их гнать-теснить, плетями лупить да кричать во весь голос: «Гони Борисовых псов! Гони татей Борисовых!» И прогнали до Зарядья.

И никто из москвичей не догадался, что Богдан разыграл потешную сцену. И пешие и конные были его холопами да кабальными крестьянами, человек до пятисот. А надо было ему опорочить Бориса и свою роль народного защитника показать.

Наведя «порядок» на Красной площади, Богдан с сотней вооружённых конников помчал к воротам Кремля. Но не пустили сотню за Богданом, открыли ворота только ему да слугам.

Ещё Богдан верхом на аргамаке выступал по кремлёвским площадям, а патриарху Иову уже доложили, как Бельский «власть свою» проявляет. Иов только головой качал, пока докладывали. Понял он уловку Бельского и попросил, чтобы услужители побыстрее его облачили. На него надели шубу, поверх её патриаршую мантию, на голову — белый клобук с меховой подкладкой. Иерархи, собравшиеся со всей Руси, уже были рядом, и он повёл их всех на Красную площадь, чтобы поговорить с народом, утихомирить его да сказать своё слово патриарха.

Тем временем кремлёвские колокола оповестили народ о выходе патриарха. От звона колоколов вороньё с соборов и церквей поднялось, чёрной пеленой морозное небо укутало, граем заполонило.

Но, перекрывая грай, твердили на Ивановой колокольне звонари: «И-и-дут! И-и-дут!» Да явственнее других выговаривал «Лебедь»: «Все иду-т! Все иду-т!»

Стража распахнула ворота, и патриарх Иов в сопровождении большой свиты духовенства появился на Красной площади. Следом за иерархами шла сотня стрельцов, чтобы сдержать ораву Бельского.

Патриарх прошёл к Лобному месту и поднялся на него. И народ, узрев святейшего владыку, затих. Да и колокола умолкли, и грай вороний прекратился, лишь дрова трещали в кострах. И зазвучал в этой тишине нестареющий голос патриарха:

— Православные! Аз ведаю, о чём страдаете-печётесь! Вместе с вами и мы, отцы церкви русской, печалимся о Годунове Борисе Фёдоровиче. Да ждём его на престол!

— Хотим Бориса на царствие! — раздался сильный голос рядом с Лобным местом.

Иов глянул вниз и увидел рыжую бороду, узнал Сильвестра. А рядом с ним — и Катерину. «Господи, ведуны, вещавшие Борису венец», — мелькнуло у патриарха. И ещё мощнее зазвучал его голос над площадью:

— Аз слышу глас Божий, возвещающий быть на Руси государем Борису Годунову! Помолимся, православные, и с именем Божьим на устах пойдём просить Бориса Фёдоровича на царствие! — призвал патриарх народ и стал неистово осенять горожан крестом. И все другие иерархи делали это. Лишь Гермоген застыл в центре священнослужителей, будто и не видел всего, что происходило вокруг. Да на него не обращали внимания, все слушали Иова, который возвещал:

— Молитесь, православные, во славу нового царя-батюшки Бориса Фёдоровича!

Площадь отозвалась стенаниями, воплями, криками. Сотни москвичей опустились на колени, воздух оглашался криками: «Да здравствует отец наш, Борис Фёдорович!»

Снова раздался звонкий голос Сильвестра:

— Отче святейший, веди нас в Новодевичий монастырь! Там Борис Фёдорович! Там! Веди же! А то и опоздаем!

Иов понял Сильвестра. И содрогнулся. «Да, постриг — необратим», — мелькнуло у него.

— Дети мои! — громко призвал к вниманию патриарх. — Идите за мной, и вы увидите своего благодетеля! — Иов стал спускаться с Лобного места, ему подал руку Сильвестр, поддержал его. Тут же дьякон Николай оказался. Он что-то сказал Иову и повёл его к Фроловым воротам Кремля, откуда, запряжённые в шестёрку лошадей, выкатились большие крытые сани. Возле патриарха они остановились. Вскоре же подъехали ещё с десяток крытых саней. Все иерархи уселись в них, и кортеж медленно направился в объезд Кремля на Пречистенку. Тысячная толпа двинулась следом.

Путь от Кремля до Новодевичьего монастыря, что стоял близ селения Лужники на пойме Москвы-реки, санный кортеж мог бы преодолеть за полчаса, но иерархи двигались медленно, не отрываясь от бесконечной толпы горожан. Их с каждой минутой становилось всё больше, будто покинуло избы, дома, палаты всё население первопрестольной.

Наконец-то впереди показались стены монастыря. Иов велел дать коням волю, и они вмиг долетели до монастырских ворот. И пока процессия приближалась, Иов скрылся в воротах монастыря, там остановился лишь вблизи собора, увидев игуменью. Он вышел из саней и велел отвести его к царице Ирине.

— Святейший владыко церкви всея Руси, — отвечала игуменья, — нет в моём монастыре оной, а есть царствующая вдова инокиня Александра.

— Веди, матушка, к инокине Александре, — с грустью согласился патриарх.

В этот миг на дворе появились другие иерархи. Толпа застыла у ворот. Иов подождал, когда к нему подойдут митрополиты — всего три, а четвёртого, Гермогена, среди них не было, — и патриарх направился в церковь.

Царица Ирина молилась. Там и нашли её первосвятители.

— Дочь моя, — подойдя к Ирине и опускаясь рядом на колени, тихо начал Иов, — ты ушла от мира, оставила презренное царство и стала невестой жениха бессмертного Иисуса Христа. Аминь! Но ты можешь утереть слёзы россиян, бедных, сирых и беспомощных и снова восстановить державу сокрушённую, доколе враги России не проведали о вдовстве Мономахова престола. Встань, дочь моя. — Ирина встала, а Иов и всё прочее духовенство оставалось на коленях. — Весь православный синклит, преклонив головы, просит тебя идти к брату твоему и благословить его на царствие России.

Выслушав Иова, Ирина сказала:

— Владыко церкви всея Руси, владыки епархий, я передам вашу просьбу братцу своему. Я иду к нему!

— Скажи брату своему, дабы взял Мономахов венец и явился в Кремль для возобновления царского кореня в России, пусть будет естественным наследником после зятя и друга, обязанного всеми успехами своего владычества Борисовой мудрости. Да посмотри, матушка, на народ, что стынет в поле на лютом морозе, проникнись жалостью к нему, — добавил уже вслед уходящей Ирине патриарх.

Ирина кланялась князьям веры, которые продолжали стоять на коленях, и сердце её сжималось от страха и стыда. Она уже знала, что ничем их не утешит, когда вернётся.

А священнослужители так и не поднялись с колен и продолжали молиться, и никто не мог бы сказать, сколько времени провели в молитве, пока отсутствовала Ирина. Её не было, может быть, с час.

Вернулась она вместе с Борисом. И при виде его иерархи вначале воспрянули духом. Все они встали. Борис приближался к иерархам медленно. Лицо было бледное, глаза воспалённые, усталые. Голова непокорно вскинута, и патриарх понял: Борис непреклонен, он не покинет стен монастыря, чтобы поскорее добраться до престола. Заговорил он медленно, тихо, но твёрдо. После такого слова сказанного не меняют:

— Я ваш раб, я верный подданный державы, но никогда не дерзну взять скипетр, освящённый рукою усопшего царя-ангела, моего отца и благодетеля.

Иов хотя и был готов услышать отказ Бориса, но его слова настолько потрясли патриарха, что он не знал, как возразить Годунову. Он лишь подумал: «Зачем, зачем падаешь в пропасть наперекор судьбе! Ты завтра же будешь уничтожен, как червь, лишь токмо трон займут Романовы». И патриарх воскликнул:

— Боже милостивый, Всевышний отче, где твой праведный суд!

Да тут же заговорили иерархи-митрополиты, разом стали просить Бориса:

— Мы зовём тебя на престол! Зовём! Всем народом просим, который тебя ждёт на морозе!

— Но в России много князей и бояр, коим я уступаю в знатности, уступаю в личных достоинствах.

— Ты знатен умом и мудростью, — возразил митрополит Геласий.

— Не слышу лести! Избирайте достойного, воля ваша! Я же обещаю вместе с новым царём радеть о государстве.

Иов наконец-то обрёл прежнюю силу голоса, чувства. Он понял, что Борис не поколебался. Крикнул:

— Опомнись, сын мой! — И патриарх воздел руки вверх. — Зачем выказываешь неповиновение воле народной и ещё больше воле Господа Бога! Всевышний искони готовил тебе и роду твоему на веки веков державу Владимирова потомства, Фёдоровой смертью пресечённого. Ты подобен Феодосию Великому, Михаилу Косноязычному, Василию Македонскому и многим другим императорам византийским, возведённым на престол для продолжения императорского кореня. Твои добродетели велики! Умножь их! Мы просим!

— Мы просим! — как эхо повторили иерархи.

— Мы просим перед лицом народа и Всевышнего! — гремел голос Иова.

Но голос Бориса был едва услышан иерархами, а отозвался в их душах словно гром. Он сказал:

— Да простит меня Господь Бог и народ российский простит. Я отрекаюсь от короны. — И, ни на кого не посмотрев, он тронул за руку сестру Ирину и покинул церковь.

— Господи! — воскликнул Иов. — Да вразуми ты несчастного!

— Вразуми! Вразуми! — прозвучало за спиной патриарха.

Иов покидал Новодевичий монастырь со слезами на глазах. Сердце его обливалось кровью. Что он мог сказать тем, кто за воротами монастыря ждал на лютом морозе решения судьбы России. Народу был нужен царь Борис, и никто другой. Народ верил, что только с ним держава будет жить в мире и процветать. На дворе монастыря Иов, к стыду своему, поспешил спрятаться в санях. Но когда кони вынесли патриарха за ворота монастыря, когда он увидел людское море, он не выдержал и вышел из саней, сказал тем, кто был рядом:

— Бог отвернулся от нас, дети мои. Наберёмся терпения и усердия и будем молиться ему и просить, дабы не оставил в сиротстве.

— Владыко святейший, разве нет у нас инших бояр-князей?! — крикнул чернобородый торговый человек. — Зови князя Василия Шуйского!

Иов внимательно посмотрел на купца, спросил:

— Чем торгуешь, раб Божий?

— Красносельские мы, шубники, — ответил купец.

— Да много ли таких здесь?

— Тьма, святейший! — лихо ответил купец и заломил бобровую шапку.

Иов покачал головой, на миг задумался: «Ишь, знать, Шуйский ищет дорогу к трону».

В сей миг ещё кто-то крикнул:

— Владыко, Романовым отдай престол!

— Дети мои, вернитесь к очагам, — попытался вразумить народ Иов, — и помолитесь Всевышнему за Бориса Фёдоровича. Он ваш отец, а иншего и не ищите. — И патриарх скрылся в санях, велел ехать.

Был полдень. Где-то низко над горизонтом, над Россией светило неяркое зимнее солнце, всюду над Москвой поднимались в небо столбы дыма. Мороз давал себя знать даже в санях под медвежьим пологом.

Русь затаилась. Замерла. Нигде никакого движения, никакой резвости. Всё, что и делали россияне в пору крещенских морозов, так по великой нужде. Опустились руки у народа, а сил-то и не было их поднять.

Кому-то сие и на руку. Тайные дьяки Василия Щелкалова, ещё главного дьяка Посольского приказа, спешили проникнуть за рубежи России и донести кому нужно, что Владимиров престол россиян пустует. Пользуясь беспорядком, пытались позвать всё того же принца Максимилиана. Но ошибались дьяки, думая, что нет в России порядка. Он был, и держали его воеводы по воле патриарха в крепких руках. А притихла Русь лишь по одной причине: ждали сороковин по усопшему царю.

Был у Бориса Годунова верный сподвижник во многих не только малозначительных, но и государственных делах, боярин Игнатий Татищев. По совету Иова и с его поддержкой потребовал он от бояр права закрыть все границы России, особенно западные, в Литву и Польшу. Он приказал задержать всех польских, литовских и немецких купцов в Москве и пограничных городах Смоленске и Пскове. Он поставил стражу не только на всех дорогах, ведущих в смежные государства, но и на лесных тропах, по берегам пограничных рек. Велел Игнатий Татищев воеводам задерживать или выпроваживать с границы всех гостей. Да строго спрашивал с воевод Смоленска и Пскова, ежели они плохо стерегли границу.

В Смоленске начали спешно достраивать крепостные стены, свозили к городу тысячами возов камень, лес. Усиленный гарнизон Смоленска не только не смыкал глаз в стенах города, но его отряды охраняли окрестности на десятки вёрст по правую и левую сторону от города.

Россия ждала нападения врагов с запада и готовилась, чтобы втайне от зарубежных соседей совершить избрание нового царя. Так уж повелось на Руси, что никто не должен знать в других странах, единодушно ли будет возведён на московский престол русский государь.

Вместе с Игнатием, Татищевым вроде бы заботился о безопасности державы и Василий Щелкалов. Да делал это одной рукой. Видимость дела ему нужна была, потому и махал левой, а правой-то чинил России каверзы немалые, как ранее старший брат Андрей. Вскоре же, как отзвучали на Москве похоронные звоны, от Василия тайно ушёл к Льву Сапеге, польскому старосте в Орше, гонец с вестью о том, что русский царь Фёдор скончался. А к сему гонец должен был передать Сапеге, что на престол может взойти кто-то из троих: Борис Годунов, князь Фёдор Романов и князь Фёдор Мстиславский. Гонцу было велено перечислить имена только в такой очерёдности. И каждый должен был понять, что Россия предпочтёт другим претендентам Бориса Годунова. И было Василием добавлено: «А ты, староста, донеси гетману Христофору Радзивиллу, что Московский престол свободен для штирийского эрцгерцога Максимилиана».

В дни сороковин Василий Щелкалов часто навещал Дионисия и сам принимал его тайно. Вместе они сетовали над упущением Фёдора Романова, которое он допустил в час кончины царя Фёдора.

— Сие упущение непростительно. Как мог отказаться князь Фёдор от короны, которую сам царь ему отдавал, — возмущался Дионисий.

Правда, соглашаясь с Дионисием в одном, Василий сомневался в другом: отдавал ли царь Фёдор венец Романову? Поди, кому-то сие только блеснуло в глазах, ан по чести так не было. Что-что, а это действие царя патриарх Иов не утаил бы от россиян. Василий хотя и относился к Иову без ласки, но в мшеломстве не подозревал.

Дионисий же стоял на своём: держал царь Фёдор венец над головой князя Романова. И чем больше выпивал Дионисий медовухи, тем с большей страстью отстаивал свою правду. Дионисий в эти январские дни не дремал и действовал рьяно, выше своего чина, будто оставался митрополитом.

У опального князя церкви было большое влияние на монахов Псковской епархии. В одну из зим, когда там воеводствовал Фёдор Романов, Дионисий немало времени провёл в псковских монастырях. Тогда же в палатах воеводы он встретился со своим старым знакомым по Торжку Иоакимом. В 1592 году тот покинул Торжок и повелением царя Фёдора стал игуменом Псково-Печерского монастыря.

В палатах воеводы Дионисий и Иоаким подружились. Иоаким был умён и хитёр, видел отношение воеводы к опальному Дионисию и считал, что не долго ходить тому в попах, что поднимется, может, и выше, чем был. Что ж, Дионисий давал ему повод так думать.

И вот спустя несколько лет, теперь в Москве, Дионисий вновь встретился со своим другом. Иоаким был уже архимандритом Псково-Печерского монастыря и прикатил в Москву на выборы царя. Первопрестольной Иоаким никогда не любил и в делах не проявлял рвения в её пользу. Да и царей не любил. Но сию нелюбь прятал. Был он родом из Новгорода. И только чудом остался в живых, когда там свирепствовали кромешники опричники. Тогда он, в миру Иннокентий, ушёл в зиму охотиться на белку и куницу. В лесах и пробыл до весны. А как вернулся, хоть волком вой от горя: ни жены, ни сына малолетнего — в Волхове опричники утопили; ни имущества, ни избы — сожгли опричники. Убитый горем, Иннокентий ушёл из Новгорода. И пришёл в Торжок, из Торжка в ближний монастырь, принял постриг да имя Иоакима.

Там он и встретился через какое-то время с Дионисием. Расположение они друг к другу почувствовали, часто послушание исполняли вдвоём: дрова заготавливали вместе в лесу, свозили их, пилили, кололи, в поленницы укладывали. Да на морозе-то полный день вдвоём, как не сдружиться. В ту пору Дионисий был нелюдим, о себе ничего не рассказывал. И не знал Иоаким, что ласкал взором не друга, а врага. Когда Иннокентий-Иоаким поведал Даниле-Дионисию трагедию своей жизни, то Дионисий рьяно стал сочувствовать.

И всё качал головой, закрывал руками лицо, чтобы спрятать глаза. А перед глазами-то в сей же миг вставала Аглая Иннокентия с трёхгодовалым сынком Ивашкой. Запомнил Данила Щетинин, сотник опричный, как кричала та простоволосая баба Аглая: «Ах, Ивашечка, да что же скажет наш батюшка Иннокентий, когда вернётся из лесу».

Данила тогда не раз проскакал мимо Аглаи, пока толпу женщин с детишками на руках гнали к реке Волхов — последнему рубежу жизни. Вот и прятал бывший Данила-сотник глаза от бывшего Иннокентия-охотника. Иннокентий знал себя, принял бы грех на душу, посчитался бы с лютым ворогом, да не сумел разгадать в Дионисии того матерого опричника, который лишил его семьи.

Теперь вот Иоакима позвали решать судьбу русского престола. Не выпытывал Иоаким у других приезжих священнослужителей, кому они сделают предпочтение, а бывшему вольному новгородцу больше по душе была Дума. Вот и решил он про себя не присягать никакому царю, а верно служить народу и боярской Думе. Сие хотя и не Вече, а всё-таки не тирания одного, каким бы ни был сей царь. И в Соборной грамоте не будет его, Иоакимовой, подписи, если придётся ставить её за Романова, Мстиславского и даже Годунова.

И тянулся Иоаким к Дионисию, видя в нём сотоварища, но не зная истинного нутра, не ведая тайных помыслов.

А Дионисий продолжал льстить Иоакиму. Он усердно приглашал его к своим друзьям, то в палаты князей Романовых, то на подворье бояр Плещеевых. Дионисия везде встречали с должным почётом, словно был он в своём прежнем сане. Всюду Дионисия обильно угощали медовухой и водкой. А пил он с удовольствием и много захмелев, поучал Иоакима, словно младшего по сану собрата:

— Ты, брате, донеси псковитянам вот какую правду: сия минута истории может быть святой памятью нам всем во веки веков, ежели постоим мы грудью за матушку Русь.

— Выкладывай, отче, какую правду донести моей пастве?

— А вот какую. Ведомо мне от добрых людей, будто бы Годунов-правитель, скрывшись в монастыре, задумал отдать престол змеёнышу. Будто держит он тайно в палатах или в вотчинах под надзором своего свирепого дяди Семёна человека очень похожего на царевича Дмитрия. А держит для того: ежели не изберут его на царствие, а Думу предпочтут, тут Борис-правитель и выпустит на волю царя истинного — Дмитрия.

— Да Дмитрий тот убит! — возразил Иоаким.

Хитро посмотрел на него Дионисий, перст поднял вверх.

— Не ведаешь ты, брате, коварства правителя. Не убиенного Дмитрия воскресил Годунов, а будто бы умершего в малолетстве Дмитрия, матерью которому была жена Ивана Васильевича Мария Темрюковна Пятигорка. И пущены Борисом слухи, что не умер он, а жив. И твердят об этом люди Борисовы на папертях церквей и на торжищах. Борис хитёр, аки бес, и прозорлив. Тот Дмитрий, говорят, слаб умом, абы из детства не вышел. И будет при нём Борис снова, как при Фёдоре, некоронованным царём.

— И тот Дмитрий умер, от Пятигорки, отче Дионисий, — стоял на своём Иоаким. — И как это удалось воскресить?!

— Да и не воскрешали его, а будто бы все годы с трёхлетнего возраста скрывали Дмитрия у астраханского тиуна Савельева на Волге в плавнях. А теперь тиун Савельев привёз Дмитрия в Москву, и тиун за свидетеля у Семёна Никитича Годунова содержится. И крест будет целовать перед боярским синклитом и духовенством, что истинный царевич Дмитрий, сын Ивана Васильевича и Марии Пятигорки, — жив.

— Сию крамолу, владыко, во все псковские и новгородские монастыри донесу. Осудят псковитяне и новгородцы Борисов происк.

Этот вечерний разговор проходил в палатах Фёдора Романова. Сидели Дионисий и Иоаким в просторной светёлке за столом, уставленным яствами, вином и медовухой. Беседуя, они часто прикладывались к кубкам, и Иоаким был уже хмелен, а у Дионисия пока — ни в одном глазу. Ближе к концу трапезы появился в светёлке князь Александр Романов. Подошёл он к столу, за плечи архимандрита Иоакима обнял, как своего друга, русую бороду расправил, глазами молодо блеснул, а и то — сорока лет нет князю, — кубок взял, вина ковшом налил себе и гостям.

— Да что, святые отцы, выпьем за одно благое дело, с каким я к вам и прикатил.

Дионисий и Иоаким выпили уже не так бойко, как хотелось Романову, но он не посетовал, выложил, с чем пришёл:

— Грамоту нужно написать, святые отцы, архимандриту Смоленскому Ферапонту. Да от имени самого царевича Дмитрия Пятигорки. Пропишите в ней, что он уже есть великий князь всея Руси.

Иоаким соображал туго: мешал-таки хмель. Но князь Александр Романов был ему любезен ещё во Пскове, как приезжал, тогда они обнимались, и теперь Иоаким сразу выразил желание:

— Ты, княже, мысль свою покажи, а мы изложим её не мешкая.

Нашлась бумага и орешковые ярославские чернила — тоже. И писал Иоаким споро: «Преподобный отче благочинный Ферапонт, мы, князь великий всея Руси Дмитрий-старший, говорим тебе, что Российский престол за нами. — Иоаким писал расторопно, несмотря на хмель. — А тебе повелеваю клятву нам держать да идти к воеводам, сказать, дабы границу больше не стерегли».

Между двумя кубками выпитого вина и была написана эта грамота архимандриту Смоленскому. Находился он в эти дни в Москве, стоял рядом с Романовыми в Китай-городе на Прилуцком подворье. В тот же час дворовый человек князя Александра отнёс грамоту. Знал князь, что Ферапонт может не поверить грамоте и к воеводам не побежит — в Смоленске они, но бумага сделает своё дело, породит смуту в чьих-то душах.

В те дни слухи о царевиче Дмитрии Пятигорке расползлись уже по всем палатам и избам Москвы. Горожане жаждали увидеть Дмитрия, все ждали, когда астраханский тиун Савельев возникнет на Красной площади и, целуя крест, поведает, как ему удалось уберечь царевича от смерти и от всех невзгод.

И другие слухи ползали по Москве, говорили, будто Борис-правитель тайно привёз Дмитрия, с тем чтобы низвести, как Дмитрия угличского. Сей слух породил у москвитян возмущение. Решили они упредить злодеяние. А самые ретивые стали сбиваться в ватаги, потому как, по их мнению, пришло самое время посадить Дмитрия Пятигорку на трон. И вновь на улицах Москвы стало людно, несмотря на жестокие морозы. И костры появились на Красной площади, и гул толпы достигал Кремля, и бояре потянулись в Думу поговорить-обсудить важную новость.

Младшие братья Романовы и Дионисий, чьим стремлением родился слух о царевиче Дмитрии Пятигорке, не случайно вспомнили о нём. Был он сыном Ивана Грозного от второй жены, а значит, имел прав больше, чем другие дети Грозного, которые появились позже. Но было в его судьбе много загадочного. Истинной судьбы его никто не знал доподлинно в пору царствования Фёдора. Да тогда она и не интересовала никого. Но настали другие времена. И теперь всем интересно было знать, куда исчез в своё время маленький царевич, в какие тайные обители был упрятан или где похоронен, если всё-таки умер.

И конечно же тиун астраханский Савельев был для всех желанным свидетелем. Да кто видел того тиуна, а если он в руках Семёна Никитовича, как его из них вырвать?

На самом же деле всё в слухах о царевиче Дмитрии Пятигорке и о тиуне Савельеве от первого до последнего слова было вымыслом Александра Романова и Дионисия. Но думный дьяк Василий Щелкалов ухватился за эти слухи и дал им свою окраску и оценку. Вскоре вся боярская Дума знала о «тайном движении Борисовой души». С лёгкой руки Щелкалова басня о Борисе распространялась по Москве с быстротою ветра. В рассказе о Дмитрии Пятигорке Борису отводилась самая чёрная роль. Цель этого движения была одна: зачернить, запачкать имя правителя, «рвущегося к престолу».

Боярская Дума в эти дни толком не заседала. Патриарх Иов вовсе в Столовой палате не появлялся. Но последний слух, пущенный по Москве, утверждал, что бояре всё-таки усердно заседали и горячо судили-рядили, кому быть на троне. Да будто бы на заседании случился большой конфуз. Будто бы Борис Фёдорович Годунов приехал из монастыря и потребовал немедленно возложить на него корону. А Фёдор Никитович Романов выхватил нож из-за пояса и бросился с ним на правителя.

— Ох-хо-хо, грехи наши! Знать, плохо помолился Всевышнему батюшка Фёдор Никитович, что отвёл он руку карающую от Бориса, — сетовал про себя Дионисий, будучи крепко хмелен.

И никто не спросил у лжесвидетелей, кто и когда видел Годунова, если он безвыездно сидел в монастыре. Да и Фёдор Романов в Думу в эти дни не ходил. Об этом Дионисий знал подлинно.

Но ходили по Москве в морозные январские и февральские дни и правдивые слухи. Стекались они из многих городов центральной России. Шастали по этим городам неизвестные лица и призывали тайно и явно звать на престол бывшего царского оружничего Богдана Бельского.

В эти же дни Дионисий радел за Фёдора Романова и призывал москвитян возвести Фёдора на престол. Да и князю говорил, дабы слал по России верных людей побуждать города в его, Фёдорову, пользу. Но Романов не спешил торить себе дорогу к трону.

— Не суетись, владыко Дионисий, — спокойно отвечал князь. — Пройдут сороковины, и бояре сами позовут меня на престол. Нет у них другого Рюрикова корня, прочнее моего.

— Ой, княже, не обмишурься! — предупреждал Дионисий. — За Борисом пол-России уже сейчас пойдёт. Вся дворянская сила за ним, все стрельцы животы отдадут, торговые людишки и крестьяне. Да ты бы хоть патриарха ублагостил в свою пользу, пока Годунов в монастыре. А ежели с ним согласия не найдёшь, митрополитов да епископов на свою сторону гни.

— Верно говоришь, отче: надобно искать с ними союз, — отвечал Фёдор вяло.

После такого ответа Дионисий поморщился, словно чего-то кислого проглотил. И было от чего морщиться. Что ни день, то убывала в нём вера в князя Фёдора. Видел прозорливый Дионисий: князя что-то тяготит. Какая-то хворь засела в нём и лишила жажды деяния. Вспоминал он в эти часы Катерину. Казалось Дионисию, что давала себя знать её ведовская сила, пробудив в князе прежнюю любовь. Да уж сколько лет прошло с той поры, всякая сила должна была иссякнуть. Выходило, что не иссякла. Взъярился Дионисий на Катерину. «Проучу же сию бабу, Катерину, заставло снять чары с князя», — ругался он. А князю выговорил:

— Знаю твоё равнодушие к престолу. Другим голова забита, Катериной. Нелёгкая меня угораздила тогда навести тебя на её след!

— Догадливый ты, владыко. Вот и разлюбезная Ксеньюшка, супруга верная, не влечёт к себе. А я не старик, не старик! — горячо воскликнул боярин. — Ноне всего сорок четыре годика минет.

— Сивак ты лихой, — ругался Дионисий, — шестерых детей нажил, а всё бес в бороде ютится! Изыди, изыди, нечистая сила! — шумел Дионисий и неистово крестил князя.

А сам князь Фёдор в эти минуты Дионисиевой брани думал о другом. Он знал, что его любовь к Катерине не помешала бы добиваться трона, если бы не вещие слова возлюбленной, которой он верил больше, чем себе. Она их дважды повторила. В первый раз произнесла на лесной поляне за деревней Успенское, когда лежали под раскидистым дубом. И поверил тогда князь и не поверил. А спустя год в ночь на Ивана Купалу, покоясь на пологе из волчьих шкур в чистом поле под единственной сосной, снова услышал то же. Не было окрест ни души. И кони даже где-то в лесу за версту стояли. А Катерина рядом, льнёт к нему молодым и горячим телом и рассказывает своё, ведовское. Да со смыслом для него, князя Фёдора:

— Летели три орла да прямо к солнцу. И два из них, чёрный и серый, долетели раньше белого, как он ни старался. Но век чёрного да серого оказался коротким: они сгорели. А первым сгорел чёрный орёл. Семь лет ему написали на роду быть царём птиц. А вторым сгорел серый орёл — пять лет ему было суждено царствовать. И тогда пришло время белого орла. И край того царствования мне не виден. Долгие венценосные годы пошлют ему Судьба и Всевышний. А кто сии орлы, догадывайся, милый, и не торопи, не подгоняй время действом, живи тихо и не забывай моей притчи.

Странное состояние испытал в те минуты князь Фёдор. Ему показалось, что он и правда могучая птица, что летит к солнцу и видит вдали сияющую вершину. Полёт его лёгок, тело невесомо, душа испытывает блаженство.

Но Катерина напомнила о себе, не дала забыться. Её жаркие губы вернули его на землю, прихлынула земная страсть к любимой, страсть сжигающая и нежная. Он снова был во власти блаженства и не мог бы сказать теперь, которое — или то, небесное, или сие, земное, с красавицей ведуньей, — ему дороже, наверное-таки земное. Он вечно жаждал этого земного блаженства. А Катерина и могла бы дать ему долгую радость. Да коротка ночь на Ивана Купалу. В чистом поле она уступает место утренней заре раньше, чем окрест в лесах. Рассвет стал подкрадываться под крону дерева, и Катерина потянулась к своей одежде.

...Дионисий видел, что князь Фёдор витает где-то в мроях, что всё окружающее его не волнует, и подумал: «Сей ленивый конь никогда не добежит до меты первым».

Дионисий стал терять к князю Фёдору Романову влечение. Он любил дерзких людей. И конечно же Богдан Бельский был ему ближе по духовному складу. Да и то сказать, какую отчаянную голову надо иметь, что с пятью сотнями дворовой челяди и холопов возникнуть в Москве. Дионисий понимал, что толпа челяди и холопов в пятьсот человек Кремлю не страшна. Московские стрельцы, поднятые в ружьё волею патриарха, да наёмные мушкетёры из разных стран были преданы Борису Годунову. И в случае открытого выступления против правителя Годунова и любой попытки силою захватить престол холопам и челяди Бельского не устоять против ратной силы Бориса Годунова.

Дионисий знал, что Бельский умён, что способен на любую крамольную каверзу. Да проку что: среди именитых бояр-князей худородный Бельский был ничтожен. Нет, вельможи за Бельским не пойдут. И вскоре же Дионисий пришёл к неутешительному выводу о том, что Бельский не тот конь, который домчит до меты.

«А не взять ли сторону князя Фёдора Мстиславского», — с отчаянием подумал Дионисий. Он уже был готов на любое действо против Бориса, против Иова, он готов был на союз с самим сатаной, лишь бы смести их со своего пути, вернуть былое положение в обществе. Он знал, что, как только изберут царя, его самые малые надежды на лучшее будущее развеются как дым. А патриарший престол, аки лик Всевышнего, продолжал светить Дионисию денно и нощно.

Шли дни. Миновал январь. Февраль вступил в права, а движения в Кремле за трон не наблюдалось. Хорошо знающий дворцовую жизнь и всю высшую знать Москвы, Дионисий пришёл после долгих размышлений к печальному выводу. Он понял, что нет среди нонешних бояр да дворян отчаянных голов, которые бы всё вздыбили в Кремле да в колокола ударили за вечевую Русь. Вече — вот она вольность россиянская. «Дух-то от неё какой! Эко бы Марфу Борецкую-посадницу найти для Москвы, — снова дерзко мечтал Дионисий. — Да и ноне, поди, есть в вольном Новгороде буйные головы».

И появилось у Дионисия желание помчать в вольный град, крикнуть с амвона Софийского собора, дабы шли новгородцы на Москву постоять за её вольность.

Но костёр жарких размышлений постепенно угасал. Вот уже и язычков пламени нет, вот угли пеплом покрылись, головешки почернели — всё остывать стало в сивой головушке супротивника Годуновых, безразличие в душу закралось.

И, всё взвесив, Дионисий с горечью признал своё поражение. Ничем он не сможет помешать восшествию Бориса Годунова на престол, если тот пожелает его занять, как не мог помешать в своё время взойти на патриарший престол Иову.

Дионисий смирился перед волей Божьей и забыл о своих дерзких планах-помыслах, стал вместе со всеми россиянами ждать, когда наконец держава обретёт нового царя.

Была середина февраля. Москвитяне ложились спать и просыпались под завывание метели. Сугробы по улицам и площадям намело такие, что ни конному, ни пешему не проехать, не пройти. Ворота дворов, избы замело по вершники. Но покоя в Москве уже не было. И никто не отсиживался в метель-заваруху по избам, палатам и хоромам, все с утра толклись на площадях.

В пятницу 17 февраля, лишь сошли власьевские морозы, в Кремле открылось собрание Земской Думы — Государственного Собора. Последний Государственный Собор проходил тридцать два года назад в царствование Ивана Грозного. И кто помнил его, пытались найти нечто общее. А общим было только название. Тогда на Собор съехались заседатели со всей России не по народному доверию, а по служебному положению. Да и не так много было делегатов. Теперь в Москву сошлись со всей России, из всех областей выборные чины боярского и дворянского звания, духовенство, торговые, ремесленные, служилые и даже крестьянские люди, счётом пятьсот для небывалого со времён Рюрика дела. Дотоле Русь получала венценосного государя по праву наследства короны. Теперь его должны были избрать и наделить правами самодержавными, вместе с Богом судить и рядить народ российский по закону совести.

В дни подготовки к Государственному Собору верховной личностью стал патриарх всея Руси Иов. При жизни царя он был наместником Божьим, и в межцарствие пришлось ему вершить главное державное дело. Слабый телом и здоровьем, патриарх оказался несгибаем и силён духом. И ни у кого не возникло сомнения, разве у его недругов, что Иов не удержит в своей властной руке бразды выборов нового государя.

Иов был деятелен, каким не был и в годы зрелости. Он никого не подговаривал стоять за Годунова, но всё делал для того, чтобы Россия знала, кого выбирать на престол. В проповеди с амвона Благовещенского собора он говорил прихожанам и всем, кто приехал выбирать царя:

— Братья и сёстры православные, вы знаете, что, не имея достоинств князей влиятельных, ваш брат Борис Фёдорович без имени царского четырнадцать лет единовластвовал в державе. Да, он потомок мурзы Четы, но брат царицы Ирины. Вспомните, государыня Ирина Фёдоровна и знаменитый брат её с самого первого детства возрастали в палатах великого царя Иоанна Васильевича и питались от стола его. Когда же царь удостоил Ирину быть своею невесткою, с того времени Борис Фёдорович жил при нём неотступно, навыкая государственной мудрости. Однажды, узнав о недуге юного любимца и товарища сына своего Фёдора, царь приехал к нему и сказал милостиво: «Зачем ты заболел, моя надежда, будущая опора государства.......

И тут подошёл к амвону князь Воротынский, одних лет с Иовом, но ещё крепкий старик. Он поднял руку и сказал:

— Владыко святейший отче, да простит меня Бог, не так было сказано батюшкой Иоанном Васильевичем...

Собор затаился в ожидании: виданное ли дело — проповедь нарушил князь. И в тишине доносился лишь из голубых сводов собора шум бушующей на дворе метели.

— Говори, сын мой, — разрешил князю патриарх.

— А вот как возгласил царь Иоанн Васильевич, — продолжал князь Воротынский, повернувшись к делегатам Собора: «Борис, страдаю за тебя, как за сына! За сына, как за невестку! За невестку, как за самого себя!» Он поднял персты десницы своей и промолвил: «Се Фёдор, Ирина и Борис: ты не раб, а сын мой!» А незадолго до смерти, поражённый знаком кометы, царь Иоанн, всеми оставленный, удержал Бориса Фёдоровича при себе и говорил ему: «Для тебя обнажено моё сердце, тебе приказываю душу, сына, дочь и всё царство: блюди, или дашь ответ за них Богу!» Так было сказано великим царём Иоанном Васильевичем. — И Воротынский поклонился народу.

— Аминь! — произнёс Иов и продолжал: — Мы подтверждаем сии незабвенные слова и говорим: Борис Фёдорович хранил как зеницу ока и царя Фёдора и государство... — Иов ещё долго рассказывал о Борисе Годунове, его слушали внимательно, не перебивали, похоже, что не было у собравшихся слов возражения. Да и как возразишь, если муж сий заботился о процветании России и с успехом своего добивался.

После первого соборного дня, когда все так единодушно высказались за Бориса Годунова, мало кто думал и предполагал, что их усилия пойдут прахом. Расходились из Грановитой палаты на отдых с надеждою, что лишь только утром следующего дня решение Собора донесут до Годунова, он примет его без колебаний.

Однако патриарх Иов увидел в боголепном течении Собора то, что не увидели другие. Его насторожили слова Бельского: «Не преклонит он колена перед державой, просящей его на царствие».

В этих словах патриарх почувствовал опасность, они показались зловещими, и умудрённому жизнью владыке стало не по себе. «Ан вдруг сбудется магическое слово и Борис впрямь не преклонит колен перед державою? Откуда сия уверенность в голосе Бельского? Не подпустили ли что колдовское на Бориса ведуны и ведьмы, с коими Богдан в обнимку ходит?» — сетовал Иов.

День у патриарха прошёл трудно, он смертельно устал, дрожали ноги, кружилась голова. Но Иов счёл, что воину, а он Воин Всевышнего, не пристало думать о слабости тела. Время требовало напряжения всех сил, и он забыл о немощи плоти.

Сразу же после заседания Собора он позвал в алтарь Благовещенского храма митрополитов, архиепископов, епископов, архимандритов и сказал им:

— Завтра мы будем молить Бога, чтобы Борис Фёдорович смягчился и взял бразды правления сиротской державой. Сегодня же, дети мои и братья, молите Бога, чтобы никакие силы не встали на нашем пути. Убережём государя от колдовских чар.

Давая наказ духовенству, Иов всё ждал, когда появится в алтаре собора митрополит Гермоген. Патриарха волновало то, что Гермоген уходил от его влияния и власти. За кем он пойдёт? За Бельским, за Романовым, за Шуйским? Да не с ним ли и Дионисий?

В этот час не один патриарх чувствовал холодное дыхание февральской метели, ощущал таящуюся в ней опасность. Многие священнослужители испытывали беспокойство: избрали царя, а весть об его избрании не донесли ни ему, ни народу. А если по злодейскому умыслу случится с ним ужасное, кто защитит государя? И на чью душу падёт грех?

«Государя стерегут плохо, — мелькнуло у Геласия. — В монастыре Кустодиев нет. Стрелецкие дружины малые. Всё вокруг монастыря нужно ратью заполонить. Татей выловить и наказать! И что же это владыка святейший утешает нас молением? Молиться будем опосля!» — бушевал в душе Геласий.

И когда патриарх сказал, что иерархи церкви могут идти отдыхать, Геласий воскликнул:

— Владыко святейший, дозволь молвить слово и не попрекни за дерзость!

— Говори, сын мой, — ответил Иов.

— Не время нам, владыко, идти на покой! А самый час встать против ночных татей, кои рыщут по первопрестольной. Сон государя нужно оберегать! — воскликнул Геласий и перешёл на торопливый говор, обращаясь ко всем иерархам: — Вы слышали угрозу Бельского? Не мудрено, что сей час он собирает свою челядь и поведёт её на монастырь не тем числом, каким ходил в прошлую ночь. А где Дионисий? В глазах лукавство, под сердцем — змея. А где архимандрит Иоаким? Да прилип Иоаким к Дионисию, а там вместях поведут за собой печерских монахов, смутив их доверчивые души рассказом о царевиче Дмитрии!

Геласий заразил своим страстным призывом священнослужителей.

— Владыко, — воскликнул архимандрит Нижегородский Аввакум.

— Мы уже слышали озлобления, клеветы, укоризны, рыдания и слёзы. Ты знаешь, поди, что в Москву везут на царствование Касимовского царя Симеона Бекбулатовича! Не о покое нам думать, а грудью встать на защиту государя-батюшки, коему присягнули!

И началось бдение. Иов послал соборных дьячков разыскать дядю Бориса Годунова, Семёна Никитовича. Он, оказывается, был ещё в Кремле да в сенях Грановитой палаты с воеводами беседовал, назначенными на смену воевод Пскова и Смоленска. Он возник перед Иовом неожиданно. Лицо у боярина было усталое, взгляд мрачный, настороженный.

— Благослови, владыко святейший. Раб божий Семён слушает тебя.

— Сын мой, всё ли спокойно близ Новодевичьего монастыря? Не рыскают ли вокруг тати?

— Рыскают, владыко.

— Числом?

— Кому сие ведомо? Да похоже, что мало их, а то бы...

— Несчастный, ты разве не знаешь, что малая закваска квасит всё тесто?

— Владыко, выслушай. Ни один из врагов наших не проникнет в монастырь. Нынче ночью они сие поняли.

— Нет в наших душах покоя, — подступая к боярину Семёну, протрубил Геласий. — Мы соберём сей час своё воинство и двинемся в ночь...

— Дети мои, братья, — призвал Иов, — собирайтесь в путь! Да не пощадим живота своя...

— Владыко святейший, твои воины Христовы могут защитить монастырь разве что от нечистой силы. Я скажу: пусть идут с Богом. Стрельцы с нечистой силой не сладят.

Патриарх хорошо знал боярина Семёна Годунова. Это был суровый, порою жестокий человек. Но он вершил свои охранные дела государства по Божьей, справедливости: врагов карал жестоко, заблудших — вразумлял.

— Я успокоился, сын мой, — ответил Иов. — Коль тати не пройдут, то и нечистые силы не одолеют нас.

— Сотворите молитвы, отцы церкви, и отдыхайте, — посоветовал Семён Никитович и покинул алтарь собора.

Однако об отдыхе никто не думал. Иов повёл иерархов в свои палаты на трапезу. Выйдя из собора, они окунулись в снежную, яростную круговерть, будто на землю обрушились все небесные силы. От собора до патриарших палат чуть более ста шагов, а преодолели их с трудом.

— Чем это мы прогневили Бога? — шептал Геласий, поддерживая под руку патриарха.

— Не ропщи, брат мой. И сие Божье испытание должно принять покорно.

В палатах патриарха было натоплено. Накрытые столы ждали гостей. Но ещё не скоро иерархи прикоснулись к пище. Зашёл разговор о присяге государю. Состав присяги волновал многих. Сам Иов, зная щепетильность Бориса, считал, что надо будет соблюсти не только торжественность венчания, но сделать так, чтобы каждое слово избирательной грамоты отвечало духу времени.

В этом Иов видел укрепление положения Годунова на царском троне. Да чтобы усилить авторитет выборного царя, Иов решил просить покровительства святых, чтобы присягу новому царю принимали в церквах, у мощей и чудотворных икон. И стояло бы на амвонах церквей всё высшее духовенство.

По этой причине Иов распорядился спрятать избирательную грамоту в раку мощей святителя Петра. После чего и была составлена присяга — особое соборное определение. Она грозила проклятием всякому, кто решился бы не признать нового государя и отлучиться от него.

По настоянию митрополитов в текст избирательной грамоты было сделано прибавление: «Всем ослушникам Царской воли не благословение и клятва от Церкви, месть и казнь от Синклита и Государства». Всем, кто преступил бы верность царю Борису.

Составляя сей документ, патриарх и его иерархи избегали подозрительности. Духовные отцы были выше этого, они думали лишь о предосторожности, о том, чтобы не случилось помехи воцарению Бориса. Кто-кто, а Иов знал, что далеко не все присягнут Борису на верность. Он знал, что Борис избирается на царствие, находясь в щекотливом положении. И в это положение не он поставил себя, а те, кто когда-то считались его друзьями. И церковь вынуждена была с ними бороться.

С родом Романовых Борис был связан узами «Завещательного союза дружбы». Этот союз Иов скреплял благословением и собственной подписью. В него, кроме Романовых, входили и братья Щелкаловы. Да кто теперь скажет, что члены союза ещё остаются друзьями? Все они уже изменили Борису. Правда, одного из Щелкаловых Бог призвал на суд праведный. Да брат усопшего Андрея, Василий, чинит каверзы за двоих. Фёдор Романов вроде бы притих, но неймётся Александру Романову. Донесли Иову, что у него на подворье, как в военном лагере, тесно от холопов и дворни. Да все учатся владеть оружием.

Удивляло Иова то, что не старое именитое боярство да князья скопом: Воротынские, Ростовские, Телятевские, Сицкие да Шуйские, очнувшись от ужасов опричнины Ивана Грозного, подняли голову, а вступили в борьбу против Бориса лишь отдельные лица и семьи.

Титулованные вовсе не добивались посадить на престол царя «великой породы» из племени Рюрика. Но они, эти старые кланы, породнившиеся многажды меж собою и долгие годы в согласии делившие милости доброго даря, устроили недостойную грызню друг с другом, лили помои на голову и сочиняли даже прелестные письма. «Как низко опустились люди Христовы, — возмущался Иов, — ведь всё было бы достойнее, если бы боролись за трон Российский разные политические партии, чтобы поднять на трон державы своего вождя-князя, угодного Всевышнему и народу. Но нет сего. Идёт мелкая и. нечистая игра, какую затеяли местники Бельский да Дионисий. Да покарают их силы небесные».

Возвышался среди соперников Годунова, по мнению Иова, лишь князь Фёдор Мстиславский, который был по-прежнему мил сердцу Иова своим благородным поведением. Да, он тоже сделал попытку взойти на престол. И его люди кричали на Красной площади: «Хотим князя Мстиславского!!» Но когда князь услышал на Соборе единодушие полутысячи соборян, крикнувших: «Да здравствует государь наш Борис Фёдорович!» — он смирился с неизбежностью своей прежней участи.

Всё это и заставляло патриарха Иова быть щепетильным в подготовке избирательной грамоты, в мерах приведения к присяге. Обо всём этом и шёл разговор между иерархами в палатах патриарха до вечерней трапезы и во время её.

Вскоре иерархов развели и увезли отдыхать. Иов остался один, лёг в постель. Но сон не шёл. Ещё не зная, будет ли получено согласие от Бориса, покорится ли решению Государственного Собора, Иов задумался над тем, как поведёт себя Годунов, если всё-таки взойдёт на престол. Не вселятся ли в него пороки Иоанна Васильевича? Не возникнет ли в душе надменность? «Но в надмении своём нечестивый пренебрегает Господа: «Не взыщет!» И во всех помыслах его нет Бога». Размышления о Борисе рождали в груди Иова боль, неведомую ранее. «Сие страшно. Потому что во всякое время пути надменного гибельны. Суды твои, Господи Всевышний, далеки от него, на всех врагов своих он смотрит с пренебрежением. Уста его полны проклятия, коварства и лжи, под языком его мучение и пагуба. Не приведи Господи обуять сына моего надменностью», — неистово молился Богу патриарх.

И снова думал, заглядывал в завтрашний день...

«Будет ли Борис мстить тем, кто не хотел его избирать? Не применит ли против них помету, да якобы в интересах державного порядка? Господи, как всё непредсказуемо. Если бы столкнулись партии на политических помостах. Тогда вся борьба бы шла открыто: чья сила возьмёт. Но здесь всё тайно, всё в адовых глубинах. Но какую же озлобленность надо иметь, чтобы тайно бороться против отдельных, может быть, невинных сынов Божьих, против их семей, уж тем более невинных, а возможна только месть, но не праведный суд».

И в какой раз за последнее время вспомнились Иову события почти тридцатилетней давности. Мудрый дьяк, глава Посольского приказа Иван Висковатый, пытаясь успокоить Ивана Грозного, пребывающего в страхе перед боярскими и дворянскими происками, сказал: «Ты бы, царь-батюшка, не истреблял бы своего боярства и подумал бы о том, с кем тебе впредь не токмо воевать, но и жить, если ты казнил столько хоробрых людей». Тогда в ответ на слова Висковатого царь разразился угрозами: «Я вас ещё не истребил, а едва только начал. Но я постараюсь всех вас искоренить, чтобы и памяти вашей не осталось».

Не бросил Грозный слов на ветер. Обвинил царь московских людей, да больше дьяков государевых приказов, в злых умыслах и кознях, велел арестовать триста человек. Был арестован и первый дьяк Иван Висковатый. Обвинил его Грозный в крамоле вкупе с Новгородом и Псковом по сговору с польским королём, чтобы посадить на трон иноверца. Ещё Иван Грозный возвёл в чин поклёп на Висковатого за то, что он будто бы вошёл в сношения с турецким султаном и крымским ханом и предлагал им Казань да Астрахань.

Помнил Иов, что розыск и суд по московской крамоле были недолгими. И в июльскую жару, сразу после праздника в честь святых Бориса и Глеба, вывели на площадь, называемую «Поганой лужей», более ста приказных чинов: подьячих, дьяков, а и самого высшего ранга — думных дьяков. Иван Грозный явился на «Поганую лужу» с тысячью стрельцов, сам осмотрел и виселицу, и орудия пыток, и чан с кипятком, что висел над большим костром. А пока царь с наслаждением осматривал арсенал казни, среди горожан на площади началась паника от вида ужасного, сатаною придуманного. Но стрельцы быстро «утихомирили», согнали убежавших на площадь и пригрозили рьяных на костёр отправить. Тут и казни начались.

Первого начали пытать Ивана Михайловича Висковатого. Палачи-опричники требовали от него признания в преступлениях. Да чтобы просил царя о помиловании. Но он только крикнул: «Будьте вы прокляты, кровопийцы, вместе со своим царём-катом!»

За эти гордые слова Иван Грозный приказал распять Висковатого на кресте из брёвен. И его распяли и подняли над площадью, а там и расчленили, разорвали на части на глазах у рыдающей толпы. Началось зверское избиение и казнь всех несчастных, приведённых на площадь. Им рубили головы, обваривали кипятком, бросали в костёр. Площадь ревела-гудела от воплей горожан, от предсмертных криков казнённых.

«Господи, неужели Борис уронит себя до того, чтобы тотчас пустить стрелы мести в своих противников, ужалить их по-змеиному, — с ужасом шептал Иов и пытался успокоить себя: — Нет, нет, Борис на такое не способен. Он мой ученик, мой сын, я вложил в него столько добра, столько человеколюбия. Разве что сатана вывернет его душу».

Ах, как хотелось патриарху заглянуть в дни грядущие, узреть своим мудрым оком. Увы, ему это не было дано, и он уповал на Бога и молил, чтобы Всевышний не лишил его разума, а дал здраво довести Бориса до престола.

...Ночь с 17 на 18 февраля, благодаря молитвам Иова и бдению боярина Семёна, прошла без бушевания людских страстей. Близ Новодевичьего монастыря всё было мирно и спокойно. Хотя природа по-прежнему бушевала неистово, словно пыталась показать человеку мощь и неукротимость божественных сил.

Утром же 18 февраля в Успенском соборе, заполненном до паперти, началось богослужение. Преклонив колени, духовенство, бояре, дворяне, воинство — все, кто вчера решал судьбу Бориса на Соборе, нынче усердно молили Всевышнего о том, чтобы их стенания дошли до сердца Годунова и он принял державный венец.

Но после долгого моления, уже далеко пополудни, митрополиту Крутицкому Геласию показалось, что усердие молящихся недостаточно. Лишь только закончилась служба, он пришёл в алтарь к патриарху и сказал:

— Владыко святейший, не прогневайся на неистового. Повели Москве молиться ещё два дня.

— В чём увидел изъян, брат мой?

— Ноне не молились, владыко, но отбывали повинность. В сём нет проку.

— Аз ценю твою искренность, брат мой. Сам вижу слабость усердия и повелю нынче на вечерне молиться Москве завтра и послезавтра. Вечером третьего дня все святители и вельможи пойдут в монастырь, и мы объявим Борису Фёдоровичу его избрание в цари, — закончил Иов и благословил Геласия: — Да снизойдёт на тебя Божья благодать.

А поздним вечером, в чёрный понедельник, после трёх дней моления, патриарх Иов задаст себе вопрос: кто же такой Богдан Бельский? Не исчадие ли адово, не продавший ли сатане душу чернокнижник?

Сбылись его страшные слова, которые он злодейски бросил в первый день Государственного Собора.

Всё, казалось, говорило о том, что избрание на престол Борис примет как дар Божий. Смоленский собор Новодевичьего монастыря был в торжественном освещении. Духовенство и бояре пришли в собор с твёрдой надеждой в то, что будут свидетелями конца сиротства России.

Женский хор пел псалмы. Колыхались огни сотен свечей, плыли волны ладана. Всюду царило боголепие, радужность. Все ждали исполнения исторического мгновения с волнением и нетерпением, ждали появления первого выборного царя на Руси, желанного всему народу за доблесть свою. Все усердно молились, призывая Всевышнего в свидетели искренности любви к избранному государю.

Но Борис Годунов пришёл в собор — и народный праздник померк. Ещё горели свечи, но огонь их казался чёрным, ещё плыли волны ладана, но он казался горьким, ещё пел величальную женский хор, но она показалась молитвой по усопшему. Иов с первыми же Борисовыми словами возмутился и стал терять рассудок, закричал: «Как смеешь ты сказать, что высота и сияние трона Фёдорова ужасают твою душу!» Но и Борис Годунов не пожалел голоса: «Да, да, я клянусь, что в сокровенности сердца не представляю себя на Российском престоле!»

Придя в себя, Иов осмотрел собор, ища поддержки, но её не было, только паника, только растерянность царили вокруг.

— Опомнись! — ещё сильнее закричал Иов. — Пожалей всех, кто возле ног твоих проливает слёзы!

Духовенство и бояре, опустившись на колени, плакали и воздевали руки к небу. Но в ответ на их стенания, на мольбу, Борис жестоко оскорбил всех, кто тянулся к нему:

— Вы искусители! И я не хочу никого видеть! Именем царицы Ирины я прошу вас покинуть собор!

Иов подошёл к Борису, потянул его за борт кафтана к себе и спросил трясущимися губами:

— Ты в здравом уме, сын мой? Да помнишь ли ты, кто я? И помнишь ли себя? — И стал открещиваться от Бориса: — Нет, нет, сие не ты! Да порчей извели тебя настоящего!

Никто и никогда ранее не видел патриарха Иова в таком большом гневе. Многим в Смоленском соборе показалось в сей миг, что вот он позовёт Кустодиев, велит им схватить Бориса и тут же постричь в монахи. И никто бы не удивился подобной мере. И в этот миг Иов трижды стукнул тяжёлым жезлом о каменный пол и сурово крикнул, но не призвал Кустодиев:

— Опомнись, сын мой! Мы пришли к тебе от имени народа всей России, умоляющего тебя встать к рулю державы! Почему не внемлешь Божьему велению?

Но Борис Годунов только встал на колени, склонил до каменных плит голову перед патриархом, поцеловал край одежды, а потом поднялся и молча, как и при первом отказе от престола, покинул собор.

— Борис! Борис!! Борис!! Опомнись!!! — многажды прозвучало ему вслед под сводами собора. И только эхо отозвалось на сей призыв отчаяния.

Патриарх и его свита перестали молиться. Они замерли словно изваяния и так стояли, пока тяжёлый жезл Иова не ударил о каменную плиту собора.

— Да будешь проклят!

— В чернецы его, извратника! — громовым голосом ударил в двери собора митрополит Крутицкий Геласий.

— Заставим! Заставим встать на трон! — возвестил митрополит Ростовский Варлаам.

Иов, всё так же громко стуча жезлом о плиты собора, покинул его. И всё духовенство, бояре потянулись следом. На монастырском дворе было безлюдно и тихо, будто всё вымерло. Лишь из трапезной палаты в приоткрытую дверь смотрела на иерархов русской церкви бывшая царица России Ирина. Она видела, в каком расстройстве пребывал патриарх Иов. И ей было жаль святого отца, которого она искренне любила. Как ему помочь обрести спокойствие, чем утешить, она не знала. Всего лишь час назад она убеждала брата смириться с неизбежным и взойти на престол Российский, но он, всегда ласковый, на сей раз посмотрел на Ирину гневно и, после долгой паузы, очевидно погасив бушевавший гнев в душе, сказал как всегда:

— Сестрица любезная, тебе надо бы царствовать да с моей помощью. А мне к трону дорога закрыта!

— Да кто же тебе закрыл её, братец любезный? — спросила Ирина со слезами на глазах.

— Судья мой единственный — совесть! — ответил Борис и ушёл от сестры.

Москва узнала об отказе Бориса Годунова встать на царствие в тот же час, как только иерархи и синклит покинули Новодевичий монастырь. Заволновались горожане, на улицы, на площади вышли судить-рядить. Многие слезами умылись, проклятиями в чей-то адрес разразились и стали думать, как горю помочь, как державу от сиротства избавить и пробудить в избраннике народном родительскую совесть: да как можно батюшке бросать детишек на произвол судьбы! Вскоре горожане запрудили Красную площадь, кричали в небо, призывая на помощь Всевышнего. Но с новой силой закружила, завыла метель, заглушая голоса людей. Горестно сетуя на погоду, на жизнь да и на Бога, который отвернулся от людей, горожане разбредались по избам, к теплу очагов.

Снова улицы Москвы были во власти лишь снежной порухи да ещё стрельцов, которые бдительно охраняли Новодевичий монастырь, прилегающую к нему слободу и улицы от монастыря до самого Кремля. Всю ночь кружили по столице конные отряды стрельцов. Они видели, что москвитяне в эту ночь решили не спать. И повсюду, от монастырской слободы Новодевичьего, где жили сапожники, суконщики, портные, плотники, горшечники, огородники, до палат Белого города — всюду светились в окнах огни.

В патриарших палатах тоже царило ночное бдение. Иов никого от себя не отпустил, думая найти наконец какое-то решение. Да его и подсказали митрополиты и епископы. Они заявили Иову, что если завтра Борис не одумается, не взойдёт на трон, они потребуют его отлучения от церкви.

— Не было ещё на Руси такого своеволия! — утверждал митрополит Новгородский Александр. — Да и в вольном Новгороде подобного не помнили.

— Отлучим! Пусть татем клеймёным бродит по России, лишённый чинов и благополучия, — заявил митрополит Геласий.

Страсти священнослужителей проявлялись и в молении. Неистов был Гермоген. Да он-то в душе радовался всему, что происходило в Москве. Правдолюбец всё-таки ждал на престол России такого царя, у которого не было бы на руках крови невинных жертв. И потому митрополиту Казанскому был больше по душе князь Василий Шуйский, человек древнего русского рода, многое сделавшего для России. И хотя Гермоген не кричал за Шуйского на Соборе, но надеялся, что время его придёт и Шуйский встанет во главе державы.

На Гермогена искоса посматривал страстный Геласий. Догадывался он о гермогеновском непокорстве. Знал он, что Гермоген уверовал в смерть царевича Дмитрия от рук убийц, которых подослал Годунов.

Не соглашался с Гермогеном Геласий. И доказал бы, что в Угличе Годунов ничего не делал в свою пользу, а всё во благо России. Сам же правитель, по мнению Геласия, попал под влияние ведунов и колдунов, которые напустили на него порчу по наущению оружничего Богдана Бельского. И теперь надо всем миром молиться, чтобы Всевышний отвёл от Бориса чары ведовские.

Патриарх не помнил, молился он или не молился нынешним вечером и ночью. Непрестанные думы о судьбах России затмили всё прочее. Он всё ещё надеялся, что Годунов одумается, ещё верил в здравый смысл мужа государственного ума. А иначе он, патриарх, никак и ничем больше не побудит Годунова занять престол. Но было и другое. Теперь дело складывалось так, что только от него, от патриарха, зависела судьба престола. Повели патриарх завтра созвать Собор и назови имя Фёдора Романова, не сумняшеся изберут его и в сей же день обвенчают, поведут на престол. Но патриарх был верен себе.

Вечером, вскоре как Иов вернулся из монастыря, к нему пожаловал князь Фёдор Мстиславский. Узнав о вторичном отказе Годунова встать на престол, он потребовал проведения нового Собора, пока не разъехались посланцы земель.

— Владыко святейший, наше право просить тебя в сей же час выкрикнуть Собору судьбу князей царского имени: Романова и Мстиславского.

— Да встанет ли за вас народ? — спросил патриарх.

— Как не встать, если на пути Годунова возник сам Всевышний. Он пробудил в нём совесть. Паче откуда Борисов крик о том, что сияние Фёдорова трона ужасает его душу?

— Слышал сей крик, вызванный колдовской силой, — стоял на своей тверди Иов.

— Ты в заблуждении, владыко святейший. Кто мог наслать колдовские чары? Объявляй новый Собор, владыко, и баста, — настаивал князь Мстиславский.

— Образумься, сын мой. Суета и тщеславие не от Бога. Никто: ни ты, ни князь Фёдор Романов не способны сделать для чести и безопасности России, для внутреннего устройства того, что сделает Борис Годунов, впитавший в себя государев опыт. Ему и быть на троне. Такова воля Всевышнего и желание народа.

Фёдор Мстиславский не хотел так легко уступить, ожесточился и привёл последний довод, которому придавал большую цену:

— Владыко святый, но ты забыл, почему Борис ужасается царского трона. Вспомни печальную судьбу убиенного царевича Дмитрия. Не его ли тень накрыла Борисово чело, устрашила?

Да промахнулся Фёдор Мстиславский, думая укротить Иова неприятным напоминанием о нечистом деле. Иов посмотрел на Фёдора сурово, изрёк твёрдо, будто припечатал каждую букву:

— Князь Фёдор, святая церковь сказала своё слово, и Господь Бог утвердил его: нет за Борисом греха в смерти царевича Дмитрия. Аминь!

Мстиславский понял, что не проломить ему каменной стены, которой оградил Бориса патриарх и, понурив седую голову, ушёл. Иов не поскупился, осенил его вслед крестным знамением и следил за ним, пока тот не покинул палат.

На душе у патриарха осталась горечь после беседы с князем. Понял Иов, что не раз ещё Романовы бросят упрёк Борису, да и ему, патриарху, за несчастные майские дни 1591 года. Он сходил помолился в домашней церкви, а потом вернулся в трапезную, где его ждали священнослужители.

И состоялась тайная беседа. Мудрый и решительный Иов предпринимал последний шаг. Он отдавал себе отчёт, что рискует всеми благами жизни, если этот шаг окажется неверным. За неудачей его ждёт монастырь, назначенный самим собой. Да что ж, он был готов вынести любые испытания, лишь бы восторжествовала милость Господня и Борис взошёл на престол ради народного благополучия. Было во имя чего рисковать. И он повёл такую речь:

— Дети мои и братья, отец православия, Иисус Христос, повелел мне сказать вам, что судьба державы в наших руках, но мы выпустим её из рук, сделав один неверный шаг. Мы стоим у черты последнего шага. Он может стать и первым шагом успеха. Да преклоните колени и выслушайте то, что скажу. — Иов опустился на колени первым, и все последовали его примеру. Он продолжал: — Готовы ли вы принести в жертву свои животы?

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа — готовы! — ответили дружно иерархи.

— Аминь!.. Скажу так, — продолжал Иов, — если завтра государь Борис Фёдорович не смилуется над нами и воспротивится воле Государственного Собора, то мы разрешим его клятву не быть царём России. Но мы придём всей силою России и Москвы в монастырь и отлучим его от церкви! Согласны ли вы?

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Согласны!

— Аминь! — Голос Иова набрал силу. Он встал, воздел к небу руки. — Там же, в монастыре, мы сложим с себя сиятельство, кресты и панагии, оставим иконы чудотворные, запретим службу и пение во святых храмах, предадим народ отчаянию, а царство гибели, мятежам, кровопролитию! И виновник сего неведомого зла да ответствует пред Богом в день Страшного суда! Аминь!

— Во имя Отца и Сына и Святого духа! Аминь! — единодушно ответили иерархи.

— Встаньте, дети и братья мои! Благодарю вас от имени Всевышнего за единодушие, достойное истинных сынов веры и православной церкви.

Все встали. Они увидели Иова преображённым. Голова его была гордо вскинута, весь он, обычно кроткий и добрый человек, выражал решимость мужественного воина Христова, вставшего защищать свою державу от разрушения и сиротства. И все иерархи были готовы на самоотречение и самопожертвование. Так бывало всегда на Руси, когда в трудную минуту нужно было постоять за честь и независимость Отчизны.

Укрепляя дух единомышленников, Иов запел псалом Давида «Не ревнуй злодеям, не завидуй делающим беззаконие».

— «...Ибо они, как трава, скоро будут подкошены, — пел Иов, — и, как зеленеющий злак, увянут».

И все подхватили:

— «Уповай на Господа, и делай добро; живи на земле и храни истину...»

А поздним вечером, после пения псалмов, Иов повелел, чтобы с утра во всех московских церквах и соборах, в монастырях и обителях служили праздничные молебны с образами, чтобы благовестили все колокола вслед за «Лебедем».

Спал в эту ночь, накануне больших перемен, Иов хорошо, как уже давно не спал, проснулся бодрый и готовый ко всему, что сам определил.

И лишь только наступило утро, заговорили колокола, возвещая благостный день. Он вставал над Москвой тихий, безметельный, с просинями в небе средь высоких облаков. И вся Москва поднялась навстречу необычному дню, что-то сдвинулось в ней. Ещё никто ничего не знал, но чуткие сердца уже предвещали благость. Отворились храмы, и толпы горожан потянулись в них под высокий перезвон колоколов, спешили услышать слова, вселяющие надежду. Движение в Москве зародилось таким многолюдным, что казалось, в избах и домах не осталось ни одного горожанина. Богослужение шло во всех церквах и соборах.

А после богослужения патриарх и всё духовенство взяли иконы, знаменитые славными воспоминаниями, и как святые знамёна отечества понесли их к Новодевичьему монастырю. За духовенством потянулись бояре, дворяне, воинство, торговые и ремесленные люди, крестьяне, приехавшие на торжища, — все к Новодевичьему монастырю, не зная истинной цели движения.

Москва до сих пор не видела подобных шествий. Шли к стенам монастыря женщины с детишками на руках, шли старцы, калеки, нищие, стрельцы, полицейские чины, приказные дьяки, ремесленники, монахи всех московских монастырей.

В многотысячной толпе шли и недруги Иова и Бориса. Бельский с вооружённой челядью шёл словно на битву, шли Дионисий, Иоаким, а следом монахи Борисоглебского монастыря, кои не хотели видеть на троне Бориса Годунова. Шествовал где-то в стороне от Бельского Василий Щелкалов, и тоже с холопами и дьяками своего приказа.

Да шли они не потому, что хотели затеять свару, а в уповании на чудо, всё ещё питая надежды, что Годунов примет монашеский постриг. Но их мрачные лица не портили общего радужного настроения, питаемого искренней верой в разумность своего избранника.

И вот показался Новодевичий монастырь. Из распахнутых ворот навстречу людскому морю шла процессия во главе с игуменьей. Впереди юные послушницы в белых одеждах несли икону Смоленской Божьей Матери, славную многими воспоминаниями.

Монастырь пришёл в оживление сразу же, как по Москве покатились торжественные звоны. На эти звоны отозвались все монастырские колокола. Да и прислушались к ним царица Ирина и её брат Борис. Ещё не зная, ради чего они затеяны, Ирина поспешила увидеть брата. А пока шла, узнала от черниц, что вся Москва идёт за Борисом на царствие брать. Помолившись, Ирина вошла к брату в келью, велела ему идти к воротам монастыря, навстречу новой судьбе.

— Прошу тебя именем матери, именем Христа Спасителя, иди, любезный братец, возьми державу и трон, — сказала Ирина твёрдо.

И Борис покорился воле сестры, воле судьбы. Он не стал больше её испытывать, не стал огорчать сестру, страдающую за осиротевшую Русь. Он ушёл из кельи, появился на дворе, с обнажённой головой подошёл к патриарху и поднял лицо. Оно было новым, другим, каким видел его в последний раз Иов: в глазах просветление, тепло. Губы его раскрылись в улыбке, потому что Борис увидел народ таким, каким когда-то хотел видеть, преданным ему, верящим в него. «Нельзя обманывать надежды дитяти, ждущего своего отца», — повторил он слова сестры. И, подойдя к иконе Владимирской Божьей Матери, которую держал дьякон Николай, Борис преклонил колени.

— О, Мать Божия, что виною твоего подвига? — воскликнул Борис. — Сохрани меня под сенью твоего крова! — И потом, не вставая, но только повернувшись к Иову, он с укоризной сказал: — Великий пастырь, ты дашь ответ Богу!

Патриарх Иов троекратно осенил Годунова золотым крестом с дорогими каменьями. Февральское солнце, освещавшее Девичье поле, заиграло лучами на бриллиантах креста, сверкнули крупные жемчуга на зелёной бархатной мантии патриарха. Не опуская руки с крестом, патриарх обвёл взглядом поле, потом громко и отчётливо заговорил, чтобы слышали многие:

— Приемлю твой укор, сын мой. Готов ответить пред Всевышним за каждый свой шаг. Но помни и ты, что Всевышний Создатель отметил тебя. Не снедай себя печалью, верь Божьему Провидению. Сей подвиг Богоматерь Владимирская совершила из любви к тебе. Да устыдишься сомнений! Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Аминь!

— Аминь! — ответил Борис и стал креститься.

Увидев коленопреклонённого Бориса Годунова, людское море, заполонившее Девичье поле, начиная от монастыря, заколыхалось волнами, зашумело. Послышались сперва отдельные, а потом слитные, мощные выкрики: «Слава Борису! Слава!» Они летели в морозное поднебесье, всё нарастая. Вот уже и вблизи Годунова все стали кричать: «Слава Борису! Слава!»

Восторг толпы был настолько дружным, захватывающим, что и противники Годунова были вынуждены вместе со всеми москвитянами кричать: «Слава Борису! Слава!» А сколько их тут было, одних холопов да дворовых и подкабальных мужиков Богдана Бельского — может, тысяча сошлась из вотчин. Побили их немало стрельцы и люди Семёна Никитовича, да всё равно — сила. А вот же — боятся горожан воодушевлённых, вместе с ними глотки дерут. И вельможи, супротивники Бориса, тоже опасаются в молчанку играть. Все: Романовы, Ростовские, Черкасские, Рубец-Мосальские, Шуйские, рассыпавшись по Девичьему полю, не жалеют горла в пользу Бориса.

В душе-то они все ждут, что опять у патриарха Иова сорвётся затея, что снова случится осечка, как в феврале, когда Борис, глазом не моргнув, отказался от престола. Настоящей-то причины отказа тогда никто не узнал. А она была единственная: за немалые деньги, которые отвалил ведунам Бельский, напустили они на Бориса туману и затмения в разум. Да как было задумано, так и получилось: Борис и слушать Иова не стал, когда тот звал его на престол.

Бельский снова встречался с колдунами, снова серебра не пожалел. И разметали его люди по совету колдунов на всём Девичьем поле вороньи перья и пух. А они должны были унести в метельное небо разум Бориса вовсе. Да вот же — всё сорвалось: метель в ночь прекратилась, ветерок не колыхнётся, и все колдовские усилия прахом пошли: чёрные вороньи перья и чёрный же пух затоптала возбуждённая толпа в снег, чары колдовские силу потеряли, торжествовал разум, здравый смысл, торжествовало Божественное начало, движение шло по воле Всевышнего. И Богдан Бельский вынужден был кричать вместе с многотысячной толпой: «Слава Борису! Слава!» Эти слова обжигали ему глотку, выворачивали нутро, но он повторял их, страшась быть растоптанным толпой.

И Псково-Печерский архимандрит Иоаким кричал здравицу, и митрополит Казанский Гермоген раскрывал рот — все, кто не подписал или не думал подписывать завещательную грамоту, отдавали нынче Борису Фёдоровичу почёт.

В какой-то миг, когда на Девичьем поле возникла тишина, у Богдана Бельского мелькнула дерзкая мысль крикнуть, как сие было на Государственном Соборе, крамольные слова, дескать, не даст своего согласия Годунов на престол, потому как руки замараны детской кровью. Он торопливо стал искать место, где бы подняться над толпой, да не было такого на Девичьем поле. И тогда он повелел дворовым парням из рук крестовину соорудить и вспрыгнул на неё, сплетённую из восьми крепких ручищ. Огляделся, руку с шапкой выкинул вперёд да только прокричать хотел: «Эй, люди, слушайте!» — как глаза его упёрлись в мрачное суровое лицо Борисова дядьки, боярина Семёна. И уже ломились к Богдану его подручные: быть сей миг ему скрученным да на снег брошенным, растоптанным.

Оборвалась в душе Бельского натянутая до предела тетива сопротивления, ёкнуло что-то внутри, оттого и руки холопов вмиг разжалась, и Богдан оказался на снегу.

А Семён Никитович уже рядом, пробили ему дорогу дюжие молодцы, а впереди всех Лаврентий-красавец легко шагал, боярина Семёна вывел на Бельского. И спросил боярин Семён Богдана, пронизывая холодным взглядом:

— О чём кричать надумал? Или опять, что на Соборе изрёк? Не надо талдонить, Богдан!

— Ну полно, боярин! Радуюсь тому, как славят твоего племянника. И сам хотел о том же...

— А холопов чуть ли не тыщу зачем к монастырю привёл? Не к монашкам же в гости? — Семён Никитович, похоже, улыбнулся, но глаза оставались холодными, как вода в проруби на Москве-реке.

И Бельский, отчаянный дерзостью неуёмной, ощутил, как в душу вползает животный страх. Увидел он, как стрельцы движутся к нему, окружают его вместе с дворней и вот-вот повяжут и погонят, а куда, уж лучше о том и не думать. Да и что ему взбрело в голову с восемью сотнями косолапых увальней искать счастья в Москве, престола добиваться, когда за Борисовой спиной не меньше пятнадцати тысяч войска. Поди, у дядьки под рукой несколько стрелецких полков. Вон и немецкие наёмники затаились у стен монастыря, польские служилые шляхтичи красуются, отряды шотландцев себя показывают во главе с капитаном Габриэлем. А там, за монастырём, поди, козачьи сотни да ещё шведы, воины саженного роста.

На что же он, Бельский, замахнулся? Что может сделать? Себя разве погубить. А Семён Никитович ждёт ответа на свой вопрос: «Не к монашкам же в гости?» И ищет Бельский слова, которые бы показались искренними:

— Одним побуждением движимы людишки мои, чтобы со мною вместе громче прокричать здравицу новому государю.

Челядь Бельского уже давно оттеснили от своего господина. Он остался один. И боярин Семён подумал, что теперь Богдан не опасен. И сказал, как повелел:

— Иди, оружничий Бельский, порадуйся вместе с народом торжеству справедливости, а всё остальное забудь себе на здоровье. — Более ясно Семён Никитович не стал говорить.

И Богдан понял, что ждёт его, ежели будет супротивничать, в сей час.

— Спасибо, боярин, за милость, коей одарил. Век не забуду, — ответил Богдан.

— Это токмо по первому разу. А второй раз лучше нам не встречаться, — предупредил боярин Семён и отвернулся.

Стиснул зубы от бессилия Бельский и пошагал открывшейся ему дорогой к месту, где Иов благословлял Бориса, преклонившего колени.

Сказав своё слово Борису, Иов направился к Смоленскому собору монастыря, чтобы отслужить торжественный молебен. Он шёл в сопровождении духовенства, бояр, дворян, но и горожане не отставали. Да стрельцы всех в монастырь не пустили: женский всё-таки.

После короткого молебна в соборе Иов и иерархи, а с ними и Борис Годунов направились к келье царицы Ирины. Она уже ждала патриарха. Он узнал Ирину с трудом. Она была бледна как полотно, в больших карих глазах залегла глубокая печаль. Иов прослезился, вспомнил, какой жизнерадостной она была в пору своего замужества. Иов благословил Ирину, и, когда в келью вошли митрополиты и другие старшие иерархи, он сказал:

— Молим тебя, царица, всем Собором дать исстрадавшемуся народу своего великого брата на царство.

Царица-инокиня смотрела на всех вошедших в келью, а не на патриарха. И люди увидели в её глазах нежность и сострадание ко всем. И она сказала:

— По изволению Всесильного Бога и пресвятые Девы Марии возьмите у меня единокровного брата Бориса Фёдоровича на царство в утоление народного плача. Да исполнится желание ваших сердец к счастью России. Благословляю избранного вами и предаю Отцу небесному, Богоматери, Святым угодникам и тебе, патриарху всея Руси, и вам, святители, и вам — бояре! Да заступит моё место на престоле избранный вами брат мой Борис Фёдорович.

Иерархи упали на колени, а царица Ирина подошла к брату и благословила его:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, забудь о своих слабых раменах, будь милосерд к народу, веди его к крепости мудростью, данной тебе Господом Богом. — Ирина поцеловала брата. — Иди, братец, и навещай меня, — добавила она тихо.

И только теперь Борис Фёдорович понял, что как бы он ни хотел уйти от престола, не уйдёт. Не отпустит его народ, пока он любезен народу. И понял, что россияне не держат на него какого-либо злого умысла. Понял, что прощён народом и служителями Христовой веры, прощён самим Всевышним за тот грех, который взял на свою душу! «Взял! взял! — в том печальном и мерзостном мае 1591 года! Прощён! А коли так, то я буду править своим любезным народом, как не правил на Руси ни один царь. Буди мне Святая воля твоя, Господи! Настави меня на путь правый, не суди раба твоего. Повинуюсь тебе, исполняя желание народа».

Иов пристально наблюдал за каждым движением Бориса, за выражением его лица, глаз. И в тот момент, когда Борис сказал: «Господи, повинуюсь тебе, исполняя желание народа», — Иов произнёс в душе, а может быть, вслух: «Господи! Свершилось! Мы миновали тернии! Свершилось чудо! Мы прощены Всевышним за мученичество, нанесённое малолетнему. Да поклянёмся же перед Господом Богом и всеми святыми в том, что никогда и никому не будет царствие наше во зло!» — молился Иов.

Геласий, стоящий рядом с Иовом с правой стороны, подумал в этот миг о другом, но тоже в пользу Годунова: «Что изменилось в России благодатной за четырнадцать лет? К счастью народа — ничего. Переменилось токмо имя царское. Власть же державная осталась у того, кто счастливо властвовал и ранее. Да помолимся за честь и благоденствие России». И Геласий стал молиться.

И совсем о другом подумал в сей миг митрополит Казанский Гермоген: «Царствие твоё букет источником зла и насилия, поля испепелятся, реки высохнут, народы изойдут от крови и братоубийства».

В то благодатное февральское утро каждый был волен думать так, как ему подсказывала совесть и отношение к жизни, но никто не имел власти выше той, какая была в руках Всевышнего. И Россия продолжала жить его заботами.

В тесной монастырской келье, где нашла своё пристанище вдовствующая царица Ирина, а теперь дочь Господня инокиня Александра, случалось, ночь за ночью не угасал свет. Не находила покою хозяйка кельи. Бывало, что и молитва, за которой она проводила денно и нощно долгие часы, не помогала ей укрепиться духом в монастырской обители.

В деяниях Святых Апостолов искала она ответ: кто есть брат её венценосный Борис; кто был муж её царь всея Руси Фёдор Иоаннович? И снова не проливался благостный свет на смущённую горем душу. Она не принимала ответы Святых писаний. И тот и другой, близкие ей люди, не вписывались в каноны.

Тогда Ирина-Александра звала послушниц, которые прислуживали ей, и они вместе пели псалмы. Ей становилось тепло от хвалебной песни Давида «В день предсубботний, когда населена земля». Ирина опускалась на колени перед образом Владимирской Божьей Матери и пела:

— «Господь царствует; Он облечён величием, облечён Господь могуществом и препоясан: потому вселенная тверда, не подвигнется».

Ещё не доведя до конца сей стих, Ирина уже ощущала в себе движение свежих сил и пела далее твёрдо и отрешённо от земного бытия:

— «Престол Твой утверждён искони. Ты — от века! Возвышают реки, Господи, возвышают реки голос свой, возвышают волны свои...»

Ирина чувствует, как в её душу вливается небесная благость.

— «Но паче шума вод многих, сильных волн морских, силён в вышних Господь.

Откровения Твои несомненно верны. Дому Твоему, Господи, принадлежит святость на долгие дни...»

Мир становился светлее. Появлялась жажда узнать, что там за стенами монастырской обители, как там подвизается братец. И посылала она тайно к патриарху Иову монастырского келаря отца Антония за новостями о брате.

Благочинному отцу Антонию келарство в Новодевичьем монастыре дали по просьбе Бориса Годунова. Келарю выход из монастыря вольный, а Борисово слово открывало Антонию все двери на Москве и за её пределами. Был он вхож и в патриаршие палаты.

Впервые Ирина отправила Антония за новостями в день сыропустной недели в конце февраля, когда Борис уехал из монастыря к царскому трону.

Отец Антоний в свои пятьдесят лет был ещё подвижный, даже вёрткий, имел острый глаз и цепкую память: что увидит, услышит, всё донесёт слово в слово и обрисует. Возвращаясь в монастырь, Антоний проходил в трапезную бывшей царицы, там же вскоре появлялась инокиня Александра, и они без лишних церемоний начинали беседу. Вернее, Антоний рассказывал о всём, что видел и слышал в столице. И первый рассказ его был о том, как Борис въехал в Москву.

— Было ли тебе ведомо, царица Ирина, что твой братец вступил в первопрестольную под звоны всех колоколов...

— Сие мы слышали, — нетерпеливо перебила Ирина. — Что дале?

— А встретили его верноподданные хлебом и солью, золотыми и серебряными кубками, соболями да жемчугами. А он не хотел взять ничего и токмо взял хлеб и сказал: «Мне приятнее видеть богатство в руках народа, а не в казне». Да было потом так: духовенство же, бояре, служилые люди с хоругвями церкви и отечества вошли в Кремль и в Успенском соборе отпели молебен, и боголюбец патриарх Иов сказал: «Славим тебя, Господи, ибо ты не презрел нашего моления, услышал вопль и рыдания христиан, преломил их скорбь на веселье и даровал им царя, кого мы денно и нощно просили у тебя со слезами».

Каждый раз рассказы отца Антония вызывали у Ирины слёзы умиления и радости. Ей хотелось увидеть Бориса в новом обличии, посмотреть, не загордился ли, не намерен ли удалиться от народа.

— Да в первый день царь-батюшка Борис недолго был в Кремле, — продолжал свой рассказ отец Антоний. — Он токмо излил благодарность за своё избрание двум виновникам его величания. В храме святого Михаила он пал ниц перед гробом Иоанна Васильевича да перед гробом Фёдора Иоанновича. А потом государь молился над прахом Ивана Калиты и Дмитрия Донского, великих князей всея Руси, прося их быть пособниками в делах царства. — Антоний замолчал.

— Говори, отче, — попросила Ирина.

Но Антоний только хитренько глянул на царицу и, прикрыв глаза, тихо сказал:

— А дале была тайная беседа с патриархом Иовом за стенами Чудова монастыря. И что там говорено, токмо Господу Богу ведомо, а как узнаешь, то тебе, светлейшая, в радость будет.

— Выходит, знаешь, плут, о чём тайно беседовали, — улыбнулась Ирина.

Отцу Антонию сие и надобно было, чтобы царица печали забыла.

— Чего уж Бога гневить, ведаю, — признался Антоний. — А говорили они с владыкой о том, что твой братец не может тебя оставить до светлого Воскресения в одиночестве и возвратится в монастырь.

Ирина вначале обрадовалась известию, а потом и опечалилась: что-то неразгаданное оставалось в поступке брата. И трудно сказать, были ли ответом на загадочное поведение Бориса его дела в Новодевичьем монастыре, когда он вернулся в свою келью.

Борис Фёдорович прожил в стенах Новодевичьего монастыря полтора месяца. И всё это время был занят горячей деятельностью. Он распоряжался каменных дел мастерами, плотниками и другими мастеровыми, которые по его повелению возводили каменные палаты для Ирины. Брат сказал ей:

— Любезная сестрица, я не могу видеть, как ты ютишься в монашеской келье. Дозволь сделать тебе подарок.

— Дозволяю, любезный братец, — согласилась Ирина.

И палаты начали расти не по дням, а по часам. Борис и строитель-художник Конон Фёдоров днями не отходили от стройки. Да были возведены палаты дворцовые с залами, с трапезной, с церковью, которую назвали Амвросиевой.

Ирине была приятна забота Бориса, и палаты ей нравились, и церковь. Но вдвойне было приятнее ей видеть деятельного и оживлённого брата. И всё-таки её что-то постоянно угнетало, заставляло волноваться за его судьбу даже больше, нежели в пору, когда он отказывался стать царём. И отец Антоний за эти полтора месяца, пока Борис Фёдорович был озабочен делами стройки в монастыре, чуть ли не каждый день отлучался в Москву по «келарским делам». Ирина просила его собирать вести о том, как народ, как бояре, дворяне, служилые люди принимали присягу царю, с усердием ли целовали крест в верности Борису Годунову. И радоваться бы рассказам Антония:

— И всё сие было боголепно перед славною Владимирской иконой девы Марии, а то и у гроба святых митрополитов Ионы и Петра. Они клялись не изменять царю ни словом, ни делом, не умышлять на жизнь и здравие державное, не вредить ему ни ядовитыми зельями, ни чародейством.

— А что же ты не скажешь о Симеоне Бекбулатовиче, о его грешных происках? — допытывалась Ирина у Антония. — Сказано о нём в Соборной грамоте?

— Сказано, государыня. И не велено думать о возведении на престол бывшего великого князя Тверского Симеона Бекбулатовича или его сына. — Правда, Антоний не знал всей сути тайной беседы Иова и Бориса в Чудовом монастыре, поэтому и о Симеоне говорил туманно.

Но в тот день, когда Иов и Борис скрылись в Чудовом монастыре, у них был долгий и острый разговор о князе Тверском Симеоне. Тогда Годунов долго убеждал патриарха не писать в грамоте о Симеоне. И выходило, что Борис оставлял возможность Симеону при благоприятном случае подняться на престол. Иов, однако, был твёрд и настоял на том, чтобы записанное в Соборной грамоте его рукою, дошло до народа. А патриарх писал, чтобы никто не имел с Симеоном тайных сношений и переписки, чтобы доносили о всяких попытках заговоров и говорили об этом без жалости к друзьям и близким.

— Наша строгость от Господа Бога, — утверждал Иов, — мы не должны позволить людям сеять смуту в благодатное время. И пусть бояре, чиновники думные и посольские обяжут себя быть скромными в делах и тайнах государственных. Судиям не кривить душой в тяжбах, казначеям не корыститься царским достоянием, дьякам не лихоимствовать.

— И ещё запомни, сын мой: не противоборствуй тому, что делает церковь, — или наставлял или просил Бориса патриарх. — Все наши истины во благо державы и твоё. А девятого марта Собором мы будем просить Всевышнего, дабы снизошёл он возложить на тебя венец и порфиру. И установил на веки веков праздновать в России 21 февраля 1598 года от Рождества Христова день Борисова воцарения. И я просил Думу Земскую утвердить данную монарху присягу Соборной грамотой. И чтобы все чиновники не уклонялись ни от какой службы, не требовали ничего свыше достоинства родов и заслуги, всегда и во всём слушались указа государева и приговора боярского, чтобы не доводить государя до кручины. — Иов умолк и смотрел на Бориса Фёдоровича, ждал, что скажет в ответ.

А у того было что сказать. Он всё-таки супротивничал, «противоборствовал». И не столько патриарху и церкви — они всё разумно решали, — сколько Думе Земской, которая без его согласия сделала прибавление к избирательной грамоте. Оно, по мнению Бориса Фёдоровича, было в ущерб народу.

— Не кладите на мою душу грех перед Господом Богом сим прибавлением. Духу моему противны слова: «Всем ослушникам Царской воли неблагословение и клятва от Церкви». Ну сие ещё нужно. А дале, Боже мой: «Месть и казнь от Синклита и Государства, клятва и казнь всякому мятежнику, раскольнику любопрительному, который дерзнёт противоречить деянию Соборному и колебать умы людей молвами злыми...» — На удивление, Борис повторял всё как по-писаному, услышав прибавление к избирательной грамоте всего один раз. — «...Кто бы он ни был, — продолжал царь, — священного ли сана или боярского, думного или воинского, гражданин или вельможа: да погибнет и память его во веки!» — И Борис Фёдорович твёрдо произнёс: — Отче владыко святейший, сему не должно быть! Противится душа. Что за царствие, если казни, опалы, разорение граждан, доносы, клевета, лицедейство! Нет, быть государем в таком царстве не хочу!

Иов не возражал Борису Фёдоровичу. Он знал своё дело твёрдо: избирательная грамота с прибавлением к ней будет утверждена во благо государства и народа, его населяющего. Но об этом он не стал говорить Борису Фёдоровичу, сказал, как ему казалось, о более важном:

— Сын мой, грамота на нашей совести, а тебе надо печься о ином. Время не терпит, пора венчаться на царство.

Однако и в этом побуждении Иова Борис Фёдорович увидел то, что расходилось с его душевным расположением и чувствами.

— Отче владыко, как можно в такое тревожное для державы время думать о венчании и пирах, — возразил Борис Фёдорович. — В сей миг по грамоте воеводы Оскольского выходит, что крымский хан Казы-Гирей собирается на нас в поход. А мы и ухом не ведём, чтобы встать на защиту рубежей.

— Ведомо и мне сие, сын мой. Казы-Гирей достоин наказания. Он нарушил договор и выдвинул орду несметную и ещё семь тысяч султанских воинов. Да будет мною сказано, а тобою выслушано: сей случай — причина неотложного твоего венчания.

— Нет и нет, отче владыко, — стоял на своём Борис Фёдорович, — токмо после усмирения Казы-Гирея, даст Бог, состоится венчание!

И как ни доказывал патриарх важность венчания до похода на татар, Борис Фёдорович остался непреклонен. С тем и уехал в монастырь к сестре.

Иов хотя и негодовал на Годунова, но в душе восхищался им: желает взойти на престол в венце славы, победителем крымского хана. А если не победит? Да что там победа?! Ещё и до неё Борис Фёдорович может опорочить своё имя. А ну как не пойдут за ним, за невенчанным царём, ратные люди?! Знал Иов и то, что боярская Дума сейчас будет чинить препоны государю невенчанному. «Да нет, не дам творить препоны, не дам!» — жёстко повторял Иов. И уже думал о том, как помочь царю собрать ополчение в защиту отечества. Иов знал свою силу и был уверен, что поможет царю поднять Русь против извечного врага.

Завершив главные работы в Новодевичьем монастыре по палатам Ирины, Борис Фёдорович вернулся в Кремль 20 апреля и сразу же велел созвать бояр на заседание Думы. Как и предполагал Иов, бояре оказались не очень-то сговорчивы. Дума заседала три дня. Сидели в Грановитой палате. При царе Фёдоре чаще собирались в Столовой палате. Борис Фёдорович решил по-иному: все государевы дела должны вершиться в отвечающих сему рангу хоромах.

Да, видимо, боярам понравилось сидеть в сияющей красотой и боголепием Грановитой палате. Не торопились они решать государево дело. Три дня толкли воду в ступе, а своего слова, быть или не быть ополчению, не сказали. Патриарх уже готовился упрекнуть тех, кто отлынивал от выполнения воли государя. И упрёк мог прозвучать сурово. Считал патриарх, что собравшиеся в палате «сыны отечества» не хотят идти в поход, забыв, что во мнении россиян могут стать изменниками. И встал патриарх, чтобы сказать своё слово, да в сей миг в Грановитой появился боярин Семён Годунов и принёс весть о том, что в Москву везут пленного татарина, которого отловили казаки. Вот-вот и в Кремль приведут.

Боярин Семён не огласил весть, а только царю шепнул. Царь патриарха позвал, и покинули они втроём палату. Когда же, после допыта пленного, стало ясно, что нашествие орды Казы-Гирея неминуемо, Иов сказал царю:

— Сын мой, государь-батюшка, сей же час, до вечерней звёзды, скажи своё государево слово боярам. Да чтобы последнее. Ан нет, так я речь поведу ввиду опасности для державы.

— Спасибо, отче владыко, — ответил Борис, — как бы я без такой опоры?

Вернувшись в палату, Борис Фёдорович взошёл на трон и сел на него не таким, каким выглядел несколько минут назад. Бояре, думные дьяки увидели истинного государя: властного, непреклонного и твёрдого. Он смотрел на бояр сурово, и они становились под его взглядом словно бы меньше, не такими своевольными. Они почувствовали его превосходство над ними и смирились со своей участью. И, ещё не зная, что скажет в последнем своём слове царь, готовы были опрометью выполнять его повеление.

Борис Годунов и всегда был таким: влиятельным, властным и смелым. Да прежде сие не все хотели замечать. Теперь же — ого! Попробуй не заметить. Вон боярин Семён Годунов, царский благохранитель, диким коршуном смотрит, жертву выбирает.

В Грановитой возникла пугающая тишина. Да непредсказуемо могла взорваться, если бы затянувшуюся паузу не нарушил голос патриарха:

— Государь всея Руси Борис Фёдорович, Дума ждёт твоего повеления, готовая мудростью своей послужить отечеству.

«Ой да молодец, отче владыко, как ты племянника моего поддерживаешь в трудный миг», — мелькнуло у Семёна Годунова. Да слушать нужно было государя. А он, сжимая подлокотники трона, твёрдо и весомо сказал:

— Воля моя, бояре, наказать хана Казы-Гирея за дерзость. Нам ли терпеть его происки. А вы приговаривайте: быть ли походу на Казы-Гирея, быть ли ополчению? Жду приговора. Да не мешкайте! Нет у нас ещё трёх дён!

Слова Бориса Фёдоровича — государя падали на спины бояр словно тяжёлые камни, угнули им головы, шапки горлатные вот-вот падать начнут. Да не продержишь долго голову угнувши, смотреть надо правде в глаза. Иову вон, боярину Семёну тоже. Но прежде всего — царю Борису. Невенчанный, а крепко ухватил.

Патриарх Иов уже отметил: утвердит Дума повеление государя. И Семён Никитович свою мету положил на тех, кто глаза спрятал, у кого тайные мысли бродили против ополчения. Да мало таких, мало. И хорошо. «И правильно», — решил дядька царя. Да будто подтолкнул лису печатника-дьяка Василия Щелкалова, чтобы, соблюдая чин, сказал то, что следует после утверждения царской воли, а то, что бояре признали над собой царскую волю, видно было по кислым лицам. Вон и князь Фёдор Мстиславский согласно закивал головой: быть ополчению против Казы-Гирея.

И сказал Щелкалов Думе:

— Да утвердивши царское повеление, следует нам указ воеводам составить и разослать немедля с гонцами, требуя от них резвости в службе и поспешания во времени. — Сказал и на царя посмотрел без боязни. Да будто говорил: «Ты уж, государь-батюшка, прости за лисье пронырство. Бес попутал, как на Красную площадь бегал, кричал за Думу. Верой и правдой отныне служить буду».

«Ну служи, служи», — смягчив взгляд тёмных глаз, ответил Борис Фёдорович. Да отвернувшись от Щелкалова, подумал: «Лестью прожжённому легко каяться. Ан заслуг твоих не забуду».

Вечером, сразу же после третьего, и последнего, заседания Думы, а было это 1 мая, Борис Фёдорович уехал в монастырь к сестре. Отправился он в сопровождении большой свиты. Ехали с ним сын Фёдор, и жена Мария, и дочь Ксения. Мария была менее сурова, но печальна. Её пугал предстоящий поход супруга на крымского хана. Зато юный Фёдор смотрел вокруг гордо, радостно: отец едет воевать татар. За царской семьёй следовали в каретах вельможи — князья Трубецкой, Глинский, Черкасский, Шестунов, бояре Сумбуловы, Годуновы — родня царя. А при царевиче Фёдоре — дядька Иван Чемоданов, умный и ловкий в военном деле человек. Всю эту свиту Борис Фёдорович представил сестре.

— Любезная сестрица царица-инокиня, мне судьба велит покинуть Москву, а им дано охранять твой покой. Сие твои верные слуги, — показал Борис Фёдорович на вельмож.

— Сердечный братец, что за слова ты говоришь? Зачем тебе уезжать из Москвы?

— Россияне идут воевать крымского хана дерзостного, орда коего ищет Москвы. Где же мне быть в столь опасный час для державы?!

Ирина заплакала, стала горестно причитать. Борис Фёдорович видел её такой и прежде. Его сердце зашлось от жалости к сестре. Он знал, что его сестра медленно увядает. Она часто говорила ему, что ей каждую ночь снится царь-батюшка, супруг Фёдор, и зовёт к себе. «А мне уж и пора, я рвусь к нему», — признавалась Ирина.

Прощание с сестрой было тягостным, будто уходил от неё навсегда.

— Мы скоро встретимся, сестрица, — утешал Ирину Борис Фёдорович.

— Береги себя, любезный братец, — говорила на прощание Ирина. — Воевод достойных собери в поход.

Борис не поленился рассказать о воеводах, знал, что это порадует сестру.

— Воеводство распределю без помех, любезная. Почётное дам царевичу, а боевое пяти князьям сильнейшим. И быть в главной рати Фёдору Мстиславскому, а в правой руке князю Василию Шуйскому, в левой же — Ивану Голицыну. Сторожевой полк отдам князю Трубецкому, а передовой — Дмитрию Шуйскому. — Борис Фёдорович рассказывал о ратных силах охотно да со знанием дела, о воеводах говорил, помня их достоинства. А и пошутить сумел: — Ещё едут со мной сорок четыре стольника, да двадцать стряпчих, да почитай три сотни жильцов! Сила-то какая! — весело рассказывал Борис Фёдорович. Да всё, чтобы развеселить сестру. И ни словом не обмолвился, сколько будет войска. Только от воспоминания о нём под сердце царя подкатывался холод страха. Вдруг не соберёт он нужное войско, вдруг тем, что соберёт, не сумеет устрашить хана, и тот ринется в битву. Не хотелось Борису Фёдоровичу губить жизни молодых россиян в ненужной державе войне с ханом. И думал он, искал пути, как одолеть хана Казы-Гирея военной хитростью, а какой, сие до поры было его, государевой, тайной.

...И начал Борис Фёдорович собирать бессметную рать под Серпухов на Оку, такую же могучую, как собрала Русь Дмитрию Донскому на Мамая.

Позже, когда воеводы и царь покинули Москву, царица Ирина многое узнала помимо того, чем поделился с нею брат. Вездесущий отец Антоний выведал через свою монашескую братию, сколько провианта-корму ушло вслед войску.

— Уж ты поверь мне, матушка, — докладывал отец Антоний, — десять тысяч возов корму со всей Руси доставлено под Серпухов. Да сим кормом пятьсот тыщ воев можно напитать.

Ирина улыбалась выдумке отца Антония. Но на душе у неё становилось легче.

Князю Фёдору Романову ещё в апреле, в ночь на Василия-выверни-оглобли, приснился сон, будто он покинул свои палаты и ушёл в лес, развёл там огонь, помолился и уснул. А в самую полночь разбудил его страшный шум: из глубины леса неслись нестройные дикие звуки, звон бубенцов, свист, дробь барабанная. От всего этого у Фёдора похолодело в груди и он стал прятаться за огонь. Звуки приближались, и вскоре боярин увидел на дороге странное гульбище. На высокой чёрной колеснице ехала Чума. За нею, прыгая и танцуя, — толпа чудовищ, ведьм, нетопырей, а над ними — стая сов и воронов. Свита Чумы с каждым мгновением всё умножалась, а что попадалось на её пути, превращалось в уродливые привидения и приставало к гульбищу.

Когда Чума поравнялась с костром, то затянула печальную песню, выманивая боярина к себе. Фёдор схватил топор и хотел ударить Чуму, а она вырвала у него топор и оказалась на шее, сдавила её, дышать нечем. Понял Фёдор, что смерть пришла, а слова в защиту сказать не может. Чума и спрашивает:

«Слыхал ли ты про меня, боярин?»

«Как же! Да многажды», — ответил Фёдор.

«Желанна ли я тебе?»

«Ох, как желанна!» — зло ответил боярин и попытался сбросить Чуму.

«Не трудись, боярин, ты мой. Неси меня по всей Руси. А как дойдём до последнего дома, я буду твоя».

И Фёдор побежал со своею ношей. На пути показалось большое село. Там звучали песни, народ веселился. Фёдор поспешил к людям, думая избавиться от Чумы, но она повела хусткою — и веселящийся народ исчез. И Фёдор увидел лишь синие тени мертвецов, а живые усердно копали могилы. И где Чума проходила-пролетала, погоняя Фёдора, всюду богатые и оживлённые города и сёла превращались в мёртвые кладбища. Видел Фёдор, как вначале бледные и дрожащие русичи при виде Чумы разбегались, а потом в страданиях умирали на улицах, на полях, в лесах. И вот уже Фёдор принёс Чуму к своему дому. Чума велит ему нести её в открытые ворота. Фёдор сопротивляется, бежит к Москве-реке и прыгает с крутого обрыва в глубокие воды...

Проснулся боярин в холодном поту. И словно колокол пробил в душе: «Погибель тебе! Погибель!» И не перечил Фёдор голосу, возникшему в глубине души, и только подумал: «Сон-то вещий!»

С той поры прошло два месяца, и ужасный сон забылся. Что там сон?! Жизнь кошмарнее снов становилась. Почувствовал боярин Фёдор, что над его головой сгущались тучи. А всё началось с того, что брат Александр пригрел у себя молодого искателя приключений. А был он иноком Чудова монастыря, по имени Григорий. Напоил его Александр до потери чувств, надел ему на грудь большой великокняжеский золотой крест и велел слугам тайно доставить в монастырь. Ночью же сонному нашептали чародеи, что он, Григорий, вовсе не Григорий, а отрок царских кровей. Когда Фёдор узнал проделки брата, в ужас пришёл, да дело было спроворено — и оставалось только ждать, чем всё завершится. И завершилось.

Когда — уж и не помнил князь Фёдор, на его подворье на Варварке появился человек из Судогожского стану Московского уезда, по имени Второй Бартенев. И так он князю проник в душу, что Фёдор взял его на службу и поручил ему ведать амбарами и кладовыми. Хорошо ведал Бартенев. Учёт у него был всему точный. Нравилось такое усердие Фёдору. Но вскоре ключника заметил брат Александр и стал сманивать его к себе. Бартенев же сказал: «Без слова боярина Фёдора не уйду».

Александр был, однако, хитёр. Пришёл к Фёдору и говорит:

— Ты уж прости меня, старший брат, сманил я у тебя Бартенева. На казначейство его поставлю.

Посетовал боярин Фёдор, да и согласился уступить его.

— Чего уж там, сманил так сманил.

Не могли знать бояре Романовы, что змею подколодную на груди пригрели.

Второй Бартенев был тайным служилым человеком боярина Семёна Годунова. И послал его в стан Романовых Семён Никитович после того, как кой-что проведал про хитрые проделки с монахом Чудова монастыря Григорием. Был озабочен боярин Семён тем, чтобы уличить Романовых в измене. Да где её взять, измену-то? Слух про монаха Григория вроде бы ложным оказался. Чтецом и переписчиком он числился у патриарха Иова, и патриарх ценил его.

«Да где её взять, измену-то?» — хотел спросить Бартенев у боярина Семёна. И побоялся: как бы впросак не попасть. «И не лучше ли будет самому сочинить всё, что нужно грозному дядьке царя, — решил Бартенев. — Дело-то живое!» А Семён Никитович на то и рассчитывал.

Бартенев не смущал себя молитвами, однако, всуе попросил: «Благослови, Господи, раба твоего и днесь и присно и во веки веков». После этого и приступил творить-чинить своему хозяину и всему роду Романовых великое злодейство. Уехал он во Владимирские вотчины князей Романовых за кормом. Недели не прошло, как вернулся оттуда с большим обозом. Случилось, что обоз пришёл ночью. Бартенев без помех занимался разгрузкой возов. Под его наблюдением мужики сносили мешки, кули, корзины по амбарам, подвалам да подклетям, а среди разной снеди были и подмётные грузы, для коварства назначенные.

А через день или два стоял Бартенев перед боярином Семёном и доносил облыжно на боярина Александра Романова:

— Хранит он у себя в кладовых зелье смертное, а для кого уготовано, сам установи, боярин Семён Никитич.

Тут и закружилась, забурлила круговерть. Семён Никитович не мешкая отправился во дворец, который строился для царя Бориса. Там и нашёл государя.

Во дворце пахло известью, красками: мастера красоту наводили, стены расписывали. Борис Фёдорович то советы давал мастерам, то любовался завершённой работой. А как увидел дядьку Семёна, так и холодок под сердце прокрался. Да и дивиться нечему, потому что Семён Никитович никогда просто так не появлялся перед царём-племянником. Дядя подходил угрюмый, взгляд тяжёлый, стену прошибёт. Говорил — как гвозди вбивал:

— Тебе, государь, доводы на бояр Романовых принёс. Повели меры принять.

— Говори, какой происк чинят? — спросил царь Борис Фёдорович.

— Замышляют бояре Романовы извести кого-то, числом многих, — начал Семён Никитович. — Да казначей Александра Романова, опасаясь злодейства...

Борис Фёдорович слушал внимательно. И лицо его с каждым мгновением становилось бледнее. Докладывали ему, что в последнее время младшие Романовы всё чаще чинили разные козни в пользу старшего брата Фёдора. Они выставляли его как царского совместника. И многие повеления царя по их проискам Дума не принимала и не утверждала, пока не говорил своего слова Фёдор. И как ни пытался Борис Фёдорович улестить того же Александра, которому даже боярство дал, всё прахом шло. Старался и Михаила приласкать, дал ему сан окольничего. Нет, как был дик и коварен, таким и остался. Не помогало и то, что породнился с Романовыми, женил своего младшего брата Ивана на меньшой сестре Романовых, Ирине. Всё равно отношения Романовых к Годуновым становились всё враждебнее. И ту вражду разжигали многие родственники-свояки князей Романовых, всячески подливали масла в огонь и сами каверзы чинили, распаляли страсти и подбивали Романовых взять в свои руки престол.

Борис Фёдорович пришёл в себя оттого, что Семён Никитич напомнил:

— Приказывай, государь, самое время обезвредить подколодных змей.

Но царь Борис не решался сделать столь важный шаг без совета с патриархом, без его благословения. Речь шла о первой величины боярах и князьях России.

— Не торопи, дядька, сей шаг не статочный, — ответил Борис Фёдорович. — Да и не верю я, чтобы Фёдор в измену пошёл. И пока с патриархом не поговорю, пальцем не тронь Романовых, — повелел Борис Фёдорович.

Как и в прежние годы, когда Борис был правителем России, он с тою же простотой и в любое время суток посещал палаты патриарха. Третий год царствования царя Бориса не внёс изменений в его отношения с Иовом, в отношения к церкви. По-прежнему Борис и Иов любили друг друга и были во всём откровенны. Иов продолжал писать сочинения о достойном похвалы времени Бориса. В них он выражал мысли о том, что за минувшие годы царствования Годунова Россия не утеряла, а приумножила своё могущество. Заметнее стало прибавление блага народу. Иов искал в прошедших эпохах такое же благодатное время и не находил лучшего состояния державы до княжения великого князя Московского Василия I, сына Дмитрия Донского, чему миновало уже почти два века.

Согревала сердце Иова забота Бориса о процветании церкви, о её величии. Вот начал завозить камень для достройки колокольни Ивана Великого. Дух захватило у боголюбца от восторга, когда Борис показал ему макет собора Святая Святых, который надумал строить по наказу царя Фёдора.

— Ты мне место укажи, отче владыко, чтобы лепшее, где стоит Архангельский собор, — просил патриарха государь.

И было найдено такое место, и художники разметили на нём, где опоры ставить. А там царь распорядился лес и камень завозить. Сие движение Иов записывал каждую неделю. Он писал о том, что могущество России рождалось делами Бориса Фёдоровича, что она безопасна своими силами и счастьем внешних обстоятельств. С особым душевным подъёмом Иов выписывал слова о том, что, управляя мудрой твёрдостью и кротостью Божеской, царь Борис Фёдорович вёл свой народ дорогою благополучия: да чтобы не было в державе недовольных, голодных и сирых. И было в державе всё так, как виделось Иову. Имя России возвеличилось в Азии и в Европе, и многие зарубежные державы искали с Россией мира и дружбы. Иову было по душе то, что Годунов стал истинным отцом народа. Он уменьшил тяготы крестьянам, дал многие льготы торговым людям, он проявлял щедроты к лучшим сынам отечества. При Годунове русская земля не обагрялась кровью, а преступников наказывали только ссылкою. Но Иов писал не только похвальным словом. Он напоминал царю, чтобы строго исполнял обет царского венчания и был справедлив. И за минувшие два с лишним года, как отмечал Иов, царь ни разу не нарушил священный обет.

— Если бы и впредь так было, — молил Бога патриарх, — чтобы правосудие судило не строже, чем Господь, чтобы Русь любила своего венценосца и желала ему долгие лета.

По своей воле, по душевному порыву и Божественному Провидению Иов сочинил особую молитву, посвящённую Борису Годунову. И её разослали по всей России и читали в храмах на трапезах и вечерях в монастырях. Возвышенностью и искренностью отличалась молитва Иова. «Слуги Божия, царя Всевышним избранного и превознесённого, самодержца всей Восточной страны и Северной; о царице и детях их; о благоденствии и тишине отечества и церкви под скипетром единого христианского венценосца в мире, чтобы все иные властители перед ним уклонялись и рабски служили ему, величая имя его от моря до моря и до конца вселенныя; чтобы россияне всегда с умилением славили Бога за такого монарха, коего ум есть пучина мудрости, а сердце исполнено любви и долготерпения; чтобы все земли трепетали меча нашего, а земля Русская непрестанно высилась и расширялась; чтобы юные, цветущие ветви Борисова Дома возросли благословением Небесным и непрерывно осенили оную до скончания веков!»

И никто в России не предполагал, что молитва Иова поможет высветить тайную подоплёку отношения россиян к царю Борису Годунову. Оказалось, что исполняли молитву далеко не все, потому что хотели видеть на престоле другого царя.

И когда Борис Фёдорович пришёл к патриарху, и поведал ему то, что услышал от дяди о чёрных замыслах Романовых, и спросил:

— Отче владыко святейший, скажи на милость, что мне делать? Может, благословишь отказаться от царствия в пользу однокровников царицы Анастасии и двоюродных братьев Фёдора? Что делать, если в гнезде Романовом зреет заговор против законного избранника? Сие не есть мелкое действие Симеона Шигалеевича к престолу, от которого он с покаянием отказался. Тут всё круче. Дай же совет, духовный отец.

— Тебе пути назад нет, государь. И церковь отречения не позволит. В ином будь твёрд, сын мой. Помни, — продолжал Иов, — всем ослушникам царской воли неблагословение и клятва от церкви, месть и казнь от синклита и государства всякому мятежнику и раскольнику любопрительному, который дерзнёт противоречить деянию соборному. — Иов волновался, глаза гневно горели.

Борис Фёдорович возразил патриарху:

— Но, отче владыко, — горячо воскликнул он, — я же дал слово не казнить и не просить крови!

— Щедрость сердца твоего ведома, сын мой. Но помнишь ли ты о государстве? Что будет, если Россия потеряет тебя?!

Борис Фёдорович ушёл от Иова расстроенный и недовольный собой, дядей и патриархом. Во дворце он уединился, сел в любимое кресло у окна и задумался, долго не пускал никого к себе. И пришёл к выводу, что дядя Семён и патриарх правы: он должен защищаться от врагов ради России.

Дорога от Кремля к Новодевичьему монастырю всегда была живой и шумной. Тянулись московские бабы к женской обители с тех пор, как закрылась там в келье бывшая царица Ирина. Что их влекло к монастырю, только ли желание поклониться инокине Александре, женщине многих добродетелей, печали и благочестия? Кто знает? Но жаждали они видеть инокиню Александру, помолиться с нею перед образами Божьими, часами простаивали возле ворот в ожидании, когда вдовствующая царица, любезная сердцу горожанок, появится во дворе монастыря, подойдёт к ним, скажет сердечное слово.

Первые два года со дня пострижения Ирина-Александра выходила иногда к горожанкам, радовала их своей беседой. А позже, когда были построены палаты да церковь при них, Александра с позволения игуменьи пускала московских женщин к себе в церковь и молилась с ними. Те, кому доводилось помолиться с бывшей царицей, считали себя осчастливленными судьбой.

Но последнее время Ирина всё чаще и чаще болела, дни, недели и месяцы проводила в уединении, всё ждала, когда Всевышний позовёт её на суд праведный, и игуменья запретила пускать в палаты инокини Александры горожанок.

И всё-таки среди московских женщин была одна удачница, которой часто доводилось бывать в палатах царицы-инокини. Сие счастье неожиданно привалило Катерине. Но не потому, что Ирине понадобились ведовские предсказания, а по той причине, что Катерина была ещё замечательной рукодельницей: вышивала узоры и картины, вязала тонкие кружева. А ещё торговала узорочьем и паволокой. Лавку она открыла как раз на пути из Кремля в монастырь — на Пречистенке. Капитал у неё ещё от отца кой-какой сохранился, да и князь Фёдор своё слово сдержал, наградил её серебром немалым. Было на что дело поставить. Скупала она в дни больших торжищ у иноземных купцов украшения разные и товары заморские оптом, а потом и торговала ими. Охотниц до её товаров на Москве было множество. Шли к ней дворянки и жёны служилого сословия, купчихи, поповны, иногда и боярыни заглядывали. Их привлекали больше кружева и шитьё золотой нитью по чёрному атласу.

В лавке всё ласкало взор покупательниц. Видела такие лавки Катерина в Софии, в Царьграде и не пожалела денег, чтобы и у неё всё радовало глаз, держала хорошую мебель, цветы разводила. Много чего и для рукоделья в лавке продавалось. Вот вся справа для вышивания золотой и серебряной нитью. Вот пуговицы позолоченные, серебряные, с каменьями. Вот тафта бирюзовая, куски атласа, шелков разных для вышивания, нитки разных цветов, крючки да спицы редкие — из шведской стали.

Катерина продавала и своё рукоделье. И однажды в её лавку зашла княгиня Одоевская, долго любовалась пеленой с райскими птицами и купила её, ценой не торгуясь. С нею она отправилась в Новодевичий монастырь, а в пути надумала подарить пелену царице-инокине. Случилось это вскоре после венчания Бориса Фёдоровича на царство. Ирина была в хорошем расположении духа и несказанно обрадовалась подарку.

— Милостивый Боже, какая басота! — воскликнула она, когда увидела рукоделье. — Кому дана такая Божественная сила удивлять мир? — И сказала она княгине Одоевской: — Как бы я хотела научиться такому рукоделью.

— Ради Бога, — воскликнула княгиня. — Матушка Александра, я приведу мастерицу, и она научит тебя, если не передумаешь.

— Да как же передумать — делать угодное Богу!

Через день княгиня Одоевская заглянула в лавку Катерины и сказала:

— Счастье тебе выпало, рукодельница. Собирайся в путь, поедем к царице-матушке.

— Зачем же я ей? Да ещё в монастыре! Нет, бесполезна я!

— Ты не мешкай. — Одоевская ведь не знала, какой смысл заложила в отказ ведунья. — Не по моей воле едешь, по царёвой. От её имени и зову. Да приклад для вышивания возьми. Царицу-матушку рукоделью своему научишь.

Тут-то Катерина и обрадовалась. Польстило ей приглашение. Собралась она в один миг и поехала в княжеской карете, забыв даже привести себя в смирение.

Был конец сентября. Светило солнце, ветерок срывал с берёз золотой лист, устилал им укатанную дорогу. Катерина улыбалась. В карете княгини она чувствовала себя вольно. «Все мы перед Богом равны. Да и у меня князь есть, и ноги мне целовал, и ещё многое что...» — развеселилась Катерина.

Удивлялась церемонная княгиня молодой «кобылице». «Вот уж, право, кобылица», — подумала Одоевская, разморённая от полноты теплынью.

Ближе к монастырю княгиня не преминула упрекнуть Катерину:

— Ты усмири свою плоть! В Божью обитель едем!

— Да и плетью не усмирить, матушка княгиня, коль я до жизни жадная.

Пути с Пречистенки до Новодевичьего — на дна маха птичьего крыла. А у княгини кони тоже словно птицы летят — враз примчали к воротам обители. И здесь у отчаянной ведуньи дрогнуло смелое сердце. По закону ли будет ей войти в святую обитель? Но почему бы, если она не летала чёрной воронихой по тёмному лесу, по чистому полю не скакала волчицей, а в синих водах не плавала коварной щукой, не пугала по ночам христиан, не наносила им порчи, а всё чинила людям добро. И царю Борису ею был оказан почёт. Не сказать ли, не напомнить ли о сём царице Ирине, чтобы красное слово от неё услышать?

Размышляя о своих тревогах, она и не заметила, как оказалась в царицыной палате. И с нею ничего не случилось. И небеса не разверзлись. И страху в душе как не бывало. И родилось у Катерины такое ощущение, словно пришла она к Ирине не впервые, а была здесь многажды. И от этого ощущения, радостного и чуточку тревожного, она улыбнулась.

Царицу-инокиню предупредили, что к ней пожаловала гостья. И она вышла в просторные сени перед трапезной, где уже ждали её Одоевская и Катерина.

Второй раз встретились эти две женщины. Но тогда царица не могла сказать, что виденное было явью. Теперь же сие не вызывало у неё сомнения: перед нею стояла ведунья. Как и тогда, их что-то влекло друг к другу. Катерина ещё стояла в изумлении, увидев благородную осанку Ирины, её глубокий и печальный взгляд больших восточных глаз, её тонкие черты лица, как у Византийской Божьей Матери. Она ещё рассматривала прекрасную женщину, созданную для одной любви, но не завидовала ни ей, ни её царскому сану. Она только радовалась, что есть на Руси такие прекрасные и мужественные женщины, способные на любое самопожертвование. Она, Катерина, была не такая.

Ирина сие поняла сразу, как только увидела-рассмотрела дерзкую красоту Катерины, её гордый, на грани бесстыдства взгляд, всю самою её, наполненную бунтующей против смирения женской плотью. Ирина была для своего времени просвещённой женщиной, она понимала подлинное искусство, знала греческих и римских художников, ваятелей. И она пожалела, что никому из них не дано видеть такое торжество жизни, такую удивительную гармонию тела. Оно было скрыто под одеждой, но Ирина угадывала его и обнажала. «Да простит меня Всевышний. — Рассматривала грациозные линии русской Афродиты. — Откуда ты? Да любят ли тебя мужи российские?»

«Любят, страстно! Лихо мне от их любви», — отвечала Катерина, читая в глазах Ирины её вопросы.

Ирина и Катерина стояли друг против друга долго. Их созерцающие взгляды не привели ни ту, ни другую в смущение или тем паче в замешательство. У каждой из них было своё состояние покоя. Они даже не обращали внимания на княгиню Одоевскую, которая суетилась, семенила из угла в угол по гостевой палате.

Катерина в этот миг думала о том, почему сия чудесная женщина несчастна в жизни, лишена радостей, лишена семьи, детей. «Как было бы прекрасно, если бы её окружали шестеро, как у Ксении Романовой». Почему-то Катерина любила слушать рассказы Фёдора о детях. Бывало, слушая его, себя жалела, что бездетна. Да и родила бы многажды, но не хотела прелюбодейчищей плодить. Теперь вот и бывшую царицу пожалела по-бабьи.

У царицы-инокини наплывали свои размышления о молодой цветущей женщине, которая стояла перед нею. Она по каким-то скрытым приметам догадалась, что Катерина не простая смертная, что такой взгляд, как у неё, может быть лишь у человека, владеющего тайными силами природы. Да и чародейскими. Только такой человек может смотреть так независимо на сильных мира сего. Да как она тогда в карету-то к ней влетела! У Ирины до сих пор, лишь вспомнит, мурашки по спине пробегают.

Но вот наконец Ирину потянуло к Катерине, захотелось тронуть её рукой, обнять. И она подошла к ней и сказала просто, как старой знакомой:

— Ты искусная волшебница, рука твоя под Божьим вдохновением. — И Ирина взяла Катерину за руку, потом за талию и повела её в свой покой.

— Спасибо, государыня. Мне сказали, что у тебя есть желание познать тайны рукоделья...

— Принеси мне эту радость, дочь моя, — ответила царица-инокиня.

...И почти три года, каждый месяц, а то и дважды в месяц, Катерина навещала Ирину. Трудно, порою невыносимо тяжко было ей в монастыре, но каждый раз Катерина торопилась туда, чтобы облегчить страдания полюбившейся ей женщины.

Ирина угасала на глазах. И сама знала, что завершает земной путь. И однажды, видя, как Катерина мучается от бессильных переживаний, сказала ей:

— Ты стала мне сестрой, я полюбила тебя. Но ты больше не приходи в монастырь. Нам Богом велено расстаться. Да выполни мою волю, отвези пелену «Воскресенье Христово», что вместе сотворили, в Вознесенский монастырь.

— Выполню твою волю, матушка, — ответила Катерина.

— Там я встречусь с нею вновь, — печально проговорила Ирина. — А тебе спасибо, ясновидица.

Расставаясь, они обе всплакнули, понимая, что разлучаются навсегда. Да так оно и случилось.

В новом году на Россию надвинулось ещё более страшное и великое бедствие. Ещё с весны, когда хлебопашцы едва успели положить в землю семена нового урожая, пошли обильные дожди. Они накатывались с юго-запада каждый день. Да и теплынь стояла такая, что хоть исподнее бельё выжимай. И всё на полях двинулось безудержно в рост, всё зеленело мощно, густо. Но ни зерна, ни плода растения не давали. Только пустая и горькая, как аир на болоте, поднималась на полях зелень. Рожь как камыш поднялась. Ячмень, и овёс, и пшеница ей в росте не уступали. Но всё росло без единого хлебного зёрнышка. И на огородах, кроме зелени, ничего не росло; репа и морковь — все в ботву шли.

И тут в середине августа, когда хлебу налиться бы зерном, с севера вдруг налетели на Россию сонмища птиц, да каких только не было, не перечесть. А за сонмищем пернатых, которые на юг отвалились, надвинулись чёрные тучи — ночь наступила среди бела дня. А потом повалил снег густой и липкий и в одночасье пригнул на хлебных полях все посевы — и схоронил их под собою. Схоронил всё, чем питается человек, животина и птица.

По городам и весям заметался народ в ожидании близкого конца света. На площадях Москвы, на папертях церквей и соборов возникли тысячи кликуш, юродивых, которые в один голос закричали, что Бог отвернулся от России и отдал державу во власть сатаны.

Да было с чего кричать. Навалившаяся тьма так и не рассеялась до наступления ночи. А ночью — в августе-то! — ударил мороз, и такой жестокий, что на полях всё в панцирь ледяной было заковано, на прудах и озёрах лёд появился.

В эти дни ужас охватил не только простой народ, но и знать: и бояр, и дворян, и служилых людей, и даже духовенство. В Кремле в смятении были царь и его свита. Думные бояре да дьяки не покидали Грановитой палаты и своих приказов, и все говорили, говорили, будто словами хотели укрыться от постигшего бедствия. Патриарх Иов повелел по всем церквам, соборам и монастырям служить молебны и просить Господа Бога о том, чтобы проявил милость и избавил народ от суровой кары.

Но сколько служители церкви ни просили Бога о милости, он не сжалился: и снег и мороз держались не один день. Все хлеба и другие посевы были уничтожены. Даже репа, без которой мужику и жизни нет, помёрзла на грядах да в кисель превратилась, оттаяв.

— Конец света зрю! Конец света! Ратуйте, люди! — кричал босый и полуголый юродивый, сидя на снегу возле церкви Казанской Богородицы в Китай-городе.

И впрямь будто всё вымирало на глазах под косою смерти. Опустели улицы, площади, церкви, люди попрятались по домам, по избам, по ночлежкам и трущобам. Купцы, мелкие торговцы закрывали лавки, ларьки, прятали товары, а съестные — в первую голову. Да уж через неделю никто не торговал кормом ни на Красной площади, ни на Варварке, ни по торжищам Белого города. Да и в Земляном ежели и торговали, так пирожками с потрохами, а цена им в три раза выше прежней. Торговые люди потеряли вкус к деньгам, не спешили набить ими мошну. Лишь самые что ни есть жадные до денег в седмицу раз дороже продавали лежалое с давних лет зерно.

В эти страшные дни народного смятения россияне ужаснулись оттого, что Всевышний отвернулся от них и наслал наказание за грехи большие и малые, что по всем приметам грядёт великий голод, да уж за ним и мор на людей придёт.

После того как погибли все яровые хлеба и всякая огородина, у земледельцев ещё жила малая надежда на то, что, посеяв по осени озимые хлеба, дождутся урожая в будущем году. И в конце августа, как только мороз отступил, снег сошёл, вышли в поле хлебопашцы, вспахали поля, посеяли рожь. Да с молитвами к Богу обратились, чтобы дал ведро и тепла побольше, чтобы взошли озимые, укрепились корнями в земле.

Ан нет. Опять разверзлись небесные хляби, и день за днём весь сентябрь лил дождь. Замерли, заплесневели семена в холодной земле. А на Покров день выпал снег — да больше и не сходил. Так и не увидели хлеборобы всходов озимых хлебов. И куда уж они мужественный народ, но панике поддались. И зимой уже никто никаких надежд не питал, что голод минует, обойдёт стороной российские города и веси.

И тут зашевелились бояре, князья, именитые дворяне, думные дьяки. Да «шевеление» в одну сторону шло: как бы хлеб подальше в закрома и амбары упрятать. Ключники и дворецкие с дворней, с вооружёнными холопами по вотчинам умчались, чтобы там все припасы съестные подальше убрать, чтобы господ своих успокоить.

Князь Фёдор Мстиславский первым распорядился все запасы хлеба спрятать в глухие амбары и стражу к ним выставить. Немало хлеба у князя, на три года, а то и на пять лет хватит без помех. Да и повод нашёл надёжный для оправданий.

— Нет у меня грехов перед отцом Всевышним, оттого и голодать не намерен, — говорил он трубным голосом своему дворецкому. — А у кого грехов много, вот и пусть для общины раскошелится. — Про себя князь винил лишь одного человека, за великие грехи которого Бог наслал на Россию великие же напасти. А был этим человеком царь Борис Фёдорович. И сожалел князь об одном, о том, что при венчании осыпал Годунова двумя пригоршнями золотых монет.

— Грешен самочинец лживый, грешен! Ну да твой век недолог, — казнил князь Мстиславский царя Бориса Годунова, в душе лелея надежду на появление законного царя на Руси. А имени его князь пока не называл даже про себя. Но знал, что он уже идёт к престолу, идёт хотя и окольными путями, да уверенно.

Шло такое же брожение умов и по другим именитым боярским подворьям. Князья Голицыны между разговорами о слухах про «законного» царя, торопились убрать лишние припасы. Тем же были заняты Репнины, Салтыковы, Шуйские, да и не счесть всех, кто готовился пировать во время чумы.

И только царь Борис Фёдорович и патриарх всея Руси Иов думали над тем, как избавить народ от голода. Но ни тот, ни другой пока не представляли размеров стихийного бедствия и пытались своими запасами прокормить всех нуждающихся в куске хлеба. В Москве да и по другим городам царь открыл хлебную торговлю по прежним ценам. А как узнал об этом голодающий народ, так валом повалил в первопрестольную. И ходоки появились из дальних городов с просьбой прислать хлеба. Пришли выборные из Ярославля, Твери, Тулы, Рязани. Царь и в эти города повелел отправить обозы с хлебом да из местных житниц, где имелись запасы, выдавать зерно.

К концу первой голодной зимы бедствие охватило почти всю русскую землю. Голод пришёл во все порубежные области. Просили хлеба Смоленск, Новгород, Псков, Каргополь, Устюжье, Нижний Новгород. Лишь Казань молчала. Да и причины были. Гермоген, зная нелюбовь к себе царя Бориса, давно строил жизнь в инородном крае независимо от Москвы, но не в политике, а в житейской справе. Помнил Гермоген и предупреждение Петра Окулова о голоде и море, готовился к этому бедствию.

Нижегородскому краю было труднее, чем Казанскому. Впрок хлеба не заготовили. И пошли ходоки в Москву. Но у Бориса Фёдоровича были претензии к Нижнему Новгороду — вольно жилось там Бельскому, — и он отказал просителям из волжского города, сказал, что есть ещё более голодные, чем в Нижнем Новгороде.

«Рыбы ловите больше, кормитесь ею», — посоветовал царь ходокам.

Они же домой не вернулись, позор остановил, да в Москве все остались и полегли от голода.

Но выручил нижегородцев патриарх Иов. Когда другие ходоки пришли из Нижнего да распростёрлись на Соборной площади Кремля, пришёл патриарх и спросил их:

— Какая земля вас прислала?

— Нижегородские мы. Откажете в помощи, все умрём от голода, — ответил старший из ходоков, синеглазый и синелицый волжанин.

— Наберитесь терпения, дети мои, будет вам помощь, — ответил патриарх и направился в царский дворец.

Борис Фёдорович с Игнатием Татищевым беседовали о торговых делах с Англией. Патриарх спросил на всякий случай:

— Сын мой, царь-батюшка, думаешь ли ты нижегородцам помощь послать? Пришли от них новые ходоки.

— Отче владыко, пусть не обессудят. Отощали мои закрома, а ещё войско кормить нужно. Вот думаю купить хлеба у англичан, да зазорно... Ты бы сам, святейший, подумал, как им помочь.

— Всё, что может церковь, мы делаем. Иисус Христос отдавал своей пастве последний кусок хлеба. Церковь — тело Христово. Как же нам не поделиться?! Но ты повели мне обоз собрать. Вышлю им, пока санный путь стоит, хлеба из коломенских монастырей. Да ещё гонцов в Казань отправлю с повелением, чтобы казанские монастыри хлебом поделились...

Царь и патриарх в тяжёлые годы народного бедствия встречались чаще, чем раньше. Борис Фёдорович ощущал в себе острую потребность поддержки своего духовного отца. Он знал, что в народе говорят, будто за его грехи разгневался Всевышний на россиян и наслал на них великий мор. Борис многажды спрашивал Иова:

— Отче владыко, ты знаешь, что за Бога живота не пощажу и никогда не нарушал его заветов. За что же мне сие наказание?

— Спаси и сохрани тебя Всевышний. Сие бедствие не наказание. Оно есть испытание Господне. Иисус Христос страдал и нам завещал. Да сие испытание не последнее. Ждёт нас Божий гнев за то, что Гришку Отрепьева выпустили из рук. Он, сатанинское исчадье, выпестованное в боярских чертогах, нарушит тишину России, когда схлынут глад и мор. Ноне докладывают, Отрепьев в Сомборе и шлёт оттуда бунтовские грамоты по южным городам. Смута подкрадывается на всю Северскую землю. Самозванец сбивает разбойничьи шайки да во главе с казаком Ивашкой Болотниковым, что из салтанского плена сбежал, шлёт их в Путивль. А Путивль тот столицей объявлен Ивашкой, но стал гнездом смуты.

— Всё ведомо мне, отче владыко. Сердце кровью обливается, как подумаю, что пожар на Русь наближается. А делать не ведаю что, затушить не знаю как. Придётся испить чашу страданий.

Иов подошёл к Татищеву, тихо сказал ему:

— Иди, сын мой, погуляй. Скажут, как прийти.

Игнатий слегка поклонился и молча ушёл. Патриарх проводил его взглядом до дверей, повернулся к Годунову:

— Сын мой, ты государь всея Руси. И не к лицу тебе сей разговор, коль ведаешь про смуту в Северской земле. Вели людям Семёна Никитича, а то и весь Разбойный приказ подними, но чтобы достали Гришку Отрепьева. Да осуди его принародно за измену! — Иов, уже немощный старец, ещё не страдал потерей голоса. Всё так же сильно и властно звучал он и достигал самых глубин государевой души. И глаза патриарха светились ясностью ума. — Помни, сын мой, что многие именитые видят в Гришке не самозванца, а истинного царевича. Сие губительно для тебя! Шли же немедленно силу за татем!

Борис Фёдорович в душе был согласен с патриархом, с его мудрыми советами. И людям Семёна Никитовича не составило бы большого труда достать Гришку хотя бы на краю света, а тем более умыкнуть из Сомбора и привезти его в рогожном куле на Лобное место.

Однако Борис Фёдорович поклялся себе, что он не даст такого повеления. В последнее время в нём что-то надломилось, произошло какое-то движение души — и не куда-нибудь, а вниз, вниз! «Господи! — кричал Борис Фёдорович. — Да разве может быть такое, чтобы душа оказалась ниже чрева?»

Услышав однажды от прорицателей о Божьем провидении, властвующем над его судьбой, он смирился с волею Всевышнего и ничего не делал вопреки ей. Семь лет царствования — сие есть Божья воля. Зачем просить сверх того, если грезил семью днями. Помнил Борис Фёдорович, как воскликнул он тогда перед лицом прорицателей Катерины и Сильвестра: «Мне бы и семь дней досталь для полного счастья!» Ан Всевышний оказался к нему щедр. Как тут роптать на судьбу?!

— Нет, отче владыко святейший, я не пошлю охотников на Отрепьева. Да верю я, что Гришку настигнет кара Божья. Жестокая кара ждёт самозванца! — Борис Фёдорович встал, тёмные глаза его засверкали неведомым патриарху огнём. Царь продолжал: — Вижу, как разъярённый народ топчет его, рвёт на части, как волочит по улицам Путивля или в Кромах за верёвку на свалку и там бросает на съедение бездомным псам и крысам! И сие будет токмо так! По злодеянию и расплата!

Патриарх смотрел на царя с умилением. Он увидел перед собой прежнего смелого мужа, предугадывающего ход событий. «Господи, пошли ему удачу в больших и малых борениях», — призвал Иов Бога в душе. Но горький опыт жизни подсказал ему предупредить Бориса:

— Ты, государь, печёшься о державе и её народе как истинный отец. Но Гришку тебе следует поймать и заковать в железа.

— Придёт такая нужда, и закую. А пока, святейший, другие у нас заботы, народ нужно спасать от голода, — завершил царь беседу.

В те же дни Борис Фёдорович велел отворить все царские житницы в Москве. Он принудил бояр и дворян достать хлеб из тайников, отдать его на прокорм россиянам. Царь покупал хлеб у богатых владельцев и продавал народу по низким ценам.

А как деньги у москвитян перевелись, то на масляной неделе, на исходе голодной зимы царь Борис повелел привезти на Красную площадь в государеву лавку у кремлёвской стены сундуки с серебром. И когда к ограде лавки собрались тысячи бедных москвитян, дьяки и служилые люди Казённого приказа начали выдавать каждому по две московки или деньгу на покупку хлеба в городских житних лавках.

Казна раздавала в день по несколько тысяч рублей. Но и сие благое действо царя обернулось бедой. И однажды патриарх, вернувшись из поездки в село Коломенское, пришёл к царю Борису и попросил его прекратить выдачу денег:

— Сын мой, государь-батюшка, уразумей, что твоё доброе деяние новым горем грозит. Сей день на Москву сошлась тьма крестьян с жёнами и чадами да горожан из малых городов и посадов. Закрыть ворота нужно, и деньги больше не выдавай. Упаси Бог, придёт чума...

— Спасибо, отче владыко, за совет. Я остановлю раздачу серебра. Да как помощь оказывать россиянам, сынам покорным?

— Я рассылаю грамоты по всем епархиям и монастырям, дабы кормили людей из монастырских и церковных житниц поелику возможно, — ответил Иов царю и посоветовал: — И ты отдай повеление воеводам из тайных закромов хлеб народу выдать.

Но Иов хорошо понимал, что усилий церкви и государя не хватит, чтобы спасти Россию от голодной смерти. Весна двигалась медленно, и все приметы и пророчества предвещали ещё один голодный год. «Да выстоит ли Русь в сём тяжёлом испытании! — воскликнул в душе Иов и попросил Бога: — Всевышний, не гневайся на нас! Мы твои истинные дети. Спаси и сохрани нас, премудрый Господь!»

— И вот что, государь-батюшка, — продолжал Иов, — накажи строго-настрого всем толстосумам раскошелиться, чтобы серебром с народом поделились. Да дьякам Разбойного приказа, тиунам и приставам, а паче чаяния воеводам по областям вели наказывать всех, кто хлеб втридорога продаёт. Отбирать у таких хлеб, отдавать голодающим.

— Меры сии необходимы, — согласился царь.

— Бог свидетель тому. Да вот же, государь-батюшка, прочитаю тебе докладную грамоту подьячего Судного приказа Никодима. — Иов достал из кармана свиток, стал читать: — «Свидетельствуюсь истиной и Богом, сего дня лично зрел, как хитрой корыстолюбец городской дворянин Морозов скупил в боярской житнице Сабуровых, угодной горожанам, двадцать четвертей[1] и десять кадей[2] жита и спрятал сие в подвале на Мытной улице.

Выслушав Иова, Борис Фёдорович задумался, лицо стало мрачнее, в глазах вспыхнул злой огонь. Он позвал дворецкого Степана Васильевича Годунова и сказал:

— Пусть боярин Семён Никитич пошлёт стражу к дворянину Морозову, что на Мытной улице, да приведёт на Пожар и спросит принародно: зачем воровством хлеба промышляет?

Когда дядя царя ушёл, Иов снова стал просить Бориса:

— Государь-батюшка, милость твоя и строгость мне ведомы. Но для защиты детей своих этого мало. Вельми много развелось в Москве злодеев. Нужна рука карающая. Повели Разбойному приказу ревностнее служить. Чтобы карал он злодеев, татей, душегубов без милости. Ещё повели приставам и объезжим денно и нощно следить за покоем на улицах и площадях.

— Всё сделаю, отче владыко, насколько сил хватит, — ответил Борис Фёдорович.

Каждый раз царь и патриарх расставались где-то близко к полуночи. Но, разойдясь по опочивальням, ещё не один час они проводили без сна. И всё в думах о бедствиях державы, которая до сей поры семнадцать лет жила мирно и процветала.

Придя к себе после беседы с царём, патриарх обязательно доставал чистую бумагу, шёл к аналою и долго, пока не наступала глухая пора ночи, писал о том, что волновало его в эти дни и было судьбою России. Но прежде, чем взять в руки перо, патриарх по старческой привычке нашёптывал то, о чём думал писать:

— Свидетельствую перед Всевышним Отцом Богом, что царь Борис отдаёт голодающему народу всё своё достояние. Он повелел открыть все казённые, святительские и боярские житницы, чтобы накормить умирающих от голода россиян. Во все города, где голод, он шлёт деньги из казны. Смоленску отделил двадцать тысяч рублей для бедных. Ещё отправил гонцов в Архангельск с наказом покупать хлеб у купцов, что шлют в помощь России, а не отказывать, дабы сделать вид неголодающих.

Передохнув за молитвою, Иов начинал записывать, нашёптывая:

— Борис скупает хлеб в ближних и дальних местах и вотчинах, делит его неимущим. Его люди нашли в сибирских землях скирды хлеба немолочного, хранимые многие годы и уже поросшие кустовьем. Да взять там есть что. Хлеб молотят и везут в Москву. Труден путь сих обозов. Идут они по России как пустынею африканской, охраняемы воинами смелыми от многажды расплодившихся разбойных шаек. Но голод не убывает. Да и урожая в нонешнем году не ждём. Есть токмо трава. Собственными глазами зрел в Земляном городе Москвы, как люди щиплют траву и питаются ею. Видел умерших с клочками сена во рту. Съедены все собаки, кошки, нечистые звери. Мясо человеческое продают в городах на торговых местах. Всюду бродят полумёртвые. Москва заразилась бы смрадом, если бы царь Борис не повелел приставам, а такоже мы, патриарх, людям монастырским, церковным ездить по Москве и подбирать мертвецов. Ил завёртывают в белые саваны, обувают в боты или башмаки из государевых хранилищ и сотнями увозят за город в три скудельницы.

Позже патриарх Иов запишет, что в тех скудельницах было захоронено сто двадцать семь тысяч московских горожан. А ещё триста семьдесят пять тысяч схоронили люди христианские у церквей и монастырских погостов.

Простояв чуть ли не всю ночь у аналоя, Иов кой час спал, а чуть свет шёл в Благовещенский собор, где постоянно вёл утренние, дневные и вечерние богослужения. На редкий день Иов не ходил в другие соборы и церкви, чтобы донести до паствы Божье слово. Старый, немощный, но светлый памятью, силён голосом, он не пользовался церковными книгами, как и в годы молодости, зрелости, все их помнил наизусть, держа на край языка.

В дни благоденствия проповеди Иова доставляли верующим ни с чем не сравнимую радость. Дух торжествовал над плотью человека, когда он слушал патриарха, и губы сами по себе шептали: «Глас умилен, громогласуя, и добротою чтения сердце яко огнём подпаляет».

Голод, однако, заставил вести службу по-другому. Церковь потеряла торжественность и непринуждённость. Во многих церквях не хватало свечей, гарного масла для лампад, муки на просвиры, исчезло вино для причастия. На хорах некому было петь псалмы, тропари и каноны. Чаще можно было увидеть другое: по повелению патриарха привозили к церквам и выдавали на папертях печённый по монастырям хлеб да колобушки. В такие часы Иов входил в церковь в сопровождении других иерархов, и, когда прихожане, получив краюшку хлеба, шли молиться, Иов встречал их чтением псалмов Давида: «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых, и не стоит на пути грешных, и не ходит в собрании развратителей...» Он читал псалмы с первого и до последнего — сто пятидесятого — не ошибаясь. «Хвалите Бога во святыне Его; хвалите Его на тверди силы Его... Хвалите Его на звучных кимвалах, хвалите Его на кимвалах громогласных. Всё дышащее да хвалит Господа. Аллилуйя!» Слушая Иова, голодный забывал о муках голода, немощный — о болезнях, верующий блаженствовал, ищущий обретал веру.

В голодные годы Иов был особенно строг и требователен к исполнению церковной службы. И старосты знали своё дело, держали попов в строгости. Из Патриаршего приказа что ни день, то уходили гонцы в епархии России с патриаршими повелениями. В одних грамотах назначались наказания нерадивым священнослужителям за малое усердие, в других — хвала за ревностное исполнение церковной службы.

Но не только оное заботило Иова. Мучили его, лишали покоя три тяжкие ноши. В апрельские дни по второму голодному году выехал Иов в монастырский город Суздаль. Нужно было посмотреть, как возводились в Покровском Спасо-Евфимьевском монастыре новые стены. И ещё задолго до его приезда тамошние крестьяне узнали, что к ним едет владыка церкви. Стали собираться челом бить патриарху. Да и причина весомая была.

Суздальское ополье испокон веку считалось житницей Владимирщины. Ан в той житнице к весне 1603 года не осталось в закромах ни зерна для посева. Мыши с голоду в амбарах передохли. Отдали хлеборобы даже семенной хлеб, чтобы спасти хоть малые людские животы — детишек. И кой-кого спасли.

«А как не посеем ноне хлеб, то и сами представимся на суд Всевышнего. Да вот за что?» — страдали суздальские мужики.

И когда Иов появился близ Суздаля, встретили его у Московский ворот толпы крестьян, пали на колени, слёзно стали молить, чтобы повелел монастырским игуменам да келарям выдать семенного зерна.

— Кроме Бога и тебя, отче владыко, нет у нас иншего заступника. Вели дать жита на посев...

Суздальские монахи да игумены, архимандриты всяких иерархов видели, а ещё немало зрели гостей царёвой фамилии, которые узниками были в их монастырских тюрьмах. Потому и патриарху попытались супротивничать. Да тот же архимандрит Спасо-Евфимьевского монастыря, грузный и осанистый старец Алексий, первым нашёл возражение:

— Отче владыко святейший, самим не хватит семян поля засеять. Не вынуждай...

— Не оскудеешь, знаю твоё состояние. Христос последним хлебом поделился и нам завещал. Вот и повелеваю во избежание епитимьи. Да пока я здесь, и распорядись.

— Да мы Бога ради...

— Вот и славно, сын мой... И запомни, перед лицом народной беды не должно быть ослушанию... — И посетовал: — В Москву ноне вся Русь сомкнулась. Всё отдали ей, что было...

И заставил, вынудил Иов суздальские монастыри поделиться семенным зерном. Тут же из Суздаля повеление его по епархиям полетело, в котором строго-настрого указывалось дать семена всем, у кого нечем сеять, дабы земля не пустовала. С тем и дальше покатил патриарх: во Владимир, в Рязань, в Тулу. И всюду повелевал церквам и монастырям одно: помогать крестьянам семенным зерном. «Дадим жито посева для всех, кому землю орати, у кого нет мочи со своего добра купити», — словно написанные на хоругви летели патриаршие слова по всей великой Руси.

Это была первая ноша, какую нёс патриарх Иов в третий год нового века, на пятом году царствования Бориса Фёдоровича Годунова.

А вторая ноша, да может быть, ещё более тяжкая, пригибающая Иова к земле, легла на его плечи с того часа, как у царя Бориса Фёдоровича душа опустилась ниже чрева, как смертельным страхом его опалили неотвратимости судьбы. Сей миг не только Борис Фёдорович в себе заметил, но и проницательный боголюбец Иов. Помнил он, что Борис Годунов никогда не ведал страха. И в ту пору, как достигал власти, был смел, аки лев. Нет, он не проявлял в борьбе коварства, он смотрел в глаза соперников честно, так сие казалось Иову. И достиг вершины. И встал на ней добрый, милосердный и деятельный. За измены не казнил. Разве что Бельского без бороды оставил. Еретиков не сжигал. Лишь татей и мздоимцев наказывал сурово. Тако же поделом. Они для народа опаснее моровой воши.

Зашаталась вершина власти под Борисом Фёдоровичем в тот час, когда возник расстрига Отрепьев. «Ой, грешен я, грешен, — причитал Иов, — како же пришёл в смущение от его прилежания к грамоте. А ведь и Катерина предупреждала, и сам узрел в нём гордыню, и похвалу слышал, измене равную... Како же не заключил в «Волчью пустынь»?

Иов понял, что пока Отрепьев вольничает, Борис Фёдорович будет увядать, сушимый страхом возмездия Всевышнего. Душа загубленного отрока царевича Дмитрия, а не живой расстрига Григорий лишили Бориса Годунова покоя, сна, здоровья. Расстригу можно достать. Иов верил, что, если бы царь захотел сие сделать, тотчас бы своего добился. И сейчас, когда Отрепьев набирал войско, ратные силы, преданные царю, смяли бы разбойные шайки Лжедмитрия.

Но усопшую, а тем паче убиенную, душу ещё никому не удавалось достать с небес и вымолить у неё прощение. Нет, душу из райских кущ не возьмёшь, даже если ты наместник Бога на земле.

Патриарх понимал, что власть судьбы не позволяет помочь Борису Фёдоровичу. Иов мог только словом укрепить его дух. Но сам царь был уже не способен внимать сильному слову. От страха в нём родилась подозрительность, он потерял веру в окружающих его государственных мужей, в бояр. Да и было от чего: они породили Отрепьева. Романовский выродок Гришка. Но, смахнув с дороги Романовых, Годунов невольно дал Шуйским право на самооборону. Князья Шуйские угнули головы, да рога выставили, махнёшь кумачом — не жди добра. А за Шуйскими, хоть на Голгофу, пойдёт митрополит Казанский Гермоген.

Думает иной раз Иов, что пора бы вызвать Гермогена в Москву да укротить нрав, ан нет, не решается патриарх тронуть правдолюбца первой величины. Любит Иов его тайно, да и преклоняется перед его силищей. Вот она, третья ноша, — никому не ведомая почтительность. Да, верил Иов, что неистовый Гермоген будет причислен к лику святых. Верил! А излить душу никому не смел. Оттого и было патриарху тяжело.

Рассказ патриарха Иова о боярском сыне Якове Пыхачёве запал в душу митрополиту Гермогену. И после совета иерархов он не уехал в Казанскую епархию, но остался в Москве. Как всегда, приезжая в столицу, он остановился на подворье у князя Василия Шуйского. И пока ехал к нему из Кремля, думал: «А ежели таких, как Яков, будет много? Ежели на всём пути, где проследует Отрепьев, поднимутся обличители, не будет ли сие концом самозванца?»

Гермоген, сам человек крепкой веры, поверил в то, что развенчанный расстрига скоро потеряет своих приверженцев, особенно из среды честных россиян. «Да и польские паны, щепетильные в чести, отвернутся от татя», — счёл Гермоген.

В эти же дни Гермоген заручился поддержкой патриарха и отправился по московским монастырям искать иноков-богатырей, готовых во имя веры и отечества на подвиг. Знал Гермоген, что монах-расстрига Отрепьев не выйдет в чистое поле на ратный поединок. Ан ежели чёрные воины всюду, где только увидят Гришку, будут оглашать о том, что перед лицом народа не царевич Дмитрий, а беглый монах-расстрига, кому захочется стать на путь преступный и идти за Гришкой в поход за призрачным раем, какой Отрепьев всем обещал.

А разве русские бояре, дворяне, купечество пойдут за безродным шельмецом? «Развенчать, развенчать Гришку, — твердил Гермоген, — и тогда держава будет спасена!» С этими мыслями Гермоген приехал в Донской мужской монастырь. И как только монахи узнали, зачем пожаловал митрополит, сразу же нашлись смелые мужи. Вызвалась целая седмица славных иноков. И все молодые, не старше сорока лет. Вглядываясь в их лица, спокойные и суровые, Гермоген понял, что такие Христовы воины сделают своё дело, даже если им будет угрожать смерть.

— Помните, сыны и братья мои, о подвиге Якова Пыхачёва, и сие поможет вам укрепиться духом, — напутствовал иноков Гермоген.

Сборы у чёрных воинов скорые: подпоясались, котомки за плечи забросили и — в путь. И каждый день по зову Гермогена то из Донского, то из Чудова, то из Кириллова или других многих московских монастырей уходили два-три инока в Польшу, в Северские и окраинные земли юго-запада России, чтобы сказать слово правды о расстриге. Они уходили навстречу смертельной опасности молча, как и подобает воинам. А Гермоген продолжал искать всё новых охотников. При встречах с патриархом он рассказывал о движении монахов против расстриги, но видел: патриарх хотя и хвалил Гермогена за движение против Отрепьева, но сам не радовался этому.

Настроение у Иова ухудшалось с каждым днём. Каждый Божий день он получал с юго-запада России всё новые и новые вести о нарастании смуты. Нынче ему стало известно, что в Сомбор, вотчину пана Юрия Мнишека прибыли с Дона два казачьих атамана, Андрей Корела и Михайло Нежакож. Да с собой до тысячи Казаков привели. И все они следом за атаманами присягнули царевичу Дмитрию на верность. И в других вестях с юга всё одно и то же: стекается народ под знамёна Гришки Отрепьева. А почему? На сей вопрос патриарх Иов не мог ответить.

Но пока владыка церкви искал ответ на свой вопрос, Гермоген с неистовым усердием занялся другим делом. Каждый день он появлялся то в одном московском соборе, то в другом, то шёл в приходские церкви и читал проповеди. Да была в них одна отлика: во всех проповедях митрополит Гермоген призывал русский народ сплачиваться на борьбу против ляхов.

Насторожило сие патриарха. Как можно настраивать народ против Польши, ежели между русскими и поляками пока царит мир. И после проповеди Гермогена в Казанском соборе Иов позвал митрополита в алтарь.

— Достославный святитель Гермоген, рек ты ныне о ляхах. Како можно, ежели они мирно себя ведут? Что грозит нам с их стороны? Потому проповеди твои несут державе ущерб.

Гермоген ещё не успокоился от той речи, которую произнёс страстно, неистово. Чёрные глаза ещё горели огнём, весь он был нетерпелив в движениях. Шёл Гермогену в ту пору семьдесят четвёртый год, но всё в нём было молодо: и горение души, и действия.

— Святейший владыко, вижу сонмища ляхов на Руси! Гришка у них — за стенобитный снаряд! Оттого и лелеют! Да не вороги ли они нам после сего?! Вороги! Да вместо того, чтобы схватить по нашей просьбе да в клетке прислать, они венчать собираются Гришку с польской паненкой!

— Да надобность какая?

— Дабы Русскую землю на ломти разрубить! Российскую престолонаследницу Польша получит! — Гермоген говорил убеждённо, словно всё уже знал. Да может, и знал, сие одному Богу было ведомо.

И патриарх в сказанном не усомнился, он всегда считал Гермогена прозорливым. Да так оно вскоре и вышло. Прозорливость Гермогена, а ещё его сердешного побратима Петра Окулова, ведуна известного, былью обернулась.

После убийства священника Павла Дионисия заподозрили в том, что и он приложил руки к злодейству. К Иову пришёл боярин Семён Годунов и сказал:

— Ты бы, владыко святейший, подумал о защите своей. И церковь бы хранил от поругания.

— В чём ты погрозу видишь святой церкви, сын мой?

— Дионисий вольно гуляет у тебя. И тень греха за убиение священника Павла на него ложится.

— Да убит ли Павел? Нам сие неведомо.

— Знать, убит, коль нигде не найдём живого.

— Да не вкупе ли с Рубец-Мосальскими та ехидна жалит? — спросил патриарх.

— Много разных ехидн развелось на Москве. Да укорот найдём. А Дионисия сам спроси об сём, отче владыко, — ответил боярин Семён, с тем и ушёл.

На другой же день утром Иов повелел привести Дионисия в Патриарший Судный приказ. Его привели и допрашивали, но без пыток, потому как улик не было. И всё-таки он был наказан. Приход у него отобрали, постригли в монахи и под именем Серапонта отвезли в боровский Пафнутьев монастырь, заточили под строгий надзор. Здесь ещё жили по суровым законам Василия Волоцкого, и жизнь опальных послушников да иноков была каторжной. Непосильным трудом изгоняли из них дух сопротивления.

Природа не одарила Дионисия-Серапонта терпением. Проявлялось это только изредка, когда силы извне давили. Так было первое время в Пафнутьевом монастыре. Он примерно выполнял тяжкие монастырские обязанности: чистил конюшни, скотные дворы, даже нужники без сетования на Бога. Лишь в глубине души неугасимо горел дух противостояния Иову и Борису. И не было ночи, чтобы в тёмной монашеской келье Дионисий не вспоминал часы своего позорного падения, мучительных допросов, теперь вот заточения в монастырь под строгий надзор настоятеля и его братии. И чем глубже он погружался в воспоминания, тем горше становилось у него на сердце и тем выше, к самому горлу, подступала ненависть к тем, кто учинил над ним расправу, к тем, кто отлучил его от сана митрополита, лишил высокого положения в обществе, добытого столь дорогой ценой. В ночное время он много думал над тем, как и какими путями отплатить за своё поругание. Его не смущало то, что он становился отступником веры Христовой. Те происки, какие он задумал против царя и патриарха, были не от Бога, но от дьявола.

Но Дионисий считал, что он живёт под Всевышним, который лишь временно отвернулся от него и послал испытания. Тем паче теперь нужно заслужить милость Всевышнего. И путь для этого избрать достойный. Только на праведном пути, считал Дионисий, он может побороть своих недругов.

И ему во спасение сегодня Всевышний отвернулся от царя Бориса и от патриарха Иова. Он напустил на них страшную немилость. Ничем иным не объяснишь то, что три минувших года были такими ужасными. И голод, и мор, и разбой — всё навалилось на Русь. Сколько Крестных ходов было, сколько молили Бога, чтобы не карал. Нет, не внял! Да и не мог столь много грехов простить, наслал свою кару.

Целуя крест, Дионисий мог сказать, что не будет отныне и во веки веков у Иова и Бориса того влияния на народ, какое было прежде. Да и среди бояр, дворянства и высшего духовенства у них всё меньше сопричастников. Разве что неистовый митрополит Гермоген да громогласный митрополит Геласий. А и то сказать, что Гермоген не за Бориса ратует, а за князя Шуйского. Давно сие разгадал Дионисий и радуется: мнит своим сторонником Гермогена.

И совсем немного времени прошло с того часу, как заточили Дионисия в Пафнутьевом монастыре, но ему показалось, что над Русью занялась новая заря, что засияла она над Северской землёй. Небо от неё с каждым днём пламенело всё шире. Одних она вдохновляла на подвиг во имя царя-батюшки Калитиного племени, других — смертельно пугала, вселяла в сердца панику и ужас.

Сам Дионисий почувствовал в груди прилив новых сил и пришёл к мысли, что пора собираться в путь — навстречу царевичу Дмитрию. А там, считал он, даст Бог, вместе с ним войти в первопрестольную для нового подвига во имя обновления веры Христовой.

Правда, размышления о том, что уготовил русской православной церкви «Дмитрий угличский», смущали Дионисия. Его душа не принимала католичества. В бытность свою митрополитом он часто слал в адрес католиков анафему. Но именно католичество намерен был принести на Русь будущий государь, о чём Дионисий слышал на проповедях в монастырской церкви каждый день. И выходило, что ежели бы сейчас Дионисий был главой русской церкви, то он слал бы царевичу Дмитрию проклятие и отлучение от веры Христовой только за движение в пользу еретиков. Но жажда мести за своё поругание сделала Дионисия глухим к голосу разума. Помета — вот что двигало мысли и поступки бывшего митрополита.

В мыслях он торопил шествие «государя Дмитрия». «Поспешай, любезный царь-батюшка, на законный престол. Да пусть тебе кланяется удача, а мы здесь живота не пожалеем для полноты твоего торжества». И поднимался в душе Дионисия крик: «Эй, Русь! Встречай законного государя! Эй, города российские, сбросьте с плеч иго Борисово, распахните ворота перед милостью царя Калитиного племени!»

Будто подчиняясь зову Дионисия, на юге России всё сильнее громыхала гроза и неотвратимо надвигалась на север. «То-то лепота! Да уж не пора ли идти к православным, звать их достойно встретить царя-батюшку», — нетерпеливо размышлял Дионисий в ожидании прихода «царевича Дмитрия» к Москве.

Вскоре же Дионисий стал действовать во благо Лжедмитрия. На юг он пока не отважился уйти, но скинул личину смирения и стал теснить своей дерзостью игумена Пафнутьева монастыря Алексия. Игумен был крут. Дионисия наказали за дерзость, посадили в яму, но, отбыв наказание, он самовольно покинул монастырь и сбежал в Москву.

Спрятался Дионисий на подворье князей Рубец-Мосальских. Он нашёл всех, кто ещё не забыл сосланных князей Романовых, Черкасских, Шереметевых, Сицких. И призвал их присягнуть на верность «царевичу Дмитрию». Когда же на подворье князей Рубец-Мосальских собрались те, кто ждал Лжедмитрия, Дионисий сказал:

— Всевышний видит глубину и чистоту моих помыслов. И ежели они коварны, он покарает меня. Братья по духу, настал наш час добиваться милости Божьей в пользу Иоаннова семени. Двинемся навстречу государю, проявим крепость любви нашей.

— Говори, владыко, что делать, — потребовал князь Андрей Рубец-Мосальский.

И Дионисий не заставил себя ждать. Но повёл речь тихо, заговорщицки:

— Верные сыны церкви донесли мне такую весть: в Туле, Рязани и Калуге бояре собирают ополчения на помощь царю Дмитрию. Да больше всех усерден городской дворянин Прокопий Ляпунов. Нам ли отставать от детей наших!

Дионисий довольно быстро обретал привычное влияние на тех, с кем общался. Он как бы вновь был у той власти, какую когда-то держал в руках, как первосвятитель. Дионисий повелел всем сторонникам самозванца сбиваться в отряды ополчения, готовиться к действиям за Дмитрия в Москве. Дионисий наставлял будущих ратников:

— Что бы ты ни свершил, сын мой, в пользу законного царевича Дмитрия, не будет на тебе греха Божьего. Аминь!

И в то время, как по воле патриарха священнослужители Москвы и многих городов России пели в храмах вечную память царевичу Дмитрию, а расстригу Отрепьева с его клевретами и пособниками кляли всенародно с амвонов церквей и на торжищах, Дионисий строил свои бастионы противостояния Иову, Борису Годунову, всей России, идущей за ними. Он сеял сказки в народе о тех муках, какие претерпел царевич Дмитрий по вине Годунова и его синклита. Он распускал ложь о том, что царь Борис сошёлся с нечистой силой, с еретиками и собирается бежать из России в Англию. Да через английского агента Джерома Гарсея уже просил у английского правительства убежища себе и своей семье.

— Да вывез сей тать все сокровища в Соловецкий монастырь, уже и на корабль погрузил, дабы отправить русское богатство в Лондон, — заявлял Дионисий в кругу сторонников Лжедмитрия.

Сей слух родился ещё лет девять назад, а распустили его думные дьяки Посольского приказа братья Андрей и Василий Щелкаловы. Да Дионисий не побрезговал обжарить сию тухлятину и вынести на торжище, как выносили торговцы в голодное время пирожки с гнилой начинкой. Пронырство Дионисия, однако, тронуло совесть многих россиян и вселило в них презрение к венценосцу, захватившему власть помимо воли Божьей.

Силы ратников, как гражданских, так и служителей церкви, с каждым днём всё чётче делились на два лагеря. И уже началась междоусобица. И настал день, когда никто не мог сказать, чья рать сильнее. Да было очевидно, что во всех Северских землях, на всём юго-западе России священнослужители охотно переходили на сторону Лжедмитрия, изгоняли из церквей служителей, преданных Иову и Борису Годунову.

Тайные дела Дионисия после его бегства из монастыря долгое время не были раскрыты. Сам Дионисий был склонен думать, что его удачные действия — плод нерешительности приказов царя Бориса. Даже Семён Никитович со своими лихими «опричниками» дремал и всё ждал, когда царь-племянник повелит вылавливать крамольников. Лишь дьяк Смирной, выпустивший на волю Гришку Отрепьева из-под надзора летом 1602 года, спустя два года был сурово наказан. После допросов и пыток его казнили, но не за ту вину, что отпустил Отрепьева, а якобы за расхищение государева добра. Принимая смерть, дьяк Смирной не выдал тех, по чьему повелению отпустил Гришку. И Романовым сей вины не приписали.

Но вот наконец по Москве прошёл слух, что царь Борис Фёдорович, похоже, «проснулся». Будто бы у него состоялись переговоры со шведским королём и тот пообещал русскому царю помочь в подавлении смуты. Да вроде бы Борис Фёдорович отказался от помощи. И чего бы переживать Дионисию? Но всё оказалось серьёзнее.

По повелению царя в Брянске спешно собиралась большая рать. Вскоре же она и выступила навстречу войску «Дмитрия». Дионисий так переживал, что хотел мчаться на перекладных на юг, чтобы упредить его об опасности. А опасность Отрепьеву грозила серьёзная. Рать собрали числом больше десяти тысяч. А первым воеводой был поставлен опытный воин князь Фёдор Мстиславский. Были под его началом воеводы Андрей Телятевский, Дмитрий Шуйский, Василий Голицын — все князья достойных родов.

Холодно стало под сердцем у Дионисия, заколебалось призрачная надежда на возвращение прежних почестей, власти. И не знал он ещё, что самому грозит беда, что над головой собрались тучи.

Когда Дионисий сбежал из боровского монастыря, игумен Алексий, поборов сомнения, уведомил дьяков Патриаршего Судного приказа об исчезновении инока Серапонта. Вскоре же об этом доложили патриарху. Иов повелел искать утеклеца. «Аки заблудшую овцу найдите и приведите в Чудов монастырь», — наказывал он дьякам к сыску приставленным. И дьяки Судного приказа разослали по всей Москве своих лазутчиков. Но дни шли за днями, а Дионисия не находили. Затаился он на подворье князей Рубец-Мосальских.

Однако вскоре Дионисий потерял осторожность, когда прознал, что против «Дмитрия» готовится ещё одна сильная рать. Предупредить, уберечь будущего государя! Послать кого-то ему навстречу — вот чем был озабочен бывший митрополит. И поспешил он искать смелого гонца в ближний монастырь. А тем монастырём оказался Донской.

Сказано, что если Бог решил наказать человека, то он прежде всего лишит его разума. В этом монастыре, обласканном царём Борисом, Дионисию никак не следовало появляться. К тому же в Донском монастыре ещё многие монахи знали митрополита Дионисия в лицо. Да и архимандрит его помнил. И лишь только опальный архиерей появился в монастыре, как был замечен. Узнали его, как он ни прятал лик под капюшоном. За ним стали доглядывать, дабы выведать, зачем пришёл.

Вскоре Дионисий свыкся с мыслью, что его в монастыре не признали, и ушёл на хозяйственный двор, где и надеялся встретить монахов, отбывающих наказание. Знал Дионисий, что от таких наказаний многие иноки готовы сбежать. И увидел он, как молодой монах долбил клином и кувалдой большой валун, как вырубал из него круг на жёрнов. И было похоже, что монах безотрывно провёл за работой многие дни. Монах был худ. И клин с кувалдой были ему не под силу.

— Давно ты рубишь сей камень, сын мой? — спросил Дионисий.

Монах вскинул глаза на собрата. Они были большие и печальные.

— Токмо Богу сие ведомо, — произнёс монах, не останавливая работу.

— Как тебя звать, чадо?

— Забыл, отец благочинный, — ответил монах, — а наречён быть Касьяном.

— Бог видит твоё усердие и наградит тебя, Касьян.

— Слава Всевышнему!..

— Но я вижу на твоём лице другой знак судьбы. Тебя ждёт величие, сын мой, если ты будешь послушен мне.

— Кто ты, незнакомец? — спросил Касьян.

— Скоро узнаешь, кто я. Но позволю порадоваться: ты будешь игуменом монастыря, как токмо выполнишь моё повеление.

— Не волен я, отец благочинный, — ответил Касьян.

— Волен. Аз даю тебе сие право.

Дионисий уже мнил себя владыкой. Он потерял представление о яви и, толкаемый бесом, как он скажет потом, вынудил Касьяна на действо, супротивное его характеру.

— Оставь своё дело, сын Божий, иди за мной.

Уже смеркалось. И превратные стражи в сей час никого не выпускали из монастыря. Дионисий это знал, но было ведомо ему и то, что если положить на руку стражу два алтына, ворота откроются.

Всё так и учинилось: два алтына открыли врата и Дионисий увёл Касьяна. Был уже вечер, когда Дионисий добрался до подворья Рубец-Мосальских. Он не видел, что привёл за собой доглядчика-шиша. Дионисий укрыл Касьяна в каморке на конюшне, сам ушёл. Вернулся уже близко к ночи, передал Касьяну грамотку, велел спрятать подальше, дал денег, сказал:

— Ты уедешь сейчас, сын мой, в царский стан, в город Путивль и вручишь грамоту царевичу Дмитрию.

— Слушаюсь, отец благочинный, — ответил Касьян.

Дионисий вывел Касьяна из каморки. К ним подошёл холоп, держа за уздечку осёдланного коня. Дионисий передал коня Касьяну.

— Конь у тебя резвый, сын мой. Да береги, чтобы донёс до царского стана. — Он вывел Касьяна за ворота подворья и, помогая подняться в седло, напутствовал:

— Пусть бережёт тебя Господь в пути. Во имя Отца и Сына...

Договорить Дионисию не удалось. На полном скаку подлетели к подворью князей Рубец-Мосальских два всадника, пешие стрельцы откуда-то возникли, да тут же крытый возок подкатил. Дионисия и Касьяна, коего сдёрнули с коня, мигом в возок затолкали да и умчали. И будто не было никакого действа вблизи подворья мятежных князей.

Дионисий метался в возке, пытаясь выбраться из него, он не верил, что схвачен государевыми людьми. Его ударили по голове, и он сник. Да путь был недолгим. Вскоре возок остановился, Дионисия вытащили из него, он пришёл в себя и увидел вблизи кремлёвские соборы, дворцы. А тут подошёл к нему Гермоген. Услужитель, его сопровождающий, осветил лицо Дионисия фонарём, Гермоген присмотрелся к Дионисию, сказал:

— Он. Ведите его.

А как увели, из возка выскочил Касьян и подал Гермогену секретную грамотку Дионисия.

— Спасибо, сын мой, за верность престолу и церкви, — сказал Гермоген и обнял Касьяна. — Идём в палаты, выпьем сыты и вкусим хлеба. Да патриарх тебе порадуется.

Отпрыск Сабуровского рода, в миру Константин, посвятивший себя иноческой жизни, поклонился Гермогену.

— Спасибо, отче владыко, отправьте меня в монастырь, — попросил он.

Митрополит перекрестил Касьяна и велел услужителю отвезти его в монастырь, сам пошёл следом за теми, кто увёл Дионисия. Митрополит Казанский хотел увидеть бывшего митрополита Московского лишь для того, чтобы спросить: да был ли он христианином, ежели потянулся к предателю Христовой веры.

И спросил, и в глаза посмотрел, да ничего в ответ не услышал, а в глазах узрел только ненависть, злобу. Возомнил себя Дионисий прежним Данилой Щетининым, сотником опричнины. Да будто бы стоял он на льду Волхова, а Гермогена по его жесту бросили в ледяную воду, как бросали туда же невинных женщин с детьми.

Всё «прочитал» Гермоген в бешеном взгляде Дионисия и ушёл, ни о чём больше не спрашивая. И только спустя год Гермоген узнал судьбу Дионисия. Получил он своё, как всякий клятвопреступник и враг. Его увезли на север. Там он и сгинул в монастырских подземельях, не дождавшись «законного царевича Дмитрия».

Гермоген же, схватив за руку давнего супротивника православной церкви, выполнил повеление патриарха. И теперь подумывал о том, чтобы вернуться в свою епархию. Казань давно стала мила его сердцу. Там он чувствовал себя спокойнее и увереннее, чем в Москве.

В жаркие июльские дни, когда бояре отсиживались в прохладных покоях, квасом утоляли жажду, царь Борис Фёдорович собрал Государственный совет. Причина была одна: как защитить державу от вторжения самозванца и польского нашествия. Войско Лжедмитрия вместе с польскими легионами уже нацелилось на Москву. И Борису Фёдоровичу показалось, что за самозванцем стоит такая сила, с какой ему не совладать.

Царь Борис Фёдорович пришёл на совет аки тень. Не узнали его даже те бояре, которые видели день-другой назад. Бледен был царь ликом, а глаза смотрели как из глубоких чёрных колодцев.

Ждали все от царя, что он с прежней горячей силой зажжёт совет на большое дело. Ан не случилось этого. Царь повелел воеводам собирать новое войско, но в голосе чувствовалось безразличие: даже если войско и не будет собрано, царь не разгневается. Вяло он предложил:

— Да чтобы с каждых двухсот четвертей земли обработанной вышел в поле ратник с конём, доспехом и запасом корма.

Но нашлись смелые мужи и возразили царю. И первым встал патриарх Иов:

— Сие повеление нарушает древний устав, сын мой, государь-батюшка, — заявил он. — Испокон с двухсот четвертей пашни выставлялось два всадника.

Однако к большой досаде Иова, почти весь совет поддержал царя. Да и как не понять бояр, если защищали свои интересы: ведь каждый боярин в этом случае давал вдвое меньше холопов в войско.

Ещё Государственный совет, вопреки воле патриарха, принял решение о том, чтобы православная церковь не участвовала в ратном деле. И записали: «Бывали времена, когда и самые иноки, священники, диаконы вооружались для спасения отечества, не жалея своей крови; но мы не хотим того: оставляем их в храмах, да молятся о государе и государстве».

Иов был возмущён таким решением совета. И все иерархи, которые имели место в совете, воспротивились.

— Пред лицом угрозы православной церкви не лишайте нас права защищать от врагов, от ляхов и латынов наши храмы и монастыри, — заявил патриарх Государственному совету и царю.

— Затмение нашло на вас, думные бояре, — поддержал патриарха митрополит Геласий. — Вам должно быть ведомо сие: идёт на Русь не царевич Дмитрий, а тать-самозванец. Отступник веры идёт. Да будет ему уготована погибель от христианского воинства.

Царь Борис Фёдорович настоял на своём:

— Служите Богу, молитесь за Русь, а она за себя постоит.

И тогда, дождавшись вечера, стуча в гневе жезлом, Иов явился в царский дворец и стал увещевать государя:

— Сын мой державный, ты знаешь войну с юных лет, ты умеешь силою души своей оживлять доблесть в сердцах. Так ты спас Москву от нашествия крымского хана будучи токмо правителем. Что с тобой происходит? Ответь своему духовному пастырю и отцу Всевышнему!

Борис Фёдорович стоял у окна спиною к патриарху.

— Ты отправляешь воевод навстречу самозванцу, а сам в сей миг остаёшься в тиши дворца. — Царь в этот миг вздрогнул. — Но испокон заведено быть венценосцу в войске, — продолжал Иов, — великодушием и смелостью двигать ратников на подвиг.

Борис Фёдорович резко повернулся к Иову.

— Всевышним прошу, не казни меня, владыко! Не казни! Без тебя многажды казнён! — Лицо Бориса Фёдоровича было искажено, потеряло благородство черт. В расширенных глазах стояли слёзы и ещё то, от чего Иов ужаснулся.

Но он всё-таки мужественно сказал:

— Ты в смятении, мой государь. Ты не дерзаешь идти навстречу Дмитриевой тени. Но теней бояться не следует. И помни, если и был у тебя на душе какой-то грех, церковь взяла его на себя во имя блага народа...

У Бориса Фёдоровича в голове загудели колокола: «Взяла на се-бя! Взя-ла на се-бя!» И всё, что продолжал говорить Иов, превращалось в колокольный звон.

— Ты желал избавить Россию от нового тирана, но не исполнил своего желания. Всевышний послал ему ненасильственную смерть. Помни, Бог не простил бы церкви, ежели бы её иерархи покрыли истинное убийство. Иди же, сын мой, на самозванца, покажи доблесть, спаси Россию от иноземного ига. От лютерства! Иди же!

И снова до Бориса Фёдоровича не долетал грозный голос патриарха. Лишь колокол, похоже, что «Лебедь», вызванивал чеканно: «Иди же! Иди же! Иди же!» Да вскоре и он заглох.

В себя Борис Фёдорович пришёл в постели. Рядом, словно в тумане, вырисовывалось лицо домашнего доктора. Борис Фёдорович спросил:

— Что со мной?

Доктор наложил палец на губы, велел молчать. Борис Фёдорович чуть повернул голову и увидел молящегося на коленях патриарха. Царь спросил и его:

— Что со мной?

Патриарх встал, подошёл к постели.

— Оставил нас милостью Всевышний, — тихо ответил патриарх и, осенив крестом царя, медленно покинул его опочивальню. Борис Фёдорович не приходил в себя шестнадцать часов, и всё это время патриарх провёл возле его постели. Теперь он ушёл. Ему было о чём подумать, да и предпринять.

А Борис Фёдорович готов был крикнуть патриарху, чтобы не уходил, да не посмел. Не посмел остановить владыку святейшего, а власть-то позволяла. Но не остановил потому, что испугался его. И когда дверь за патриархом закрылась, Борис Фёдорович сразу почувствовал этот животный страх. Ему показалось, что душа покидает тело, всё поднимаясь и поднимаясь к горлу. И стоило лишь разжать губы, как она улетела бы. Странным показалось царю движение души: то она вниз под чрево пряталась, то вот — к языку подкатилась. Борис Фёдорович застонал. Не по-человечески, а словно старый умирающий конь. Он видел однажды у себя на конюшне такого коня и приказал избавить от мучений, убить.

«Найдётся ли человек, который меня избавит...» — вяло подумал Борис Фёдорович. Он понял, что если уж патриарх отвернулся от него — значит, потерял всякую веру. А ведь давностью дружбы они могли гордиться.

— Один, совсем один, во всём государстве, — шептали губы царя. — Да где же царица-то? — выдавил из себя Борис Фёдорович.

— Они почивают. Ушли недавно, — ответил доктор.

Борис откинул голову, глаза упёрлись в потолок. Как в прежние годы, когда было трудно, он подумал, что надо обратиться к Богу с молитвой. И вдруг обнаружил, что все молитвы забыты. Забыты все молитвы!! «Как можно? Как можно забыть? Да и был ли я с Богом в душе?» Пустота в груди заполнялась ужасом. Борис Фёдорович едва нашёл в себе силы спросить: «Всевышний, за что такое испытание, чем прогневал тебя?»

Ответа на этот вопрос он не услышал. Вновь пелена наползла на глаза, и государь снова потерял сознание.

Вольницей гуляло по Руси половодье. Разлились реки от Новгорода Великого до Астрахани. Поднимаясь, уходили с материнского ложа, бедой грозили городам и весям, затопляли подворья, выгоняли из изб мужиков да баб с детишками, из хлевов — скотину, из нор и логовищ — зверьё. Дикие звери великими стаями сбегались на взгорья и в страхе от неминучей беды искали защиты у человека. А человек просил отвести беду единого своего защитника Господа Бога Предвечного.

В эти апрельские дни 1605 года от Рождества Христова плыли под белыми парусами с чёрными лентами по Москве-реке, по Оке голубоокой, по Волге-матушке два лёгких струга и несли весть о нахлынувшей на Русь новой великой беде, неутешном и неуёмном горе. Близ Москвы на сто-двести вёрст уже знали о смерти царя Бориса Годунова, а в глубине России ещё и не ведали о той беде. И струги несли на спине половодья эту весть вниз по Волге. На переднем струге, на четырёх опорах и крестовине висел сорокапудовый проводной-плачевный колокол и разносил по Руси печальный похоронный звон, оповещавший о смерти государя. Он летел над водами, над землёй с глубокими паузами, с большим затуханием и чередовался яркими ударами с ударами-вздохами скорби и печали.

И на зов проводного колокола, на все крутые речные берега, на приречные холмы, на городские и монастырские стены сбегались россияне, где только не мешала весенняя шалая вода, и, вслушиваясь в погребальный звон, неистово крестились и причитали: «Умер наш царь-батюшка! Осиротела Рассиюшка! Умер наместник Божий, избранник народный!» И повсюду по городам и весям, выражая скорбь, народ вставал на колени и крестился, и лбами бил о сырую землю, и просил отпущении грехов у Бога: «Не уберегли царя-батюшку...»

На колокольный звон стругов, что шли под парусами по быстрой воде в низовья, отзывались колокола в Коломне и Рязани, в Касимове и Муроме — по всем городам, монастырям, сельским церквам и звонницам, что стояли на пути стругов до Казани.

Погребальный колокольный звон катился-плыл над Русью волнами на все стороны света, достигал лесной глухомани и поднимал народ, наполняя его горем. На папертях церквей собирались калики и убогие, стонали, возносили руки к небу, молились Богу: «Владыко Господи Боже наш, прими душу раба твоего и упокой его в недрах авраама...» — славили почившего в бозе царя-батюшку, причисляя его к лику святых. Всё без меры, всё неистово, не ведая, что завтра будут клясть и ругать покойного государя.

И лишь не было плачу окрестного, когда струги проплывали вдоль берегов земли Нижегородской, мимо самого Нижнего Новгорода, где пребывал в неволе опальный Богдан Бельский. Мало люду выходило здесь на берега Оки и Волги. Повымер он за три моровых года. Знали нижегородцы, что вся Русь голодом исходила в те три печальные года, и хотя уповали они на Бога, но помощи всё-таки от государя ждали. И ходоков посылали в Москву к самому царю. Да царь отвернулся тогда от нижегородцев. А и была помощь, так тем, кто и без неё жил безголодно. И лишь патриарх Иов прислал обоз из Коломны, лишь митрополит Казанский Гермоген дважды пришёл на помощь, отправляя по зимнику хлебные обозы в голодный край.

Надломились вера и любовь нижегородцев к царю Борису. И теперь они смотрели больше на юго-запад, откуда во главе рати шёл законный царь Дмитрий на Москву.

Подьячий Патриаршего приказа Никодим, что вёл струги, злился на нижегородцев за непочтительность к царскому имени. «Токмо не побежишь по воде к берегу, не схватишь непочтительных за бороды, не потрясёшь до трепета пред именем царским», — рассуждал Никодим и срывал свою злость на звонаре Амвросии, на монахах-гребцах да на стрельцах, которые охраняли подьячего в его патриаршей миссии.

Стрельцы по царю оттужили. И дел у них теперь мало: ружья держать, порох от сырости хранить да по берегам смотреть, кои далеко. А чтобы не смотреть впустую, можно песни былинные поспевать. И поёт старшой-десятский, сивогривый Федька Очеп. Давно поёт. Начало песни уже к берегам улетело, но и конец ещё далеко: