© Аузан А.А., текст, 2022

© Иллюстрации, предоставлены автором, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Когда вышла моя предыдущая книга «Экономика всего», меня спрашивали: «Ну, что, Александр Александрович, через годик-два будет еще одна книжка?». Я отвечал: «Что вы, лет через 5–7». И, как выяснилось, я ошибался. Понадобилось 10 лет для того, чтобы новая книга вызрела, выходилась, обдумалась и превратилась в текст. Очень точно по этому поводу сказал один из моих любимейших поэтов Владимир Маяковский:

Я действительно прошел много километров по лесам, по улицам и по квартире для того, чтобы разрозненные мысли сложились в какое-то понимание.

А началось это, разумеется, с еретической идеи. В конце 1990-х у меня возникла опасная мысль, что некоторые наши отечественные экономические успехи и столь же очевидные экономические неудачи могут объясняться нашими культурными особенностями. Еретические мысли нередко проходят несколько фаз развития, когда сначала все говорят «что за чушь», потом «что-то в этом есть», и, наконец, «кто же этого не знает». За прошедшие двадцать лет возникло целое направление в мировых социальных науках под лозунгом «культура имеет значение», возникли исследования – как кабинетные, так и полевые, в том числе и в России – о воздействии культуры на экономику, политику, социальное развитие. И для того чтобы родилась та книга, которую вы сейчас держите в руках, необходимо было не только долго думать и много ходить. Нужно было задать вопросы и получить на них обоснованные ответы.

Первое полевое исследование такого рода мы провели с коллегами из Института национальных проектов и экономического факультета МГУ в 2012 году. С 2015 года исследования стали ежегодными, а с 2016 мы дозрели до состояния, когда некоторые идеи уже можно было рассказывать студентам. Произошло это благодаря знаменательной встрече. У нас на экономическом факультете МГУ выступил с лекцией известный российский режиссер и мыслитель Андрей Сергеевич Кончаловский, автор статьи «Культура – это судьба». И после выступления я предложил мастеру прочесть совместный курс для студентов разных факультетов МГУ про культурные коды и их воздействие на экономику и социальную жизнь. В последующие годы мы читали такой курс уже без Андрея Сергеевича, сделали его регулярным, я читаю его вместе с очень интересным молодым исследователем, моей уважаемой ученицей, Еленой Николаевной Никишиной, и, наконец, в сентябре 2021 года мы издали курс лекций «Социокультурная экономика», который сейчас доступен в электронном виде для всех, кто желает понять, о чем мы там рассказываем.

Спрашивается, зачем же я эту книгу делаю, когда, казалось бы, есть и научные статьи, и опубликованные результаты полевых исследований, и, наконец, курс лекций, изданный совсем недавно? Дело в том, что студенты для меня, конечно, главная (но не единственная) аудитория. В начале 2000-х годов произошел знаменательный разговор с одним из министров тогдашнего реформаторского правительства, которому я сообщил, что не смогу прийти на решающее заседание правительства России, потому что у меня лекция в это время. Он сказал мне: «Сан Саныч, плюньте на студентов, мы с вами делаем реформу всей российской экономики». Я ответил: «Знаете, человек, который плюет на студентов, потом получает плевок из будущего». И умный министр согласился со мной: «Хорошо, защитим мы наше предложение без вас, идите к студентам». И я всегда стараюсь пойти к студентам, считая это наиболее важным делом своей жизни. Но то, что мы наработали, мне кажется, надо рассказать многим мыслящим, умным, образованным людям в разных науках, разных видах общественной и государственной деятельности, бизнеса, потому что мне представляется, что те, кому небезразлична судьба страны и возможности ее преобразования, могут получить некоторое полезное знание из наших поисков и находок последних десятилетий, и из того, что нам удалось надумать и сформулировать за последние годы.

Прежде всего это касается одного из ключевых вопросов, которые мне часто приходится обсуждать и комментировать, – эффекта колеи. Нередко именно с моими публикациями и комментариями по эффекту колеи связывают само внимание к этому сложному историческому, экономическому и культурному явлению, которое явно недооценивалось раньше. Я благодарен моим коллегам, которые в 2016 году удостоили меня премии имени Егора Гайдара за вклад в экономическую науку в связи с введением в научный оборот социокультурных факторов экономической динамики и эффекта колеи. Однако иногда в обсуждениях эффекта колеи я замечаю некоторую очень странную рефлексию и вспоминаю горькую фразу, которую приписывают Гегелю. Якобы Гегель, умирая, сказал: «Меня понял только один мой ученик, да и тот неправильно». Тем, кто из наличия эффекта колеи делает неожиданный вывод, что наша страна обречена на пребывание в этой траектории движения, на постоянное дежавю и повторения уже прожитых ситуаций, и что нечего и суетиться – так работает закон истории – этим людям я хочу заметить: я с вами категорически не согласен. Эффект колеи – это диагноз, а не приговор. Личную ответственность людей за свое историческое время, за принятие ошибочных решений, игнорирующих долгосрочные интересы развития страны, – эту личную ответственность никто не отменял. Напоминаю, что есть примеры стран, которые преодолели эффект колеи. Да, болезненно, сложно, неоднозначно, но это болезнь, которая имеет случаи излечения, и мы обязаны искать способы лечения этой болезни.

Хочу заметить, что за последние годы мы гораздо лучше стали понимать саму механику эффекта колеи. Наши исследования 2015–2016 годов позволили обнаружить очень важное: как в механизме принятия решений проявляется эффект колеи, как получается, что мы хотим идти в одну сторону, а идем в другую? Ну, например, Россия имеет несколько ресурсов мирового значения. Не только нефтегазовые: у нас есть самая большая в мире территория, у нас есть очень качественный человеческий капитал, и у нас есть военно-промышленный потенциал и военно-научные школы, поскольку мы – наследники двух империй – Российской империи и Советского Союза. В зависимости от того, на какой ресурс будет опираться страна, образ будущего будет формулироваться по-разному. Либо это «самая большая страна мира», которая развивает инфраструктуру и коммуникации между Европой, Азией и Америкой, либо это «страна умных людей», которая делает ставку на высококачественный человеческий капитал, доказавший свои способности в самых разных странах, либо это «военная супердержава», которая опирается именно на наследие империй и военно-промышленные возможности. Выбор зависит, в частности, от того, в каком горизонте принимается решение, потому что человеческий капитал дает реальные плоды за пределами десятилетнего срока. Вложения в инфраструктуру тоже требуют значительного времени, хотя и чуть меньше. А вот военно-технические разработки, хотя они нередко закладывались в прошлые десятилетия, при больших инвестициях в оборонно-промышленный комплекс могут дать яркие результаты за несколько лет, и мы наблюдали, как это происходило в 2010-е годы. На основе анализа, проведенного в 2015 году, мы сделали прогноз, что с высокой вероятностью Россия пойдет по пути государственного, а не частного или народного капитализма, и что наиболее вероятный образ будущего страны – «военная супердержава», а не «страна умных людей», которую, надо заметить, представители самых разных взглядов и слоев населения считали бы наиболее счастливым будущим для России. Этот прогноз очевидным образом подтвердился. Механизм принятия решений в условиях короткого горизонта планирования приводит иногда к очень заметным результатам, но не к тем, которых реально хотелось бы достичь. Поэтому преодоление эффекта колеи – это тема, которая требует внимания, усилий, тонкого понимания, и я продолжаю заниматься этой темой: в книге, предлагаемой вашему вниманию, появилась отдельная глава, посвященная эффекту колеи, где я постарался рассказать о наших новых разработках и находках, связанных с механизмами принятия решений и видения будущего.

Последние фазы работы над книгой были связанны не с уединенными размышлениями, а с совместными усилиями, когда мы сделали серию из семи лекций на портале «Арзамас» вместе с редактором Дарьей Тимченко и ее коллегами, затем – семь колонок в журнале «Forbes» вместе с редактором Марией Михантьевой и ее коллегами. И, наконец, тексты, которые были подготовлены в издательстве «АСТ» с Екатериной Туиновой. Однако я бы сказал, самым важным для меня редактором (при том, что я благодарен, безусловно, всем, кто со мной трудился над этой книгой) стала моя жена Юлия, которая, в отличие от меня, умеет писать – у нее за плечами Литературный институт и опубликованные прозаические и стихотворные работы. Вместе с Юлией мы завершили тексты, которые начинали делать с моими коллегами по Институту национальных проектов в наших исследованиях 2012–2021 года. Им я бы хотел высказать отдельную благодарность: Елене Никишной, Антону Золотову, Александре Ставинской, Виктору Брызгалину, Надежде Припузовой, Асие Бахтигараевой, Сергею Трухачёву и другим. Но не хочу снимать с себя ответственность за то, за что отвечаю именно я. Мне кажется, главное, чем отличается книга, которую я пытаюсь вам представить, от предыдущих научных и лекционных изданий, состоит в том, что, похоже, возникает некоторое понимание и формулирование основных культурных кодов, влияющих на экономику, законов, которые позволяют прогнозировать, использовать силу культурных кодов и менять направление развития страны. Возможно, я ошибаюсь в формулировании этих законов. Но один из моих друзей сказал мне однажды: «Саша, на наших могилах будет написано “они заблуждались искренне”». Вот эту меру своего нынешнего понимания, а может быть, и заблуждения, я предлагаю вашему суду и вашему вниманию.

Александр Аузан

Думаю, не я один много лет мучился вопросом: почему наша страна – сначала СССР, а потом и Россия – за ХХ век создала атомную и водородную бомбу, спутник, космический корабль, но не смогла сделать конкурентоспособный автомобиль, телевизор, холодильник и персональный компьютер? Чем же объяснить эти странности, заметные не только мне, но и исследователям, которые занимались экспериментами, поисками, социологией? В конце концов, я предположил, что, возможно, дело не в экономике, а в культуре.

Проверить это предположение довелось в 2011 году, когда мы с коллегами из Института национальных проектов и Центра независимых социологических исследований в Санкт-Петербурге провели в трех странах социологические исследования о наших соотечественниках-инноваторах. Мы получили ответ от менеджера из США, просто чеканную формулу: «Хотите получить одну хорошую вещь – закажите русским, хотите получить десять – заказывайте кому угодно, только не русским».

Есть в философии известное суждение, именуемое бритвой Оккама (в честь Уильяма Оккама, английского философа): не умножай число сущностей сверх необходимого. Если можешь объяснять мир уже существующими сущностями – объясняй. Поэтому, чтобы заявить о том, что появляется новое направление для изучения, в котором экономика и культура переплетаются, нужно иметь вопросы, на которые нельзя дать ответы без объединения экономики и культуры, нельзя решить другим способом.

Ведь были и другие объяснения наших неудач. Например, почему плохо развивается автомобильная промышленность? Из-за протекционизма, говорят нам: отрасль сгубила государственная поддержка. Но с холодильниками такого не было, и с компьютерами – тоже. Может быть, дело в истории? В СССР были большие военные заказы, и мы до сих пор хорошо делаем то, что является предметом уникального военного заказа. Но наши соотечественники в инновационном секторе в США или Германии занимались совершенно другими вопросами, но и там эта способность – лучше делать уникальное, чем массовое – сохраняется.

То, о чем я хочу рассказать, довольно новое направление в науке, которое еще находится в процессе формирования, оно возникло сравнительно недавно. Мы, однако, успели много поработать в этом направлении, и те лекции, которые составили эту книгу, это только верхушка айсберга.

Десять лет мы занимались полевыми исследованиями и пять лет читали курс в МГУ для студентов 40 факультетов. Все это легло в основу книги «Социокультурная экономика», которую написали мы с моей замечательной коллегой и ученицей Еленой Никишиной[1]. Многое из той книги вошло в книгу, которую вы держите в руках.

Вернемся к большой науке.

Пятьдесят лет назад Дуглас Норт, один из лидеров новой институциональной экономической теории, сказал знаменитую фразу: «Институты имеют значение»[2]. Собственно, моя книга, вышедшая 10 лет тому назад сначала под заголовком «Институциональная экономика для чайников», а потом – «Экономика всего», как раз о том, какое значение имеют институты[3].

Но важны не только институты. Сэмюэл Хантингтон в начале XXI века сказал: «Культура имеет значение»[4]. Что ж, много что в жизни имеет значение. Однако нам хочется видеть картину мира, которая включала бы и то, и другое – потому что нам, экономистам, не хватает прежних сущностей для понимания того, что происходит вокруг. Конечно, было в институтах кое-что, что указывало в сторону культуры. Ведь что такое институты? Это правила и механизмы поддержания этих правил. А механизмов поддержания, собственно, было два, теперь я, правда, думаю, что их три. Поддерживать правило можно либо через принуждение, с помощью специально обученных людей, которые вас заставляют этому правилу следовать, угрожают применить силу, если вы не подчиняетесь. Это один вариант, это так называемые формальные институты. А другой вариант – неформальные институты, когда вы подчиняетесь правилам не потому, что в законе написано, а потому, что ваши друзья, знакомые, сослуживцы считают, что надо вести себя так, а не по-другому, когда каждый становится гарантом исполнения этих правил, потому что так принято в вашем сообществе. В общем-то, это и есть культура – другое название того, что мы, институциональные экономисты, называем неформальными институтами. Эти институты оказались важны для понимания того, как управлять ресурсами, и что из них получается, и поэтому были включены в систему экономической науки. Экономисты, в большинстве своем, и мы вместе с ними под культурой понимаем ценности и поведенческие установки, разделяемые большой группой людей и медленно меняющиеся во времени – неформальные институты.

Сейчас, мне кажется, возник и третий способ поддержания правил, связанный с цифровыми платформами, агрегаторами, технологиями, которые основаны на искусственном интеллекте. Там тоже есть свои культурные явления – так называемое шеринговое, или распределенное доверие, мы об этом тоже поговорим.

Почему в экономике к культуре относились без должного внимания? Экономика как наука тоже постепенно приходила к пониманию того, что этот мир устроен сложно. Экономика – это про редкие ресурсы. Когда появляется понятие редкого ресурса, или, по-человечески говоря, когда вы понимаете, что у вас не хватает средств для достижения цели, вы начинаете заниматься экономикой. Сначала под ресурсами понимали природные богатства, наличие человеческого потенциала, который, обучая, можно превратить в капитал. Это ресурсы. А потом выяснилось, что страны, очень богатые ресурсами, могут развиваться хуже, чем страны, которые такими ресурсами не обладают, – так называемое ресурсное проклятие. Почему такое происходит? Для решения этого вопроса экономика добавила в себя понимание институтов, устройства правил. Потому что ресурсное проклятие – не от того, что у вас много нефти, а от того, что у вас все правила настроены на то, чтобы эту нефть превращать в ренту и заниматься не инновационными отраслями экономики, а захватом источников ренты и их охраной, чтобы больше никто к этим источникам не подходил. Это так называемые рентоориентированные или экстрактивные институты. Как только такой тип институтов складывается, у вас возникают неправильные экономические результаты при наличии ресурсов. Но я бы сказал, что дело не в нефти. Дело не в том, что в стране есть ресурс, а в том, что вы считаете для себя целью выжать ренту из этого ресурса. Дело не в злате, а в златолюбии, и, если не будет нефти, можно придумать другой ресурс для выжимания ренты. Скажем, люди в крепостном хозяйстве были таким ресурсом. В будущем им может оказаться чистая вода Байкала, или, наоборот, наличие больших территорий в Сибири для складирования чего-нибудь нехорошего и получения с этого рентного дохода. Поэтому пришлось институты включить внутрь экономической теории и экономической науки, а теперь приходится делать следующий шаг.

Итак, давно было понятно, что в институтах есть какой-то культурный элемент, а что нам не было понятно, так это почему им мало интересовались. Потому что экономистов сильно интересует такой вопрос, как экономический рост. Если мы не можем показать связку того или иного фактора с экономическим ростом, то вроде бы это уже не котлеты, а гарнир – это не так и важно. Почему экономический рост так важен для экономистов? Экономическая наука возникла при Адаме Смите как наука о богатстве. А богатство интересовало не в том смысле, чтобы его просто посчитать, но и как найти пути роста этого богатства. Рост – вообще-то явление довольно новое: до XVIII века его не существовало. В прежние века экономика сжималась и разжималась в зависимости от того, была ли война или эпидемия, больше людей стало или меньше. Меньше людей – меньше экономика, больше людей – больше экономика. А с XVIII века возникло явление экономического роста, и не факт, что это явление будет существовать дальше. В начале XXI века, когда темпы замедлились, экономисты стали говорить о том, что, возможно, экономический рост исчезает как явление, но он пока остается самым важным для наших поисков и размышлений. Да, конечно, мы все помним про Римский клуб и идеи устойчивого развития, но отказаться от исследования экономического роста как главной проблемы, от мечты о росте, который был бы устойчивым и приносил бы блага и результаты, трудно, в частности, по соображениям культурного характера.

Мы живем в денежной культуре, как сказал первый институциональный экономист Торстейн Веблен в блестящей книжке «Теория праздного класса», опубликованной в 1899 году[5]. А что значит денежная культура? Отец и открыватель капитализма Карл Маркс сказал, что деньгам свойственно противоречие между качественной безграничностью и количественной ограниченностью. На деньги как всеобщий эквивалент вы можете купить все что угодно, и в этом смысле любое количество денег для вас недостаточно – вы все время хотите расширения. Если в основе ценностей и поведенческих установок лежат деньги, то возникают особые поведенческие установки, от которых очень трудно отойти – как на макроуровне от идеи экономического роста, так и на микроуровне. То, что описал Веблен, – демонстративное потребление: попытка продемонстрировать статус через постройку добротного дома – на селе, или через драгоценности, которые жены надевают в театр, – для среднего класса, или через пиры, которые задают много мигрирующие рабочие (им проще всего закатить пирушку, чтобы продемонстрировать свой статус на новом месте) – это постоянная попытка показать свою платежеспособность, включенность в денежную культуру. Поэтому с экономическим ростом мы продолжаем жить как с основной идеей, понимая недостатки этой идеи и важность устойчивого развития.

Дальше я попробую показать, как от идеи экономического роста и институтов наука за последние несколько десятилетий пришла к тому, что надо говорить еще и о культуре – о ее значении и воздействии на институты и экономический рост.

Но начнем с традиционной пары – институты и экономический рост. Собственно, гипотез может быть две: либо сначала экономический рост, который потом закрепляется институтами и становится устойчивым, либо сначала институты, которые дают экономический рост и делают его устойчивым. Первую гипотезу выдвинул Сеймур Липсет как гипотезу модернизации еще в 50-е годы ХХ века[6]. Идея Липсета была проста, понятна и казалась истиной. Сначала – любой ценой экономический рост, потом результаты экономического роста надо более или менее равномерно распределить и поднять образование населения. В итоге образуется средний класс, средний класс предъявляет спрос на демократию, и всё – институты начинают закреплять экономический рост. Но так получается не всегда! Средний класс не всегда предъявляет спрос на демократию. В Веймарской республике в Германии был средний класс, но он предъявил спрос на нечто другое – на тоталитаризм, голосуя за нацистскую партию.

Другая последовательность тоже оказалась неочевидной. Вроде бы, если начинать с демократии как определенной формы политических институтов, а ей соответствует форма экономических институтов (об этом много последние годы писали Д. Аджемоглу и Д.А. Робинсон[7]), тогда люди хотят экономического роста, они хотят жить лучше, больше получать, иметь большие возможности, и демократия должна вести к экономическому росту. Но, опять же, не всегда получается именно так. Не будем брать демократизацию 90-х годов ХХ века в России или нулевых годов на Украине – посмотрим на менее болезненное: что произошло с Египтом? В Египте до революции на площади Тахрир было авторитарное управление, маршал во главе страны, «Братья-мусульмане» в тюрьме, и при этом была достаточно процветающая экономика с сильной туристической индустрией. Потом – революция, распад экономики. Пройдя через все это, к чему пришел Египет? Да к тому же, от чего ушел: маршал во главе страны, «Братья-мусульмане» в тюрьме, режим авторитарный, а не демократический, но при этом экономика сильно пострадала. Оказывается, при демократизации экономика может идти вниз, а не вверх. Есть догадки, что нужны особые институты для того, чтобы этого не происходило.

Наши соотечественники В. М. Полтерович и В. В. Попов писали о том, что, чтобы демократизация дала положительные экономические результаты, экономический рост, нужны независимые суды и качественная бюрократия[8]. Качественную бюрократию, наверное, можно сделать, но независимый суд – явление, уже во многом связанное с ценностями и поведенческими установками как судей, так и тех, кто пытается влиять на этот суд.

Количественные исследования, которые очень распространились, особенно с начала XXI века, показали, что обе последовательности не только неочевидны, но и не подтверждаются. А что подтверждается? Наличие третьего, неизвестного, не-выявленного фактора. И вот этим фактором очень многие как на Западе, так и у нас стали считать культуру. В западной науке об этом стали писать Д. Норт, Дж. Уоллис и Б. Вайнгаст, у нас – Евгений Григорьевич Ясин и Виктор Меерович Полтерович, и началось обращение к фактору культуры как тому фактору, который надо включить в расчеты и исследования. Этот третий неисследованный фактор должен превратиться в часть экономических формул.

Что мы сегодня можем сказать о взаимодействии институтов и культуры? Ведь у нас теперь не пара «экономический рост и институты», а тройственное взаимодействие – экономический рост, культура и институты. Надо смотреть на взаимные воздействия. Я сейчас приведу два примера, отнюдь не учебных, и важны для последующих рассуждений и исследований, которые показывают воздействие институтов на культуру и культуры – на институты.

Начнем с воздействия институтов на культуру. 1994 год, футбольный турнир Shell Caribbean Cup. В последнем мачте Барбадосу, чтобы занять 1 место, нужно обыграть Гренаду с разницей минимум в 2 мяча. Правила турнира – внимание, пожалуйста, это важно, потому что это и есть сформулированный институт! Правила вроде бы очень разумные. Первое: в случае ничьей в основное время назначается дополнительное. Второе: игра в дополнительное время идет до первого забитого мяча. Третье: мяч, забитый в дополнительное время, засчитывается за два. Ну, нормально – можно жить, работать, играть. А дальше происходит следующее: Барбадос вел со счётом 2:0, однако на 83-й минуте, то есть за 7 минут до конца матча, Гренада отыграла один мяч – 2:1. Что происходит дальше? А дальше происходит странное. Барбадос для того, чтобы добиться дополнительного времени, забивает мяч в свои ворота – автогол, потому что это сделать легче, чем забить мяч в ворота противника. Что делает Гренада, поняв замысел противника? Гренада пытается забить мяч в любые ворота, чтобы не дать Барбадосу выйти на дополнительное время. А Барбадос начинает защищать ворота обеих команд. В итоге вся игра переворачивается. Институты – сильная штука: они могут поменять культурный смысл такой игры, как футбол. Это ведь не люди сошли с ума – это институты показали свою действенность.

Теперь, с вашего позволения, противоположный пример, который на самом деле известен каждому. Первый раз этот эксперимент Ж. Магнус, В.М. Полтерович, Д. Данилов и А. Савватеев провели одновременно в четырех странах: в России в Москве, в Израиле, Нидерландах и США. Это тест, который мы теперь регулярно проводим во многих университетах России, но ситуацию мы все знаем со школы или университета. Пишут контрольную.

Студент А списал у студента В с его согласия. Студент С сообщил об этом преподавателю. А дальше я расскажу результат. Когда респондентов стали спрашивать, как вы относитесь к действиям всех трех участников, то все осудили списавшего, но в разной степени. В России не очень сильно, а американцы – сильно. Все осудили доносчика, но в разной степени. Американцы слегка, потому что он же хотел соблюдения правил, а наши – чрезвычайно сильно, потому что русская культура отторгает донос. Раскол произошел по поводу того человека, который дал списать. Потому что мы и израильтяне полагаем, что он хороший человек, помог своему.

Голландцы в этом не уверены, американцы точно против, потому что он нарушил правила.

Отчего эта история важна? Это история воздействий культуры на институты, потому что институты возникают не на пустом месте – они прорастают через наши ценности и поведенческие установки. Фактически про что эта история? Есть ли равные правила конкуренции? Есть ли интеллектуальная собственность на результат, на то решение, которого вы достигли? Есть ли равный подход права к разным людям? В зависимости от того, как мы относимся к происшедшему, мы и производим институты будущего. Поэтому при таких ценностях и поведенческих установках, как, скажем, в России, можно спрогнозировать, что спрос на конкуренцию будет низкий, потому что институт конкуренции тут не поддержан и не востребован, что защита интеллектуальной собственности будет проблемой, что спрос на право будет низкий, и это связано с тем, что взращивается в школах и университетах.

Мы видим, как институты и культура воздействуют друг на друга совершенно противоположным образом. Можно ли сказать, что кто-то доминирует в этом воздействии, выстроить их в определенную цепочку и потом выйти на экономический рост? Давайте посмотрим. Воздействие институтов на культуру может приводить к победе институтов. Интересный естественный эксперимент случился в Нью-Йорке, когда мэром Нью-Йорка был Майкл Рубенс Блумберг. Дело в том, что Нью-Йорк является местом базирования многих международных организаций, и дипломаты пользовались иммунитетом от дорожных штрафов (до правления мэра Блумберга). Им приходили штрафные квитанции, но они не платили штрафы. Зато можно было посчитать, дипломаты из каких стран чаще нарушают и чаще не платят штрафы. И выяснилось, что есть прямая корреляция: чем выше уровень коррупции в стране, тем чаще дипломаты из этой страны нарушают правила и не платят штрафы. Так вот, когда иммунитет был отменен, за несколько лет ситуация исправилась – сила закона заставила людей, которые привыкли к коррупционным практикам в своих странах, изменить поведение. Но ведь это капля в море – небольшое количество дипломатов в огромном городе и в стране с сильной институциональной системой.

Есть, конечно, примеры и того, как это меняется в больших масштабах, например, при объединении Западной и Восточной Германии. В исследовании Альберто Алесины и Николы Фукс-Шундельн «Goodbye Lenin (or not?)»[9]показано, что за десятилетия совместного существования ценности Запада и Востока у немцев сблизились – сблизились, но не стерлись. Оказалось, что для того, чтобы они пришли к единой системе ценностей при единой системе институтов, понадобится примерно 40 лет – те самые 40 лет, о которых мы знаем из Библии, потому что ровно столько пророк Моисей водил свой народ по пустыне, чтобы народ забыл о пребывании в рабстве. То есть институты исправляют культуру, но трудно и долго. А что культура? А культура иногда взрывает и переворачивает институты.

В 1993 году Нобелевскую премию по экономике получил историк Роберт Фогель. Фогель доказал странную вещь: он проанализировал экономические основания того конфликта, который привел к гражданской войне в США в середине XIX века, и доказал, что плантационное рабство отнюдь не было неэффективной системой – напротив, оно было эффективнее, чем та система сельского хозяйства, которая действовала на свободном Севере[10]. На 35 % выше была эффективность рабовладельческих хозяйств в южных штатах, причем в штатах Старого Юга – на 19 %, а в штатах Нового Юга, где только построены были рабовладельческие плантации, на 57 % эффективнее, чем на Севере. И по социальному положению, как ни странно, лучше было положение у эксплуатируемых на Юге, а не на Севере. Поэтому отмена рабства в США произошла не по экономическим причинам, а по каким-то другим. По каким? Фогель назвал это «переворотом вкусов и предпочтений». В 40-е годы XIX века американцы на Севере относились к рабству как к неприятной необходимости, как к протекторату над недостаточно образованными и развитыми людьми, который постепенно должен их привести в другое состояние. Но потом аболиционисты, соответствующая литература настолько поменяли их взгляды, что книга Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» перевернула все. Недаром президент Авраам Линкольн сказал Гарриет Бичер-Стоу при встрече: «Так это вы та маленькая женщина, из-за которой началась эта большая война?». Эта история не только про Америку. На мой взгляд, аналогичное произошло в нашей российской истории с отменой крепостного права. Я хочу напомнить, что в 1762 году Петр III издал Манифест «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», а его жена, Екатерина II, в 1785 году подписала «Жалованную грамоту» о том же, уходя от военизированной системы, которая была создана Петром I. Одновременно обсуждалось подписание указа о вольности крестьянства, но этот указ был подписан только через 99 лет. Почему он все-таки был подписан после долгих дискуссий и в России уничтожено крепостное право? Виновата опять литература, тем более в нашей литературоцентричной культуре. «Муму» Тургенева – конечно, не только эта книга – и «Антон-Горемыка», и «Записки охотники», но заметьте, что «Муму» Тургенева оставила огромный след в памяти и в сознании людей, потому что Пушкин – «наше все», но анекдоты и карикатуры не про рыбака и рыбку, не про золотого петушка, а про Муму и Герасима. Прочитав эту книгу, страна всколыхнулась – и Герасима жалко, и собачку жалко, и вообще, удивительная гадость это крепостное право. И крепостное право пало. Поэтому культура может подвергаться массированному воздействию институтов и меняться за десятилетия, но культура может за меньшее время вызывать такие институциональные изменения, такие перевороты, которые просто трудно себе представить.

Если культура имеет значение, то для экономиста возникает следующий вопрос: а какое значение имеет культура, и в чем она имеет значение? А можно ли количественно определить это значение в каких-то показателях? И мне кажется очень важным, что за последние пару десятилетий развились тонкие и разнообразные методы исследования того, как воздействуют разные факторы, и в том числе культура, на экономический рост. Как это делается? Самый простой метод – это, конечно, корреляция. Мы видим, что те или иные ценности и поведенческие установки, измеренные по тем или иным методикам, движутся вместе, тесно связаны с теми или иными экономическими показателями. Но этого недостаточно – корреляции ведь бывают ложные. Возможно, на экономику действует третий, неизвестный, неисследованный фактор, а совсем не культура? Для того чтобы ответить на этот вопрос, применяются регрессионные методы, когда часть факторов удается зафиксировать и посмотреть взнос каждого фактора в то, что произошло, в экономическое изменение. Но ведь и этого недостаточно, потому что, если мы увидели, что, действительно, культура и определенные экономические факторы тесно связаны, то кто на кого воздействует все-таки? Может быть, ценности поменялись потому, что произошел экономический рост, или экономический рост произошел из-за того, что изменились ценности?

Чтобы решить эту проблему, использовали очень тонкий метод инструментальной переменной, когда воздействие культуры на экономику исследуется не прямо через то, как люди отвечают на вопрос о своих ценностях и поведенческих установках, а через те факторы в макрокультуре, которые воздействуют на эти установки. Ну, например, структура языка. Ведь понятно, что экономический рост структуру языка не меняет или меняет очень нескоро. К примеру, обязательность употребления личного местоимения во фразах в том или ином языке влияет на уровень признания прав человека, индивидуализма и так далее, и это доказано количественно. Тогда можно использовать этот показатель как замену показателя индивидуализма и посмотреть, что влияет. Это будет уже воздействие культуры на экономику, а не экономики на культуру.

Наконец, последнее, мне кажется, блистательное изобретение – это изобретение Фернандес[11]: эпидемиологический метод. Соединенные Штаты Америки – чрезвычайно интересная страна для исследователей, потому что это как бы огромная лаборатория – туда все время прибывают новые и новые люди из разных стран, и мы можем сопоставить, что происходит с ценностями и поведенческими установками в странах, откуда они приехали, и что происходит с людьми, которые включились в американскую институциональную систему. Мы можем посмотреть на первое поколение иммигрантов, а потом – на второе поколение иммигрантов, и вот во втором поколении у нас выделится уже чистый эффект культуры, потому что они же были под воздействием институциональной среды, одинаковой для всех, а результаты оказались разные. Именно таким путем было совершено, на мой взгляд, очень важное открытие, которое показало, как сильно культура может воздействовать на экономику. Я имею в виду работу двух замечательных французских исследователей Янна Алгана и Пьера Каю (совместно с Андреем Шлейфером и Филиппом Айоном)[12], выделивших чистое воздействие культуры на экономический рост, а именно – на валовый продукт на душу населения, главный показатель производительности страны. Вывод этих ученых состоит в том, что если бы уровень взаимного доверия, то есть положительный ответ на вопрос, можно ли доверять большинству людей, был бы в разных странах такой, как в Швеции, а в Швеции 60 % людей положительно отвечают на вопрос «можно ли доверять большинству», то валовый продукт на душу населения в Англии был бы на 7 % больше, в Германии – на 9 %, в Чехии – на 40 %, а в России – на 69 %. И это очень большое воздействие на экономический рост.

Мы еще вернемся к вопросу о том, можно ли из этого сделать какие-то выводы, а лучше – получить какие-то изменения и результаты для жизни страны, но это будет потом. Сейчас, завершая первый разговор, я хотел бы сказать, что культура имеет значение, но культура не есть судьба.

«Культура – это судьба» – название статьи режиссера Андрея Сергеевича Кончаловского. Пять лет тому назад я пригласил Андрея Сергеевича прочитать сначала одну лекцию у нас в МГУ, а потом предложил ему прочесть совместный курс о культуре в экономике, и в этом курсе были не только его и мои лекции, но также лекции замечательного математика, экономиста и лингвиста Шломо Вебера, лекции Сергея Капкова – человека, который на посту министра культуры Москвы реформировал общественные пространства и культурную жизнь города, и лекции моего молодого коллеги Владимира Иванова. Я бы сказал, что в итоге мы пришли к каким-то точкам согласия, потому что мудрый режиссер сказал, что «культура – это судьба» – это скорее фраза, потому что культура меняется, особенно если вам удается воспитать новое поколение учителей, то потом вы получите измененную нацию.

Культура – это не диагноз и не приговор, это обстоятельства нашей жизни и экономического развития, которые хорошо было бы включить в экономические формулы. Конечно, человеку свойственно искать простые и универсальные законы: культура определяет все; или экономика определяет все; или политика определяет все. Перефразируя, я сказал бы: жизнь не так сложна, как она кажется – она гораздо сложнее. Когда мы пытаемся из нее сделать простые схемы, мы просто раскалываемся и потом не можем договориться. Давайте попробуем понять этот мир более сложно, но, включая каждый из факторов в наши формулы, мы начнем понимать его и более продуктивно.

Мне кажется, что есть некоторые законы взаимодействия культуры и экономики, которые мы начинаем понимать. В этих лекциях я их называю «культурный код», потому что код – это некоторый набор алгоритмов. Вот три культурных кода, о которых я буду рассказывать в мини-курсе мини-лекций: как культура влияет на экономическую успешность наций, как культура влияет на конкурентную специализацию наций – почему одни более успешно занимаются одним, а другое у них не получается; и как культура влияет на преобразования, когда нужно изменить страну. Это, может быть, самое сложное – культурный код трансформации, который важен, если мы думаем о том, как выйти из той траектории движения страны, которая нам несимпатична, не нравится, и как перейти на более успешную линию движения, преодолевая тем самым эффект колеи.

Можно ли проследить какие-то закономерности в том, как культура воздействует на экономику? На мой взгляд, закономерностей, которые могут быть четко описаны, существует не так много. Одна из них – культурный код экономической успешности, или закон Инглхарта. О нем мы и поговорим прежде всего.

Разговор будет нелегкий, потому что культурный код, о котором мы говорим, связан с одной из самых деликатных тем – с разными религиями. Сразу скажу, что сам я крестился в православие в конце советского периода, но здесь я буду говорить об экономических преимуществах и возможностях разных конфессий не как представитель определенной конфессии, а как институциональный экономист, который может посмотреть на сферу духовной жизни людей не совсем обычным взглядом, через такую особенную оптику.

Начну с того факта, который, скорее всего, известен многим – с гипотезы, уже 100 лет являющейся предметом дискуссий. Сто лет тому назад известный германский социолог Макс Вебер выпустил книгу «Протестантская этика и дух капитализма»[13], где доказывал, что протестантизм является экономически продуктивным, потому что он утверждает ценность труда, и протестантская этика ведет к экономическому процветанию. Много десятилетий идут споры по поводу гипотезы Вебера. Ее пытаются проверять разными способами. Ну, например, альтернативная гипотеза состоит в том, что дело не в протестантизме, а в том, что протестанты в Германии были более образованны. Был сделан изящный исследовательский расчет, который показал, что успешность обратно коррелирует с расстоянием от печатного станка. То есть, чем доступнее книги, тем больше экономическая успешность. Но, во-первых, я хотел бы заметить, что образование – это тоже труд, и если труд не является ценностью, то достичь высокого уровня образования обычно не удается. Поэтому одно другому здесь не очень сильно противоречит. А во-вторых, были проведены еще более сложные и тонкие количественные исследования в стиле так называемого квазиэксперимента, которые подтвердили утверждение Макса Вебера. Полем для эксперимента выбрали Швейцарию, потому что, как вы знаете, в Швейцарии много референдумов – люди часто ходят голосовать. Посмотрели на те населенные пункты в Швейцарии, где разные конфессии голосуют по одним и тем же вопросам в течение ряда лет. И подробный анализ того, что происходит, привел к однозначному выводу: все-таки религиозные ценностные установки протестантов очевидным образом дают другое отношение к труду, к досугу, другие результаты голосования по поводу сокращения рабочей недели, сокращения рабочего дня и так далее – то есть Вебер прав[14].

Почему важно было доказать гипотезу Вебера для того, чтобы приблизиться к пониманию культурного кода экономической успешности? Дело в том, что религии вообще очень удобны для изучения того, почему разные культуры дают разные экономические результаты. Например, в одной стране могут жить представители разных конфессий, у них одинаковая институциональная среда, одинаковые законы, и иногда дискриминируемые группы показывают даже лучшие экономические результаты – как это было со староверами в Российской империи или коптами в Египте. По коптам недавно было проведено очень глубокое многовековое исследование на основе архивов, которое показало, что у коптов, христианского населения Египта, постоянно шел улучшающий отбор – из-за внешнего давления они развивались не хуже, а лучше и вносили все больший вклад в экономику и управление Египта, хотя это маленькая община. Поэтому, исследуя религиозные группы внутри страны, мы изучаем воздействие культурных факторов. Это поддается не только количественному, но и качественному анализу. Лоуренс Харрисон провел качественный анализ того, как эволюционировали религиозные взгляды и экономические результаты не только протестантов, но также иудеев, сикхов и конфуцианцев. Экономическая результативность оказалась не исключительным достоянием протестантов – все перечисленные Харрисоном группы продемонстрировали экономическую успешность, в том числе сикхи, о которых мы мало знаем и мало говорим.

Сэмюэл Хантингтон обнаружил, что подвижки в экономической модернизации нередко связаны с подвижками в религии. Например, в Южной Корее экономический подъем сопровождался тем, что многие корейцы переходили в католичество. А вот в латиноамериканских странах, наоборот, католики переходили в евангелические конфессии, и это способствовало подъему. То есть связка религии и экономики просматривается, и особенно хорошо она просматривается в свете большой теории цивилизаций Сэмюэла Хантингтона. Прошлым летом я перечитал книгу Хантингтона «Столкновение цивилизаций», написанную 25 лет тому назад, и поразился, насколько точными оказались прогнозы, данные из 1990-х годов. Ведь фактически что произошло в 1990-е годы? Изменилась рамка, в которой жил мир: до этого была конкуренция социально-политических, экономических, идеологических систем. Эта конкуренция закончилась, Фрэнсис Фукуяма назвал это «концом истории», но конец истории, как обычно, оказался началом другой истории.

Хантингтон доказывал, и похоже, что прошедшие десятилетия в основном это подтвердили, что вместо конкуренции идеологий теперь решающей в мире стала конкуренция цивилизаций. Цивилизации – это самые большие, самые крупные группы людей, которые отличаются друг от друга прежде всего религиями. И таких цивилизаций, по мнению Хантингтона, в мире 8 или 9. Не все религии, в том числе широко распространенные, сумели стать цивилизационным признаком – например, буддизм не образовал отдельной цивилизации, иудаизм остался религией определенного этноса, при том что до появления христианства и ислама иудаизм довольно широко распространялся на другие этнические группы. Конфуцианство, несомненно, образовало важную цивилизационную группу, а христианство дало сразу несколько цивилизаций, по Хантингтону. Одна из них – это западно-христианская цивилизация, ныне экономически лидирующая, но теряющая свое лидерство. Вторая – восточно-христианская, или русская, или византийская цивилизация – это мы с вами. И третья – латиноамериканская, где христианство встретилось с индейским населением и впитало много от этих культур. Есть еще индийская, возможно, есть отдельная японская.

Все это позволило увидеть мир как конкуренцию не идеологий, и это тоже связано с экономикой, по мнению Хантингтона. Потому что, пока Запад несомненно лидировал в мире (а в течение 500 лет это было так), мир расчерчивался на клетки с точки зрения политических идеологий, рожденных именно Западом, потому что Европа породила политические идеологии как способы понимания мира. А когда Запад стал терять лидерство и поднялась Восточная Азия, конфуцианцы прежде всего, то изменилась и сетка, в которой можно посмотреть на это различие, потому что оказалось, что именно Восток породил разнообразие религий – основные мировые религии вышли либо с Ближнего, либо с Дальнего Востока. Экономический подъем Востока привел к тому, что теперь мы видим мир как конкуренцию цивилизаций.

Кстати, Хантингтон мудро замечает, что это совершенно не значит, что так будет всегда – потом, может быть, придет еще одна сетка видения мира. Но картина конкуренции цивилизаций позволяет построить первый закон или культурный код, который объясняет, как культура ведет к экономическому успеху. И честь создания такого закона принадлежит Рональду Инглхарту[15], который, к сожалению, в мае 2021 года умер. Но не только дело его живет – карта его живет, потому что закон изложен в виде известной «карты Инглхарта».

Это динамическая карта, где данные меняются с каждой новой волной Всемирного исследования ценностей (есть и такое исследование, которое охватывает десятки стран). Карта устроена следующим образом. Объекты на этой карте – те самые цивилизации, по Хантингтону, которые отличаются друг от друга религиями. Там есть, как положено на любой карте, направления: север-юг и запад-восток. Север-юг, вертикаль – это ценности либо традиционные, либо секулярно-рациональные. Понятие секулярно-рациональных ценностей предложил как раз Макс Вебер. По-человечески это объяснить довольно легко: если вы считаете, что религия – это дело частное, ваше дело, то это секулярно-рациональные ценности, если вы полагаете, что религия – это дело государства и государство должно эту религию отстаивать и продвигать, то это традиционные ценности. С запада на восток, по горизонтали – тоже ценности: либо выживания, либо самовыражения. И вот когда на основании данных больших и повторяющихся социологических исследований – Всемирного исследования ценностей (World Value Survey) – разные цивилизации размещаются на этой карте, то оказывается, что угол максимального экономического успеха, то есть положение, где эффективность экономики максимальная, это северо-восток – на северо-востоке, то есть при секулярно-рациональных ценностях и при высоких ценностях самовыражения, достигаются наилучшие экономические результаты. И там становится довольно тесно, потому что к протестантам там присоединились сначала конфуцианцы, а потом и католики.

Интересно понять, почему так происходит. Если мы будем говорить о России, то Россия, по последним данным, на этой карте находится ближе к северо-западному углу, но в каждой волне результаты меняются. Как меняется и наше отношение к тому, должна ли религия быть частным делом человека или делом государства, важно выживать и кормить семью или важно достигать чего-то большего, для чего, может быть, и создан человек – создавать новое, реализовать свои способности.

Механизм, позволяющий ценностям действовать таким образом, мне кажется, более или менее объясним. Если вы полагаете, что религия есть частное дело человека, вы тем самым и в экономике не требуете поддержки государства и не настаиваете на установлении вашей монополии на тех или иных рынках. А конкурентные экономики действительно движутся лучше, и не всем удается развить такой уровень конкуренции, чтобы темп движения был достаточный и удовлетворял нас.

С другой стороны, самовыражение или самовыживание. Это как раз про труд, но в такой постановке вопроса: мы трудимся для того, чтобы выжить, или мы трудимся, чтобы развиваться? Разумеется, попытка выйти в другие сферы деятельности, создать инновационную экономику, придумать виды деятельности, которых не было никогда, – это и есть самореализация, и это одновременно есть экономическое развитие. Это понимали и раньше. Карл Маркс говорил, что закон стоимости мог получить истинное распространение на рынках только тогда, когда идея народного равенства приобрела прочность всенародного предрассудка. Почему? Потому что очень важно, говоря о народном равенстве, понимать, что это равное отношение к разным видам труда, без маркировок, мол, вот это – почтенная деятельность, а это – деятельность непочтенная.

До тех пор, пока считалось, что свободному человеку недостойно заниматься определенными видами труда, ими должны заниматься только рабы, экономика не могла обрести стоимости как закона, рынка, промышленного развития, потому что не было еще «идеи народного равенства, приобретающей прочность всенародного предрассудка».

Через религии мы пытаемся посмотреть на разные факторы. Необязательно сама религия влияет на них, но что-то в ней. И такое уточнение факторов вполне возможно, особенно если говорить не только о протестантах, как у Вебера, а, например, еще и об иудеях и конфуцианцах. Если говорить о конфуцианцах, в начале ХХ века исследователи дружно полагали, что конфуцианство препятствует экономическому развитию, и отсталость Восточной Азии объясняли конфуцианством. И в последней трети ХХ века колоссальные экономические успехи Восточной Азии также объяснили конфуцианством. Но дело в том, что конфуцианство внутренне изменилось за ХХ век, ушел так называемый мандаринский вариант конфуцианства в Китае. Аналогичное изменение произошло у иудеев при переходе из Средневековья в Новое время. Иудеи в Средневековье занимали прочные экономические торгово-ростовщические позиции, и казалось, что с приходом капитализма они окажутся среди лидеров. Но в какой-то момент традиционный иудаизм затормозил их развитие, и этого не случилось. Тогда иудеи нашли в себе силы изменить кое-что в иудаизме и в тех предписаниях, которые дает религия, и ныне их результаты гораздо более очевидны и эффективны.

Еще один пример того, как изменение при сохранении религиозной конфессии дает неожиданный результат, – так называемое католическое экономическое чудо 90-х годов ХХ века. В 90-е годы три разных района Европы неожиданно резко улучшили свои экономические показатели. Это Польша, южные районы Германии и Ирландия. Единственное, что роднило эти три территории, – католицизм. Разумеется, возникла гипотеза, что что-то, изменившееся в католицизме, дало такой результат. Кстати, один из экономистов немецкого Севера, то есть протестантской части Германии, когда его спросили о том, почему теперь католики опережают протестантов, сказал: «Просто они стали большими протестантами, чем мы».

Что произошло? Споры продолжаются, и мы можем считать, что окончательный ответ не найден, но 15 лет назад было написано интересное диссертационное исследование. Автор этого исследования, Мария Снеговая, сейчас известный политолог, живущий в США, а диссертацию она писала по экономике, научным руководителем у нее был Евгений Григорьевич Ясин, а я был оппонентом по этой диссертации, поэтому довольно подробно разбирался с материалами. В этой диссертации проводилось сравнительное исследование поведения католиков и православных. Точнее говоря, Мария пользовалась украинскими материалами для того, чтобы сравнить экономическое и политическое поведение униатов, католиков и православных, а проверяла это на данных сравнительного поведения испанцев, греков и греков-киприотов, и все это приводило к выводу, что различия есть, и что католичество дает установки на более энергичное и результативное экономическое поведение.

Но вот что интересно: по мнению Марии Снеговой (я знаю, что это мнение не разделяет, например, профессор Андрей Зубов), Второй Ватиканский собор (1962–1965 гг.) сыграл здесь решающую роль. Этот собор не только перевел богослужение на национальные языки, но изменил социальную доктрину католической Церкви. До Второго Ватиканского собора в соответствии с традицией считалось, что труд – это проклятие, посланное человеку за его грехи, что богатство зазорно, а нищета священна. При такой тройственной установке могут быть, конечно, сильные результаты духовных практик, но не может быть экономического развития и экономической эффективности. Социальная доктрина поменялась. Прошло 25 лет – и случилось католическое экономическое чудо. Я бы сказал, что, похоже, одно изменение повлекло за собой другое, и перестройка продлилась четверть века. Не исключено, что за такое время действительно произошел культурный сдвиг в новых поколениях, который дал интересный результат в Польше, Южной Германии и Ирландии.

На мой взгляд, установка на то, что труд – это благо, а его плоды священны, дает экономический эффект, и мы с вами знаем это по советской истории. В СССР существовал культ труда, и, я полагаю, это не последний фактор того, что СССР в определенные периоды показывал очень высокие экономические результаты.

Теперь давайте вернемся к вопросу о будущем. Монополия протестантизма разрушена – мы уже видим набор других конфессий, которые нашли собственные пути к экономической результативности. Возможно ли православное экономическое чудо, исламское экономическое чудо, буддистское экономическое чудо? Про иудеев я не говорю, потому что они это уже продемонстрировали в разных странах, прежде всего в Израиле. Я перечисляю основные конфессии, действующие в нашей стране. Это непростой вопрос. Про каждую из этих конфессий можно кое-что сказать.

Буддизм. Буддистов исследовали сравнительно мало, потому что они не являются конституирующей религией цивилизации, а для закона Инглхарта это решающий момент. Но могу сказать, что по некоторым исследованиям видно, что у буддистов возможным преимуществом является то, что, в отличие от других конфессий, буддизм повышает доверие к другим – к другим вообще и к представителям других конфессий в частности. То есть буддизм наиболее открыт к общению с другими конфессиями, и в этом смысле в его среде возможны положительные ответы на вопрос, можно ли доверять большинству людей, а это ведет к неожиданным экономическим результатам.

Ислам. Эта конфессия за последние десятилетия породила один совершенно новый институт, причем породила его в тонкой и чрезвычайно важной сфере финансов. Я имею в виду исламские финансы. Исламские финансы – это теперь не просто достояние арабов преимущественно в суннитских странах. Есть значительные центры, занимающиеся исламскими финансами, например, в Лондоне, в мировой финансовой столице. Исламские финансы – это довольно сложный институт, который объединяет кредитование с инвестированием на основе мусульманских идей справедливости и отсутствия процента, так как ростовщичество осуждается. Этот институт сильно привязан как к религиозным установкам, так и к организационной структуре ислама. Но он, несомненно, растет, он работает. Может быть, он принесет какие-то плоды, и такие страны, как Малайзия, находятся сейчас на стадии эксперимента и демонстрируют попытки роста, хотя пока об экономическом чуде Малайзии говорить, видимо, рано.

Православие. Мне кажется, что малое православное экономическое чудо уже имело место – я имею в виду староверов. Все-таки не будем забывать об общеправославных корнях и о том, что старообрядцы показали примерно такую же эффективность в Российской империи, как копты – в Египте. К середине XIX века старообрядческие общины доминировали в промышленности и торговле России. Их оттеснили только тогда, когда начались «великие реформы» Александра II и была создана более современная система институтов. Потому что до этого, например, при Николае I, российская экономика держалась на честном слове староверов, на том, что можно получить кредит без залога и верить в обязательность купеческого слова. Надо сказать, что староверы, бежавшие из России в другие страны, тоже показывают высокую экономическую результативность. Они ведь значительно рассеяны по миру. И про старообрядцев идет точно такой же спор, как про протестантов: это фактор образования или фактор ценностей? Дело в том, что крюковое письмо, которое много веков применяли старообрядцы, сложные песнопения – это показатель развития человека, более высокий уровень образования, нежели в других ветвях православия. Поэтому, возможно, воздействие образовательного фактора здесь является значительным.

Но, возвращаясь к тому же спору про образование и религиозные ценности, о котором мы говорили в связи с протестантами: образование требует значительных усилий и отложенного результата, оно тоже связано с ценностными установками. И страны, имеющие большой человеческий капитал, не всегда производят из него экономическое благосостояние. Россия как раз принадлежит к числу 5–7 стран с большим человеческим капиталом, но с низкими, плохими экономическими показателями валового продукта на душу населения.

Поэтому ссылка на образование не решает вопрос – надо возвращаться к ценностям, на которых стоит стремление работать, достигать определенного результата и пытаться самореализоваться, не рассчитывая на поддержку государства.

Тема явно не закрыта. Религиозная принадлежность не детерминирует экономическую иерархию стран – она меняется. Видимо, развитие будет связано с внутренними изменениями в конфессиях – не верований, не догматики, а социальной интерпретации. Возможно, оно будет связано с появлением новых институтов, как получилось с исламскими финансами, или новых факторов, генерирующих доверие, потому что доверие, и я об этом скажу позже, – это главный материал развития, это источник, из которого исходит экономическое чудо. Но, даже если этого не произойдет, я хочу напомнить, что религия существует не для того, чтобы развивалась экономика, что это довольно сложные духовные социальные комплексы, и, если религия не дает экономического роста, это не означает, что она вообще ничего не дает. Поэтому я совершенно не хочу, чтобы меня поняли так, что давайте мы все перейдем, например, в конфуцианство, или протестантизм, или католицизм для того, чтобы запустить экономическое развитие. Нет – давайте мы разберемся, какие истинные механизмы и факторы работают внутри религиозной оболочки, а религии оставим в той сфере, для которой они и живут, – сфере духовного и душевного.

Мне кажется, что каждый человек в этом смысле может кое-что извлечь для себя из нашего разговора, потому что, разглядывая культурный код экономического успеха, карту Инглхарта, мы понимаем, чего надо бы хотеть, например, от наших детей, а не от цивилизаций и религий. Прежде всего, отношение к труду. Нужно воспитывать почтение к труду, и это вряд ли будет ошибкой. Затем послушание/непослушание. Всемирное исследование ценностей показывает, что экономически более успешны те нации, где нет жесткого воспитания послушания у детей. Да, понятно, что непослушание иногда выглядит очень неприятно, но потом оно приносит полезные плоды. Марк Твен в записных книжках написал по этому поводу замечательную фразу:

«Плыву в Австралию. На палубе безумствует компания сорванцов. Но что самое обидное – из этих мерзавцев вырастают вполне достойные люди».

Лев Толстой сказал, что все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. В экономике это не так. Те, кто успешен в экономике, успешны по-разному, в разных областях деятельности и по разным причинам. Среди очень близких по экономическим результатам наций, которые даже могут относиться к одной цивилизации, мы обнаруживаем массу отличий, иногда труднообъяснимых. Например, руководство компании в Германии располагается на верхнем этаже здания, во Франции – на среднем, ну а в Японии начальники вообще сидят вместе с подчиненными. Это скорее статусные моменты, если не сказать – казусные, но есть вещи посерьезнее. Скажем, инновации, которым придают большое значение как фактору экономического развития, обычно связывают с Силиконовой долиной в США, но десятилетиями Япония тоже занимается инновациями. И это другие инновации, не такие, как у американцев.

Замечено, что японцы лучше других делают то, что уже было кем-то придумано, идут путем постоянных улучшений нового продукта.

Отношение к государству и положение государства в экономике, даже внутри цивилизационно близких друг другу континентальной Европы и США, очень разные. Доля государственных расходов в валовом внутреннем продукте США и континентальной Европы за длинные периоды отличается в полтора раза: в США это 30 % валового продукта, а в континентальной Европе – 45 %. Доля трансфертов – того, что перераспределяет бюджет в экономике, – в США 11 %, а в Европе 18 %. Чем это объяснить? Оказывается, на это тоже влияет культура. Опрос, проведенный в рамках всемирного исследования ценностей, показал кардинальные отличия континентальной Европы и США. Ну, например, на вопрос «Считаете ли вы, что причиной бедности является лень?» – 60 % американцев отвечают «да», а в Европе только 26 % кивают на лень. На вопрос «Считаете ли вы, что доход определяется удачей?» положительно отвечают 30 % американцев и 54 % европейцев. Они считают экономический результат более случайным – связанным с везением, а не с трудом. С утверждением «Считаете ли вы, что бедные заперты в ловушке нищеты?» согласны 29 % американцев и 60 % европейцев. Заметим, что экономисты изучают ловушку нищеты, ее существование – признанный факт, и тем не менее американцы не хотят этот факт признавать, потому что считают, что важнее, чтобы человек сам нес ответственность за свои действия.

В принципе эти отличия можно не только фиксировать, но также измерять и объяснять. И последний случай можно объяснить с помощью схемы, в основу которой легли исследования великого английского экономиста Джона Мейнарда Кейнса. Почти 100 лет тому назад он сформулировал так называемую невозможную три-лемму. Он сказал: вы не можете одновременно максимизировать свободу, справедливость и эффективность – вам придется выбирать[16]. Нельзя удержать в одной руке три шарика – в лучшем случае два. Вся политическая борьба в сущности и состоит в том, какую ценность выбирает избиратель и правительство, проводящее соответствующую политику. В терминах невозможной трилеммы Европа склоняется к сочетанию свободы со справедливостью, а США стоят на линии свободы.

Мы используем этот инструмент, треугольник Кейнса, для того чтобы измерять, как происходят ценностные сдвиги в экономике, потому что это позволяет ответить на вопрос, откуда берется спрос на государство и каким оно будет – либеральным, социальным, диктатурой развития… Пандемия сильно изменила взаимное положение свободы, справедливости и эффективности и, наверное, будет менять дальше. Это такое постоянно вращающееся колесо сансары.

Однако треугольник Кейнса не может объяснить многих других различий в экономике, тоже связанных с культурой. Универсальный закон, который объясняет конкурентную специализацию наций и большинство различий, сформулировал голландец Герт Хофстеде, умерший совсем недавно, 12 февраля 2020 года. Герт Хофстеде в 1960-е годы разработал методику создания портрета нации[17]. В итоге с применением этой методики было нарисовано более ста портретов наций. В основе такого портретного искусства лежали социологические исследования, но не разных групп населения, а так называемых гомогенных групп. Хофстеде опрашивал в разных странах сотрудников одной и той же фирмы – IBM, исходя из того, что она имела глобальное распространение. Иногда подобные методики видоизменяются. Известный израильский исследователь Шолом Шварц, например, опрашивает для своих портретов наций учителей начальной школы и студентов модных экономических и юридических факультетов. Первых Шварц считает самыми консервативными людьми в стране, а вторых – самыми модернистскими.

Но вернемся к Хофстеде. Краски, которыми голландский исследователь писал эти портреты, менялись по ходу совершенствования методики. Сначала Хофстеде ввел четыре характеристики, которые выяснял через социологические опросы, потом добавил еще одну – долгосрочная ориентация, а уже в конце жизни предложил шестую – терпение. Но по последней характеристике почти не набрано материала, поэтому я буду говорить о пяти красках Хофстеде. Сразу подчеркну, что портреты, которые таким образом получаются, не вечны. Те, кто стал повторять методы мастера, выяснили, что лица-то меняются! Как фотографии в паспорте: это всегда один и тот же человек, но черты его лица становятся другими. Идентичность при этом не теряется ни у человека, ни у нации. Это важный вывод для будущих рассуждений о том, можно ли менять культуру в определенном направлении.

Основные характеристики, которые позволяют выявить сходства и различия наций, графически можно изобразить в виде пяти- или шестиконечной звезды, и поэтому мы называем их звездограммами Хофстеде. Собственно, может быть, это и есть самое важное – увидеть различия наций.

Первая характеристика – индивидуализм/коллективизм. Кстати, ярко проявляется она, например, в спорте или туризме. Есть нации, которые предпочитают командные виды спорта, а есть нации, увлеченные индивидуальным спортом. Скажем, знаменитая американская игра бейсбол фактически состоит в том, что каждый имеет право сыграть против всех и выиграть – такая демонстрация индивидуализма. Японцы и китайцы путешествуют группами, иногда очень большими, а есть нации, в основном европейские, которые предпочитают передвигаться по миру в одиночку или семьей. Индивидуализм и коллективизм – ключевая характеристика, когда речь идет о видах инноваций.

Различие японского и американского варианта коренится именно в приверженности индивидуализму или коллективизму: на основе индивидуализма возникают так называемые радикальные инновации, ведущие к перевороту, а на основе коллективизма – так называемые инкрементные: медленные постоянные совершенствования.

Вторая характеристика – дистанция власти. Ее тоже можно увидеть невооруженным глазом. Нации, где к власти относятся как к символической ценности, а не как к деловому партнеру, ценят, например, такие демонстрации, как доска почета или высокие и иногда сверхвысокие памятники государственным деятелям. Если вы относитесь к власти как к деловому партнеру, если у вас низкая дистанция власти, то и памятники будут заметно другими. Дистанция власти влияет и на инновации – чем выше дистанция власти, тем меньше в экономике распространены инновации и предпринимательство. Зато в такой экономике становятся возможными мобилизационные методы хозяйствования, что для некоторых периодов, особенно кризисных, оказывается чрезвычайно важным, и нередко нации с высокой дистанцией власти именно во время кризисов, войн, эпидемий показывают результаты лучше, чем нации с низкой дистанцией власти.

Третья характеристика – избегание неопределенности. Не открывайте эту дверь – за ней страшное. Не меняйте этого лидера – следующий будет хуже. Не трогайте систему – она посыплется. С такой установкой, конечно, практически невозможно заниматься венчурной экономикой, потому что эта ценностная установка исключает риск, заставляет бежать от него. Соответственно, избегание неопределенности в экономике прямо противоположно инновационному развитию и венчурным рынкам.

Четвертая характеристика – маскулинность/феминность. Может быть, это не совсем удачные термины, потому что Хофстеде фактически связал их с гендерными стереотипами и говорил о феминных и маскулинных нациях. Но именно здесь кроется ответ на вопрос, с которого я начал эту книгу: почему у нас в ХХ веке одни вещи получались, а другие – не получались, почему штучные, малосерийные, редкие предметы мы делаем хорошо, а массовую стандартную продукцию – не очень?

Так вот, маскулинность – это фактически напористость, готовность следовать плану и соблюсти все 142 пункта инструкции. Это явно не про нас, потому что мы читаем инструкцию, когда телевизор уже сломался. А феминность – это высокая адаптивность, способность каждую ситуацию решать как уникальную. На различии маскулинности и феминности базируется мировая специализация.

Маскулинные нации лучше занимаются массовым стандартизированным производством, а феминные нации, в том числе мы с вами, – сервисными видами деятельности. На самом деле в эту сферу попадает не только сервис, но и креативная экономика, индивидуализированные виды продукта. Конечно, нам трудно, преодолевая свою культуру, качественно делать массовые партии автомобилей, телевизоров, холодильников или персональных компьютеров.

Пятая характеристика – долгосрочная ориентация. Одна из двух новых характеристик, которые ввел Герт Хофстеде. Долгосрочная ориентация – это настроенность на значительные перемены в стране. Это глубина исторического взгляда, исторического мышления. Скажем, у одних из лидеров современного мира – у американцев – долгосрочная ориентация оказалась очень низкой: здесь и сейчас, получить результат как можно скорее, не откладывая. Наоборот, восточные нации, у которых этот показатель высокий, оказались способны к долгосрочным инвестициям в экономику; они более склонны к тому, чтобы вкладываться в проекты, которые принесут плоды через 10 или 15 лет.

Портреты Хофстеде позволили вывести практический закон конкурентной специализации наций, который коротко можно сформулировать так: существует зависимость между измеряемыми культурными характеристиками и предрасположенностью тех или иных наций и их экономик к инновациям, к распространению предпринимательской деятельности, мобилизационных методов хозяйствования, массового стандартного производства или индивидуализированной сервисной деятельности, долгосрочным инвестициям.

Почему так получилось? Почему культуры такие разные? Факторов довольно много, но если говорить о сильно влияющих обстоятельствах, которые поддаются исследованию количественными методами, то в целом их можно свести к трем основным причинам разнообразия экономических культур.

Первая причина: язык. Язык – это вторая макрохарактеристика культуры (первая – религия). И если религии являются основной несущей конструкцией самых больших групп населения – цивилизаций, то язык выполняет эту функцию в отношении наций. Еще в XIX веке великий немецкий ученый Вильгельм фон Гумбольдт предположил, что язык – это не средство коммуникации, как все думают, а способ мышления, определяющий поведение. В ХХ веке догадка Гумбольдта превратилась в гипотезу – так называемую гипотезу Сепира-Уорфа[18]о лингвистической относительности, и начались количественные исследования того, как обстоятельства языка влияют на поведение и экономику. Есть точные сведения о том, что, например, роль личного местоимения, обязательность/необязательность его употребления прямо коррелирует с индивидуализмом. В тех обществах, где вы не можете выкинуть из фразы личное местоимение, как правило, высокий уровень индивидуализма, значительное внимание уделяется личности и правам человека. Если же, как в русском, греческом или португальском языке, местоимение можно выкинуть, то четкой предрасположенности к индивидуализму в обществе нет. А индивидуализм, напоминаю, – это фактор инноваций, причем радикальных.

Очень тонкие и сложные исследования связаны с понятием дискурса в языке – как устроена речь. Существуют нации с высококонтекстными культурами, где предполагается многое, что не проговаривается, и нации с низкоконтекстными культурами, где что в тексте, то и правильно, больше ничего добавить нельзя. Речь у наций с высоко-контекстными и низкоконтекстными культурами, естественно, разная. Наша культура высококонтекстна. Английская речь основана на прямой логике, она низкоконтекстна, отсюда и особенности образования, поведения – это четко прописанная система правил.

Кстати, структура письменного языка тоже влияет на характеристики культуры и экономическое поведение. Например, правила в языке есть, но к каждому правилу прописано много исключений. В русском языке именно так: «Нет правил без исключений!». Это не только свойство живого языка, но и трансляция отношения к институтам. Уважение к институтам в языке, где много исключений, гораздо менее трепетное, чем в тех языках, где исключений мало.

Вторая причина: климат и связанные с ним методы агротехники. Новейшие количественные исследования подтвердили бесспорное влияние этих факторов на жизнь общества. За последнее десятилетие удалось восстановить картину изменения климата с 1500 года по ряду косвенных признаков, и стало возможно строить многочисленные графики, искать и проверять корреляции. Выяснилось, например, что существует n-образная зависимость между температурой и маскулинностью/феминностью, то есть склонностью к массовому стандартному производству или к сервисной деятельности и креативности. Если средние температуры очень высокие или очень низкие, то формируются, как правило, феминные нации. А маскулинные нации образуются в гораздо более благоприятном климате – можно даже понять, почему: на эти территории стекается больше разных этнических групп, возникает жесткая конкуренция, поэтому напористость, стремление довести план до конца становится постоянным свойством и условием выживания.

А теперь рассмотрим факторы, обусловленные агротехникой. Например, рисоводство требует последовательного соблюдения большого числа алгоритмов, стандартов и создает предрасположенность к массовому стандартизированному производству. Пашенное земледелие, характерное для России и сопредельных стран, задает другие культурные установки, не связанные со стандартами. Наоборот, быстрое истощение почв предполагает постоянный переход на новое поле и каждый раз – решение новой креативной задачи.

Третья причина: история. Я приведу один пример такого воздействия, который изучался в течение нескольких десятилетий и получил разные объяснения. Латиноамериканские страны стартовали примерно тогда же, когда США и Канада, и некоторое время, например, Аргентина держала уровень валового продукта на душу населения такой же, как в США. Почему же латиноамериканские страны проиграли эту конкуренцию? Вероятно, эти страны отличаются какими-то общими свойствами, не позволившими им реализовать их прекрасные конституции и экономический опыт Европы? Объяснение экономическому отставанию дал нобелевский лауреат Дуглас Норт, получивший премию как раз за исследование институциональных изменений. Объяснение Норта состоит в том, что Испания транслировала в Южную Америку свою культуру, которая выросла из неудачных институтов – институтов, направленных на извлечение ренты и расходование этих денег, а не на инвестирование, как это произошло в Англии, где были выбраны более удачные институты.

Есть, однако, и альтернативное объяснение, также родившееся в дискуссиях вокруг Латинской и Северной Америки. В странах, где европейцы климатически плохо совместимы с территорией, где они много болеют, они стали строить так называемые экстрактивные институты, то есть создавать системы, основанные на выдавливании ренты. А в странах, где климат больше подходил организму европейцев, они стали обустраивать жизнь для себя, и, соответственно, создавать институты, ориентированные не на ренту, а на инновационную и продуктивную деятельность. Все исследования такого рода проверялись количественными методами.

Позже мы отдельно поговорим о воздействии длинных исторических трендов на Россию, в частности, о влиянии таких факторов, как самодержавие и крепостничество. Пока важно отметить, что есть очень мощные силы – язык, климат и агротехника, история, – которые делают экономические культуры разными, создают разные характеристики, ведущие к разным экономическим последствиям в области инновации, специализации деятельности, долгосрочных инвестиций. Однако возникает естественный вопрос. В прежние времена климат сильно влиял на жизнь, но сейчас степень его воздействия значительно снизилась по сравнению, например, с XV веком. Языки тоже движутся, перемешиваются, заимствуют какие-то формы. Может быть, наметился тренд на сближение культур?

Это довольно тонкий вопрос. В 2011 году мы специально исследовали восточноазиатские модернизации. Материал позволял сопоставить макроэкономическую динамику – то, как росли эти страны, – и культурные сдвиги по всемирному исследованию ценностей и по характеристикам Хофстеде. И вот что получилось: все восточноазиатские страны, добившиеся успеха, очень сблизились по ценностному профилю с Европой и Америкой. То есть сработал закон Инглхарта, код экономической успешности, который, напомню, требует секулярно-рациональных ценностей, отношения к религии как к частному делу и установки на самореализацию и самовыражение. Одновременно в Восточной Азии рос индивидуализм, снижалась дистанция власти, уменьшалось избегание неопределенности. И, скажем, Япония сохранила очень сильный отпечаток этого движения – она гораздо более индивидуалистична по всем характеристикам, чем, например, Китай или Южная Корея. То есть в принципе вестернизация происходила, но это не означает, что все мы движемся к ценностной модели англосаксов, где наиболее ярко выражены эти черты.

Почему? Сэмюэл Хантингтон, исследуя цивилизационные процессы, конкуренцию цивилизаций, заметил маятниковые движения: за вестернизацией наступает так называемая индигенизация – попытка опереться на свои национальные и религиозные ценности. Причем такую попытку предпринимает молодое поколение, получившее западное образование. Хантингтон приводит целый ряд стран, где происходил такой поворот: сначала вестернизация использовалась потому, что была инструментом развития, а потом от нее отходили, иногда – довольно резко, для того чтобы найти другие источники движения и восстановить свою идентичность.

В принципе, если смотреть на этот процесс как на экономический, понятно, что влияние Запада основано на том, что в течение пяти веков западнохристианская цивилизация является экономическим лидером. Можно предположить (к сожалению, нельзя проверить), что до XV века, когда лидерами мирового развития были Китай и Византия, существовали другие культурные стереотипы, распространившиеся по миру, и были другие направления влияния. Но экономика меняется – мы понимаем, что сейчас надо говорить уже о лидерстве не только Запада, но и Востока, о конкуренции, которая возникла между этими цивилизациями – конфуцианской и западнохристианской прежде всего. И маятник будет двигаться, чаши весов будут качаться. Поэтому если процессы сближения культур и идут, то очень медленно и итеративно – через постоянные колебания. В общем-то, разнообразие культур – это хорошо: любое разнообразие позволяет бежать по разным дорожкам и не сталкиваться лишний раз лбами. Но, конечно, это может быть и препятствием. Счетность культурных характеристик позволила ввести понятие культурной дистанции. Мы можем увидеть, какие нации по каким характеристикам близки друг к другу или, наоборот, чрезвычайно далеки. И, исходя из этого, возможности их сотрудничества, конечно, разные. Особенно это заметно, когда мигранты прибывают в новую страну и с трудом монтируются с ее культурой. Поэтому при высокой культурной дистанции предпочтительнее развитие торговли, а не кооперации и совместной инвестиционной деятельности. Из стран с низкой культурной дистанцией можно приглашать людей и интегрировать их в экономику без всяких предварительных условий, переподготовки, корректировки обычаев, а при высокой дистанции это, конечно, не так. Поэтому различия экономических культур несут в себе и возможность мирового разделения труда, и препятствия, связанные с культурными дистанциями.

Что здесь важно для каждого из нас? Во-первых, надо научиться принимать непохожесть других людей, потому что эти отличия, скорее всего, устойчивы или, по крайней мере, будут преодолеваться очень долго. Во-вторых, надо находить применение собственной идентичности. Экономическая культура – это как климат. Конечно, отдыхать лучше у теплых морей, но, например, центры обработки данных предпочтительнее строить в холодном климате. Нужно найти применение тому климату, в котором мы живем, и той культуре, которой мы обладаем.

Есть такой анекдот: человек, который рассказывает вам о себе, – зануда, человек, который рассказывает вам о других, – сплетник, человек, который рассказывает вам о вас, – приятный собеседник. Сейчас мне хотелось бы немного побыть приятным собеседником и поговорить уже не о культурных кодах, действующих в мировой экономике, а о нашей стране. Методика Хофстеде, о которой я рассказывал в предыдущей главе, позволила нарисовать портрет России. Этот портрет оказался в чем-то чрезвычайно загадочным, а в чем-то – неожиданным. Кстати, мы проверили результаты, полученные в ходе всемирного исследования ценностей и применения в ста странах методики Хофстеде, чтобы убедиться, что они достоверны для нашей родной страны. В течение пяти лет совместно с Российской венчурной компанией, а также моими коллегами с экономического факультета МГУ и из Института национальных проектов мы проводили полевые исследования в ряде регионов страны и уточняли, насколько адекватен портрет России и ее социокультурных характеристик. И, пожалуй, самый поразительный вывод состоял в том, что мы брали очень разные регионы – те, где исторически существовало крепостное право, и где его не было, мусульманские и христианские, но характеристики оказались очень близкими. Бесспорно, нация сложилась, у нее есть черты, которые несильно колеблются от региона к региону, несмотря на то, что и история, и религия вроде бы должны были единство картины нарушать.

Если мы сравним Россию с другими странами, например, Германией, США, Китаем, Японией, то заметим, что мы больше похожи на немцев, китайцев и японцев, чем на американцев. Но и тут есть существенное отличие. Если коротко описывать специфику российского портрета, то я бы сказал, что в нем есть три особенности и одна загадка. Особенность первая: как и у китайцев, в известной мере – японцев, у нас высокая дистанция власти, то есть мы относимся к власти как к символической ценности (руками не трогать!), а не как к деловому партнеру. Но это не предельная характеристика, потому что в мире есть страны, где дистанция власти еще выше, чем в России. Особенность вторая: мы являемся мировыми лидерами по уровню избегания неопределенности, боязни новых ситуаций и изменений. Особенность третья. Если говорить о больших нациях, о наших экономических партнерах и конкурентах, которых я упомянул выше, то наше главное отличие от них в том, что они – маскулинные нации, а мы – феминная. Мы не настроены на массовое стандартизированное производство. В этом смысле наши конкурентные преимущества лежат в других областях.

А теперь – загадка. Индивидуализм/коллективизм – это характеристика, которая, с точки зрения всех исследователей, спорящих между собой, является ключевой в культурах и сильнее всего воздействует на экономику. По данным исследований, в России средний индивидуализм и средний коллективизм. Я бы сказал, что такой результат количественных исследований был предсказан человеком, которого мы хорошо знаем как автора любимой детской книжки – я имею в виду Редьярда Киплинга. Но, кроме того, что он написал «Маугли», он, как известно, был офицером британской разведки, не очень хорошо относился к русским и сказал, что русский человек «настаивает на том, чтобы на него смотрели как на представителя самого восточного из западных народов», хотя он скорее – представитель самого западного из восточных.

Согласно количественным исследованиям российский показатель лежит на медиане, немножко смещенной в сторону коллективизма, то есть в сторону Востока. В этом смысле Киплинг вроде бы оказался пророком. Но непонятно вот что: если это так, если и количественные исследования это подтверждают, то почему два века в России не утихают дискуссии между западниками и славянофилами, социалистами и либералами? Предмет дискуссии – индивидуализм или коллективизм, общинность или личность, совместные формы ведения хозяйства или конкурентное развитие. Почему эти дискуссии не утихают? Мне кажется, что в ходе исследований культурного кода российской экономики нам удалось найти неожиданный ответ на этот вопрос. Ведь что означает средний индивидуализм/средний коллективизм? Это можно интерпретировать двояко: либо каждый из нас чуть-чуть коллективист, чуть-чуть индивидуалист, либо эти черты разделены в стране между разными людьми. И когда мы стали исследовать распространение индивидуализма и коллективизма в России, второй ответ оказался правильным. У нас две страны в одной. Коллективистская Россия, К-Россия, и индивидуалистическая Россия – И-Россия. «И» распространен в мегаполисах и от Урала на восток. Максимального значения «И» достигает на Сахалине. «К» доминирует в Поволжье, Южной России и вообще на большей части территории страны, как только мы исключаем из нее мегаполисы, потому что, чем больше город, тем более индивидуалистические там установки.

Мы биполярная страна с двухъядерной экономической культурой и пространственным разделением И-России и К-России по типу населенных пунктов и по территории с запада на восток. Что это означает, и какие возможности и проблемы несет существование двух ядер в российской экономической культуре?

Прежде всего давайте попробуем точнее определить, что мы подразумеваем под индивидуализмом и коллективизмом, раз уж Россия давно и стабильно демонстрирует обе характеристики. Слова «индивидуализм» и «коллективизм» в советское время приобрели определенную коннотацию, но мы абстрагируемся от идеологии и поищем их глубинный смысл. Мне кажется, лучше всего индивидуализм определил замечательный советский и российский писатель Даниил Александрович Гранин. Я имел удовольствие много общаться с Даниилом Александровичем, и лет 15 тому назад он сказал мне: «В России можно сделать очень многое, если не спрашивать разрешения». На мой взгляд, это очень точное определение индивидуализма: индивидуалисты – это люди, которые действуют, не спрашивая разрешения, которые способны к рискованным шагам и самостоятельным планам. А что такое коллективизм? Для него в отечественной культуре тоже есть емкое определение. Юрий Михайлович Лотман, знаменитый советский и российский ученый, писал о двух архетипах культуры – архетипе договора, который свойственен Европе (а индивидуалисты, естественно, между собой договариваются), и архетипе вручения себя, который, по мнению Лотмана, свойственен России. Вот это вручение, отдание себя, мне кажется, опять-таки является очень точным определением сути коллективизма. Это не слабость человека, который не отваживается что-то совершить и бесконечно согласовывает свои решения; это готовность пожертвовать, помочь, вступить во взаимодействие. Поэтому и индивидуализм, и коллективизм несут определенный положительный заряд для экономического развития.

Поскольку это противоположные полюса, они дают очень странную среднюю температуру по больнице. Ну, например, по данным Всемирного исследования ценностей, спрос на демократию и конкуренцию в России принципиально ниже, чем не только, скажем, в Германии, Швеции и США, но даже в Японии, Южной Корее и Китайской Народной Республике. Как такое возможно? Тем более, что впервые эти данные появились после шестой волны Всемирного исследования ценностей в 2011 году, когда, напомню, в России вспыхнул бунт рассерженных горожан, и на площади вышли люди, требующие демократизации и модернизации.

Два полюса генерируют разный спрос. Полюс индивидуализма, И-Россия, несет в себе возможность радикальных инноваций, предъявляет спрос на сетевые взаимодействия, конкуренцию и демократию. А К-Россия аккумулирует в себе потенциал инкрементных инноваций, кооперации, мьючуалсов, то есть обществ взаимной поддержки – больничные кассы, кредитные союзы и так далее, но при этом предъявляет спрос на справедливость, а не на свободу (если говорить в терминах невозможной трилеммы Кейнса – треугольника, где свобода, справедливость и эффективность конкурируют друг с другом). Поэтому получается, что в стране одновременно предъявляется спрос на противоположные институты, и все это сходится на власти как арбитре. Экономически можно было бы, конечно, говорить о том, что И-Россия и К-Россия совместимы. Но политически они обречены на конкуренцию: власть ловко балансирует между И-Россией и К-Россией, потому что индивидуалисты – это не преобладающее население страны. Меньшинство предъявляет спрос на демократию, конкуренцию и способно на значительные инновации, а большинство предъявляет другой спрос – на незыблемость власти, политическую стабильность. Фактически у государства есть два рычага – для развития экономики надо работать с И-Россией, и это делает правительство, а для поддержания политической стабильности надо опираться на К-Россию, и это делает политическая власть. В результате мы получаем устойчивую конструкцию, где две страны в одной несут в себе мощный экономический потенциал и в то же время генерируют противоположные запросы, создавая возможность для балансирования и манипулирования со стороны власти.

Чем обусловлен такой дуализм? Является ли он результатом того, что мы находимся в процессе перехода и, скажем, И-Россия растет, а К-Россия уменьшается? В долгосрочной перспективе, наверное, можно сказать, что И-Россия растет, а К-Россия уменьшается. Но, по моему мнению, если считать это неким органическим процессом, то конца ему не видно. Нельзя сказать, что через 10 лет И-Россия настолько укрепится, что будет генерировать более мощные сигналы.

Создатель теории цивилизаций Сэмюэл Хантингтон назвал Россию «разорванной страной». Он ввел это понятие не только для России – он говорил также о Японии, Мексике, в известном смысле – о Турции. Что такое разорванная страна? Это страна, которая для того, чтобы в конкуренции с экономически и политически сильным Западом сохранить свой суверенитет, принимает в себя определенные управленческие технологии и ценности опасного конкурента, проводит резкую модернизацию, но при этом новые западные ценности оседают в элитах, а страна в основном остается прежней.

Таково объяснение Хантингтона, но мне оно не кажется единственно возможным, потому что двуцентричность существовала и до петровских реформ (конечно же, Хантингтон описывает петровские реформы как способ сохранения суверенитета путем такой модернизации). К примеру, Новгород и Москва были двумя центрами. Я подозреваю, что наличие двухъядерной культуры – это цивилизационная характеристика: напомню, что византийская культура, в отличие от западноримской, оказалась более устойчивой, потому что нашла способ симбиоза – она сочетала европейское происхождение от греко-римской культуры, несомненно, индивидуалистической, и восточное общество.

Поэтому полагаю, что может быть и другое объяснение. Двухъядерность экономической культуры России поддерживается тем, что страна постоянно живет в таком режиме, воспроизводя индивидуализм и коллективизм. Ведь что такое индивидуализм в России? Это, я бы сказал, индивидуализм беглецов, самоотбор людей, которые решились покинуть свои регионы, оторваться от общины, переехать в мегаполис или уйти за Урал и осваивать новые земли. Это ведь очень серьезные решения. И хочу заметить, что даже люди, которые эмигрировали, демонстрируют радикально высокий индивидуализм. Обратите внимание, что многие народы образуют диаспоры за рубежом, как бы свое лобби – поляки, украинцы, евреи, армяне, – но никакого русского лобби нигде не существует. Русские переселенцы – радикальные индивидуалисты, они уже не соединяются между собой. Хочу сказать несколько слов в защиту индивидуализма беглецов: в целом это позитивное явление, потому что тот, кто переехал в большой город или начал осваивать новое пространство, делает созидательную работу для страны.

А с другой стороны, у нас есть коллективизм, который, между прочим, тоже не вполне природный, а отчасти заимствованный. В XIX веке этого не знали и идеализировали «исконно русскую» крестьянскую общину. Но сам механизм общины с круговой порукой – это импортированный институт, попавший к нам из Китая во времена монгольского ига. Это фискальный институт средневекового Китая, консервировавший через круговую поруку общину, которая в иных условиях, скорее всего, эволюционировала бы иначе.

Что в итоге? Если по тем или иным причинам мы имеем устойчивое деление страны на И-Россию и К-Россию, если мы понимаем, что оно воспроизводится, то можем ли мы рассчитывать на то, что это будет не способом взаимной блокировки, а способом развития? В принципе понятно, что Запад построил экономический успех на индивидуализме, а Восточная Азия – на коллективизме. Понятно, что и тот и другой моторы могут продвигать общество вперед, к экономическому результату. Поэтому я бы сказал, что надо понимать Россию как двоякодышащую страну, которая способна и на то, и на это. И было бы, конечно, идеально, понимая моторную силу и индивидуализма, и коллективизма, построить двухмоторный самолет – впервые в экономической истории попробовать движение на двух разных моторах, доказавших свою эффективность.

Я бы сказал, что знаю в отечественной истории, пожалуй, один яркий пример того, как И-Россия и К-Россия сработали вместе с максимальной отдачей. Это победа в Великой Отечественной войне. Потому что без самоотверженности К-России и без придумчивости и инновационности И-России в этой немыслимо тяжелой войне вряд ли можно было победить. В остальное время два мотора блокируют друг друга. Но мне кажется, что есть по крайней мере два варианта, как эту блокировку снять.

Во-первых, я хочу напомнить, что Россия – федерация, и это означает, что Конституция не препятствует усилению различий регионов. Если в одних регионах генерируется спрос на институты справедливости, взаимопомощи, роли государства, а в других – демократии, конкуренции, сетевых взаимодействий, то в принципе это можно реализовать в рамках одной федеративной страны.

Есть и второй вариант, к которому, на мой взгляд, нас подталкивает экономическое развитие. Я имею в виду агломерации. Потому что агломерации – это ведь не любое растущее городское образование. Это мегаполисы, которые становятся центрами притяжения для соседних областей, имеют очень высокую производительность – по некоторым исследованиям, производительность любой деятельности в агломерации на 15 % выше, потому что там и институциональная среда другая, и возможность контактов, поиска ресурсов или замены какого-то ресурса. Агломерации втягивают коллективистские регионы в жизнь индивидуалистического мегаполиса. Я думаю, что будут возникать симбиозы, где используются свойства одновременно И-России и К-России – и через маятниковую миграцию людей из коллективистских регионов, и через определенное разделение труда, потому что коллективистские регионы способны делать то, что не могут делать индивидуалистические. Почему? Сейчас объясню.

В принципе, конечно, индивидуалистическая деятельность вроде бы связана с самыми низкими трансакционными издержками, потому что ее не надо ни с кем согласовывать – встал и пошел. Но особенность коллективистского мира заключается в том, что коллективисты воспринимают как нормальную жизнь и общение то, что индивидуалисты воспринимают как издержки. Ну, например, необходимость переговорить с тремя, пятью, десятью людьми может рассматриваться как обуза, не позволяющая развивать бизнес, а может – как радость общения, как торг на восточном базаре, от которого человек получает удовольствие. Поэтому разное отношение к трансакционным издержкам создает ситуации, когда – как это и произошло с Восточной Азией – не считая какие-то вещи издержками, представители коллективистских культур начинают делать то, на что не решаются представители культур индивидуалистических.

Что это означает для каждого из нас? Может ли это относиться не к правительству и планам развития агломераций, а к ежедневной человеческой жизни, к тому, что у нас принято называть «микроуровень»? Я думаю, что двухъядерность экономической культуры, одновременное существование И-России и К-России объясняет главную психологическую и культурную проблему страны. Я много раз говорил о том, что Россия – это страна умных, но недоговороспособных людей. Недоговороспособность – центральная проблема российской жизни, и, полагаю, корнем ее является как раз диаметральная противоположность двух менталитетов. И-Россия и К-Россия по-разному понимают обязательства, по-разному обеспечивают их выполнение, и поэтому возникает общее ощущение ненадежности и взаимного недоверия.

Можно ли преодолеть нашу великую недоговороспособность? Откровенно говоря, поскольку в коллективистской культуре один механизм обеспечения обязательств – он связан с авторитетами для этого коллектива, а в индивидуалистической культуре – другой – он связан либо с твоим личным словом, либо с обращением в официальные инстанции – в суды, к адвокатам, – то, конечно, эти механизмы плохо совместимы между собой. Но думаю, что цифровизация открывает новую неожиданную возможность, потому что она позволяет выявить арбитров, которых признает и та, и другая культура. Меритократия – власть людей, к слову и суждению которых будут прислушиваться представители как И-России, так и К-России – может быть, позволит нам решить великую проблему русской недоговороспособности.

Итак, за последние несколько веков мир показал две модели модернизации – условно говоря, западную модель, которая была основана на индивидуализме, низкой дистанции власти, низком избегании неопределенности, давала спрос на институты конкуренции и демократии, закреплявшие экономический рост; и восточноазиатскую модель, где были свои особые точки старта, коллективизм и преимущество, которое отсутствовало у западных наций, – долгосрочная ориентация, то, что исследователи модернизации называют восточным культурным фактором, связывая с конфуцианством. Но на самом деле долгосрочная ориентация типична не только для представителей конфуцианской цивилизации – напомню, что в России она тоже присутствует.

Казалось бы, можно было бы повторить ту или другую модель. Но есть проблема: для западного варианта у нас очень низкий спрос на институты – мы не готовы принять те институты, которые обеспечивают рост на Западе. Исследования Евро-барометра показывают, что только 30 % наших соотечественников вообще хотят каких-то правил, не говоря уж о том, что эти институты должны быть связаны, скажем, с демократией и конкуренцией. К этому стремится совсем небольшое число людей. В России ведь можно жить с помощью связей, решать проблемы не через официальные процедуры, а через знакомых, и это нормально для К-России.

Итак, низкий спрос на институты перекрывает западный вариант движения. Но восточный на самом деле тоже перекрыт, потому что долгосрочная ориентация, в значительной мере обеспечившая успех восточноазиатских стран, сочетается там с маскулинностью, с готовностью доводить дело до конца, следовать плану на 20–30 лет, соблюдать стандарты, а вот этого в феминной России точно нет. И использовать высокую дистанцию власти в качестве инструмента развития, как использовали ее восточноазиатские страны, тоже не очень получается, потому что у власти тоже нет маскулинности – она не готова настаивать на определенных планах, стратегиях и целях. В итоге низкий спрос на институты перекрывает один вариант, а отсутствие маскулинности, поддерживающей долгосрочную ориентацию, исключает другой вариант, и мы оказываемся как бы в порочном круге.

Так стоит ли мечтать о модернизации, причем о модернизации по-русски, осуществленной с учетом наших базовых социокультурных характеристик? Я бы сказал, что для этой мечты есть основания. Давайте внимательно посмотрим на портрет страны, причем посмотрим трезво и по возможности объективно, чтобы увидеть, что нам позволяет двигаться, а на что опереться не удастся. Фактически развитие блокируют две социокультурные характеристики – высокая дистанция власти и высокое избегание неопределенности. Вместо модернизации по-русски мы попадаем в «русскую ловушку» – сочетание высокой дистанции власти, которая не готова следовать далеким целям и программам, со страхом перемен фактически обрекает нашу страну на постоянное скатывание к застою. Это не те факторы, на которых можно выстроить модернизацию по-русски. Но зато у нас есть еще несколько социокультурных характеристик, несущих в себе серьезный экономический потенциал. И прежде всего, конечно, та феминность, высокая адаптивность, которая перерастает в наших условиях в креативность.

Рассмотрим каждую характеристику подробно.

Первая характеристика: высокая дистанция власти, сакрализация, отношение к власти как к символической ценности. Мы уже выяснили, что она не может быть ключом к модернизации, при отсутствии маскулинности власти и населения, готовности реализовывать долгосрочные планы, напористо идти вперед и соблюдать каждый стандарт.

Насколько прочна эта характеристика? Она опирается, конечно, на несколько серьезных факторов. Начнем с языка. В русском языке есть слова, трудно переводимые на другой язык. Например, слово «государство» не так легко перевести. Что имеется в виду: правительство, администрация, бюрократия, губернаторы? На самом деле слово «государство» объемлет все это и к тому же – нас с вами. Поэтому, если обычного человека спросить, что может сделать правительство – «да ничего оно не может», что бюрократия в состоянии сделать – «да они мало чего могут», а что может сделать государство – «государство может и должно всё», потому что государство всеобъемлюще. Это коротко о языковых предпосылках, хотя понятно, что высокую дистанцию власти поддерживает и склонность к исключениям из правил, и масса других лингвистических аспектов.

Другой фактор – история. Самодержавие, поместная система, заимствованный монгольский опыт управления – таким путем выживала страна, перенимая военные и управленческие технологии империи Чингисхана.

Но наши полевые исследования показали, что есть еще один немаловажный фактор, который поддерживает высокую дистанцию власти. Мы предполагали, что регионы, где исторически не было крепостничества и где высок уровень индивидуализма, покажут низкую дистанцию власти. Выяснилось, что это не так. Например, Русский Север демонстрировал в исследованиях высокую дистанцию власти. И в целом страны с протяженными территориями (за одним исключением – США) показывают высокую дистанцию власти, потому что власть действительно далеко и при этом представляет символическую ценность. Как говорят северяне, мы державе служим, а держава нам обеспечивает тыл. Фактор пространства, необходимость пространственного освоения, оказывается, тоже работает на дистанцию власти. Поэтому это довольно прочная характеристика, хотя опыт тех же восточноазиатских стран показывает, что снизить ее уровень можно. Как – об этом мы поговорим отдельно.

Вторая характеристика: высокое избегание неопределенности. Вот это действительно чума, потому что высокое избегание неопределенности для экономики – это практически полное исключение развития. Да, эта характеристика дает политическую стабильность. Поэтому, когда в исследованиях 2018 года мы обнаружили, что у людей заметно снизился страх перемен, я сказал, что это прекрасная новость для экономистов и плохая – для политиков. Можно ли понизить избегание неопределенности и на чем оно держится? В отличие от дистанции власти, это дискуссионный вопрос. С одной стороны, избегание неопределенности может быть связано с тем, что наши предки жили в зоне высокорискового земледелия, где и мы живем, но уже не занимаясь этим высокорисковым земледелием. Вполне естественное желание крестьянина избежать града, засухи и прочих природных катаклизмов привело к боязни ситуаций неопределенности. Но, с другой стороны, есть количественное исследование, о котором у нас на экономическом факультете МГУ рассказывал создатель журнала The Journal of Development Economics Натан Нанн. Это исследование воздействия так называемого малого ледникового периода на способность наций к восприятию новых ситуаций. Малый ледниковый период – это похолодание, которое наступило в ряде регионов мира в XIV–XIX веках. Те страны, которые были затронуты этим климатическим сдвигом, потом показали более высокую инновационность и, главное, готовность к новым ситуациям. Россия – одна из стран, попавших под воздействие малого ледникового периода, и в этом смысле избегание неопределенности здесь не должно быть устойчивым и необратимым.

Третья характеристика: феминность. Если первые две характеристики, как мне кажется, непродуктивны для нашего экономического потенциала, то феминность, долгосрочная ориентация и способность к краткосрочной мобилизации, к авралам – это как раз экономически интересные и полезные черты социокультурного портрета России.

Давайте начнем с феминности. У каждой монеты две стороны: с одной стороны, плохо, что в нас нет готовности реализовывать планы и стандарты, но с другой – хорошо, что есть колоссальная адаптивность, в том случае, когда она работает как изобретательность. Я иногда думаю, какое это счастье – быть правительством России, потому что более адаптивного населения, наверное, ни в одной стране мира не найдешь. И эта адаптивность состоит не в том, что люди ждут, когда правительство им поможет – они сами решают свои проблемы и еще адаптируются к деятельности правительства. Иногда, может быть, даже лучше проявить некоторое упорство и настойчивость, чем такую креативность. Но это сильное свойство, и оно имеет интересные экономические последствия.

Почему феминность связана со способностью производить нестандартные вещи, с креативностью? Русский крестьянин часто решал принципиально новую задачу – каждые 7 лет, по свидетельству академика Леонида Васильевича Милова, замечательного историка, автора книги «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса»[19], крестьянин менял поле, потому что истощалась почва. Значит, каждые 7 лет он приходил к новой задаче, которую надо решить, каждые 7 лет он понимал, что надо не руководствоваться прежним опытом и нормами, а придумать, как обрабатывать новую землю и получать с нее урожай. По идее, это должно было подращивать креативность, и поэтому не стоит удивляться тому, что и сейчас наши дети и внуки, пока не испытали на себе воздействие системы образования, демонстрируют высокую креативность.

Что из этой креативности может получиться в экономике? Креативная экономика, креативные индустрии. Дело в том, что это направление в нынешнем ковидном и постковидном мире окажется чрезвычайно важным полем конкуренции ведущих держав, а для России вообще может оказаться новым способом инновационного движения. Ведь как мы раньше пытались осуществлять инновационное движение? Брали полный набор институтов, законов, механизмов, которые действуют в передовых странах, имеющих хорошие инновационные результаты, переписывали в российские законы, создавали набор организаций, намечали пути развития и получали не очень хороший результат. Почему? Американская инновационная экономика основана на колоссальном избытке частного капитала, который готов вкладываться венчурно или надолго. В российской экономике практически нет избытков частного капитала, а государственный капитал не очень-то успешно заменяет частный. Зато у нас есть избыток другого капитала – человеческого. Мы выбрасываем мозги в мир, и наши соотечественники работают отнюдь не уборщиками в развитых странах. Можно начать инновационное движение на избытке человеческого капитала, который создает креативные результаты, культура это позволяет – если фиксировать это как интеллектуальную собственность в виде патентов, авторских и смежных прав, товарных знаков, торговых марок.

Чтобы понять, что такое успешная креативная индустрия, надо посмотреть, скажем, на отечественных программистов или на создателей анимационного кино. «Маша и Медведь», «Смешарики», «Фиксики» – это экономически сильные креативные проекты, факты креативной экономики. Ведь это не только творческое произведение, но и предмет экономического оборота, который приносит доход при продаже детских товаров с логотипом и изображениями персонажей. В принципе, такой вариант развития для российской экономики не исключен.

Конечно, здесь тоже есть свои социокультурные сложности: в России интеллектуальная собственность никогда не уважалась, потому что идеи редкостью не считались. Как наш человек рассуждает: «Зачем я буду патент соблюдать семнадцать с половиной лет? Я сам сегодня ночью на кухне придумал две такие штуки, закачаешься!» В креативном обществе идей много, поэтому осознать, что права на интеллектуальную собственность тоже надо юридически оформить и уважать, довольно сложно. Но именно с этого начинается переход от креативного потенциала, от творческих профессий к креативным индустриям и креативной экономике.

Четвертая характеристика: долгосрочная ориентация. В России она, безусловно, присутствует, хотя и не сопровождается готовностью выполнять планы. В принципе, долгосрочная ориентация проявляется в стремлении к иному, лучшему будущему страны – например, в увлечении великими идеями, в разное время разными… Идеи – идеями, а действия? Есть все же одна сфера, где в России проявляется не феминность, а маскулинность. Мы имеем (отчасти, как результат прежних великих идей XVIII–XX веков) высококачественный человеческий капитал. Ведь вкладываться в свое образование, платить за это собственные деньги или даже, обучаясь на бюджетных местах, откладывать на несколько лет работу и получение дохода – это явное свойство долгосрочной инвестиции. Другое дело, что у нас культурный и творческий потенциал пока не очень-то превращается в креативную индустрию: в России примерно 2 % валового продукта приходится на долю креативной индустрии, в то время как в мире это в среднем 6 %. И мы, страна с высокими креативными характеристиками, конечно, могли бы рассчитывать на такой результат. Аналогичная ситуация с высококачественным человеческим капиталом – здесь он не превращается в экономический рост, потому что экономика ХХ века не очень нуждается в высококачественном человеческом капитале XXI века. Экономика, которая не участвует в глобальной конкуренции, не тянется к новым обученным мозгам. Но опять же констатируем факт: потенциал-то есть.

Пятая характеристика: способность к краткосрочной мобилизации, к авральности. Этой характеристики нет среди звездограмм Хофстеде, потому что культура вообще более широкое и многообразное поле, чем то, что описывается какой-либо методикой. Однако это свойство явно прослеживается в России, и мы в полевых исследованиях наблюдали его, в том числе у наших соотечественников, работающих в инновационном секторе за рубежом. В чем экономическая ценность этой социокультурной характеристики? В том, что в принципе есть задачи, которые надо решать быстро или в течение ограниченного времени. Это обусловлено, опять-таки, агротехникой России многовековой давности.

Академик Л.В. Милов в книге «Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса» показал, что вегетативный период в нашем сельском хозяйстве был вдвое короче, чем в Европе. То есть нужно было решить те же задачи, которые решали европейцы, за принципиально более короткое время. Отсюда, кстати, и другое отношение к вероятности достижения результата – русские «авось» да «небось». Потому что, как успели, так и посеяли – даст Бог, взойдет, потому что не было больше времени, потому что природа суровая, и почвы не очень плодородные. И отсюда – не только высокое избегание риска и неопределенности, но и готовность к крайнему риску. Эта социокультурная характеристика полярна. Заметьте, что «русская рулетка» – выражение, обозначающее способность идти на крайний смертельный риск, – тоже проявление этого свойства. Мы это отлично видим в сфере финансовой грамотности: люди входят в мир сложных финансовых продуктов, потому что цифровизация их туда затащила зарплатами на карточках, предложениями от банков в смартфонах и т. д. Так вот, люди проявляют там, с одной стороны, крайнюю консервативность и избегание рисков (депозит в государственный банк – и больше ничего не надо), а с другой стороны – склонность к очень высокому риску и участию в каких-то головокружительных авантюрах, потому что «авось» и «небось» встроены в культурный код.

Чем экономически полезно это свойство краткосрочной мобилизации? В России по-прежнему актуальны задачи освоения пространства, и работа вахтовым методом в той же Арктике – это, конечно, применение такой краткосрочной мобилизации. Или маятниковая миграция в агломерациях, когда мегаполис притягивает к себе соседние регионы, и люди уезжают туда на заработки и могут интенсивно трудиться именно в краткосрочном авральном режиме. Наконец, в случае шока, когда нужно быстро на что-то реагировать. Обратите внимание, как быстро в России в условиях пандемии выросли все цифровые услуги – укрепился мобильный банкинг, расширился каршеринг, развернулась электронная служба доставки. Это культурное свойство рассчитано на быстрый результат. Удастся ли удержаться на волне цифровизации – это уже другой вопрос.

Подведем итоги. У нас есть культурный потенциал, который можно реализовать как в направлениях, важных с точки зрения нынешнего мирового экономического развития (креативные индустрии), так и в сфере пространственного освоения, быстрого закрепления новых технических результатов. Но только все эти сокровища лежат под замком. Они есть, но они заперты. И в виде замка выступает отсутствие стремления к длинным целям, долгосрочным результатам, короткий взгляд. Когда в 2011 году мы исследовали возможности восточноазиатских модернизаций, выяснилось, что одним из важнейших факторов было то, что элиты восточноазиатских стран имели минимум 20-летний горизонт перспективного планирования. Это не просто ожидание значительных перемен в стране – это готовность строить свои действия на два десятилетия вперед. В нашей стране эти горизонты очень короткие – три-пять лет максимум, а проблемы, которые необходимо решать, не решаются за этот период. Именно поэтому сундук заперт: замок короткого взгляда перетягивает российскую экономику в сторону извлечения ренты – снять, что можно, с сиюминутной ситуации, а не с инновационной деятельности, потому что еще неизвестно, когда та принесет реальный продукт и доход.

Фактически, явление, которое мы наблюдаем, этот запертый сундук с сокровищами, – это культурный механизм, получивший в мировой теории название path dependence problem, а по-русски я 15 лет назад предложил называть его «эффектом колеи»: страна как бы попадает в определенную траекторию, хочет из нее вырваться, но не может. Что такое эффект колеи?

Десять лет назад, в книге «Экономика всего» я рассказывал об этом эффекте. Но с тех пор были проведены исследования, которые уточнили картину, причем именно на российских материалах. Об этом я и хочу рассказать, но сначала напомню о развитии теории колеи.

На примере России эту проблему предвидели еще русские философы Серебряного века – марксистский философ Георгий Валентинович Плеханов и православный философ Георгий Петрович Федотов. Это очень разные по мировоззрению философы, но они увидели важное явление в истории России – циклическое воспроизведение самодержавия и крепостничества.

Реально крепостничество в России пало не в 1861 году, а в 1905-м – оно как «временнообязанное состояние» сохранялось до этого года во многих губерниях. А с 1929 года, с началом курса на коллективизацию, началось закрепление населения за определенным предприятием, и самодержавие восстановилось снова. Такое случалось в русской истории многократно. Например, кто победил польско-шведских интервентов в 1613 и последующих годах? Государство? Нет. Русское государство погибло, а победило Второе народное ополчение, то есть вообще-то самоорганизация населения. И каков был первый шаг победившего населения? На земских соборах восстанавливают самодержавие и крепостное право! Почему-то история движется по кругу, принося старые институты.

Уже тогда возникло две догадки. Г. В. Плеханов писал, что русское самодержавие – это не совсем то же самое, а иногда совсем не то же самое, что абсолютная монархия в Европе, так же как крепостничество – это не обычные феодальные отношения. Г. П. Федотов говорил о «московитском» психологическом типе (мы бы сейчас сказали – о культурном стереотипе), который приводит к такому повторению.

Количественное описание этого явления в мировой институциональной теории появилось только к концу XX в. Британский статистик Ангус Мэддисон[20], сведя в таблицы и проанализировав данные за 200 лет развития разных стран, показал, что есть всего две траектории, по которым движутся страны – как две космические скорости, первая и вторая. И то, и другое – развитие, но развитие с разными результатами. Три четверти, даже четыре пятых стран в мире движутся на первой космической скорости – по низкой траектории, и только четверть выходит на вторую космическую скорость, и разрыв между первыми и вторыми постоянно увеличивается. Таблицы А. Мэддисона показывают, что есть только пять стран, которые за весь XX век, похоже, перешли с первой космической скорости на вторую. Это Япония, Южная Корея, Гонконг, Сингапур и Тайвань.

Отчего возникает такая ситуация и почему те, кто находится на низкой траектории, не могут перейти на высокую? Было предложено несколько объяснений. Доминирует объяснение, которое дал нобелевский лауреат Дуглас Норт[21], собственно, за это и получивший Нобелевскую премию – за объяснение того, как происходят институциональные изменения. И объяснение это довольно простое – ошибка.

Еще в 1985 году Пол Дэвид опубликовал статью, которая считается началом новой науки клиометрики[22](названа по имени греческой музы Клио, покровительницы истории). Клиометрика – это наука о возможности количественного изучения истории. Следует отметить, что сейчас это очень развитое направление. Во-первых, появились многочисленные математические инструменты. Во-вторых, можно оцифровать архивы (особенно в тех странах, которые имеют почти непрерывную многотысячелетнюю историю, как Египет или Китай) и получить очень длинные данные для того, чтобы количественно исследовать историю. Первая работа Пола Дэвида была основана на открытии парадокса, который называется «феномен QWERTY».

Важный вывод исследования «феномена QWERTY» (а разных видов «феномена QWERTY» очень много), что ошибки совершаются довольно часто, а исправляются гораздо реже, потому что существуют эффекты, которые удерживают в неверной траектории: обучение людей, привычка, оборудование, приспособленное именно к этим, неоптимальным системам. Это, говоря математическим языком, лемма к теореме, которая была доказана Дугласом Нортом. Он применил логику из первой клиометрической работы Пола Дэвида к гораздо более крупному явлению – разным траекториям исторического развития.

На каком-то этапе исторического развития происходит ошибка институционального выбора – выбирают не те институты. Затем ошибку можно пытаться исправить, но институты, правила начинают отражаться в культуре. Возникает явление резонанса, когда культура удерживает прежние неэффективные институты, а институты не дают меняться культуре. В этом и состоит эффект колеи, и попытка покинуть неудачную траекторию приводит к тому, что сначала вроде бы происходит скачок, а потом страна как будто бы ударяется головой о потолок и съезжает. Такое происходило с несколькими странами, и если говорить о России, то применение этой теории выглядит примерно так.

Скорее всего, точкой принятия ошибочных институциональных решений была предыдущая великая эпидемия. Я имею в виду «Черную смерть» – чуму, которая поразила европейский континент в XIV веке. В Москву эта чума пришла в 1353 году.

Тогда Европа потеряла до трети населения, причем в основном городского и более образованного, и это была катастрофа для всех стран Европы. Но, борясь с последствиями катастрофы, элиты стран Европы приняли разные решения. В западноевропейских странах испуганное, разрозненное население стали привлекать как редкий человеческий фактор, предлагая разного рода пряники – дополнительную собственность, часть урожая и так далее. А страны Восточной Европы – не только Русь, но и, например, территория современной Румынии, восточные земли Германии, пошли по другому пути. Человеческий фактор редок – так мы его возьмем и силой прикрепим к земле, которой много.

Это прикрепление породило горькую российскую парочку – самодержавие и крепостничество. Самодержавие, которое отличается от европейской абсолютной монархии, поскольку включено в экономическую систему, и крепостничество, которое отличается от традиционных феодальных отношений, потому что, кроме экономики, здесь непрерывно присутствует сила государства. Заметим, сколько раз в российской истории эта горькая парочка играла решающую роль в попытках выйти из колеи: когда Петр I, например, опирался на крепостной труд, создавая уральскую промышленность – в Европе так не делали, там опирались на труд наемный. Или во время сталинской модернизации, когда фактически та же крепостническая система была восстановлена в колхозах как один из факторов экономического рывка. После распада СССР мы тоже периодически наблюдаем призраки этих институтов – хозяйственное использование призывной армии в 1990-е годы или гастарбайтеры без паспортов в XXI веке.

Институты постоянно возобновляются, не в последнюю очередь из-за того, что и культура их держит. Высокая дистанция власти, высокое избегание неопределенности – это другая сторона удержания. И попытка выхода из колеи нередко наталкивается на этот резонанс, потому что, когда вы пытаетесь поменять институты и государственное устройство, вас удерживает культура: давайте мы изберем нового царя, и пусть он правильно управляет дальше. А когда вы пытаетесь поменять культуру, занимаетесь просвещением, вам говорят: аккуратнее – нам не надо этого просвещения, это штука опасная. Это и есть резонанс, возникающий между институтами и культурой в неудачном варианте экономического и социального развития, в эффекте колеи.

В среднесрочном периоде эффект колеи проявляется как ловушка принятия решения – ставка на краткосрочные политические и экономические эффекты вместо решения проблем, действительно затрудняющих развитие страны. Приведу пример из современной истории. В июле 2015 года Институт национальных проектов опросил 124 члена Экспертного совета при правительстве России. Эксперты должны были ответить примерно на 60 вопросов, чтобы оценить параметры, определяющие развилки развития страны для перехода к «инвестиционной модели роста». Наверняка все слышали выражение «Нужны инвестиции, они и запустят мотор роста». Но инвестиции могут предоставляться разными субъектами. В зависимости от того, чьи деньги вы хотите получить для развития, вы должны делать разные институты, разные правила и законы, чтобы их было удобно применять именно этим людям, чтобы инвестор согласился дать свои деньги.

Самый популярный вариант – частный капитализм. Это рост инвестиций за счет частного бизнеса. Что нужно для этого? Независимые суды, защита прав инвесторов, акционеров-миноритариев, стабильность правил и т. д.

Чтобы запустить государственные деньги в экономику (государственный капитализм), требуются совершенно другие институты. Нужно создавать институты прогнозирования и контрольные органы, которые следили бы не просто за тем, чтобы деньги не украли, а чтобы деньги пошли именно на те цели, на которые выделены.

Чтобы в экономику пошли народные деньги (народный капитализм), люди должны согласиться вложить свои средства не на полгода под известный процент, а, например, на 10 лет. Поэтому нужно прежде всего доверие населения к тому, что делает государство, к тому, как работают правила, как действуют те или иные группы менеджмента.

В рамках опроса экспертов просили оценить приоритетность и вероятность реализации событий, необходимых для осуществления одного из трех сценариев (частного, государственного или народного капитализма). Обработка результатов показала, что желательным является частный капитализм (в ведущих странах дает лучшие результаты).

Наиболее вероятным является государственный капитализм. Заметьте, эксперты не ошиблись – прошло пять лет, и мы понимаем, что находимся на треке государственного капитализма в России. Почему желательной и эффективной является одна модель, а мы выбираем другую?

Давайте посмотрим на то, что у нас происходит с целями. Столбики диаграммы показывают, куда, по мнению экспертов, нужно было бы вкладывать деньги. А линия – то, куда, по мнению экспертов, реально будет инвестировать деньги правительство.

Итак, в 2015 году эксперты утверждали, что надо вкладываться прежде всего в образование и здравоохранение – в человеческий капитал. Потому что минеральные ресурсы неперспективны. Нам хочется быть страной умных людей, жить и развиваться благодаря таланту и образованию народа.

Также надо вкладываться в инфраструктуру. Почему? У нас есть еще один потенциал, кроме людей. Мы самая большая по территории страна мира, любой географический справочник вам это подтвердит. Это хорошо или плохо? Если у вас нет дорог, то пространство – это проблема, это тяжесть, которая не дает вам подняться. Потому что с этой огромной тайгой, тундрой, великими реками, которые текут почему-то в Ледовитый океан, надо что-то делать, бесконечные границы надо как-то охранять. И эти границы не как в Канаде, которая окружена морями и океанами и имеет одну дружественную границу. У нас множество границ со странами – как выражаются демографы – с высоким демографическим давлением. То есть мы свою страну не очень заселили, а соседние страны ищут дополнительные территории. Инфраструктура – это, конечно, не только дороги, но и оптоволокно, транспортные хабы и т. д. Поэтому, если мы хотим превратиться в посредника между Европой, Азией и Америкой (это логично, ведь мы именно так расположены в пространстве), если мы хотим дотянуться до ресурсов, которые располагаются (уверен, что большую часть их мы еще не знаем) в малообитаемых районах страны, то надо вкладываться в инфраструктуру.

Надо ли вкладываться в оборонно-промышленный комплекс? Надо, потому что мы – великая держава и наследница великих держав, и мы унаследовали не только вооружение, но и проблемы. Но рейтинг вложений в эти три ресурса разный. Потому что, если в основном вкладываться в оборонно-промышленный комплекс, мы встаем на трек военной супердержавы (что, на мой взгляд, не так перспективно, как, например, трек страны умных людей). Большинство экспертов это понимают – тем не менее линия на диаграмме идет совершенно по-другому. Эксперты предсказали – это уже сбывшийся прогноз, – что очень мало вложений пойдет на образование и здравоохранение, чуть больше на инфраструктуру, а в основном – на оборонно-промышленный комплекс. Ровно так и произошло.

Как же формируется эта таинственная развилка: почему мы хотим идти в одну сторону, а идем в другую?

Мы спросили экспертов правительства, на какой период, по их мнению, следовало бы осуществлять разработку социально-экономических программ. Они сказали: «Самый желательный срок – более 10 лет». Кстати, почему более 10 лет? Вложения в человеческий капитал дают эффект не раньше, чем через 10 лет. Поэтому, если вы смотрите только на пять лет вперед – не вкладывайтесь в человеческий капитал, вы не получите результата. С дорогами, в принципе, так же. Транспортная инфраструктура дает настоящий эффект через 10 лет, но строительство дорог имеет приятное сопутствующее обстоятельство. Строительство – это сфера, которая позволяет получить дополнительные нелегальные доходы. Поэтому при коротком горизонте в инфраструктуру будут вкладываться охотнее, чем в образование и здравоохранение. Потому что реальный горизонт планирования, которым оперируют лица, принимающие решения, – это три года.

А почему именно три? Почему в 2015 году горизонт планирования составлял три года? Вроде бы ответ понятен – в 2018 году должны были состояться выборы Президента Российской Федерации. Но разве у кого-то возникали сомнения, кто будет избран президентом в 2018 году? А вот кто будет назначен премьер-министром – здесь уже были величайшие сомнения. А кто станет министром или губернатором, вообще невозможно предсказать. Потому что наша система непредсказуема. А в системе со слабыми институциональными ограничениями и плохой институциональной средой чрезвычайно важна личность руководителя. В итоге получается, что из-за того, что у нас некачественные институты (их качество в другом – в способности перехватывать ренту), мы не можем предсказывать будущее, опираясь на работающие правила, отсюда короткий горизонт планирования, в котором не умещается «страна умных людей» и «самая большая страна мира».

Мне представляется, что важнейшим достижением реформ Дэн Сяопина была предсказуемость движения элит. Лидерские качества человека, который руководит крупным предприятием или регионом, фиксируются контрольным механизмом в виде органов Коммунистической партии Китая. Существуют возрастные правила и ограничения продвижения, и можно с высокой долей вероятности предсказать, кто будет вице-премьером через три года. В КНР начались серьезные преобразования, поскольку удалось создать систему, позволяющую увидеть вперед больше чем на 10 лет. По опыту КНР и других стран, успешно осуществивших модернизацию, могу сказать, что 20 лет – это горизонт, который должен быть у патриотических элит, связывающих свое будущее со страной, которой они управляют.

В чем ключевая проблема при переходе к долгосрочному развитию? В низком доверии (об этом мы поговорим позже).

Попробуем подытожить. Хотим частного капитализма, но будет государственный, хотим «страны умных людей» или «самой большой страны мира», но будут вложения в «военную супердержаву» при недостаточных экономических предпосылках для этого. Почему? Короткий горизонт принятия решений. Почему короткий горизонт принятия решений? Не на что опереться. Нет доверия. Это проявление эффекта колеи в среднесрочном периоде. А в долгосрочном?

В долгосрочном периоде эффект колеи проявляется в регулярном расхождении желательных и вероятных целей движения, противоречии между набором институтов, которые необходимы для достижения желательных целей, и ограниченным спросом на институты, обусловленным социокультурными факторами. Они не позволяют предъявить спрос на те институты, которые нужны для желательного варианта будущего.

В 2016 году было проведено исследование, посвященное долгосрочной повестке институциональных преобразований. Оно опиралось на три предпосылки.

Во-первых, на то, что экспертный опрос – наиболее подходящий метод прогнозирования будущего, поскольку позволяет учесть неформализуемые факторы, которые сложно описать математически, но которые видят (возможно, интуитивно) эксперты.

Во-вторых, на модельные образы стран, выделенные аналитически по таким критериям, как нетто-приток человеческого капитала (прежде всего высококачественного), и/или высокие темпы экономического роста, и/или высокие показатели удовлетворенности населения. Есть страны, в которые многие хотят ехать, это означает некий приток человеческого капитала. В Европе это прежде всего Германия, а в мире – США. Есть страны с высокими темпами экономического роста, о которых много говорят, но в которые не едут. Нельзя сказать, что идет поток иммигрантов в КНР или Южную Корею. Притом, что говорят про их великие перспективы гораздо больше, чем про Америку или Германию. Наконец, есть Happy Planet Index. Можно спорить о репрезентативности их методики, но действительно есть страны совсем не богатые, не быстро развивающиеся, но их граждане чрезвычайно довольны тем, что эта страна есть, и что они в ней живут.

В-третьих, опираться можно на «невозможную трилемму» Кейнса: направление развития зависит от того, что вы избираете – свободу, справедливость или эффективность. Если вы говорите, что вы хотите достичь всего, это означает, что вы едете одновременно на север, юг, восток и запад, то есть вообще не трогаетесь с места. Стратегия – это искусство отказа.

С учетом этих трех предпосылок, использованных при построении образа будущего, получилось четыре возможных варианта (рис. 10).

Оказалось, что в этих системах по-разному работают суды, действуют инновации и т. д. Заметьте, мы говорим не о том, что есть успешные и неуспешные модели развития. Это просто разные варианты.

Поговорим про суды. Пример модели лидерства в развитии – это в значительной мере англосаксонские страны, прежде всего США и Великобритания. Там есть сильная независимая судебная система, но, заметьте, неравенство там очень высокое.

В модели устойчивого развития (это Германия, Швеция, Швейцария, Франция) невысокий индекс Джини – это «справедливые» страны.

Одинаковы ли судебные системы в континентальной Европе и в США? Нет. И дело не только в том, что в основе континентальной системы права лежит закон, а в основе англосаксонской – прецедент, но и в различиях в порядке судопроизводства. В англосаксонской системе судья в основном выполняет функции арбитра, наблюдающего за состязанием сторон, при котором адвокаты самостоятельно представляют факты суду. Континентальная система в большей степени опирается на длительное досудебное расследование, судья в большей степени вовлечен в предварительное изучение дела, при принятии решения исходит из понимания соответствия оцениваемого поведения существующим законам и нормативным актам. Возможно, поэтому, чтобы сделать систему более «справедливой», в странах континентальной Европы получил широкое распространение институт омбудсмена, который в настоящее время распространяется по всему миру.

А как обстоит дело в странах догоняющего развития? Там часто встречается встроенная анклавами англосаксонская система: Гонконг, Сингапур. В нынешнем Нур-Султане с июля 2018 г. работает Международный финансовый центр «Астана», где действует английское право, работают избранные судьи и совершается судопроизводство на основе общего права (Казахстан принял соответствующие поправки в Конституцию). Но это другой вариант судебной системы: она работает не для всего общества, а для некоторых специальных случаев, как и использование английского суда в Гонконге или Сингапуре.

А есть модель, где вообще нет разговоров о независимой судебной системе и где инновации не являются важной задачей. Это страны, которые по разным причинам строят свой «особый путь», например, Куба или Бутан.

Теперь опять вернемся в Россию и посмотрим, чего хочется и что будет.

Как видно на рисунке, самым вероятным, по мнению экспертов, является стратегический образ 3, модель догоняющего развития. А желательными являются первый и второй. Причем мы проводили еще более сложный итерационный математический анализ, который показал, что реальная ориентация – на второй образ, на устойчивое развитие. Массовый репрезентативный опрос (мы опирались и на массовый опрос, и на экспертный) сходится с экспертным в том, что модель Германии, Швеции, Франции и Швейцарии нам ближе и желательнее, чем другие варианты.

В итоге получается, как в гайдаевском фильме «Кавказская пленница»: «Имею возможность купить козу, но не имею желания, имею желание купить дом, но не имею возможности». Мы можем двигаться путем Южной Кореи, но не хотим. Мы хотим двигаться путем США, Германии, Франции, но не можем. Опять развилка, опять та же самая схема. Опять у нас стремление в одну сторону, а движение нас тянет в другую. Причем, в отличие от среднесрочных задач, здесь я не утверждаю, что мы реально пойдем путем Южной Кореи. Чтобы идти путем Южной Кореи, нужно его программировать, создавать определенные институты, принимать конкретные решения. Опять мы обнаруживаем эффект колеи, видим, как нас тащит по какой-то траектории, несмотря на то, что мы хотим другого. Мы другого хотим! Почему?

Мы хотим перейти к инвестиционной модели роста в наиболее эффективном варианте и создать конкуренцию странам радикальных инноваций – прежде всего США; в известном смысле – Японии и Германии. Известен набор институтов, который соответствует инвестиционной модели роста в таком варианте. А почему мы не можем эти институты просто переписать в свои законы? Напоминаю: ошибка институционального выбора создает траекторию, а колеей ее делает культура.

Существует ли научно обоснованное решение проблемы колеи? Да. Сначала экономист Д. Норт, историк Дж. Уоллис и политолог Б. Вайнгаст провели большое межстрановое исследование под названием «Насилие и социальные порядки»[23], которое пыталось ответить на вопрос, откуда взялись условия для второй космической скорости некоторых стран. Сейчас большой международный проект совместными усилиями исследует проблемы так называемого открытого и ограниченного социального порядка. Эти исследования дали очень важный результат. Оказалось, что есть всего три пороговых условия, с которых начинается успешная траектория. Собственно, именно этим отличаются успешные и неуспешные страны в нынешнем мире.

Первое: в одних странах элиты пишут законы для себя, а потом распространяют на других, и эти страны становятся успешными, а в других странах элиты пишут законы для населения, а для себя делают исключение.

Второе: в одних странах элиты делают организации – партии, фонды, некоммерческие движения – под персону, и это неэффективно, потому что такие организации болеют и умирают вместе со своими руководителями. А эффективно делать другое – деперсонализированные, рассчитанные на сменяемость и другой порядок работы организации.

И, наконец, третье условие – элиты всегда контролируют инструменты насилия, но это можно делать двумя разными способами. Либо поделить между собой инструменты насилия: тебе прокуратура, мне – следственный комитет, тебе военно-морские силы, мне – военно-воздушные, либо вместе контролировать эти инструменты для того, чтобы они не использовались как дубинки в политической борьбе элитных групп. Второй механизм намного эффективнее, но большинство стран идет по первому пути, когда группы элиты делят силовые инструменты.

Нетрудно заметить, что все три пороговых условия связаны с изменением культуры. Фактически речь идет о снижении дистанции власти, потому что, если элиты начинают применять закон сначала к себе, а потом – к другим, это означает, что они воспринимают простых людей как равных законодателям, а следовательно, и люди воспринимают власть как приближенную к себе и работающую по общим правилам.

Отсутствие персональной привязки в руководстве – бессменной личной окрашенности организаций как во власти, так и в оппозиции, тоже снижает дистанцию: власть перестает быть персоной, которая точно не ты.

Ну а разделение инструментов насилия между группами элит воспроизводит недоверие на всех уровнях и опирается на недоверие.

Следует отметить, что страны с с успешным экономическим развитием вступают на этот путь совершенно не от идеалистической приверженности к добру. Напротив, это похоже на эпиграф, который А. и Б. Стругацкие взяли из «Всей королевской рати» Роберта Пенна Уоррена: «Делайте добро из зла, потому что его больше не из чего сделать». Возьмем первый принцип: элиты создают законы для себя, распространяя их на других. Мы твердо знаем, когда это произошло в Англии – с появлением Великой хартии вольностей. Когда Иоанн Безземельный, сумасшедший король, начал убивать и грабить баронов, баронам это сильно не понравилось. Они не были ни просветителями, ни философами, но они собрались вместе, нашли грамотного человека – архиепископа Кентерберийского – и добились великого принципа: никто не может быть осужден иначе, чем судом равных себе. Дальше 500 лет этот принцип распространялся по всем остальным сословиям.

Теперь давайте посмотрим, как каждое из этих граничных условий работало в истории нашей страны.

Коллективный контроль за насилием. Инструменты насилия контролировались коллективно, начиная с 1953 года, после смерти Сталина, и до 1991 года. Это был настолько жесткий контроль, что, например, маршал победы Георгий Жуков был полностью устранен из общественно-политической жизни – потому что не мог один человек иметь решающее влияние на Вооруженные силы.

Деперсонализация. Ленин умер – партия живет. Сталин умер – партия живет. Брежнев умер – партия живет. А вместе с ней – комсомол, профсоюзы. Откуда это возникло? Опять драматическая история. Потому что в период Большого террора 1930-х годов, когда начальника могли в любой момент вывести в наручниках из кабинета, невозможно было адаптировать организацию к начальнику, ее нужно было как-то держать деперсонализированно. Это не означает, что я призываю, скажем, провести Большой террор для того, чтобы возникли стимулы для деперсонализации структур, потому что потери в этом случае гораздо более масштабны.

Законы, одинаковые для всех. Попытки введения принципа, когда элиты создают законы для себя, распространяя их на других, в советской истории встречалась дважды. Был партмаксимум, когда в 1920-е годы члены партии (неважно, сколько они зарабатывали) оставляли себе только этот максимальный месячный оклад, а остальное отдавали в партийную казну. Предполагалось, что по мере распространения идеологии это станет принципом для всех. Но не вышло. В период перестройки была попытка создавать законы публично и для себя, устраняя привилегии, – это делали Верховный совет СССР, Съезд народных депутатов СССР. Значит, все-таки это возможно и в нашей стране – движение в сторону «порядка открытого доступа».

По мнению исследователей, успешное развитие начинается примерно через 50 лет после того, как выполняются эти три пороговых условия. 50 лет чистого времени перемен. Но я бы сказал, что мы находимся уже не в начальной точке этого движения.

И в завершение этой темы хочу немножко поговорить о пессимизме, который, естественно, может порождаться рассуждениями о сундуке, где заперты наши факторы развития, культурные предпосылки экономического роста. Знаете, у меня иногда возникает ощущение, что официальной религией нашего народа является не православие или ислам, не буддизм или иудаизм, а пессимизм. Потому что все охотно верят в то, что будет хуже. Все верят экспертам, которые говорят, что будет хуже. Если эксперт говорит, что будет лучше, то начинают подозревать, что эксперт нечестен, продажен и вводит народ в заблуждение. И за этим пессимизмом, как водится, скрывается вера в чудо – в то, что да, конечно, будет хуже, но есть надежда, что вдруг все переменится и будет хорошо.

Это, в общем, довольно точное отражение ситуации закрытого сундука, запертых возможностей, до которых мы не можем дотянуться. Мне кажется, что внезапного чуда не будет. Единственный путь, который существует, пролегает через снятие культурной блокировки и развитие длинного взгляда. Мы должны понимать, что реальные, заметные перемены происходят не за два-три года, а за двадцать. И если это внутренне принять, то появятся некоторые основания для оптимизма. А какие преобразования будут одновременно и при этом деликатно менять как культуру, так и политические институты, и организацию экономики, об этом я буду говорить в следующей главе.

Можно ли так поменять культуру, чтобы не повредить самое главное – идентичность, которую культура придает нации и цивилизации? Это непростой вопрос, и он нередко обсуждается в контексте Японии и того пути, который прошла страна за последние 150 лет, показав совершенно изумительные успехи и невиданные проблемы. Чем была Япония в 70-е годы XIX века? Малоизвестной азиатской страной, которая находилась в глубоком кризисе и, как умирающий больной, закрыла окна, чтобы никто не беспокоил. Но окна насильно открыли европейские державы, которые потребовали свободы торговли – разумеется, не из соображений гуманизма. После этого в самой Японии запустились неожиданные процессы, которые принесли ошеломительные плоды через несколько десятилетий, и эти процессы были связаны прежде всего с культурой – так называемые реформы Мэйдзи. Больной приподнялся, осмотрелся и вдруг принял решение для сохранения суверенитета, для спасения страны воспользоваться опытом противника. Японцы попытались стать англичанами – они стали носить цилиндры, читать Локка, Гоббса и Дарвина, сменили стиль общения.

Эта радикальная смена курса дала неожиданный результат. Надо сказать, что первыми его ощутили на себе наши с вами соотечественники, когда в ходе Русско-японской войны в морском сражении под Цусимой (заметим, в сражении, где применялась артиллерия, цейссовская оптика и т. д.) никому не известный японский флот разбил знаменитый российский флот. Это было общемировое потрясение, и Япония предстала на международной арене как значимая держава. Что потом? Через несколько десятилетий Япония показывает еще одно чудо. Мы все помним, что война закончилась 9 мая 1945 года, но не для Японии. В течение еще нескольких месяцев, до 2 сентября, Япония воевала. С кем? Со всем миром. Япония в одиночку воевала со всем миром, и, чтобы сломить эту страну, понадобилась атомная бомбардировка и десантирование советской армии против Квантунской группировки.

После оккупации Япония снова демонстрирует чудо, на этот раз экономическое. В 60-е годы ХХ века экономисты начинают спорить, когда Япония выйдет на первое место в мире, обгонит Соединенные Штаты – но этого не происходит. Япония, поразившая весь свет своей военной выносливостью, беспрецедентным экономическим прогрессом, способностью к освоению техники и к культурным трансформациям, впадает в долголетнюю депрессию. И в социальной жизни страны не все гладко – высокий уровень суицидов, нежелание молодежи работать. Что произошло? Одна из версий состоит в том, что Япония, пытаясь совершить скачок, подорвала свою национальную культуру, свою идентичность, и почти через 100 лет это привело к очень тяжелым последствиям.

Надо сказать, что есть и другая версия. Один из известных японских экономистов, объясняя, что происходит с Японией, сказал мне: темп роста, на который все смотрят, представляет собой, по сути, попытку пройти расстояние между двумя точками – той, в которой вы находитесь, и той, в которую вы хотите попасть. А мы находимся там, где хотим быть – японцы достигли того качества жизни, к которому стремились. Нам не надо больше никуда бежать – мы пришли. И богатые китайцы все равно покупают товары и услуги в Японии, признавая, что качество жизни там значительно выше, чем в бурно развивающемся Китае.

Кто прав в оценке японского эксперимента, сказать сложно. Но понятно, что здесь мы имеем дело с проблемой, которая довольно давно была описана в молитве о душевном спокойствии: «Господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить, и дай мне мудрость отличить одно от другого». Эта емкая формулировка заставляет задуматься о том, где проходит незримая граница между тем, что можно трогать и чего нельзя, как провести изменение культуры, сохранив силу страны, идентичность нации, уникальность ее истории, и получить значительный экономический результат.

На эти вопросы отвечает идея промежуточных институтов, родившаяся на рубеже ХХ и XXI веков. Промежуточные институты – это попытка построить лестницу между культурой с ее ограничениями, которую мы имеем в данный момент, и экономическим будущим, которое мы хотели бы получить. В связи с рождением идеи промежуточных институтов я бы упомянул три имени: китайский экономист Цянь Инъи[24]обобщил успешный опыт реформ Дэн Сяопина, поднявших Китай, и показал, что Китай строил очень странные, необычные системы правил, которые ни в каких учебниках не описаны и с историей Китая не очень-то связаны. Второе имя – это наш соотечественник, академик Виктор Меерович Полтерович[25]. Именно он, анализируя уже не только опыт Китая, но и целого ряда стран, сформулировал идею промежуточных институтов как институтов, которые специально проектируются для того, чтобы поэтапно, мелкими шажками пройти путь, опираясь на одни ограничения и снимая при этом другие. Турецкий экономист Дэни Родрик[26], работающий в Гарвардском университете, – третий автор этой важной идеи. Он довольно четко описал промежуточный институт как некую лестницу из нескольких шагов.

Что нужно сделать, чтобы получился промежуточный институт? Во-первых, обнаружить ограничения, непосредственно препятствующие реформе. Они могут быть политическими или культурными. Во-вторых, найти политику, устраняющую определенное ограничение, внедрить институт, который удовлетворял бы всем оставшимся ограничениям и продвигал реформу в нужном направлении. И, наконец, в-третьих, построить механизм, который позволил бы повторять эти шаги до внедрения желаемого конечного целевого института. Виктор Полтерович отмечает, что иногда нужно просматривать целые цепочки институтов и выстраивать многолетнюю динамику для того, чтобы получилось что-то реальное.

Фактически, в чем идея культурного кода трансформации, который не вредил бы культуре? В том, что вы используете какие-то элементы культуры как опорную точку – вы не просто отказываетесь от их преобразования, а ищете в них определенную возможность и энергетику. При этом какие-то иные культурные элементы вы пытаетесь сдвинуть, не превращая зайцев в ежиков, не стремясь сделать из японцев англичан, а пытаясь последовательно менять, с одной стороны, правила, а с другой – ценности и поведенческие установки.

Я привел бы три примера успешных институтов – один из Европы, один из Азии и один из России.

Первый пример: Европа, Словения. Маленькая Словения решала общую для всех стран Восточной Европы после крушения Советского Союза и Варшавского договора проблему, а именно – проблему приватизации. Но пошла она не теми путями, которыми пошли другие страны. Схема, примененная в Словении, привела вроде бы к неправильному экономическому результату, а именно – две трети предприятий в стране оказались в собственности трудовых коллективов. Экономическая теория считает этот формат неэффективным. Возможно, он и неэффективен, но Словения стала наиболее быстро развивающейся страной на постсоветском пространстве и достигла такого же валового продукта на душу населения, как Португалия. Я хочу напомнить, что в России в начале XXI века мечтали ровно об этом – достичь валового продукта на душу населения, как в Португалии, но сделала это Словения. Почему? Потому что экономически странные и неэффективные на первый взгляд преобразования оказались соответствующими культуре. Друг к другу примкнули институты неформальные, связанные с ценностями и поведенческими установками, и формальные, отражающие объективные законы и процессы. И это, разумеется, дало эффект в виде роста, потому что снизилась сила трения – трансакционные издержки, которые этому росту мешают.

Второй пример: Азия, Южная Корея. Исторически южнокорейский феномен возник раньше и дал более масштабные экономические результаты, чем словенский. Что мы видим на старте? Слабую аграрную страну, разорванную гражданской войной и интервенцией, с трудом отличавшую себя от Китая и Японии, сильно влиявших на Корею в течение многих веков. И эта страна начинает путь, который приводит к тому, что Samsung конкурирует с Apple, и никого не удивляет, что Samsung может оказаться победителем в схватке с Apple, хотя со времен слабой и отсталой Кореи прошло всего 50 лет. Где начался южнокорейский успех? В чеболях. Чеболи – это невиданные прежде институты, противоречащие рекомендациям западных экспертов. Западные эксперты говорили: не берите на работу родственников – это создает ненужные коллизии. Интересно, подумали корейцы: а если организовать крупные (внимание!) промышленные концерны на основе родственных кланов? И они это сделали – чеболи были созданы на основе родственных кланов, что необычайно снижало издержки общения. Сотрудникам сразу было ясно, кто начальник, какова иерархия власти на предприятии, кто рассудит, если что-то пойдет не так, – это порождало высокую степень доверия. А что касается технологий, то у корейцев это в крови – рисоводческая технология требует, как вы помните, маскулинности и тщательного соблюдения стандартов. Сборка машин и оборудования – то же самое, что выращивание риса, соблюдение цепочки стандартов. В итоге – успех, и Южная Корея становится одной из лидирующих стран мира с высоким валовым продуктом на душу населения. Чеболь был не единственным промежуточным институтом, но очень важным решением.

Третий пример: Россия. Теоретики поняли, что такое промежуточный институт, только в XXI веке, но это не означает, что самого явления не существовало прежде. В российской экономической истории есть успех, связанный с применением известного института – земства. Давайте вдумаемся, что такое земство как институт. Англичанин XIX века, посмотрев на земство, наверное, сошел бы с ума от попытки соединить в одном институциональном устройстве гражданское общество с сословностью и самодержавием. Тем не менее это удалось. И эффекты земства оказались чрезвычайно многообразными и длительными. Мы знаем, что не только земские больницы и школы стоят до сих пор. Введение земства имело также экономические и политические последствия. В системе «великих реформ» Александра II земству отводилась роль инструмента территориального развития, подъема местной экономики, и уже после гибели Александра II Россия показала высокие темпы экономического роста, которые были следствием этих реформ, в том числе земской. В политическом отношении земство фактически привело к созданию Государственной думы с куриальной системой, то есть поэтапному переходу к ограниченной монархии. Да, не получилось развить этот успех, но экономический эффект конца XIX – начала ХХ века был значительным. Промежуточный институт работал, и он, несомненно, является важной частью нашей истории и мирового опыта.

Давайте теперь вернемся к современным промежуточным институтам. Как они могут способствовать культурной трансформации и экономическому прогрессу? Например, один из авторов этой идеи, академик Полтерович, настаивает на том, что в России нужно было не развивать ипотеку, которая дорога и мучительна, поскольку страна не имеет большого банковского опыта, а вводить промежуточный институт, по примеру австрийских Bausparkassen – строительных сберегательных касс, похожих на советские жилищные кооперативы. Действительно, Словакия и Чехия, которые пошли этим путем, добились гораздо больших успехов в жилищном строительстве и распространении кредитования, чем, например, Польша или Россия, выбравшие путь ипотеки[27].

Но я бы сейчас хотел коснуться других промежуточных институтов. Да, конечно, важно облегчить жизнь молодых семей, мечтающих иметь свое жилье, но надо искать решения центральных проблем нестыковки культуры и эффективных институтов – например, проблемы низкого спроса на демократию. Она, на мой взгляд, решается именно путем последовательных шагов и промежуточных институтов, и начинается этот путь с налоговой демократии. Давайте посмотрим на наш печальный опыт трех десятилетий для того, чтобы понять роль налоговой демократии.

Покончив с советским методом хозяйствования, где налоги вообще не имели никакого значения, потому что государство получало доход от промышленности и сельского хозяйства, ему же и принадлежавших, страна должна была ввести налоги. Ведь, чтобы иметь бесплатное образование, здравоохранение, социальную помощь, дотации, нужно, чтобы кто-то за это платил. Ни антикоммунистическое руководство, ни коммунистическая оппозиция в начале 1990-х не решились сказать своему избирателю, что теперь придется платить налоги. И налоги были введены как косвенные, невидимые для населения. На данный момент человек в России платит 50 копеек с рубля – это уровень налогообложения выше американского, но несколько ниже того, который принят в социал-демократических странах Северной Европы. Но наш налогоплательщик платит их незаметно для себя.

Эта уловка имела серьезнейшие последствия для политической культуры, потому что основной вопрос политической борьбы – кто будет платить за общественные блага, за то, чего хочет избиратель. В России этот вопрос не возник, поскольку налоги были выведены за пределы сознания. В итоге на политической арене выросла фигура популиста, который говорил «я дам вам всё», и никто его не спрашивал, откуда это всё возьмется. Следующим шагом денежные мешки испугались победы популизма и решили, что надо покупать голоса – потихонечку стимулировать избирателя, чтобы он не шел за популистом. Третьим шагом появилась власть, которая испугалась: сейчас денежные мешки купят парламент, назначат своего премьера и изберут своего президента – надо корректировать результаты выборов.

Мы въехали в искажение демократии, потому что «в кузнице не было гвоздя», потому что налоги – это чрезвычайно важная часть политической культуры. Поэтому, если мы исправим все политические и избирательные процедуры, но при этом не подведем базу под политическое сознание в виде понимания того, что принятие решения – это обязанность платить за его реализацию или, по крайней мере, указание на то, кто же должен заплатить, – без этого мы вряд ли будем успешны. Поэтому я давно настаиваю (и многие коллеги меня поддерживают) на селективных налогах – чтобы человеку дали возможность голосовать налоговым рублем, решать, куда его направлять. Такого рода опросы проводились: мы в ходе составления стратегии развития России на 2018–2024 годы такие проекты формировали.

Мы, на мой взгляд, находимся в шаге от селективного налогообложения – голосования налогами, потому что введенный с 2021 года повышенный налог, когда верхушка среднего класса платит не 13 %, а 15 %, и эти 2 % идут на борьбу с орфанными заболеваниями, – это шаг правильный, но незавершенный. Хорошо, что эти деньги не тонут в пучинах государственного бюджета, а целевым образом направляются на благое дело, но только решение об этом принял президент, а принимать, на мой взгляд, должен налогоплательщик.

Когда через механизмы селективного налога, партисипаторного бюджетирования (то есть участия избирателя в том, куда направлять бюджет на развитие)[28]каждый человек осознает движение денег как общественных ресурсов, будет меняться поведение избирателя и запрос на то, что власть должна сделать, а что – нет. Тем более что технически сейчас это реализуется очень просто: в мобильном приложении телефона можно дать человеку информацию о том, что к данному моменту он заплатил столько-то федеральному правительству, столько-то – субъекту федерации, а вот столько-то – муниципалитету. Это заодно и даст человеку понимание того, с кого и за что он должен спросить. И человек спросит.

Кроме промежуточных институтов, которые надо специально конструировать, решению проблемы изменения культуры путем параллельного изменения институтов способствуют и другие участники. Я бы сказал, что есть большая семерка социальных институтов, которые так или иначе управляют нашими ценностями и предпочтениями. Во-первых, это, конечно, семья. По другую руку от нее находятся три института, которые контролируются государством: школа, тюрьма и армия. И есть еще три социальных института, формирующих культуру или меняющих ее: это среда, в которой живет человек, то есть пространство, поселение, организованное вокруг него; медийная, информационная среда и корпоративная среда, в которую человек попадает, когда ходит на работу. Давайте рассмотрим каждый из этих институтов.

Казалось бы, семья – самый влиятельный институт из всех вышеперечисленных. Однако исследования показали, что это не так. Существуют определенные закономерности наследования ценностей в семье – они были названы культурной трансмиссией. На эту тему есть знаменитая статья итало-американца Бизина и француза Вердье[29]. Фактически что получается: старшее поколение пытается передать свои ценности и опыт младшему поколению – происходит так называемая вертикальная социализация. Но развитие-то ускорилось, и опыт устарел. Младшее поколение пытается случайным образом получить новые ценности в своей среде, но там их тоже нет, потому что дворовое или сетевое общение не дает связного сигнала, цельной картины мира. Поэтому парадоксальный вывод состоит в том, что там, где доминирует вертикальная семейная социализация, может вообще не происходить никакого развития.

Альберто Бизин, один из авторов этой ключевой статьи, американский профессор итальянского происхождения, несколько лет назад был приглашен к нам на экономический факультет МГУ на конференцию и выступил с лекцией. Он рассказал потрясающую историю об Италии. В XIV веке во время катастрофической эпидемии чумы, «Черной смерти», возникали самые дикие версии ее происхождения. В тех населенных пунктах средневековой Италии, где считали, что чумной яд распространяют евреи, евреев, конечно, избивали и убивали. Но были и другие города и деревни, где считали, что чума – это кара божья за людские грехи, и иудеи не имеют к этому никакого отношения. В итоге возникла такая география гонений и, наоборот, толерантности. Теперь отсчитаем 600 лет. В конце Второй мировой войны происходит крушение итальянского фашистского режима, и в Италию входят немецкие нацистские оккупационные войска. Итальянские фашисты плохо относились к евреям, но они их не убивали. А у нацистов была известная всем программа «окончательного решения еврейского вопроса». Что же происходит в Италии? В тех городах и деревнях, где в XIV веке евреев преследовали, их выдают нацистам. В тех населенных пунктах, где евреев не преследовали, их прячут от нацистских палачей. Шестьсот лет – и ничего не изменилось.

Этим примером Бизин показывал, что культура чрезвычайно инерционна. Когда она стоит на семейной вертикальной социализации, она практически не движется. Изменить культуру через семью очень сложно, потому что этот механизм культурной трансмиссии способствует скорее сохранению, чем развитию.

Перейдем к другим социальным институтам. Здесь тоже все непросто, но мы можем говорить о возможности целевого воздействия этих институтов на базовые ценностные установки. Этим сознательно пользовались многие политики и реформаторы. Знаменитая, приписываемая Бисмарку, фраза о том, что битву при Садове выиграл прусский школьный учитель, иллюстрирует идею, что школа в состоянии сильнейшим образом повлиять на ценности и поведенческие установки. Мы также знаем, что рекрутская армия использовалась Петром I для преобразования культуры.

Начнем со школы. Прежде всего речь пойдет о снижении дистанции власти и избегания неопределенности – тех блокирующих ценностей, которые мешают реализовать культурный потенциал России. Может ли школа здесь что-то сделать? Может. Дистанция власти снижается даже не тем, что вы преподаете, а тем, как. Преподаватель в данном случае – символ власти в аудитории. Если лектор стоит над аудиторией, то он фактически транслирует высокую дистанцию власти. Если вы сдвинули столы, образовали круг и сели вместе с учениками, вы транслируете другую модель поведения. Если идет совместная проектная работа, то власть воспринимается не как символическая ценность, а как деловой партнер.

То же касается и избегания неопределенности, но я бы сказал, что здесь уже важна не только форма, но и содержание транслируемого сообщения. Надо развеять неверные представления об успехе. Скажем, как представляется многим людям успешный инноватор? Это парень из Силиконовой долины лет 20–25, который что-то придумал в гараже и стал миллиардером. Но средний возраст успеха инноватора в Силиконовой долине – 40–45 лет, и обычно у него за плечами 15–17 неудачных проектов. Культура неудач очень важна для снижения избегания неопределенности. Людей надо убедить, что поражения не страшны: человек не становится лузером, потеряв деньги в первом, втором, третьем проекте, – он приобретает опыт.

По этому поводу есть яркая история про компанию Wallmart. Один из директоров неудачным экспериментом нанес компании ущерб на 10 миллионов долларов. Он явился на доклад к президенту, полагая, что будет уволен, но с ним обсудили текущие дела, и дальше президент вроде бы не собирался продолжать разговор. Директор спрашивает: «Разве вы меня не уволите?» А президент отвечает: «Как мы можем уволить человека, в образование которого мы только что вложили 10 миллионов долларов?» Это другое отношение к неудачам. Разумеется, это не означает, что потерял деньги – и Бог с ними, потому что важно смотреть, как человек накапливает умения, знания, извлекает опыт. Но преподавание культуры неудач – это правильный путь для того, чтобы избегание неопределенности перестало быть фактором, блокирующим развитие.

Теперь несколько слов о тюрьме и армии. Если говорить о российской тюрьме, то она, конечно, транслирует высокую дистанцию власти, причем двумя способами. Исследователи, и институциональные экономисты в том числе, показали, что в российской тюрьме уже 50 с лишним лет идет война двух культур – тюремной и государственной, но и та, и другая – иерархические. И воровской закон, и тюремная администрация делают иерархическую структуру основой человеческого восприятия. Поэтому в стране с большим тюремным населением (а Россия – страна с большим тюремным населением) это означает, что такие нормы транслируются не только на человека, сидящего в тюрьме, но на его близких, родственников, друзей. Пока российская тюрьма работает, конечно, на сохранение дистанции власти. Но надо понимать, что тюрьма может быть устроена по-разному, как, впрочем, школа и армия.

Перейдем к армии. Я бы сказал, что здесь есть положительный результат. Главный механизм, воспроизводивший высокую дистанцию власти в армии, – это дедовщина. Она отнюдь не является советским изобретением – дедовщина так или иначе исторически существовала во многих армиях мира, была связана со своеобразными культами, представлениями о мужской солидарности, иерархии и т. д. Но, разумеется, преодоление дедовщины означает шаг к радикальному снижению дистанции власти, потому что страна с призывной армией пропускает через этот канал достаточно много людей. Что можно сказать о России? Сокращение срока призывной службы – это довольно важный источник положительного эффекта. Поле дедовщины схлопывается. Нельзя сказать, что она исчезла совсем, но, думаю, что ее безраздельное господство пошатнулось.

Теперь обратимся к той среде, в которой живет человек, и начнем с пространства. Пространство ведь тоже может транслировать ценности и идеи. В 2012 году в проекте Большой Москвы мы проводили совместные исследования с Институтом «Стрелка» и прекрасным голландским архитектурным бюро ОМА, очень известным в мире. Мы исследовали город как текст и город как трансляцию ценностей. Мы сравнивали опыт искусственно созданных мировых столиц, таких как Санкт-Петербург, Астана-Нурсултан, Канберра, Бразилиа, Вашингтон. И наиболее успешным в смысле трансляции ценностей оказался опыт Санкт-Петербурга.

Давайте остановимся только на двух чертах. Одна очень специфическая для Санкт-Петербурга: то, что там верфи оказались в центре города. Это ведь фактически трансляция ценности труда – той самой ценности, которая создала эффект протестантизма. Но гораздо важнее, с моей точки зрения, Летний сад, который был тиражирован в виде городских садов во всех губернских и уездных городах. Летний сад – это место, где верховная власть встречается со своими подданными, и при этом никто не падает ниц, все могут гулять вместе, разговаривать друг с другом. Это был очень серьезный и абсолютно сознательный удар, нанесенный реформатором Петром I по азиатской дистанции власти, которая, видимо, мешала ему в его реформах. К сожалению, именно в Летнем саду в 1866 году студент Дмитрий Каракозов выстрелил в гуляющего царя-освободителя Александра II. Близость власти и подданных иногда порождает тяжелые эксцессы. Но тем не менее это большое достижение и важный ценностный посыл.

Корпоративное пространство, в котором человек работает, проводит значительную часть времени, – мощный фактор формирования ценностей. Я приведу пример южнокорейской фирмы, которая делала уже следующий шаг от чеболя как промышленного концерна родственников к инновационной компании. Знаете, что они придумали? Они обязали инженеров, работающих в компании, снять галстуки – не носить их на работе – и получить дополнительное образование в какой-либо сфере искусства. Галстук для Кореи, крестьянской страны – это как погоны для офицера: родителей радует, что их сын стал такой важной персоной, что носит галстук. Но иногда наступает время снять галстуки и отказаться от высокой дистанции власти для того, чтобы включить инновационный потенциал.

Последний социальный институт, о котором я хотел бы сказать как о способе воздействия, – это медийная сфера. Думаю, что самое прямое воздействие сейчас оказывает процесс ее раздвоения на социальные и вертикальные медиа. Вертикальные медиа, хотите вы этого или нет, транслируют высокую дистанцию власти, но их аудитория постоянно сокращается. Сам факт существования сетевого взаимодействия, общения, сетевого телевидения, скорее всего, работает против дистанции власти, хотя у власти могут быть свои соображения, хорошо это или плохо.

Что в итоге? В итоге изменения, которые происходят небыстро, но с некоторой устойчивостью. Виктор Меерович Полтерович обращает внимание коллег-экономистов на то, как радикально за 20 лет в мегаполисе изменилась культура поведения на дорогах. В 1990-е годы было немыслимо, чтобы автомобиль пропустил пешехода. Через 20 лет это стало нормой. Да, 20 лет кажутся большим сроком – это практически целое поколение, но и культурные преобразования, если мы не хотим шоковой терапии и превращения зайцев в ежиков, – дело небыстрое. Это связано не только с тем, что культура движется медленно, но и с тем, что надо выстраивать лестницу институтов.

Причем не надо думать, что эту лестницу выстраивает только государство, – нет. Вот, пожалуйста, вопрос, который стоит перед многими людьми, у которых есть, скажем, собственный бизнес: а как у вас, дамы и господа, устроены механизмы преемственности и наследования? У большинства собственников в России этот вопрос не решен, в частности потому, что сам разговор о смерти табуирован культурой. Ну не принято у нас за столом обсуждать, что будет после смерти главы семьи. Прежде всего – из-за отсутствия длинного взгляда.

Так вот, если вы не решили этот вопрос, вы создаете ощущение неопределенности у своих сотрудников, членов семьи, партнеров, а они этой неопределенности боятся. Здесь работает блокирующий эффект избегания неопределенности. Если вы не решили этот вопрос, вы все время демонстрируете высокую дистанцию вашей личной власти: хочу – решаю, не хочу – не решаю. Решите этот вопрос – и ваш вклад в изменение культуры и институтов может быть очень весомым, и он тоже будет способствовать решению центральной проблемы развития страны – преодолению эффекта колеи.

В апреле 2021 года группа экономистов и политологов выпустила в фонде «Либеральная миссия» доклад «Застой-2», где содержалась оценка и прогноз состояния российской экономики. Российская экономика снова, как в свое время экономика СССР, вступила в период застоя. Действительно, за последние 10 лет средний темп роста экономики составил 1 %. А за 30 лет, по расчетам Андрея Клепача, главы Института Внешэкономбанка и заведующего кафедрой макроэкономической политики и стратегического управления на нашем факультете, средний темп роста находился на уровне 2 %. То есть российская экономика вообще двигалась медленно. Вы скажете: а высокие темпы роста нулевых годов? Да, но до этого было глубокое падение в кризисе 1998 года, а после было глубокое падение в кризисе 2008–2009 годов. Важно не то, как расти, а как падать. Поэтому в среднем темп роста был невысокий, и он к тому же снижается. Я бы сказал, механизм останавливается, но это происходит очень медленно. По выводу авторов доклада, у России еще есть шанс нормально дожить в таком режиме до конца 2020-х годов, если не придет ничего страшного извне, но в 2030-е наступит системный кризис – концы с концами не сойдутся, и может случиться что-то такое же, что случилось с Советским Союзом в конце 1980-х – начале 1990-х годов.

Я знаю всех авторов этого доклада, они прекрасные экономисты и сделали действительно очень качественный анализ. Их умеренно пессимистический прогноз состоит в том, что Россия может несколько поднять темпы, если проведет внутренние реформы или совершит резкий поворот на внешнеполитической и внешнеэкономической арене, но все равно это будет незначительное ускорение темпов. Получается, что в конце туннеля как-то маловато света.

В контексте тех факторов и обстоятельств, о которых я рассказываю, есть альтернативный вариант экономического роста, и я, собственно, с этого начинал разговор, когда в первой главе привел пример количественного расчета самого мощного влияния культуры на экономику. Речь шла именно о возможности экономического роста, причем именно для России. Напомню: в 2010 году вышла коллективная статья известных французских экономистов (Я. Алгана, П. Каю и др.), где был произведен расчет того, как положительный ответ на вопрос «Можно ли доверять большинству людей?» влияет на валовый продукт на душу населения. Авторы делают вывод, что если бы в современной России уровень доверия был такой, как в современной Швеции (то есть 60 % респондентов положительно отвечали бы на вопрос, что большинству людей можно доверять), то валовый продукт на душу населения был бы на 69 % больше – то есть более чем в полтора раза эффективнее была бы российская экономика! Вариант очень соблазнительный, и хотелось бы к нему перейти. Почему «хотелось бы», почему не устраивают низкие темпы роста, о которых говорят мои коллеги в докладе «Застой-2»?

Есть страны, которые могут себе позволить низкий темп роста (например, Япония, которую я уже упоминал, или Германия), а есть – которые не могут. Почему? Две причины заставляют стремиться к значительному ускорению российской экономики.

Первая причина – внутренняя. В странах, где институты настроены на получение ренты (так называемые экстрактивные институты, это большинство стран мира, в том числе наша), результат экономического роста доходит до низов, только когда рост достаточно высокий. Что происходило с Россией последние годы: экономика росла, а реальные располагаемые доходы падали. Это означает, что результаты роста перехватываются, превращаются в ренту, и народу не хватает. Наверху уже весна, а внизу в подвалах холодно. Это провоцирует угрозу социального взрыва. Когда темп роста выше 3–4 %, деньги начинают просачиваться вниз, и реальные располагаемые доходы растут. Были, правда, случаи специальных операций, как во время кризиса 2008–2009 годов, когда правительство В. Путина подняло выплаты бюджетникам и пенсионерам, решая и экономическую, и политическую проблему, и тогда доходы не падали даже при падении экономики. Но это исключение – правило все-таки в другом.

Вторая причина – внешняя. Россия – участница геополитической конкуренции, а наша доля в мировом валовом продукте все время сокращается. СССР имел 10 % мирового валового продукта, с союзниками – 19, и конкуренцию проиграл. Россия сейчас имеет около 2 % мирового валового продукта и при этом находится в состоянии экономического противостояния, торговых войн с большим количеством стран. Девяносто семь стран объявили санкции против России, и их совокупный объем намного больше половины мирового валового продукта. Когда так не соотносятся экономические веса, возникает проблема. А при низких темпах роста доля России в мировом валовом продукте и возможности страны относительно других конкурентов будут падать, падать и падать.

Поэтому надо найти не просто какой-нибудь вариант роста, а вариант, который дал бы достаточный рост для наших условий и нашей страны, чтобы не вызвать социальных коллизий внутри и не ухудшить положение снаружи. Предлагаю обсудить вариант, смоделированный именно на основе исследований культуры и ее воздействия на экономику, в котором заложен потенциал, связанный не с тем, что у нас есть, а с тем, что у нас в принципе может быть создано. Социальный капитал достаточно подвижен. Еще до количественных исследований Алгана, Каю и их соавторов, в 80-е годы ХХ века, американский экономист Мансур Олсон[30], автор теории коллективных действий, пришел к выводу, что немецкому и японскому экономическому чуду предшествовал скачок доверия внутри страны. Сначала происходило накопление доверия – это такой опережающий симптом будущего экономического чуда, после которого начинается собственно чудо. Сила трения между участниками экономических отношений снижается: люди доверяют друг другу, не нужно дополнительно искать гарантии, нанимать юристов, давать взятки чиновникам и совершать массу лишних телодвижений для того, чтобы один человек выполнил обязательства перед другим.

Мы понимаем, что объемы доверия колеблются. Например, в конце 80-х годов ХХ века, когда началось измерение уровня доверия в СССР, у нас был очень высокий показатель взаимного доверия. Это легко заметить и по внешним признакам: в центре столицы собирались протестные митинги по полмиллиона человек, которые не знали друг друга, но считали единомышленниками – это, конечно, демонстрация высокого взаимного доверия. Позже оно сгорело в ходе тяжелых реформ, распада прежних социальных общностей, и начало медленно расти после летних пожаров 2010 года.

Почему именно сейчас возросла актуальность тезиса, что доверие становится реальным стимулом экономического роста? Почему не в 2010 году, когда появилось исследование замечательных французов? Ведь экономисты всегда понимали позитивную роль доверия. На мой взгляд, принципиально здесь то, что рост доверия уже начался. И это не медленный рост, как после 2010 года, – это мощный тренд, связанный с цифровизацией, несмотря на коронакризис. Подсчитано и доказано, что в принципе эпидемии понижают уровень доверия. Мы понимаем, что санитарная политика неизбежно разъедает социальный капитал, то есть нормы честности и доверия, распространенные в обществе. Мы боимся: а вдруг этот человек нас заразит, а можно ли к нему приближаться, а сам-то он соблюдает санитарные нормы, он вакцинировался или не вакцинировался?.. Эти опасения не могут не понижать уровень доверия во всех странах.

Но технологический тренд создал резкий рост доверия – так называемого шерингового или распределенного доверия, на шеринговых платформах. По существу, это означает возникновение принципиально нового института, а институт и есть ключ к росту доверия. Попробую объяснить это на негативном примере. Я уже говорил, что уровень доверия в нашей стране в конце 1980-х годов был высоким, а в 1990-е годы упал. Так вот, в нулевые годы обнаружился удивительный эффект: взаимное доверие бизнес-партнеров и контрагентов оказалось значительно выше, чем доверие обычных людей, хотя вроде бы бизнесмен, предприниматель должен быть прагматичным и циничным. Почему так? Один из российских предпринимателей в 1990-е годы сказал ключевую фразу: «Ничто так не укрепляет веру в человека, как 100 %-я предоплата». На самом деле это вопрос об институтах, потому что, откровенно говоря, восстановление доверия между предпринимателями начиналось с очень жестоких форм: сначала – обмена заложниками, потом – обмена залогами, потом – 100 % предоплаты, 50 % предоплаты. Эти институты, все более цивилизованные, укрепляли взаимное доверие бизнес-контрагентов – об этом я подробно рассказывал в книге «Экономика всего».

Что произошло в ходе технологической революции – четвертой промышленной революции, цифровизации, пик которой, как мне кажется, пришелся именно на пандемию? Возник новый институт, связавший между собой уже не только предпринимателей, но и миллионы людей. Я сейчас попробую объяснить, как это произошло, потому что это достаточно примечательно.

Коронакризис – кризис, вызванный эпидемией, – это вообще редкая история.

Кризисы такого рода отличаются тем, что меняется относительная цена активов. При обычном кризисе все идет вниз, кроме цены денег овернайт, то есть цены денег, кредитов, которые необходимы для спасения. А при кризисе от внешнего шока что-то уходит практически в ноль, как туризм, авиаперелеты и пр., что-то просто падает, как при обычном кризисе, а кое-что стремительно растет, как цифровая индустрия, логистика. Эта разнонаправленность имеет колоссальные последствия, потому что меняются взаимные силы групп, очень растут экономические активы одних при падении других, и это будет влиять и на политику, и на общественное устройство.

И еще один важный момент: кризис от внешнего шока дает толчок развитию, потому что развитие в принципе может возникать по двум причинам. Объяснить развитие, кстати, гораздо труднее, чем его отсутствие, потому что понятно, что любые системы должны приходить в равновесие, успокаиваться, останавливаться. А вот чтобы они запустились, начали движение, нужен либо внешний удар – шок, либо тот самый переворот вкусов, предпочтений и общественных ценностей, о котором мы уже говорили в связи с отменой рабства в США или крепостного права в России. Нынешний коронакризис, пожалуй, первый случай в истории, когда обе схемы сработали одновременно. Миллиарды людей не только испытали внешний удар от пандемии, но и попали под домашний арест карантина, о чем-то думали, переписывались в соцсетях, смотрели видео, читали книги, задавали себе новые вопросы. И люди вышли оттуда другими. Ну, например: никто не мог и помыслить в докризисное время, что, скажем, десятки тысяч мелких игроков на фондовом рынке США могут сговориться и провести односекундную операцию, лишив доходов крупных игроков. Овцы стригут волков! Юридически и этически невозможная ситуация для прежнего мира. Кардинально изменилось поведение людей, которые вышли из вынужденной самоизоляции с измененными представлениями о том, что хорошо и что плохо, как можно взаимодействовать друг с другом – потому что оказалось, что взаимодействовать можно чрезвычайно широко, и в этом проявляется рост социального капитала.

Теперь об институтах, которые обеспечили такой рост. Дело в том, что в соответствии с представлениями институциональной экономической теории институты бывают двух видов – это всегда правила, но с двумя разными механизмами поддержания. Один вариант – внешнее принуждение, когда за соблюдением правил следят специально обученные люди: налоговый инспектор, полицейский, таможенник. Другой вариант – выполнение правил обеспечивается вашим окружением, референтным кругом, представлением о том, как надо себя вести, чтобы с вами не сократили или даже не прекратили общение. Похоже, теперь появился третий вид институтов, которого никогда не было, с особым механизмом принуждения, основанным на технологиях искусственного интеллекта. Я говорю о цифровых платформах с агрегаторами и рейтингами. Появление этих новых институтов как раз и стало ключом к массовому распространению распределенного доверия, когда человек пользуется AirBnB или BlaBlaCar, общается с совершенно незнакомыми людьми и при этом убежден в своей защищенности, потому что он верит тому, что агрегатор сработал правильно, что рейтинг выставлен справедливо, потому что он сам участвовал в составлении этого рейтинга. И в результате возникает эффект, который не только порождает доверие на платформах, но и заставляет целые государства и правительства действовать определенным образом. Сейчас попробую объяснить, почему.

Итак, доверие – доказанный важный фактор экономического роста. Ключ к доверию – это некоторые институты, которые позволяют людям доверять друг другу. Вот появились частные цифровые экосистемы – американские, российские, китайские. Ими могут пользоваться все, в отличие от узких персонализированных институтов типа наших бизнес-сообществ с предоплатой в 1990-е годы. В это включается правительство, потому что выяснилось, что возник эффект вытеснения и теперь сопровождение бизнес-трансакций, деловой активности переходит от государства к частным цифровым сервисам. Этот факт подтвердили мои коллеги по экономическому факультету во главе с Еленой Никишиной, во время первого карантина – на европейской статистике, а по окончании карантина – на полевых исследованиях в России.

Причем, вы не поверите, в каких вопросах государство проигрывает конкуренцию. В вопросах полиции и суда! Рейтинг – это не что иное, как судебная функция. Он определяет статус человека на цифровой платформе, делит рынок.

А удаление с платформы – это полный аналог изоляции человека полицией, потому что он теряет доступ к тем благам, которые несет цифровая платформа. И правительства по всему миру зашевелились: они пытаются создать свои сервисные платформы, изменить подход к клиенту, сделать из всевластного налогового ведомства сервисную компанию и т. д. – для того, чтобы не утратить контроль, который начинает смещаться в сторону частных цифровых систем. Я бы сказал, что в целом пошло активное движение от создания новых институтов к росту доверия на основе этих новых институтов и их тиражирования.

Теперь посмотрим, что происходит в России. Мы же говорим о попытке запустить рост именно в нашей стране. Да, в общем, примерно то же самое и происходит. Однако у нас другая стартовая позиция. Есть ли надежда на то, что мы можем использовать этот мировой тренд, значительно повысить уровень доверия в стране, чтобы стимулировать экономический рост?

Давайте начнем с геномики, потому что изменяемость того или иного свойства мы теперь можем исследовать самыми разными способами. Исследования генетической составляющей доверия с помощью анализа характеристик близнецов показывают, что фактор наследственности в общем уровне доверия составляет от 5 до 20 %. Это очень мало, потому что интеллект, например, наряду с аутизмом и шизофренией, – на 80 % наследуемое свойство. (Что меня как человека, занятого образованием, настораживает и пугает. Я начинаю думать: чем мы занимаемся в сфере образования? Мы просто отбираем тех, у кого наследственно определенный интеллект, или мы все-таки меняем генетическую предрасположенность и позволяем подняться тем, у кого такой предрасположенности нет?) Черты личности, такие как экстравертивность, например, на 40 % наследуются. Политические и религиозные взгляды, согласно этому анализу – на 25 % наследуемые свойства. А у фактора доверия обусловленность наследственностью – всего от 5 до 20 %.

То есть это очень изменчивый фактор. Правда, есть и обнадеживающие результаты всемирного и европейского исследования ценностей, которые сравнивают динамику по разным странам. Так вот, соседней с нами республике – Эстонии – удалось за 15 лет в два раза поднять уровень доверия. В два раза!

Сейчас в России доверие примерно в два раза ниже, чем в Швеции, которая выступает как эталон. У нас 25 % респондентов положительно отвечают на вопрос о том, можно ли доверять большинству людей. В основном это жители мегаполисов, потому что трудно общаться с большим количеством незнакомых людей, исходя из предпосылки, что все тебя могут обмануть, – в мегаполисе построить жизнь на недоверии нельзя. По уровню доверия мы проигрываем и восточным, и западным нашим конкурентам: более высоким уровнем доверия обладают не только шведы, но и США, Германия, Южная Корея, Япония, Китай (хотя в Японии и Китае структура доверия отличается, она связана с большим доверием в родственных кругах).

Однако есть обнадеживающие результаты полевых исследований, которые мы провели в 2020 году вместе с Российской венчурной компанией и Институтом национальных проектов. У нас в стране очень большой потенциал роста доверия. Вот, например, по понятным причинам люди больше всего доверяют семье – 82 % респондентов, а готовы были бы доверять при определенных условиях 97 %. Соседям доверяет 21 % респондентов, но готовы были бы доверять 76 %. Людям, с которыми лично знакомы, сейчас доверяют 27 %, а готовы – 88 %. И даже впервые встреченным людям сейчас доверяют всего 2 %, а готовы доверять до 30 %. Я бы сделал вывод, что готовность к повороту, к росту социального капитала, норм честности и доверия есть, и потенциал очень высок – доверительные отношения в стране могут вырасти в два-три раза.

За счет чего произойдет этот рост, мы тоже вполне можем сказать. Кто больше доверяет? Либо люди старше 45 лет, либо люди с высшим образованием. Это можно интерпретировать следующим образом: опыт и образование дают большее доверие, потому что доверие – это субъективная оценка вероятности того, что тебя не обманут контрагенты. Эта оценка сильно зависит от частоты общения. Опыт – это частота общения, а образование – это как у Пушкина: «Учись, мой сын, наука сокращает нам опыты быстротекущей жизни», это некоторое воспроизведение общения с другими людьми, с другими культурами, обобщение чужого опыта. Если говорить о развитии ключевых институтов, влияющих на доверие, то у нас в России положение примерно такое же, как в ведущих странах, то есть правительству у нас доверяют больше, чем муниципалитетам, судам, губернаторам – 49 %, это не так мало. Но цифровым платформам доверяют 59 %. Власть проигрывает на этой площадке, как и в других странах, поэтому будет стараться двигаться вперед и каким-то образом менять ситуацию.

Что нужно сделать для того, чтобы рост доверия стал реальностью, причем не очень отдаленной от текущего момента? Первое направление – поддержка развития цифровых платформ. (Хотя проблема злоупотребления их доминирующим положением может возникать и потребует дополнительных мер, например, поддержки саморегулирования открытости таких систем). Процесс, связанный с распространением новых институтов, идет – и идет успешно. Доверие растет и будет расти благодаря шеринговым цифровым платформам, причем это будет давать экономический эффект, потому что доказано: снижение издержек общения (а рост доверия – это именно снижение издержек общения) приводит к росту объема рынка. Скоро будем подсчитывать результаты роста товарооборота на шеринговых платформах – уже сейчас этот рост заметен. Индустриальные цифровые платформы тоже будут давать почти автоматический эффект, если промышленные компании будут одновременно менять механизмы менеджмента, использовать сетевой менеджмент, потому что тогда будут сниматься некоторые барьеры между разными группами, работающими в компании, облегчатся коммуникации между ними, и через рост производительности труда запустится экономический рост. Это что касается автоматического воздействия доверия на рост.

Второе направление – барьеры, связанные с государством. Власти очень трудно их преодолеть. Межстрановые сопоставления показали, что доверие правительствам зависит не столько от качества услуг, которые оказывают правительства (а именно это они сейчас пытаются сделать). Доверие к правительству очень тесно коррелирует с доверием полиции. Люди интуитивно воспринимают государство как идеального насильника, то есть организацию со сравнительными преимуществами осуществления насилия. Это классическое определение государства, данное еще Максом Вебером, по-прежнему используется в экономической теории, после Дугласа Норта дополненное тем, что государство распространяет свою власть на территорию, которую оно способно облагать налогом для оплаты производства общественных благ.

Идеальный насильник должен вызывать доверие в функциях насилия. А первая осуществляющая функцию насилия инстанция, с которой чаще всего сталкивается человек, – это полиция. Поэтому здесь у власти начинаются проблемы: можно сделать очень хорошие сервисы, очень удобное обслуживание, но если не решить проблему недоверия силовым структурам, то в конкуренции с частными цифровыми системами государство будет проигрывать. Соответственно, здесь начинается блокировка роста доверия, и нужно суметь перешагнуть через определенный рубеж, чтобы преодолеть эту блокировку.

Наконец, третье направление – это образование и культура. Доверие – это не только результат построения институтов, но и результат того, как мы понимаем этот мир, как мы обучены выстраивать взаимодействие с другими людьми. Полагаю, что наиболее масштабный экономический рост связан с инновациями, а инновационные результаты прирастают благодаря человеческому капиталу в образовании. Этих эффектов, в отличие от цифровизации, думаю, придется ждать, как полагает теория человеческого капитала, лет десять.

Итак, в отличие от многих моих коллег-макроэкономистов, я полагаю, что значимый экономический рост в России возможен, если мы начнем опираться на факторы культуры и использовать их не только для изменения страны, что действительно займет много времени, но и для построения экономики доверия, которая дает нарастающий эффект уже сейчас.

Развилка нашего времени – это привычное положение витязя на распутье, где налево пойдешь – взлетишь и упадешь, прямо пойдешь – никуда не попадешь, направо пойдешь – неизвестно, куда придешь. Попробую пояснить, что имеется в виду.

Застой – это ведь не только явление экономической стагнации. Это определенное состояние экономики, общества и системы, которое свойственно странам, находящимся в колее. В колее есть три варианта действий.

Первый вариант: попытаться рывком покинуть колею. Понятно, что в таких прорывах опираются на культурные характеристики, связанные с высокой дистанцией власти и способностью к краткосрочной мобилизации. При этом инструменты нередко достают из прошлого, реанимируя горькую парочку самодержавия и крепостничества. Дальше подрывается человеческий потенциал – он наиболее продуктивный, но он же и наиболее хрупкий. Насильственные методы перестают приносить эффект, страна начинает демобилизацию, за которой следует новое сползание.

Второй вариант: ничего не делать, плыть по течению. В этом случае тоже понятно, на какие культурные свойства следует опираться – прежде всего на высокое избегание неопределенности.

Зато мы спокойны, что жизнь и сейчас так устроена, и послезавтра будет так устроена, и в 2027 году будет так же устроена. Можно ли здесь на что-то надеяться? Ну да, если, например, цена на нефть снова взлетит и доходы страны вырастут. Этот способ бытия хорошо описал в XVIII веке фельдмаршал Миних, который сказал, что Россия – это страна, напрямую управляемая Богом, потому что иначе невозможно объяснить ее существование. Расчет строится на том, что сработают внешние факторы, потому что Господь же любит Россию – вот как-нибудь ей и поможет.

Наконец, есть третий вариант – культурная трансформация. В этом случае надо опираться на характеристики, связанные с феминностью, креативностью, с одновременной приверженностью индивидуализму и коллективизму, каждый из которых по-своему продуктивен. Но тут все непредсказуемо. Мне этот путь кажется предпочтительным, потому что «великие реформы» Александра II были наиболее успешным периодом развития России и дали долгосрочный положительный экономический эффект. В чем проблема этого третьего пути? В том, что он небыстрый, и для того, чтобы двигаться вперед, нужно иметь долгосрочный детально проработанный план. Возвращаясь к эпохе «великих реформ» Александра II: лучше всего, мне кажется, это описано у Якова Гордина в сборнике «Герои поражения»[31]о друзьях, родственниках и сослуживцах декабристов. После 1825 года они попали в царствование Николая I, то есть, иными словами, в эпоху застоя. Чем же они занимались, находясь на достаточно высоких постах в николаевской империи? Они готовились к новому царствованию. Они готовили идеи, шаги, документы, которые в нужный момент принесли преемнику и сказали: «Ваше Величество, вот так будет дальше двигаться и развиваться страна».

Элиты подготовили долгосрочный план, и он сработал. Сто тридцать лет спустя такого не было – когда мы начали перестройку, готовность к трансформации была, а плана трансформации не было. Царило настроение, которое очень емко и мудро описал Михаил Михайлович Жванецкий: «Тот, кто хочет получить всё и сразу, получает ничего и постепенно». Только мы его тогда недопоняли. А ведь, собственно, это и произошло в 1990-е годы, это «ничего и постепенно», которое мы продолжаем получать до сих пор, и вызывает неудовлетворенность. А в чем причина? Ответ опять надо искать не в трудах экономистов и политологов, а в художественном слове. Мне кажется, лучше всего суть происходящего выразил советский и российский поэт Владимир Корнилов в стихотворении «Перемены».

Чтобы поменять себя, нужно менять и двигать культуру. А это дело, во-первых, небыстрое, во-вторых, тонкое и, в-третьих, сложное, потому что менять ее нужно одновременно с институтами, которые сопровождают культуру и нашу жизнь. Очень бы хотелось, чтобы к новому окну возможностей, которое обязательно возникнет (в истории не бывает такого, чтобы не возникали окна возможностей), мы подошли с четким пониманием того, как двигаться вперед и как строить на годы и десятилетия, потому что иначе остается одно – выброситься в открывшееся окно возможностей. А вот этого как раз не хочется.

Аузан А. А., Никишина Е. Н. Социокультурная экономика: как культура влияет на экономику, а экономика – на культуру: курс лекций. М.: Экономический факультет МГУ имени М. В. Ломоносова, 2021.

North D. C. (1990). Institutions, institutional change and economic performance. Cambridge university press.

Аузан А.А. Экономика всего: Как институты определяют нашу жизнь. М.: МИФ.

Harrison L. E., Huntington S. P. (2000). Culture matters: How values shape human progress. New York: Basic books.

Veblen T.B. (1899) The Theory of the Leisure Class.

Lipset S. M. (1959). Some social requisites of democracy: Economic development and political legitimacy. The American political science review, 53(1), 69–105.

Аджемоглу Д., Робинсон Д.А. (2015). Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты. М.: АСТ. Acemoglu D., Johnson S., Robinson J. A., Yared P. (2008). Income and democracy. American Economic Review, 98(3), 808–42.

Полтерович В. М., Попов В. В. (2007). Демократизация и экономический рост. Общественные науки и современность, (2), 13–27.

Alesina A., Fuchs-Schündeln N. (2007). Goodbye Lenin (or not?): The effect of communism on people’s preferences. American Economic Review, 97(4), 1507–1528.

Fogel R. W., Engerman S. L. (1995). Time on the cross: The economics of American Negro slavery (Vol. 1). WW Norton & Company.

Fernández R. (2011). Does culture matter? Handbook of social economics, 1, 481–510.

Aghion Ph., Algan Y., Cahuc P., Shleifer A. Regulation and distrust. https://scholar.harvard.edu/files/shleifer/ files/regulation_trust_qje.pdf

Вебер М. (1990). Избранные произведения. М.: Прогресс.

Braudel F. (1977). Afterthoughts on material civilization and capitalism (Vol. 7). Baltimore: Johns Hopkins University Press.

Инглхарт Р., Вельцель К. (2011). Модернизация, культурные ценности и демократия: последовательность человеческого развития. М.: Новое изд-во.

The political problem of mankind is to combine three things: Economic Efficiency, Social Justice, and Individual Liberty. The first needs criticism, precaution, and technical knowledge; the second, an unselfish and enthusiastic spirit which loves the ordinary man; the third, tolerance, breadth, appreciation of the excellencies of variety and independence, which prefers, above everything, to give unhindered opportunity to the exceptional and to the aspiring. The second ingredient is the best possession of the great party of the Proletariat. But the first and third require the qualities of the party which, by its traditions and ancient sympathies, has been the home of Economic Individualism and Social Liberty. Цит. по: Keynes J. M. (1932). Essays in Persuasion. New York.

Hofstede G. (2001). Culture’s consequences: Comparing values, behaviors, institutions and organizations across nations. Sage publications.

Sapir E. (1949). Selected Writings of Edward Sapir in Language, Culture, and Personality. Berkeley CA: University of California Press; Whorf B. (1956). Language, Thought and Reality: Selected Writings of Benjamin Lee Whorf. Cambridge, MA: MIT Press.

Милов Л. В. (1998). Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М.: РОССПЭН.

Maddison A. (2001). Development Centre Studies. The World Economy: a millennial perspective. OECD Pub.

North D. C. (1990). Institutions, institutional change and economic performance. Cambridge university press.

David P. A. (1985). Clio and the Economics of QWERTY. The American economic review, 75(2), 332–337.

Норт Д., Уоллис Д., Вайнгаст Б. (2011). Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. М.: Изд-во Института Гайдара.

Qian Y. (1999). The institutional foundations of China’s market transition. World Bank.

Полтерович В. М. (2001). Трансплантация экономических институтов. Экономическая наука современной России, (3); Полтерович В. М. (2016). Институты догоняющего развития (к проекту новой модели экономического развития России). Экономические и социальные перемены: факты, тенденции, прогноз, 5(47).

Rodrik D. (2007). One economics, many recipes: globalization, institutions, and economic growth. Prinston: Prinston University Press.

Полтерович В. М., Старков О. Ю. (2010). Поэтапное формирование массовой ипотеки и рынка жилья. Стратегия модернизации российской экономики. Отв. ред. В. М. Полтерович. СПб.: Алетейа.

Примеры селективных налогов см.: Никитин К. (2015). Почему мы не хотим платить налоги. Harvard Business Review: Россия. URL: https://hbr-russia.ru/biznes-i-obshchestvo/ekonomika/a15228.

Bisin A., Verdier T. (2011). The economics of cultural transmission and socialization. In Handbook of social economics (Vol. 1, pp. 339–416). North-Holland.

Olson M. (1971). The logic of collective action. Harvard University Press.

https://www.ozon.ru/context/detail/id/35086691/