© Мартова Л., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Все началось со снеговика. Почему-то слепить его было самым горячим желанием девятилетнего Севы Васильева. О снеговике, сладкой морковке вместо носа, которую нужно было обязательно раздобыть на больничной кухне, ведре, пластиковом, желательно ярко-красном, одолженном у уборщицы тети Кати, а также о шарфе, тоже красном, но в белую полоску, который еще предстояло из чего-то связать, он мог говорить часами и делал это, если находились желающие слушать.

Это была единственная тема, способная зажечь искорку интереса в печальных, застывших, не по-детски тусклых глазах с когда-то ярко-зеленой, а ныне поблекшей, словно выцветшей радужкой. Большую часть времени Сева проводил, отвернувшись к стенке, на больничной кровати, с которой вставал только по необходимости, а еще для того, чтобы проверить, не выпал ли необходимый для лепки снеговика снег.

Как на грех, осень в этом году выдалась долгой, теплой и совершенно бесснежной, да и декабрь оказался ей под стать. По крайней мере, за две недели до Нового года снега не было совсем. Он начинал идти только один раз, но так вяло и неубедительно, что даже не сумел покрыть тонким слоем серый асфальт. Начавшись вечером, снег нарисовал на больничной парковке странные узоры, то и дело переметаемые поднявшимся ветром, а к утру почти совсем растаял, из-за чего узоры сменились кляксами. Увидев их, Сева Васильев заплакал, хотя до этого никто из медицинского персонала ни разу не видел его плачущим. Все процедуры, в том числе мучительные он переносил стоически, без единой слезинки. А тут вот вам, пожалуйста, расплакался из-за растаявшего снега!

Его лечащий врач Милана Сергеевна была уверена, что снеговик тут ни при чем, просто мама мальчика, до этого неотлучно находившаяся с ним на протяжении шести месяцев, которые длилось лечение, вынуждена прямо из больницы уехать в роддом, рожать. На второго ребенка семья решилась сразу же, как узнала о серьезном онкологическом диагнозе старшего сына. Кто-то из бесконечных консультантов сказал, что последним шансом может стать пуповинная кровь и плацента родного брата или сестры. И, хотя результата никто не гарантировал, на семейном совете было решено использовать все шансы до единого. Пусть даже они требовали девяти месяцев реализации.

Как бы то ни было, мама Севы два дня назад уехала в роддом, а на дежурство заступил папа, до этого появлявшийся редко из-за работы вахтами. После того как Сева заболел, работал в семье только он, тяжело и много. Семья вызывала у всех сотрудников гематологического отделения глубокое уважение. Никто из родственников не ныл, не жаловался, не путался под ногами, не обвинял врачей в некомпетентности, но и не лебезил. Севина мама охотно помогала другим детям, тем, кто находился в отделении без взрослых, истерик не закатывала, несла свой крест с достоинством и неугасающей верой в лучшее. Сам Сева был точно такой же, только из-за снеговика совсем раскис. Или, права Милана Сергеевна, из-за уехавшей в роддом мамы.

Главный врач областной больницы Владимир Николаевич Радецкий, вообще-то ко всем пациентам клиники относящийся одинаково, Севу Васильева отчего-то выделял и, посещая отделение, всегда заглядывал к нему в палату, стараясь принести с собой что-то, привлекающее мальчишечье внимание. Мальчик бредил наукой, постоянно читал про какие-то опыты и очень расстроился, когда ему после химиотерапии запретили выращивать на подоконнике палаты плесень, поэтому потрафить ему можно было всевозможными головоломками.

На ура «зашел» набор юного геолога, на прошлой неделе – набор юного детектива, а еще из лаборатории, по распоряжению Радецкого, притащили старый списанный микроскоп, в который Сева мог смотреть часами. Вот только снеговик вытеснил все, даже микроскоп больше не радовал. И настроение мальчика, которому через несколько дней предстояла процедура трансплантации стволовых клеток от новорожденного брата или сестрички, выздоровлению вряд ли способствовало.

Когда Радецкий вошел в палату, Сева уже не плакал, а тихо лежал на койке, отвернувшись к стенке, лишь плечи иногда вздрагивали. На тумбочке стояла тарелка каши, к которой мальчик не притронулся. Он вообще плохо ел, каждая кормежка превращалась в занимательный квест, который мама проходила с честью, а вот папа не справлялся.

– Как дела, Севка? – Радецкий коротко кивнул отцу ребенка, подошел, пододвинул стул, сел у кровати, положил руку на худенькое плечо. Сева замер, видимо, не желая при главвраче выказывать слабость. – Говорят, тебя погода не радует?

Мальчик сел на кровати, подтянул ноги к груди, обхватил их руками. Коленки были острые-острые, ручки тоненькие-тоненькие. Радецкий вздохнул: к больным детям он за годы работы так и не смог привыкнуть.

– Снеговик, – горестно сказал мальчик и замолчал, словно это слово все объясняло. – Вечером снег пошел, я так обрадовался, думал, сегодня можно будет слепить. А к утру все растаяло. Понимаете, Владимир Николаевич?

Радецкому вдруг пришло в голову: маленький пациент боится, что не успеет слепить снеговика, потому что скоро умрет. Состояние мальчика было серьезным, но на данный момент не угрожающим.

– Сев, на дворе декабрь, а не июль, – сказал он и улыбнулся. – Снег обязательно выпадет. Не сегодня, так завтра, а нет, так через две недели. Слепим мы снеговика, я тебе обещаю!

– Не понимаете, – констатировал Сева. Лицо у него стало еще печальнее. – Мне через две недели не надо, мне сейчас надо. Я загадал…

Мальчик запнулся, понимая, что проговорился. Что именно он загадал, видимо, было тайной, для чужих ушей не предназначенной. Но ему это важно. Очень важно. Что ж… Идея, пришедшая в голову Радецкого, была так внезапна, что он даже зажмурился, словно от яркой вспышки. Все-таки хорошо, что он живет за городом. Знал бы, с утра сам сделал, но еще не все потеряно. Влада, которая поздно встает и долго собирается, точно дома.

– Ладно, Сева, будет тебе снеговик, раз загадал, – сказал Радецкий и встал со стула. – Только и ты уж меня не подведи. Во-первых, съешь кашу, а во-вторых, распакуй свой детективный набор, я же вижу, что он на подоконнике так и стоит в коробке.

– Зачем? – удивленно спросил мальчик.

– Хочу, чтобы ты его освоил. Вот случится в отделении какая-то детективная история, а ты ее разгадаешь.

Говоря это, Владимир Радецкий внутренне содрогнулся. Последняя детективная история в его больнице произошла неполных два года назад, закончилась благополучно и подарила ему новую жену, но повторения он не хотел ни за какие коврижки[1]. Но ребенка надо чем-то занять. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

– Я освою, – пообещал Сева. – Владимир Николаевич, а со снеговиком вы меня точно не обманете?

– Я, Сева – один из самых честных людей на свете, – засмеялся Радецкий, – моя жена говорит, что я прямой просто до безобразия. Так что нет, не обману.

– И я вас не обману, – горячо заверил его мальчишка и потянулся к тарелке с остывшей кашей.

Радецкий направился к выходу, доставая из кармана телефон, чтобы позвонить Владе. Через десять минут у него начиналась ежедневная планерка, а от здания, где располагалась гематология, до основного корпуса еще нужно было дойти.

– Владимир Николаевич, мне бы надо с вами поговорить. У нас тут что-то странное происходит. – Милана Сергеевна попыталась его задержать, но Влада уже ответила, любимый голос услаждал ухо, и он отмахнулся от доктора Шмаковой. Потом, все потом!

Его вторая жена Владислава Громова не зря считалась успешной бизнесвумен и руководила крупной фирмой, поставляющей медицинское оборудование. Поставленные задачи она понимала хорошо и исполняла четко, даже если они на первый взгляд казались странными.

Выдав указание и получив заверение в его исполнении, Радецкий отключился от жены. Он тут же забыл и про нее, и про мальчика Севу, и про снеговика, полностью сосредоточившись на планерке и отчетах заведующих отделениями. Была у него такая особенность, позволяющая концентрироваться на том, что важно именно в этот момент, и ни на чем больше.

Влада приехала через полтора часа, когда планерка была уже закончена, а онлайн-совещание с Министерством здравоохранения еще не началось. Радецкий как раз сварил вторую за день чашку кофе, когда дверь открылась, и в кабинет влетела его хрупкая, но энергичная жена. Он улыбнулся, потому что всегда улыбался при виде нее. Это радостное чувство обладания никак не проходило и не приедалось.

– Фасолька решила, что я сошла с ума, – сообщила Влада, протягивая ему большой походный термос. – Беня был не удивлен, он давно в курсе, что от меня можно ждать чего угодно, но перед ней будешь вечером отмазывать, так и знай.

Фасолькой звали его собаку, а Беня переехал в дом Радецкого вместе с Владой, и животные прекрасно уживались на одной территории, хотя обладали совершенно разными характерами. Радецкий представил, какими глазами его мудрая собака наблюдала за тем, как Влада набивает термос выпавшим за ночь и не растаявшим за городом снегом, и рассмеялся. Отвинтив крышку, он заглянул внутрь и убедился, что снег именно такой, как нужно – липкий, тяжелый, влажный. Вот и хорошо.

– Остальное привезла? – спросил он жену.

– Конечно, – пожала плечами та и протянула небольшой пакет. – Все тут. Держи, я побежала. У меня важная встреча через двадцать минут.

– Большой контракт?

– Не то чтобы очень. Твою больницу я в качестве контрагента потеряла из-за конфликта интересов, а другие не такие крупные. – Влада привычно вздохнула. – Надо было жить во грехе, не оформляя отношения, а то одни убытки.

Он знал, что она лукавила. Владе Громовой было очень важно являться законной женой Владимира Радецкого, к тому, чтобы это случилось, она приложила немало сил и ни о каких потерянных контрактах не жалела.

Он сожалел больше, потому что компания «Мед-Систем» свою работу делала максимально хорошо. Гибридная операционная, контракт на установку которой Влада выиграла в тот самый момент, когда в больнице произошло убийство, и его совместное расследование привело сначала к бурному роману, а потом и браку между Радецким и Громовой, была запущена точно в срок и работала идеально.

Следующим контрактом, который фирма Влады заключила и выполнила, успев управиться к свадьбе, стала поставка инфузионного оборудования для гематологического отделения, и там все прошло без сучка без задоринки. Женившись на Владиславе, Владимир Радецкий приобрел жену, но потерял надежного поставщика и партнера. Его робкие предложения как раз «жить во грехе» основывались именно на том, что в его отношении к любимой женщине штамп в паспорте ничего не менял, а работе мешал изрядно. Но Влада была непоколебима в своем желании стать замужней женщиной, а известно же, что чего хочет женщина, того хочет бог.

Она убежала по своим делам, оставив в его кабинете шлейф тонких духов, которые до сих пор действовали на него возбуждающе, заставляя отвлекаться от работы и концентрироваться где-то существенно ниже пояса, но усилием воли Радецкий вернул себя в реальность. Дел на сегодня запланировано много, а ему еще надо снова дойти до гематологии. У него там тоже важное дело. Он обещал.

Накинув теплое больничное пальто с нашивкой «главный врач» на кармане (всему персоналу пару лет назад заказали такие, чтобы удобно было ходить между корпусами), он снова отправился в соседнее здание, по дороге отвечая на сообщения, которых за время планерки накопилось немало.

В лаборатории из-за нападавшего и потом растаявшего снега замкнуло проводку, и под навесным потолком возник пожар, который, к счастью, сразу удалось нейтрализовать. В кардиологии во время выписки начал скандалить пациент, обещавший наслать на больницу кару господню вкупе со всевозможными проверками. В хирургию привезли пациента с огнестрелом, там сейчас полиция. В бухгалтерии зависла система, не проходят проводки. Дочь написала, что на ближайшие выходные собирается приехать, потому что на Новый год улетает в Таиланд вместе со своим другом. С другом Радецкий был знаком и ничего не имел против – ни друга, ни Таиланда.

Погруженный в телефон, он лишь краем глаза заметил некую странность, точнее, человека, которого здесь никак не должно быть. Обернулся, чтобы убедиться, что ему не показалось, но дорожка, вьющаяся между корпусами областной клинической больницы, была совершенно пуста. Лишь вдалеке шла санитарка Маша Селиванова, в чьи обязанности входило собирать анализы мочи в отделениях и доставлять их в лабораторию. Всех сотрудников больницы, включая санитарок, Радецкий знал по именам и в лицо, считая это залогом успешного управления.

Он помотал головой. Показалось. Его бывшему заместителю по хозяйственной части Олегу Тихомирову совершенно нечего было делать в больнице, из которой его вышибли с позором почти два года назад. Хорошо хоть, дело не завели. Слухи разошлись широко, и Олега долго никто не брал на работу, а когда взяли, то статус и уровень зарплаты оказались далеки от желаемых. Но винил в своем бедственном положении Тихомиров почему-то не себя, а Владимира Радецкого и Владиславу Громову. Впрочем, это было как раз понятно без всяких «почему-то».

Ему позвонили из нейрохирургии, попросили проконсультировать по поводу тяжелого больного, и Радецкий тут же забыл про своего бывшего зама, потому что тот не занимал в его жизни никакого места. Даже если он шел несколько минут назад по дорожке между корпусами, это не имело значения. Да и вообще, скорее всего, он просто обознался.

В гематологии он заглянул в ординаторскую, чтобы скинуть пальто – к Севе Васильеву в палату в нем заходить нельзя. Натянул бахилы и маску, а также протянутый Миланой Сергеевной халат.

– Вы чего вернулись, Владимир Николаевич? – встревоженно спросила она. – Случилось что-то?

– Нет, я просто Севе обещал небольшой фокус, вот и забежал. Не волнуйтесь, Милана Сергеевна.

– Мне бы поговорить. Сейчас никак?

Доктор Шмакова была настойчива исключительно в важных случаях, это Радецкий помнил, но сейчас его ждали в нейрохирургии, да и все остальные дела из сегодняшнего списка пока не думали заканчиваться.

– Никак, – покачал головой он. – Меня вообще сейчас тут быть не должно. Я к вечеру освобожусь и поговорим. Давайте вы придете часиков в пять?

– Хорошо, – кивнула Шмакова.

Радецкий прошел в палату к Севе. Тот уже не плакал и кашу, похоже, съел, но все так же безучастно лежал, отвернувшись к стене. Его отец сидел рядом и читал что-то, уткнувшись в телефон. Прекрасная поддержка и отвлечение от грустных мыслей!

– Сева, это снова я, – бодро сказал Радецкий. Мальчик повернулся и сел на кровати. На лице отразилось ожидание. – Точнее, мы. Смотри, что сейчас делать будем!

Решительным жестом он отодвинул на край тумбочки стоящую там больничную лабуду типа пакетика с соком, блюдца с порезанным на четвертинки яблоком и четвертинкой лимона. Сева любил кислое, от которого меньше тошнило, и лимоны поглощал партиями. Радецкий достал из пакета термос, отвинтил крышку и высыпал на чуть потрескавшуюся поверхность тумбочки гору рыхлого снега. Сева смотрел во все глаза.

– Снег? – спросил он дрогнувшим голосом. – А где вы его взяли? Он же растаял.

– Я живу за городом, там холоднее, а потому снег растаял не весь. Моя жена его собрала. Вот, видишь, в термос. Он, конечно, мокрый, но так даже лучше. Хорошо лепится.

Быстрыми и ловкими движениями Радецкий скатал шар, потом второй, поменьше, а затем и третий. Снеговик из привезенного Владой снега выходил, конечно, маленький. Прямо скажем, снеговичок, но все же. Спустя пару минут он уже стоял на тумбочке, а Радецкий достал из пакета ярко-красную шляпу, снятую с сидящего у камина в его гостиной мишки Паддингтона, алую ленточку, сохранившуюся от подаренного Владе букета роз (он часто дарил жене цветы, поэтому найти ленточку было несложно), пакетик с приправой «гвоздика», предназначавшейся для глаз, а также небольшую морковку, кончик которой вполне мог сойти для носа.

– Так, мне уже совсем некогда, так что украсите вы его с папой сами, – строго сказал Радецкий, глядя, как на глаза Севы снова накатываются слезы, правда, теперь от счастья. – Снеговик, конечно, маленький, но настоящий. Я попрошу Милану Сергеевну, чтобы тебе разрешили хранить его в морозильнике. В коридоре холодильник стоит, вот туда в верхнюю камеру папа и поставит, когда все готово будет. А потом морозы начнутся, на подоконник снаружи выставите, чтобы вы с ним друг на друга смотрели. Выпадет настоящий снег, большого слепим, а пока и такой хорошо. Да?

– Да, – срывающимся голосом сказал Сева. Глаза его горели. – Очень хорошо. Сейчас мы его доделаем и в морозильник спрячем, чтобы не растаял. Да, папа?

Отец мальчишки кивнул, скрывая улыбку.

– Спасибо вам, Владимир Николаевич. Я бы не догадался. Нужен ему этот снеговик, что ты будешь делать!

– Раз нужен, то доделывайте, надевайте шляпу и замораживайте это чудо. – Радецкий тоже улыбался, потому что быть немножко волшебником приятно даже такому серьезному человеку, как он. – И да, Сева, ты мне обещал, что побудешь детективом, так что давай, начинай. Через пару дней приду – проверю.

Вернувшись с чувством выполненного долга, он погрузился в круговерть важных дел, даже не догадываясь, что слепленному им снеговику предстоит стать свидетелем важных событий. К пяти часам вечера Радецкий закончил все встречи, консультации и переговоры. Теперь у него было полтора часа, чтобы подписать документы и спланировать завтрашний день.

Придвинув папку «На подпись», он открыл ее, заранее грустя из-за количества бумаг, в смысл которых нужно вникнуть. В голове сидела заноза, словно он собирался сделать что-то еще, но забыл. И что это может быть? По давно сформировавшейся привычке Владимир Николаевич начал откручивать сегодняшний день назад, пока не дошел до точки, служившей источником беспокойства. Точно. Он велел Милане Шмаковой прийти к нему в кабинет в семнадцать часов, потому что с утра она дважды хотела с ним переговорить.

Часы показывали уже пять минут шестого, однако Шмаковой не было. Забыла? Передумала? Опаздывает? Решив подождать, Радецкий погрузился в прочтение и подписание документов. Он всегда всерьез вникал во все, что делал, выкидывая из головы остальное, поэтому про доктора Шмакову снова вспомнил лишь в двадцать минут седьмого, когда со вздохом облегчения закрыл папку и потянулся к компьютеру, чтобы посмотреть расписание на завтра.

Скорее всего, Милана Сергеевна передумала или разрулила вопрос, который собиралась с ним обсудить. Однако внутреннее беспокойство почему-то не утихало. Черт, и задерживаться не хочется! Сегодня, как всегда по вторникам, у Радецкого была тренировка по верховой езде. Длилась она с семи до восьми и задерживаться не хотелось, потому что в половине девятого его будет ждать дома Влада. С ужином, который она всегда готовит к его приходу.

Тихие семейные вечера после напряженного трудового дня Радецкий с недавних пор ценил и урывать от них даже десять минут не собирался. Изучив перечень завтрашних дел, внеся в них некоторые коррективы и собравшись выключить компьютер, он вытащил телефон и набрал номер Шмаковой.

– Милана Сергеевна, добрый вечер. Радецкий. Простите, что беспокою вечером. Вы уже дома?

– Да, Владимир Николаевич. Но ничего страшного. Я вас слушаю.

– Вы собирались зайти ко мне, чтобы обсудить что-то важное. Я с утра не дал вам такой возможности. Передумали или вопрос снят с повестки?

Шмакова молчала, и он вдруг представил, как она в задумчивости дышит, прижимая трубку к уху, размышляя, говорить главврачу о том, что ее тревожит, или нет. Давая ей время подумать, Радецкий тоже молчал, глядя в окно кабинета, где в сгустившейся декабрьской темноте, кажется, снова начинал идти мокрый снег. Унылая зима в этом году. Безрадостная.

– Все в порядке, Владимир Николаевич, – сказала наконец собеседница. – Мне не хочется грузить вас ерундой, право слово. Скорее всего, просто показалось. Чего вас дергать при вашей-то занятости. С большой долей вероятности дело не стоит выеденного яйца, не хочется казаться причитающей клушей.

Радецкий улыбнулся. На клушу доктор Шмакова была не похожа ни капельки. Ладно, как говорится, леди с фаэтону, пони легче. Можно ехать на тренировку, а потом домой. Если бы дело было действительно серьезное, так просто он бы от нее не отделался.

– Владимир Николаевич…

– Да, Милана Сергеевна.

– Вы так здорово придумали с этим маленьким снеговиком. Сева сегодня целый день то и дело прошмыгивал к холодильнику, чтобы на него посмотреть. Мы его днями не могли из палаты выманить, ни в игровую, ни к телевизору, а тут только и сновал туда-сюда. Я дежурную смену предупредила, чтобы, не дай бог, не сломали и не выбросили. Слез не оберемся. Но чем-то ему этот снеговик важен. Лежал же тряпочкой, полностью утратив интерес к жизни. А тут весь день смеялся и коробку с детективным набором распотрошил. Вы все-таки немножко волшебник, Владимир Николаевич. Хотя для хорошего врача это, наверное, нормально.

Она засмущалась от неожиданного комплимента и умолкла.

– Спасибо на добром слове, – пришел к ней на помощь Радецкий. – До завтра, Милана Сергеевна. Хорошего вам вечера.

– И вам, Владимир Николаевич.

Попрощавшись, он выключил компьютер, прошел в комнату отдыха, убрал в шкаф халат, натянул пуховик, погасил свет и покинул больницу, находясь в весьма неплохом настроении. Рабочая неделя тянулась своим чередом, и, видимо, сомнения Шмаковой, чего бы они ни касались, были полностью развеяны, потому что Радецкого она больше не тревожила.

Впрочем, в четверг она позвонила, чтобы сообщить: кто-то из персонала выбросил из морозилки Севиного снеговика. Проснувшись утром, мальчик в очередной раз побежал к холодильнику, чтобы проверить своего «дружочка», но снеговика там не нашел. Ярко-красная шляпа и ленточка обнаружились в мусорном ведре в туалете для больных. Кто это сделал и зачем, узнать не удалось, потому что никто не признавался.

– Севка рыдает и отказывается от еды? – спросил Радецкий с досадой.

– Поплакал немножко, но сказал, что скоро выпадет нормальный снег, а вы обещали ему большого снеговика. Кроме того, тут стало известно, что его мама ночью благополучно родила девочку, так что он переключился на эту новость и плакать перестал.

– Вот и хорошо, – сказал Радецкий. – Я постараюсь к нему зайти.

В палату к мальчику он заглянул, правда, уже после работы, по дороге в спортзал. Препарат из пуповинной крови и плаценты, содержащий стволовые клетки, был изготовлен, совместимость проверена, и на пятницу назначена процедура трансфузии, для которой Севу необходимо было подключить к специальному аппарату, медленно вводящему препарат за несколько часов. Работающая система поддерживала нужную температуру, обеспечивала бесперебойное капельное поступление препарата в кровь, следила за состоянием мальчика, и все это было возможно благодаря недавно закупленному оборудованию, которое поставила фирма «Мед-Систем».

– Завтра будем тебя лечить лекарством, которое у нас появилось, благодаря твоей сестричке, – сказал он Севе, увлеченно копающемуся в наборе юного детектива. Расстройство из-за снеговика было, похоже, забыто.

– Ага. Мама ее фотографию прислала. Такая смешная, – деловито сообщил мальчик.

– Детективишь? – Радецкий кивнул на подаренную им коробку.

– Ага. Владимир Николаевич. Я тут одно преступление распутываю. Ночью по коридору ходит злоумышленник, который не хочет, чтобы его увидели. Это он моего снеговика выкинул, чтобы я к морозильнику не бегал и не мешал.

– Чему не мешал? – рассеянно уточнил Радецкий, которому, по-хорошему, уже нужно было выезжать.

– Делать его черные дела. Я его прошлой ночью застукал, он еле-еле спрятаться успел, вот и решил от меня избавиться, чтобы я из палаты не ногой.

Ясно. Ребенок заигрался в детектива, как и велел главный врач. Что ж, надо подыгрывать.

– Ладно, Севка, закончишь свое расследование – доложишь результаты, – сказал Радецкий, вставая со стула. – Сестренка у тебя красавица, мама молодец, и завтра все будет хорошо. Слышишь?

Он ушел, совершенно не переживая из-за предстоящей процедуры. Не было в ней ничего сложного или необычного. С препаратом лишь нужно обращаться аккуратно, потому что было его мало, и больше раздобыть негде.

Гром среди ясного неба раздался в пятницу в районе четырех часов дня. Радецкий находился на конференции по летальности, поэтому ответить на звонок не мог. Поставленный в беззвучный режим телефон в кармане халата вибрировал снова и снова, словно у него была падучая. Такой припадок означал только одно – случилось что-то серьезное. Радецкий вытащил телефон из кармана. Шмакова.

– Срочно? – тихо спросил он в трубку, глядя на сидящего напротив заведующего гематологией, тоже участвующего в конференции.

Шмакова задыхалась от слез.

– Владимир Николаевич, у нас катастрофа. Я не знаю, что делать. Аппарат для трансфузии отключился.

С точки зрения Радецкого, это не было поводом так рыдать.

– Перезагрузите.

– Пробовали. Там батарея разряжена в ноль.

– Перейдите на второй.

– Он тоже не включается. Обе батареи вышли из строя. Мы не сразу спохватились. Уже двадцать минут простоя. Если срочно не запустим, процедуру придется прервать и препарат пропадет. А другого же нет! Отец Васильева кричит, что он нас засудит. Они специально второго ребенка рожали ради стволовых клеток родственного донора, а тут такое!

– Милана Сергеевна, успокойтесь. Я уже иду.

Радецкий встал и пошел к выходу, краем глаза отметив, что заведующий отделением и непосредственный начальник Шмаковой идет за ним. Это хорошо, сообразил, что происходящее его тоже касается. По дороге в соседний корпус Владимир Николаевич позвонил жене. Аппараты поставляла ее фирма.

Гарантийный срок закончился три месяца назад, и больница объявила тендер на постгарантийное обслуживание, в котором «Мед-Систем» не смог участвовать из-за конфликта интересов. Других желающих выполнять работы по сложному техническому регламенту за небольшие деньги не нашлось, и в результате конкурс был признан не состоявшимся. Его нужно было объявлять заново, но пока руки не доходили. И вот вам, пожалуйста! У обоих аппаратов разом вышли из строя аккумуляторные батареи, и, разумеется, в самый неподходящий момент. Влада, выслушав мужа, решение приняла быстро.

– У меня на складе есть еще один такой аппарат, – сказала она. – Сейчас ребята достанут аккумулятор и привезут. В течение часа устроит?

– Надо бы быстрее, – сказал Радецкий сквозь зубы. Никакой суд его не пугал, а вот Севу было жаль. Нельзя, чтобы из-за неработающего аккумулятора накрылся реальный шанс на спасение его жизни. Никак нельзя! – Надо бы успеть за полчаса, максимум минут сорок, Владушка.

Он редко называл жену ласкательными именами, поскольку они совсем ей не шли. Она была деловая и серьезная, и Радецкий звал ее Владой, переходя на «телячьи нежности» крайне редко.

– Я постараюсь, – ответила она и отключилась. Пошла выполнять поставленную перед ней задачу.

Новый главный инженер, взятый Владиславой Громовой на работу после не самых приятных приключений со старым, появился в больнице спустя тридцать две минуты. Для того чтобы вставить аккумулятор в инфузионную помпу и заставить ее работать, ушло еще десять. Процедура, назначенная Севе Васильеву и прерванная из-за несвоевременной поломки оборудования, была продолжена, ничего страшного, к счастью, не случилось.

– Можете посмотреть, что с нашими аппаратами? – спросил Радецкий у главного инженера, которого, как он знал, звали Иваном. – Понимаю, контракта нет и вы не обязаны, но мне нужно понять, что произошло, чтобы не допустить подобного впредь.

– Конечно, Владимир Николаевич, – кивнул тот. – Мне и Владислава Игоревна велела обязательно все посмотреть.

Через десять минут Иван вынес вердикт: батареи обоих инфузаматов вышли из строя из-за неправильной зарядки. По техническому регламенту, перед тем как поставить заряжаться, следовало специальным приборчиком разрядить их в ноль, однако сотрудники отделения заряжали аккумуляторы, то ли не разрядив их перед этим, то ли грубо прерывая процесс разрядки. Из-за этого батарея изнашивалась слишком быстро и не заряжалась на максимум, отказавшись работать в самый ответственный момент.

– Восстановлению подлежит? – спросил Радецкий, сатанея.

Он всегда приходил в ярость, когда что-то случалось из-за халатности и некомпетентности его сотрудников. В последние годы больница закупала оборудование на вполне ощутимые деньги. Один Радецкий знал, чего стоило ему выбивать нужное финансирование, доказывая и объясняя необходимость применения того или иного аппарата, операционной или диагностического комплекса. И бесхозяйственный подход в его глазах был самым страшным грехом. После непрофессионализма.

– Надо смотреть, – честно сказал Иван. – Я могу забрать и погонять у нас в офисе. Но документально нам эту работу никак не провести, вы же понимаете.

Радецкий понимал. Из-за того, что Влада стала его женой, больница утратила умного и порядочного подрядчика. Договор на техническое обслуживание не заключен, объявлять его сейчас – тратить время. Конечно, Влада дала попользоваться аккумулятором, снятым с инфузатора, хранящегося на ее складе, но он в любой момент может быть продан, а значит, батарею придется вернуть. Хотелось бы, чтобы к тому времени свои аппараты были в рабочем состоянии, поскольку пациентов в отделении много, не один Сева.

– Забирайте, под мою ответственность, – вздохнул он. – С Владиславой Игоревной я договорюсь.

Иван уехал, суматоха улеглась. Рабочий день подошел к концу, Сева давно уже отдыхал после процедуры, и перед уходом домой Радецкий снова зашел к мальчишке, чтобы убедиться – с ним все хорошо.

Тот лежал в кровати, немного бледный, но вполне довольный.

– Мама звонила, – сказал он. – Плакала, что все не зря. Сестричку показала в телефон. Такая смешная! Владимир Николаевич, а она не будет расстраиваться, что ее родили не потому, что хотели, а потому что надо было попытаться с ее помощью меня спасти? Мне бы обидно было.

Хорошим человеком рос Сева Васильев. Или это недетские страдания так развивают душу?

– Она не будет расстраиваться, если ты будешь очень-очень ее любить, – сказал Радецкий серьезно. – А еще обязательно поправишься, в знак благодарности. Ей же нужен здоровый старший брат, который станет ее оберегать и о ней заботиться. И она будет гордиться, что помогла тебя вылечить. Вот увидишь!

– Ладно. – Сева заметно успокоился. – Вы, конечно, правы. Владимир Николаевич, а может такое быть, что тот человек, который ночью приходил и уничтожил моего снеговика, специально вывел из строя аппарат? Мог он хотеть меня убить?

Нет, зря он велел мальчишке стать детективом. Все-таки Сева еще очень юн и не может отличать игру от реальности. Радецкий с досадой решил, что стареет, раньше у него обходиться с детьми получалось лучше. Просто свои давно выросли, вот и сказывается отсутствие тренировки.

– Никто не хотел тебя убивать, Сева, – сказал он с максимальной убедительностью, на которую был способен. – Аппараты ломаются, даже если это очень важное и серьезное медицинское оборудование. К счастью, все хорошо закончилось, так что ты можешь про это не думать.

– А про того, кто ночью ходил по отделению, тоже? – уточнил мальчик. – Вы же его еще не поймали. Или ее. Я не разглядел, кто это был. Так, просто тень мелькнула. Этот человек услышал мои шаги и спрятался. Я же открыто шел, ни от кого не скрываясь.

Радецкий погладил мальчишку по голове.

– Ни о чем плохом можно не думать, – улыбнулся он. – Никто не придет и ничего плохого не сделает. Это же больница! Тут работают только хорошие люди.

На последних словах Радецкий вздохнул, ибо его собственный опыт подтверждал их ошибочность. Ну да ладно, девятилетнему Севе не обязательно про это знать.

Главный врач вышел из палаты и направился к выходу, чтобы ехать домой. Из приоткрытой двери в ординаторскую раздавался странный тоненький звук – там кто-то плакал. Он подошел, прислушался и заглянул внутрь. Положив голову на руки, горько рыдала доктор Шмакова.

– Милана Сергеевна, вы чего это изволили так расклеиться? – строго спросил Радецкий. – Надо уметь держать удар, тем более что ничего непоправимого не произошло.

Женщина подняла залитое слезами лицо, шмыгнула покрасневшим носом.

– Я виновата, Владимир Николаевич, я так виновата!

– В чем конкретно?

– Я еще в понедельник заметила: с одним из аппаратов что-то не так. Точнее, я несколько дней обнаруживала, что зарядное устройство то включено в сеть, то отключено. Мне это показалось странным. Штепсель у него очень тугой, так просто не выпадет. Потом у меня была назначена процедура одному из пациентов, и инфузамат вел себя очень странно. Уровень заряда батареи все время скакал. Я хотела вам сказать. Помните? Когда вы к нам зашли. Но вам было некогда, и вы велели мне прийти в конце рабочего дня. За это время я решила, что мне просто показалось, и никуда не пошла. Если бы я все вам рассказала, то, может, сегодняшней ситуации и не возникло!

– История не знает сослагательного наклонения, – сообщил Радецкий. – Выводы надо делать, а не плакать. Вы мне лучше скажите: почему решили сообщить о своих сомнениях мне, а не пошли к завотделением? Вы Игоря Петровича в чем-то подозреваете?

На лице Шмаковой отразился ужас. Она даже руками замахала в ответ на такое нелепое подозрение.

– Бог с вами, конечно, нет! Просто Игорь Петрович не очень любит, когда кому-то что-то кажется. Он бы начал выяснять все… слишком громко, понимаете?

Радецкий понимал. Тактичностью заведующий гематологией не отличался. А вот специалист прекрасный. За это Радецкий был готов многое простить. Правда ли, что вилка зарядного устройства для инфузионного насоса была то включена в розетку, то выключена? Если да, что это означает? Кто-то хотел вывести оборудование из строя специально? Это выглядело таким бредом, что Радецкий сразу выкинул дурацкое подозрение из головы. Во всем виновата обычная безалаберность и разгильдяйство, а раз так, нужно еще раз проработать схему обращения с оборудованием, чтобы исключить повторение, а заодно установить, кто именно накосячил.

То же самое он объявил Владе, с которой встретился за ужином.

– Сегодня я учинять разборки не стал, потому что сгоряча мог и головы снести, хоть виновные, хоть нет. Слишком велико было желание понять, кто в ответе за мои испачканные штанишки, – признался он.

– Сильно расстроился? – спросила жена. Она хорошо его знала.

– Нет. Скорее впал в недоумение. Не люблю, когда чего-то не понимаю. Но я разберусь, ты же знаешь. За выходные осадок уляжется, и будем смотреть, кто виноват и что делать. С инфузоматом поможешь?

– Помогу, конечно, – кивнула Влада. – Если у Ивана не получится привести аккумуляторы в чувство, закажу новые. Из собственных внутренних резервов. В конце концов, это была моя поставка. Будем считать, что мои инженеры недостаточно хорошо проинструктировали твоих техников, как обращаться с капризным прибором.

– Ты не должна. Гарантийный срок кончился.

Влада нетерпеливо махнула рукой.

– Перестань. Цена вопроса не так уж велика, чтобы об этом говорить. Но с конкурсом на техническое обслуживание тебе все-таки надо ускоряться. Моя фирма – не единственная, кто может выполнять такие работы.

– Но лучшая, – буркнул Радецкий.

– Спасибо, но ты пристрастен. – Она улыбнулась. – На «Мед-Систем» свет клином не сошелся.

Они приступили к ужину, даже не подозревая, что скоро последнее утверждение Владиславы Громовой будет опровергнуто самым неприятным образом. Через час позвонила Ира Веретьева, любимая сотрудница и почти подруга.

– Видела уже? – спросила она странным, неестественно напряженным голосом.

– Что именно? – не поняла Влада.

Радецкий затопил камин, и они сидели перед ним на ковре, удобно расположившись с бокалами красного вина и тарелочкой порезанного сыра, прижавшись друг к другу и глядя в огонь. Рядом лежали Фасолька и Беня, всем было хорошо и спокойно.

– В интернете цунами по поводу того, что из-за головотяпства сотрудников «Мед-Систем» в областной больнице чудом не погиб ребенок.

– Бред какой-то, – искренне сказала Влада. – Во-первых, никто не погиб и, слава богу, не собирался. Максимум, что могло произойти, – это порча ценного биопрепарата. А во-вторых, «Мед-Систем»-то тут при чем?

– Я тебе сейчас ссылки скину, сама посмотришь, – зловеще сказала Ира.

– Ссылки? Их что, много?

– Да. В том-то и дело! Сначала пасквиль вышел в одном из каналов, а потом разошелся по еще нескольким пабликам. Классическая кампания травли. Кто-то очень хорошо постарался. Сама знаешь, когда речь идет о детском здоровье, народ реагирует крайне остро, так что угроза жизни тут, ясное дело, для красного словца, но отмыться практически невозможно. Никто не будет выяснять, была на самом деле угроза или нет, тем более что там папаша интервью дает, красочное такое. Грозится засудить больницу и главного врача. А «Мед-Систем» обвиняется в том, что мы, пользуясь твоей близостью к Радецкому, поставили в отделение гематологии некачественное оборудование, а потом препятствовали заключению договора на техническое обслуживание с другой фирмой. Мол, Радецкий сорвал аукцион, чтобы не платить бюджетных денег не своей жене. Есть призывы возбудить уголовное дело и начать проверку.

– Присылай, я посмотрю. – Влада отключилась и быстро пересказала мужу содержание разговора с Веретьевой.

– Интересно. – Радецкий растер ладонями лицо. – С учетом, что после происшествия прошло всего несколько часов, похоже, кто-то к нему готовился.

– Что ты имеешь в виду?

– Давай сначала посмотрим, что там, потом объясню.

Звякнул телефон, принося обещанные ссылки. Владислава открывала их одну за другой, читала вслух, внутренне мертвея от пакостности тона, чудовищности обвинений и гадливости от того, что кто-то может так грязно использовать произошедшее в больнице ЧП с ребенком.

Радецкий слушал молча. Его лицо ничего не выражало, словно окаменев.

– Ну да. Так и есть, – сказал он, когда Влада закончила.

– Что так и есть?

– Ну, посуди сама! Чтобы написать все эти тексты, разместить их в строго выстроенной последовательности, поддержать точечно вброшенными «правильными» комментариями, успеть найти папашу и сыграть на его чувствах, нужно время. А его бы не было, если бы тот, кто возжелал воспользоваться ситуацией нам с тобой во вред, узнал о том, что аккумуляторы вышли из строя, внезапно. Этот человек заранее знал, что они накроются.

– Но это же невозможно, – жалобно сказала Влада и вдруг замолчала.

– Возможно, если ты преднамеренно вывел их из строя, – высказал пришедшую ей в голову мысль Радецкий.

– Володя, но это же преступление…

– Ну да. Очередное преступление в больнице. Кто-то, зная о предстоящей Севе Васильеву процедуре, заранее вывел из строя аккумуляторы обоих инфузионных насосов. Для этого нужно было несколько раз подряд отключить из сети устройство, разряжающее их перед зарядкой. Милана Сергеевна заметила, что вилка зарядного устройства то включена в розетку, то выключена. Она еще хотела поговорить со мной об этом, а я, дурак, ее не выслушал, потому что, видите ли, был занят. Тот, кто портил прибор, делал это в несколько приемов. Несколько раз по утрам, когда это заметила Шмакова, и ночью, когда злоумышленника практически застукал Сева, отправившийся в очередной раз полюбоваться на своего снеговика. Мальчишка-то был прав: в коридоре действительно кто-то ходил, а снеговика уничтожил, чтобы лишить Севу необходимости выходить из палаты. Черт, они же мне оба говорили, а я отмахивался, не думая, что это важно. Идиот!

Влада погладила его по руке, призывая успокоиться.

– Ты совершенно ни в чем не виноват, – сказала она. – Как всерьез реагировать на то, что больному ребенку слышатся шаги в ночном коридоре? И вообще важно не это. Надо получить ответ на два извечных вопроса: кто виноват и что делать?

– Виноват тот, кто готов рискнуть здоровьем девятилетнего мальчишки, уничтожив биопрепарат, ради которого его мать девять месяцев носила беременность, чтобы спасти старшего сына, – жестко сказал Радецкий. – Спланировать и провернуть все это только ради обвинения меня в конфликте интересов, лоббировании финансового благополучия моей жены и коррупции, а тебя в недобросовестности ведения бизнеса… Нужно очень сильно не любить нас обоих. Это во-первых.

– А во-вторых?

– Иметь доступ в больницу, к аппаратуре.

– Кто же способен и на первое, и на второе? – спросила Влада. – У меня, конечно, полно конкурентов, и они не всегда действуют белыми методами, но чтобы настолько…

– Ты правда не знаешь? – Радецкий усмехнулся.

– Олег, – выдохнула Влада и даже зажмурилась от осознания чудовищности ситуации. – Тихомиров. Я поймала его на грязной игре и сговоре с моим конкурентом, из-за которого чуть не накрылось дорогостоящее оборудование в гибридной операционной. Ты его за это уволил, а он так и не смог устроиться на работу, позволяющую хотя бы отдаленно поддерживать уровень жизни, к которому привык. Думал, что мои конкуренты, ради которых он все это затеял, его спасут, а они выбросили его на обочину, как рваную тряпку, когда он перестал быть им полезен. Точно, больше некому!

– Некому. Особенно с учетом того, что я в начале недели видел его на территории больницы. Как раз шел в гематологию и глазам своим не поверил, а когда оглянулся, Тихомирова уже не было. Впрочем, неоспоримый факт, что причина неприятностей кроется в нем, нам, к сожалению, ничем не поможет.

– Почему? – удивилась Влада.

– Доказательств, что аккумуляторные батареи были выведены из строя специально, у нас нет. Ни единого. А без этого мы никому не объясним: вся эта история затеяна только для того, чтобы нас с тобой подставить.

– И что теперь будет?

Радецкий нехорошо усмехнулся.

– Масса проверок, включая прокурорскую. Не исключаю, что и возбуждение уголовного дела, как этого требуют праведники в интернете. Того самого, от возбуждения которого я спас Тихомирова, ограничившись увольнением. Пожалел гаденыша! Что ж, он нас с тобой не пожалеет. Готовься, Влада! В лучшем случае нас ждет мотание нервов и лишние седые волосы.

– А в худшем?

– А в худшем – мое увольнение.

– Володя! Мы не будем сдаваться, – возмутилась Владислава. – Не может быть, чтобы этот мерзавец победил только потому, что ему хочется отомстить. Ни ты, ни я ни в чем не виноваты, а значит, должен быть способ это доказать. Давай подумаем, кто может нам помочь.

– А что тут думать? – Радецкий притянул жену к себе и поцеловал в висок. – На нашей стороне два таких сильных игрока, как начальник городского УВД полковник Бунин и журналистка Инесса Перцева.

– Ну вот. Значит, первый поможет официально оформить и пустить в работу доказательства, которые ты соберешь в больнице. А вторая придумает, как, пользуясь этими доказательствами, развернуть общественное мнение в интернете в нашу пользу. Звони.

– В десять вечера в пятницу?

– Да, до понедельника нас с тобой затопчут в информпространстве, после чего явившейся прокуратуре только и останется, что упаковать нас тепленькими. Твои Бунин и Перцева не малые дети, спать в десять вечера не ложатся.

Радецкий потянулся к телефону.

– И еще, – остановила его Влада. – Ты сказал, что злоумышленник, который выводил аппаратуру из строя, делал это несколько дней подряд, причем как днем, так и ночью. У Олега не было такой возможности. Это делал другой, тот, кто может приходить в отделение гематологии, не вызывая подозрений, причем по сменам. Ты должен ответить на вопрос Ивана Александровича, кто это может быть.

Радецкий вдруг засмеялся. Громко, от души.

– Я уже и забыл, что ты настоящий Шерлок Холмс и Эркюль Пуаро в одном флаконе, – сказал он. – Твоя убийственная логика не устает меня поражать, хотя я и себя считаю человеком крайне логическим. Конечно, это кто-то из сотрудников отделения. Надо просто наложить график дежурств на то время, когда Шмакова и Сева заметили неладное, и понять, кто в эти дни работал. А после этого установить, как этот человек может быть связан с Тихомировым. Первая часть, несомненно, моя забота. А со второй Иван справится в лучшем виде.

Он сделал несколько телефонных звонков, последний из которых был доктору Шмаковой, дежурившей сегодня ночью. Сначала она решила, что он звонит узнать, как Сева, а потом выполнила его просьбу. Если Милана Сергеевна и удивилась, то вопросов не задавала. Распечатав присланные ею фотографии, Радецкий вернулся на ковер перед камином, удобно расположился на нем и углубился в работу.

К полуночи перед ним лежал листок бумаги с тремя фамилиями. В те смены, когда Шмакова заметила непорядок с зарядным устройством, а Сева Васильев слышал странные шаги в коридоре, после чего пропал снеговик, работали две медсестры и одна санитарка. Этот список Радецкий отправил полковнику Бунину, после чего строго велел Владе ложиться спать.

За окном начинался снегопад. Мягкий пушистый снег падал с неба, ложась на землю невесомым пухом, переметаемым ветром с места на место. Видневшееся в окно небо (Радецкий не признавал штор и никогда их не закрывал) казалось крапчатым, как иссиня-черная ткань, покрытая неровными белыми кляксами. От порхающего в свете фонаря снега голова тоже немного кружилась, но сон не шел.

«Что-то я стал чересчур чувствительным, – с досадой думал Радецкий, – старею, наверное. Раньше меня не накрывало бессонницей из-за какой-то там кляузы».

Уж чего-чего, а кляуз в его жизни было столько, что и не упомнить. Их писали пациенты и их родственники, коллеги, начальники и подчиненные, поставщики и прочие контрагенты, чиновники и оппозиционеры. Эка невидаль! Однако сейчас дело касалось не только его самого, но и Влады, поэтому задевало особенно сильно.

Что ж, мерзавец Тихомиров знал, куда бить, чтобы попасть по больному. Только он явно недооценил, с кем связался. Бьют – беги – это не про Владимира Радецкого, который еще в бытность свою военно-полевым хирургом привык поворачиваться лицом и идти навстречу опасности. Это правило всегда приносило победу, и в этот раз будет точно так же. Придя в своих рассуждениях к такому выводу, он сам не заметил, как заснул.

Утро принесло новую волну хейта в соцсетях. Нанятый Тихомировым специалист явно был мастером своего дела и нагнетал истерию грамотно, как по нотам. Что ж, совсем скоро Инесса Перцева выяснит, кто это. Она свое дело тоже знает хорошо.

Первые результаты появились в районе субботнего полдня. Радецкий как раз успел проснуться и съездить на урок игры на саксофоне, который он всегда брал по субботам. Не было ни малейшей причины сегодня отступать от раз и навсегда заведенного графика.

Влада тоже уехала на работу, она решала проблему с аккумуляторами, и раз ее инженеры трудились не покладая рук, сама она тоже считала неправильным отсиживаться дома. Иван Бунин позвонил, когда Радецкий, вернувшись, загнал машину за ворота.

– Екатерина Рыкованова, – сказал он.

– Точно?

– Обижаете, доктор. Точнее не бывает. Ваша медсестра – двоюродная сестра жены Тихомирова.

– Ясно.

– Помощь нужна?

– Нет, сам справлюсь. Спасибо.

– Как всегда. – Полковник вдруг засмеялся. – Но если что, звоните.

Память услужливо выдала фотографию с расписанием дежурств в отделении гематологии, присланную Шмаковой. Ну да, все правильно. Радецкий снова сел за руль и поехал на работу. Ему нужен был мальчик Сева Васильев, и он очень надеялся, что его пышущий негодованием отец даст им поговорить.

К его счастью, Васильев-старший как раз уехал в роддом, проведать жену, точнее, поторчать под окнами и отдать передачу. Все как положено, чин по чину. Радецкий ужасно сердился, и на себя тоже, в первую очередь из-за того, что так сильно злится. Сева лежал на кровати и чувствовал себя неплохо. В детектива он согласился поиграть сразу и с удовольствием.

– Снег идет, – сказал мальчик, блестя глазами. – Как ночью пошел, так и не прекращается.

На посту никого не было – вот ведь бардак, и он прошел в сестринскую, стараясь не привлекать внимание дежурного врача, сменившего поутру доктора Шмакову. Объясняться, что он тут делает в выходной день, Радецкому было не с руки.

Из сестринской доносился веселый смех и звяканье чашек – там пили чай, совершенно не заботясь о том, что правилами внутреннего распорядка заведено, чтобы кто-то из дежурных сестер обязательно был на посту. Вдруг кому-то из больных что-то понадобится или, не дай бог, конечно, станет хуже! Главный врач снова начал злиться, потому что разгильдяйство и вытекающий из него бардак были совершенно неистребимы, как ни старайся. Он мрачно подумал, что в понедельник его подчиненных ждет разнос.

Толкнув дверь, Радецкий шагнул в сестринскую. Медсестры, все три, включая Екатерину Рыкованову, как по команде, повернулись в его сторону и замерли при виде главврача, застукавшего их за распиванием чая с тортиком. А что такого, суббота!

– Марина Николаевна, Ксения Александровна, выйдите, пожалуйста, – ровным голосом попросил Радецкий. – И вернитесь на пост.

Его ровный негромкий голос не предвещал ничего хорошего. Это подчиненные знали так же точно, как то, что за окошком зима. Марина, та, что постарше, ойкнула, со стуком поставила чашку на стол, так что немного горячего чая выплеснулось ей на колени, снова ойкнула, теперь уже от боли, вскочила и прошмыгнула за дверь. Рыжеватая, немного неповоротливая Ксюша, только в этом году окончившая медучилище, чуть замешкалась, но тоже вышла. В комнате остались только Радецкий и Рыкованова, смотревшая не испуганно, а скорее затравленно, но с вызовом.

– Перчатки надо надевать, – сказал Радецкий негромко.

Она растерянно уставилась на него.

– Что?

– Когда вытаскиваешь вилку зарядного устройства для аккумуляторов из розетки, нужно надевать перчатки, – любезно пояснил он. – Вы, Катя, слышали когда-нибудь про отпечатки пальцев?

Он блефовал, потому что никаких отпечатков никто не снимал и даже не собирался, да и уверенности, что она орудовала без перчаток, у него не было. Не совсем же дура, в самом-то деле. На лице медсестры отразилось все испытываемое ею внутреннее смятение. Радецкий и рад бы был почувствовать злорадство, но его не было. Только бесконечная брезгливость.

– Я не могла оставить никакие отпечатки, – выпалила Рыкованова и тут же прикусила язык, понимая, какую оплошность совершила. У Радецкого же, казалось, открылся третий глаз – он увидел, как все происходило на самом деле.

– Вы были без перчаток, но протирали вилку? Чем, полами своей куртки? Или салфетку прихватили? Только штепсель тугой, так что за розетку вы тоже держались. Левой рукой. Ее же вы не протерли, Катя?

Она дернулась, чтобы куда-то бежать – протирать розетку, наверное. Радецкий усмехнулся – он верно все рассчитал.

– Впрочем, дело даже не в розетке. Мальчик вас видел.

Он снова блефовал, но согласившийся сыграть в детектива Сева подтвердит, если понадобится ее дожать. Впрочем, Рыкованова сдалась без боя.

– Когда я несла снеговика? Вот ведь крысеныш! Но это ничего не доказывает. Снеговику из грязного снега нечего делать в холодильнике, стоящем в гематологическом отделении. И вы должны лучше меня это знать. Вы ведь главный врач. Пока.

– Я и останусь главным врачом. – Радецкий мило улыбнулся, как крокодил, решавший, сожрать выбранную жертву целиком или выплюнуть тапочки. – Как бы Олегу Павловичу ни хотелось, чтобы было иначе. – Она изменилась в лице. – Мальчик вас видел, когда вы отключали устройство. Он просто не понял, что именно вы делаете, но его показаний будет вполне достаточно.

– Для чего?

– Для возбуждения уголовного дела. Вы же этого добивались, да? Вы, Тихомиров и ваш блогер. Только дело будет возбуждено не против меня или моей жены, а против вас, Катя. Умышленную порчу чужого имущества можно впаять точно. Не говоря уже об оставлении пациентов в заведомой опасности. Как вам вообще могло прийти в голову испортить аппарат перед процедурой Севы Васильева! Вы не понимали ее важности и того, что препарат уникален? Ладно Тихомиров, он мерзавец. Но вы же – медицинский работник, Катя! Неужели ради мести можно пожертвовать жизнью или здоровьем чужого ребенка?

– Вы не думали о дочке Олега, когда его увольняли, – выпалила Рыкованова.

– О дочке должен думать сам Олег. Он не очень-то заботился о последствиях, когда ввязывался в сомнительные аферы. В этот раз я его не отпущу так легко, как в прошлый. Он вряд ли сядет, конечно. Срок грозит только вам, но от ошметков его репутации совсем ничего не останется.

– Срок? Мне?

Ее злобное и глуповатое лицо стало совсем растерянным.

– Ну вы же испортили два дорогостоящих аппарата и чуть не сорвали жизненно важную процедуру. Не Тихомиров!

– Он меня заставил! – воскликнула она.

– Пытками? – осведомился Радецкий.

Ему вдруг стало ужасно скучно. Он даже не думал, что женщина так легко сдастся. И его врага сдаст тоже. Хотя негодяи и подонки остаются такими же, даже в отношении близких. Фу, пакость какая!

Рыкованова вдруг зарыдала, некрасиво, навзрыд. Радецкому всегда было неприятно смотреть на плачущих женщин, словно в слезах крылось что-то непристойное.

– Владимир Николаевич, что же делать? Я не хочу в тюрьму, я не вынесу.

– Берите ручку, бумагу и пишите, как все было, – с напором сказал он, закрепляя быстрый успех.

В отличие от этой дурочки он понимал: ей вряд ли что-то угрожает. Недоказуемо это все, а значит, ненаказуемо. Главное, чтобы ей сейчас Олег не позвонил. Бумага, которую Екатерина послушно уселась писать, была нужна только ему, чтобы отбояриться от начальства и всевозможных проверок. Судьба Рыковановой его совершенно не интересовала – после того, как он ее уволит, конечно.

Спустя пятнадцать минут он держал в руках лист бумаги, исписанный неровным почерком. Текст содержал огромное количество чудовищных ошибок, но смысл они не искажали. Черным по белому говорилось о том, как Олег Тихомиров уговорил Екатерину Рыкованову вывести из строя аккумуляторы двух инфузионных насосов, чтобы причинить неприятности главному врачу больницы Владимиру Радецкому и его жене Владиславе Громовой, директору фирмы «Мед-Сервис».

Он как раз заканчивал чтение, когда зазвонил телефон. Это была журналистка Инесса Перцева.

– Здравствуйте, Владимир Николаевич, – сказала она. – Я нашла поганца, который серию публикаций запустил. Руки ему больше не мешают, пилы не надо. Готов публиковать опровержения и все такое.

– Спасибо, Инна, – сказал Радецкий сердечно. – Опять выручила. А «все такое» я тебе сейчас пришлю. Увлекательное будет чтение. У поганца число просмотров рванет в недосягаемую высь.

Он быстро сфотографировал лист бумаги, который держал в руках, и отправил его Перцевой и заодно Ивану Бунину.

– Что сидим? – спросил он притихшую у стола Рыкованову.

– А что надо делать? – не поняла она.

– Заявление на увольнение писать. Или вы хотите, чтобы на вас в понедельник вся больница пальцем показывала?

Дождавшись, когда будет готова вторая бумага, он пошел к выходу из отделения, чувствуя себя бесконечно уставшим. Не так уж это и просто – разгребать человеческую мерзость. И привыкнуть к ней никак нельзя, что ты будешь делать.

К утру понедельника во всех каналах и пабликах разошлась новость про травлю, жертвой которой стало руководство областной больницы и компании «Мед-Систем». Вспомнили и грязную историю, где несколько лет назад был замешан бывший зам. главного врача по хозяйственной части Олег Тихомиров, уволенный за финансовую нечистоплотность и решивший отомстить.

На все лады склонялась глупая медсестра, рискнувшая здоровьем маленького пациента, а также превозносились профессиональные действия медперсонала, сумевшего быстро найти выход из сложной ситуации и закончить жизненно важную для него процедуру.

Позвонил министр регионального здравоохранения – молодой активный мужик, которому Радецкий симпатизировал. Высказал слова благодарности и поддержки. Екатерина Рыкованова и Олег Тихомиров писали объяснения в полиции. Работодатель Тихомирова уже известил того, что он уволен.

Зарядные устройства для обоих инфузоматов были привезены и установлены за счет компании «Мед-Систем», юристы которой готовили к Рыковановой и Тихомирову иск о возмещении ущерба.

– Где этим убогим деньги взять? – спросил Радецкий за завтраком.

– А какая мне разница? – жестко спросила Влада. – Могут квартиру продать. Машину. Или на панель пойти. Но выплатят они мне все до копеечки.

– Недобрая ты какая, – улыбнулся он.

– На добрых воду возят, – ответила она. – А я справедливая. И эта сволочь ответит за все. Включая то, что он вообще посмел доставить тебе неприятности.

– Разве ж это неприятности? – махнул рукой Радецкий и поехал на работу.

Третьи сутки шел снег. Небеса словно пытались компенсировать предыдущую задержку и трудились не переставая. Пышный белый ковер укрывал землю, снегоуборочные машины на трассе и городских улицах ездили туда-сюда, дворники были подняты в ружье, но ничего не помогало. Город тонул в снегу, скрывающем его очертания под белым одеялом, погружался в зимнюю сказку, которой совсем скоро предстояло стать предновогодней.

Радецкий припарковал машину на больничной стоянке и пошел к корпусам. Настроение у него было отличное. Снег выпал, значит, теперь все точно будет хорошо. На газоне под окнами гематологического отделения кто-то лепил огромного снеговика. Туловище из трех шаров разного размера уже было готово. На голове красовалось красное пластиковое ведро, на шее – полосатый бело-красный шарф. Автор скульптуры воткнул нос-морковку, отошел на пару шагов, чтобы полюбоваться делом своих рук, повернулся, привлеченный звуком шагов, увидел Радецкого и замер. Это был отец Севы Васильева.

– Владимир Николаевич, – сказал он и замолчал, потому что голос дал петуха и съехал на противный фальцет. – Владимир Николаевич, вы простите меня, пожалуйста. Я очень виноват перед вами за то дурацкое интервью. Просто очень испугался за Севу, понимаете? Препарат испортится, и окажется, что все это было зря. Беременность, роды и вообще…

– Я все понимаю, – мягко сказал Радецкий. – И ничего не зря. У вас теперь есть чудесная дочка. И Сева скоро поправится. Конечно, путь предстоит непростой, но я практически убежден, что все закончится хорошо. Динамика положительная, и Сева очень упорный мальчик.

– Да, он загадал, что если мы сможем слепить снеговика, то все обязательно будет хорошо. Вот мы и лепим.

– Мы?

– Да. Севе нельзя на улицу, но он в окно смотрит. Владимир Николаевич, спасибо вам!

Радецкий задрал голову и увидел мальчишечье лицо, прижатое к оконному стеклу. Сева махал ему рукой, и он ответил тем же, а потом показал большой палец и пошел к входу в больницу.

Владимир Радецкий не любил понедельники, но бесконечно ценил свою выматывающую, зачастую неблагодарную, трудную, но такую необходимую людям работу. Он делал ее хорошо и знал об этом, не нуждаясь ни в чьем одобрении или признании.

В выходной работать особенно грустно. А уж если он выпадает еще и на праздник, то настроение совсем на нуле. Тем более что праздник не абы какой, а практически профессиональный. День защитника Отечества.

Ася тихонько вздохнула. С одной стороны, она действительно была настоящим защитником Отечества, поскольку служила в полиции, точнее, в ГИБДД. С другой – 23 февраля традиционно считалось Днем настоящих мужчин. И те, кто откосил от армии, а теперь работал каким-нибудь консультантом по впариванию мобильников, почему-то имели на этот день гораздо больше прав, чем она, настоящий лейтенант в погонах, вот только в форменной юбке.

Она снова вздохнула, потому что сегодня дежурила на одном из городских перекрестков и одета была вовсе даже не в юбку, а в теплые штаны «на вате», как называла такие в ее детстве бабушка Валя. Постой-ка десять часов на морозе, да еще в юбке! Будет тебе не праздничное настроение, а сопли с циститом.

Ася и сама не знала, отчего у нее так скверно на душе. Ну не из-за 23 февраля же, на самом-то деле! Она и 8 марта праздником особо не считает, потому что дурь это – поздравлять друг друга по гендерному признаку. То ли дело Новый год и День рождения! Их в Асиной семье отмечали с размахом и огоньком, готовились заранее, стараясь придумать сюрприз, обязательно очень приятный. А тут – ни два, ни полтора. Принято поздравлять мужчин, многих из которых и мужчинами-то назвать трудно!

На этом месте размышлений снова последовал вздох, потому что настоящих мужчин в Асиной жизни было раз-два и обчелся. Раз – это, конечно, папа. Бизнесмен, спортсмен и просто седовласый красавец, на которого до сих пор оглядываются все встречные женщины. Когда-то именно это обстоятельство заставило маму подать на развод, потому что существовать рядом с чужими «обмираниями» было не очень комфортно.

Два – это мамин второй муж дядя Вадик, который своими руками может и дом построить, и машину починить, и обои переклеить, и дерево посадить. От зари до зари работает в такси, не чураясь никакой работы, потому что семью нужно кормить. Так принято.

Этим список исчерпывался. Нет, конечно, в Асиной двадцатишестилетней жизни присутствовало немало ухажеров. Девушкой она была красивой, с длинными шелковистыми волосами, спускающимися ниже спины, огромными глазами, как у олененка из мультика, талией, такой тонкой, что двумя пальцами перехватишь, длинными стройными ногами. Ноги были особым предметом Асиной гордости, и их неземную красоту она подчеркивала высокими каблуками, с которыми не расставалась даже на дежурствах. Начальство бурчало, но не запрещало. Прекрасное начальству тоже было не чуждо.

В общем, воздыхатели, поклонники и иногда даже любовники в Асиной жизни были, а вот настоящих мужчин не было. И глядя на замужних уже подруг, она чаще и чаще приходила к выводу, что их и вовсе теперь не бывает, этих самых настоящих мужчин. Вымерли как мамонты. А те, что остались, норовят полежать на диване, уткнувшись в телевизор, выпить «полтораху пива», вместо того чтобы почитать ребенку книжку или сводить его на мультики. Ноют, бухтят, вечно недовольны… Нет, чем с таким жить, так лучше одной. Себе же спокойнее.

В который уже раз придя к мысли о неизбежном одиночестве, Ася снова вздохнула и вдруг обратила внимание, что ее напарник Ромчик, оказывается, что-то ей говорит. Похоже, обращался он к ней давно, а она, погруженная в свои мысли, и не слышала. Вот ведь незадача!

Впрочем, обидеть Ромчика было совершенно невозможно. Во-первых, потому, что в их городском управлении он был самым незлобивым и добродушным сотрудником, и лишить его самообладания было практически нереально. А во-вторых, потому, что в Асю он был, естественно, тайно влюблен. Причем так сильно, что в тайну эту было посвящено минимум пол-управления.

– Тебе чего, Ромчик? – ласково спросила Ася. К напарнику она относилась тепло, как, пожалуй, к двоюродному брату.

– Да говорю, слышала о том, что в Москве самый дорогой в мире мотоцикл угнали?

Ася снова вздохнула, невольно подумав, что скоро начнет сама себе напоминать ослика Иа-Иа. О Ромкиной страсти к мотоциклам в управлении тоже знали все. Мотоциклами парень просто бредил. У него самого был простенький «ИЖ», на котором в молодости гонял еще его отец, но мечтал он, естественно, о «Харлее», не меньше, и про мотоциклы знал все, а говорить о них мог часами. Сейчас он стоял перед Асей, и глаза у него светились восторгом. То ли от того, что он готов был оседлать любимого конька, то ли потому, что на нее он всегда смотрел с восхищением.

– Ну как же, Ась! В Москве выставка проходила. Собрали раритетные мотоциклы со всего света. В общем, я туда еще поехать хотел, посмотреть, но с дежурствами не выбраться никак, но тема знатная. К примеру, из Америки привезли позолоченную «Ямаху» в стиле чопер. Он реально настоящим золотом покрыт, двадцатичетырехкаратным! Его в 2006 году сконструировали, в единственном экземпляре, представь! Сиденье красным бархатом оббили. Он три миллиона долларов стоит.

– Сколько?

– Ага. Три миллиона. За мотоцикл. С ума сойти! Или еще «Хильдербрандт и Вольфмюллер». Тот еще и подороже будет. Вообще уникальная вещь. Его в последний раз использовали почти девяносто лет назад, представляешь? Он был собран в Мюнхене в 1895 году. Их вообще всего два года производили и выпустили около восьмисот штук.

– И что, этот раритет еще ездит? – насмешливо спросила Ася.

– Сейчас уже нет, конечно. Хотя когда-то развивали скорость до 48 километров в час. Они все больше по музеям стоят. Например, в музее Генри Форда в Детройте. Про это я точно читал. А этот какой-то американке принадлежит, вот она его на выставку и отправила. Это же престижно.

– И что? Его и украли? – Ася спрашивала лениво, не из интереса, а ради поддержания разговора. Не обижать же Ромчика. Он хороший. Добрый, не подлый, на нее смотрит словно теленок. Одновременно ласково и немного печально. И хозяйственный, судя по рассказам, и детей любит. Хороший муж и отец кому-то достанется. Но не ей. Ей нужен другой мужчина. Самый лучший.

– Нет, что ты, украли другой, – говорил меж тем Ромчик, и не подозревающий, что только что проиграл конкурс на звание «самого лучшего мужчины». – Украли одного из «Дикобразов».

– Чего-о-о-о?

– «Дикобраз» – это такой гоночный мотоцикл, – кинулся объяснять воодушевленный ее интересом Ромчик. – Их мастера из AJS всего-то четыре экземпляра выпустили. Это фирма такая британская. Дикобразом его прозвали из-за шипов, установленных на ребрах охлаждения. Впервые такой мотоцикл представили на аукционе «Бонхемс», и гонщик Лесли Грэм в 1949 году выиграл на нем первое британское послевоенное первенство по мотогонкам.

Ася все-таки не сдержалась, зевнула.

– И зачем его украли? – уточнила она, чтобы скрыть свою отчаянную скуку. – Кому он нужен?

– Кому могут быть нужны семь миллионов долларов? – Рома даже раскраснелся от эмоций. – Да за такой мотоцикл любой коллекционер запросто солидные денежки выложит!

На пустынной до этого, немного даже сонной по причине праздничного утра улице вдруг появился автомобиль. Он приближался на довольно приличной, явно превышенной скорости, большой черный «Гелендваген», и Ася, вспомнив, что при исполнении, отстранила надоедливого напарника, шагнула на дорогу, подняла жезл. Она была уверена, что машина проскочит, не подчинится требованию, и была готова передать данные дежурному, но водитель, видимо, не собирался «нарываться», а потому послушно вильнул в сторону обочины и остановился.

Неподалеку намеревалась переходить дорогу в неположенном месте какая-то бедовая бабулька с большой клетчатой сумкой на колесиках.

– Давай, я тут, – предложил Рома, кивнув на намертво затянутые черной пленкой окна «Гелендвагена», через которые было не видно, что происходит внутри. – Иди вон со старушкой разберись.

– Нетушки. – Ася показала ему язык. – Сам иди, переводи старушек через дорогу. А этого я остановила, я и разберусь.

Спорить Рома не стал и двинулся наперерез пожилой нарушительнице, явно не желающей делать лишние шаги, чтобы дойти до пешеходного перехода. Ася же приблизилась к водительской дверце и терпеливо застыла, ожидая, пока затемненное стекло поедет вниз.

– Лейтенант Громова. Ваши документы, пожалуйста.

Теперь, когда стекло опустилось, было видно, что за рулем «Гелендвагена» – молодой человек, примерно Асин ровесник. До тридцати уж точно.

– Пожалуйста. – Он разглядывал ее с улыбкой, видимо, не ожидал увидеть на дороге девушку, да еще такую симпатичную. – А что я нарушил?

– Во-первых, скорость, – строго сказала Ася, понимая, что без радара вряд ли это докажет.

– Ехал 68 километров в час, – бодро отрапортовал молодой человек, которого, судя по протянутым документам, звали Константином Ровенским. – Никак не больше. Хотя, если у вас есть доказательства, я покаюсь.

– Доказательств нет, – скучным голосом согласилась Ася, похлопывая обтянутой в тонкую кожу книжечкой с документами по ладошке. – Но вас это не спасет.

– От чего?

– От справедливого возмездия.

– Вот как? Это почему же?

– Потому что ваша машина затонирована сверхразрешенной нормы. Поэтому сейчас я выпишу вам штраф за тонировку лобового и передних стекол, а вы пока припаркуйтесь в сторонке и пленочку отдерите, будьте добры.

– Слушай, сестренка, давай договоримся по-мирному, – предложил парень. – Ну жалко же пленку отдирать! Она дорогая. Очень высокого качества.

– Догадываюсь. Судя по вашей машине, – согласилась Ася и открыла блокнот с постановлениями. – И что с того?

– Не надо штрафа. И отдирать давай ничего не будем. Ты скажи, сколько денег дать? И разъедемся по-хорошему.

Ася посмотрела на противоположную сторону улицы, где Ромка все еще «воспитывал» бабку-нарушительницу. Хорошо, что он не слышит, а то неприятностей было бы не обобраться. Принципиальный Ромчик таких предложений не переносит. Константин Ровенский оценил ее взгляд иначе.

– Да не вопрос, и напарнику твоему хватит, – сказал он и полез в нагрудный карман за кошельком. – Сколько вам, пять на двоих или, в честь праздника, десять?

Это был первый человек, который с утра вспомнил про то, что у них с Ромчиком праздник. Причем у обоих. Ну надо же, и почему именно при таких обстоятельствах? Щеки у нее предательски вспыхнули.

– В соответствии со статьей 291 УК РФ, дача взятки должностному лицу при исполнении – это уголовно наказуемое деяние, за которое уплачивается штраф в сумме от 15-кратной до 90-кратной по отношению к взятке, – еще более скучным голосом сказала она. – Одним из отягчающих обстоятельств является дача взятки должностному лицу за то, чтобы он заведомо совершил противозаконные действия или бездействие. Это как раз ваш случай. От двух до двенадцати. Лет, разумеется.

– Ты серьезно, что ли? – Парень, похоже, изумился не на шутку.

– На брудершафт мы вроде не пили. Так что давайте не будем терять время. Оформляем протокол об административном нарушении, выписываем штраф и отдираем пленку, гражданин.

– Ух ты! – Ровенский даже развеселился, видимо, от абсурдности ситуации. Какая-то пигалица в штанах на вате и с длинной косой пыталась разговаривать с ним строгим голосом, чего другие люди не позволяли себе уже лет восемь, не меньше.

– Работаете где? – говорила между тем «пигалица».

– Колхоз «Красное знамя», – бодро отрапортовал он и снова засмеялся, потому что теперь «гаишница» смотрела на него с возмущением, видимо решив, что он над ней издевается. – Нет-нет, я действительно там работаю. Мой отец – директор колхоза. Это самое знаменитое хозяйство в области, не слышали разве? А я у него заместитель. И машина, кстати, тоже на предприятие записана.

– О, то есть штраф выписывать на юридическое лицо? – уточнила Ася. – Хорошо, так и запишем. Доверенность на управление транспортным средством предъявите, пожалуйста. И путевой лист, заверенный медицинским работником.

– Вы что, издеваетесь? – Ровенский прищурился, все же перейдя на «вы». – Это моя машина, я на ней уже год езжу, просто куплена на предприятие. Так что выписывайте свой дурацкий штраф на меня и давайте уже разъедемся.

– Штраф на юридическое лицо. Если документов нет, отразим это в протоколе. И пленочку, пленочку отдирайте.

Если бы нарушитель не стал совать ей взятку, а просто поныл бы про то, что в честь праздника его надо пожалеть, то Ася и впрямь ограничилась бы просто предупреждением и отдиранием проклятой пленки, погубившей уже не одну жизнь. Ну почему, почему людям нравится ездить в полностью закупоренных «гробах», через которые света белого не видно! Ладно бы еще летом, а зимой-то какая в этом нужда? Но парень олицетворял собой все то, что она ненавидела: мажор, папенькин сынок, спокойно разъезжающий на автомобиле стоимостью в сорок пять годовых пенсий среднестатистического российского пенсионера, ничтожество, решившее, что может купить весь мир.

– То есть не договоримся? – мрачно спросило ничтожество и начало яростно сдирать тонировочную пленку с лобового стекла. – Ну ладно, только учти, замуж тебя, такую вредную, точно никто не возьмет!

– Не ваша печаль, – сообщила ему Ася и углубилась в протокол.

Спустя полчаса сияющий прозрачными стеклами «Гелендваген» уехал, увозя за рулем мрачного обладателя солидного штрафа, и Ася тут же про него забыла. Осталось только ощущение выполненного долга, то самое ощущение, которое она так любила в своей тяжелой, зачастую неблагодарной, но все-таки нужной и важной работе.

День тянулся своим чередом и перевалил уже за половину. Работы было много, но все-таки не как в будний час пик, поэтому Ася с благодарностью думала о том, что праздник – это все же хорошо, да еще о том, что вечером кончится их с Ромкой смена, а значит, «выпасать» нетрезвых автовладельцев, возвращающихся из гостей, им уже не придется.

Хотелось домой, принять душ, снять теплые штаны и куртку, распустить волосы, потискать кота, может быть, съездить к маме и дяде Вадику на вкусный ужин, а потом вернуться к себе, завалиться в ванну с душистой пеной, выпить бокал красного вина, почитать интересную книжку. Как хорошо, что завтра выходной и можно будет долго спать утром, а потом валяться в постели, смотреть детективный сериальчик и…

Додумать Ася не успела, потому что рядом, визжа тормозами, остановилась машина, черный «Гелендваген» с нетонированными теперь стеклами, а из-за руля выскочил улыбающийся Константин Ровенский. В руках у него был букет роз. Красных-красных, именно таких, какие где-то в глубине души любила Ася. Признаваться в любви к розам вообще, а к красным в частности было проявлением дурного вкуса, это она знала, но поделать с собой ничего не могла, потому что любила именно темно-красные розы.

Интересно, не мог же он знать… Эта мысль мелькнула и пропала, потому что Константин решительно подошел к ней и протянул свой невообразимый букет, от которого струился сладкий, чуть терпкий на февральском морозе аромат.

– Это вам.

– В честь чего? – спросила Ася, против воли протягивая руки и принимая цветы, покрытые крупными каплями воды, в которых отражалось заходящее уже зимнее солнце. Красиво!

– В честь праздника, конечно. – Ровенский, казалось, удивился ее вопросу. – Сегодня же День защитника Отечества, а вы настоящая защитница и есть.

– Вы издеваетесь? – с подозрением спросила Ася.

Ровенский замотал головой:

– Нет, конечно. Я абсолютно серьезен. Никогда не понимал, почему 23 февраля считают мужским днем. У нас полно женщин, защищающих других. И в армии, и вот как вы, в полиции, и в спасательной службе. Так что это и ваш праздник тоже. И вы достойны его отметить гораздо больше, чем какой-то салага, даже в армии не служивший, зато носящий штаны.

Это заявление совпадало с тем, что только сегодня утром думала сама Ася, поэтому она осмотрела молодого человека более благосклонно.

– А вы сами-то служили? В армии?

– Конечно, – с готовностью откликнулся Константин. – Или вы думаете, меня папочка отмазал? Так он у меня человек строгих правил. Сам армию прошел и был уверен, что и мне это нужно. Так что после института я побегал с полной выкладкой, было дело.

Отчего-то Асе это было приятно. Она терпеть не могла современные рассуждения про то, что умные люди находят способ не ходить в армию. У каждого человека был долг. Перед семьей, перед страной. И бегать, ловчить, обманывать, лишь бы только избежать воинской службы, казалось ей унизительным и мелким. Настоящие мужчины так не поступали. Настоящие шли и служили, как Константин Ровенский.

– Что ж, спасибо за поздравление, – сказала она и еще раз понюхала букет. – Цветы очень красивые, да и вообще вы первый человек, который меня сегодня поздравил.

– Не может быть! – удивился Ровенский, причем, похоже, искренне. – Тогда давайте знаете, что сделаем. Давайте после окончания вашего дежурства отметим праздник вместе.

– Где это? – Ася красиво изогнула бровь, что было ее фирменной «фишкой». Бровь могла выразить что угодно, но сейчас выражала иронию. – Только не говорите, что у вас дома. А то все испортите.

– Ни в коем случае, все портить не входит в мои планы. – Константин засмеялся, показав ровные, очень белые зубы, стоящие, наверное, целое состояние. А мальчик-то, похоже, совсем не бедный. – Я приглашаю вас в ресторан. Недавно открылся новый, итальянский, там очень вкусная кухня. Называется «Буррато», может, слышали?

Ася не только слышала, но и ходила. Вместе с подружками. Цены в «Буррато», конечно, кусались и мало соответствовали ее «ментовской» зарплате, но было действительно очень вкусно. Она вспомнила приглушенный свет ламп, тихую ненавязчивую музыку, сырный мешочек на ароматных томатах черри с рукколой и сглотнула. В ресторан хотелось уже невыносимо. Но незнакомец…

Ася снова внимательно осмотрела его с ног до головы. Выглядел Ровенский вполне прилично: чисто выбритый, аккуратно подстриженный, зрачки не сужены, белки глаз не желтые, пахнет дорогим парфюмом, но ненавязчиво, одежда качественная и очень чистая. Он не был похож на прожигателя жизни, мерзавца и бабника, несмотря на сверхдорогие машину и улыбку. И в армии служил…

– А знаете, я пойду с вами сегодня в ресторан, – наконец приняла решение Ася. – Вы сможете за мной заехать в восемь часов вечера?

– Диктуйте адрес.

Ровенский уехал, и Ася понесла цветы в патрульную машину. Возвращаясь обратно, она наткнулась на хмурый, полный внутренней боли взгляд Ромки. Тот смотрел как щенок, которого только что пнули тяжелым ботинком. Ася неожиданно разозлилась. Она не была ничьей собственностью, и никто не имел права смотреть на нее такими глазами, в которых без словаря читались обида и осуждение.

– Что? Тебе не нравится, что я согласилась пойти в ресторан? – отрывисто спросила она, понимая, что вот-вот сорвется, перейдет на крик.

Ромка отрицательно покачал своей лобастой головой. И в этом он был похож на неуклюжего смешного щенка.

– Нет, мне не может нравиться или не нравиться любое твое решение, – сказал он. – Ты взрослый независимый человек и имеешь полное право выбирать, с кем тебе проводить свободное время.

– А что тогда тебе не нравится? – Ася хорошо различала интонационные ударения во фразах.

– Мне не нравится, что этот человек может тебя обидеть.

– А с чего ты это взял? – Ася не выдержала и рассмеялась, вся ее злость куда-то улетучилась, словно и не было ее. – Ты разделяешь предубеждение, что все богатые молодые люди – гады и сволочи?

– Нет, я чужд стереотипов. Среди богатых людей, так же как среди бедных, встречаются отъявленные мерзавцы и порядочные люди. С одинаковой вероятностью.

– Но конкретно этого представителя высшего общества ты заранее считаешь отъявленным мерзавцем, – уточнила Ася.

– Я не могу быть в этом уверен, но он мне не нравится.

– А мне он нравится, – сообщила Ася, глядя прямо в несчастное Ромкино лицо. Говорила она так скорее из вредности. Константин Ровенский на самом деле не вызывал у нее никакого чувства, кроме любопытства. Не заслужил он пока ничего другого, тем более что в своей оценке людей Ася обычно была осторожна. Заметив, как вытянулось Ромкино лицо, она решила все же его пожалеть. Не была она стервой, нет, не была.

– Да брось ты, Ромка, я пошутила, – сказала она и ущипнула напарника за кончик носа. – Мне просто действительно хочется в ресторан, и праздник отметить, и вкусной еды поесть. Да и за цветы я ему благодарна. Мне так давно никто не дарил цветов. А обидеть меня у него не получится, ты не переживай. Я могу за себя постоять.

Вечер был так хорош, что даже не верилось. В ресторане играла тихая музыка, на столе горели предупредительно зажженные официантом свечи, таял во рту сырный мешочек с наисвежайшей начинкой, чуть кололо в носу от свежего помидорного аромата, терпкое красное вино стекало по горлу, прокладывая теплую дорожку, а за окном падал крупными хлопьями снег, мерцающий под неровным светом фонарей. Ася чувствовала себя героиней сказки, пусть и немного пошлой.

– Потанцуем? – предложил Константин.

Она с готовностью согласилась. Не потому, что ей очень хотелось танцевать, а потому, что разговаривать им было особо не о чем. Про колхоз, в котором он работал, и своего отца, руководившего этим огромным сельскохозяйственным предприятием, Ровенский уже рассказал, про маму, дачу, которую строил дядя Вадик, и свои любимые фильмы Ася тоже поведала. Больше тем для разговора вроде как и не было.

Руки, обнимающие Асю за талию, были крепкими, легкое объятие, которым Константин притянул ее к себе, – приятным, двигался он ловко и пластично, в такт музыке.

– Если я тебя приглашу к нам в колхоз на новогодний бал, пойдешь? – спросил Ровенский.

Ася непонимающе посмотрела на него и засмеялась.

– Бал, в колхозе?

– Ну да, ты думаешь, что если люди живут в деревне, то они носят резиновые сапоги и ватники? Все уже давно совсем по-другому. И у нас проходят настоящие балы с карнавальными костюмами. Вот ты бы кем хотела быть?

– Клеопатрой, – снова засмеялась Ася, – при условии, конечно, что ты согласился бы быть Цезарем.

Ровенский немного подумал.

– Конечно, согласился ты, – изрек он наконец. – Я думаю, это нетрудно – сделать костюм в виде пачки майонеза. На пластиковой пленке в рекламном агентстве картинку напечатаем, дел-то.

Ася сбилась с такта, потому что не сразу поняла, что он имеет в виду. При чем тут майонез? Потом до нее дошло. «Цезарь» в понимании ее нового знакомого был пачкой майонеза, и она представила себе перспективу появиться рядом со спутником в «майонезном» костюме. «Мне при этом нужно нарядиться куриной тушкой, – мрачно подумала она. – Чтобы получился законченный образ «Цезарь с курицей».

Танец кончился, и они вернулись за стол. Официант поменял тарелки и принес десерт – воздушный, легкий сливочный крем с тонкими пластинками песочного теста и свежими ягодами. Десерт слегка подправил Асино начавшее портиться настроение.

– А теперь я хочу сделать тебе подарок, – мягким голосом шепнул Константин.

– Подарок?

– Ну да, у тебя же сегодня праздник.

– Но ты же меня еще днем поздравил, да еще и в ресторан пригласил.

– Ну и что? Одно другого не исключает. – Константин сунул руку в карман своего щегольского клубного пиджака с модными заплатками на локтях и достал небольшую коробочку. – Вот, держи. Понимаю, что дорогой подарок ты не примешь, для этого мы слишком мало знакомы, а то, что ты девушка с принципами, я уже понял. Поэтому пусть будет пока так.

Заинтригованная Ася открыла коробочку и достала кольцо. Тоненький серебряный ободок переходил в переплетающуюся, сложно устроенную вязь, в центре которой синел маленький камушек, сапфир.

– Это серебро, но авторская работа, – говорил Ровенский. Пока Ася пялилась на кольцо, будучи не в силах отвести от него глаз. – Подруга моей мамы делает. Не отказывайся, пожалуйста, мне будет приятно, если оно останется у тебя.

Ася послушно надела кольцо на палец, потому что никогда раньше не видела работы подобной тонкости. Она понимала, к чему катится этот необычный вечер, и в общем-то была не против. Смущало ее лишь то, что она ничего не знала о своем новом знакомом, который явно рассчитывал на продолжение отношений. А если он врет?

Немного подумав, она сообщила, что ей нужно в дамскую комнату, и, закрывшись в кабинке туалета, набрала номер Ромки.

– Слушай, ты можешь мне помочь? – спросила она страшным шепотом, чтобы не быть услышанной кем-то, кому пришла бы в голову мысль ее подслушать.

– Что-то случилось? – встревожился напарник.

– Нет, но я все-таки сотрудник полиции и должна проявлять бдительность. Можешь пробить по базе все, что есть на этого Ровенского? Я сама хотела, но не успела.

– Перышки чистила? – насмешливо, хотя и необидно спросил догадливый Ромчик, и Ася отчего-то снова вспомнила про «Цезаря с курицей».

Все-таки помочь он ей не отказался, и спустя десять минут Ася вернулась за стол вполне успокоенная. Константин Ровенский был именно тем, за кого себя выдавал. Заместитель директора колхоза, предприятие чистое, легальное, прибыльное, исправно платящее налоги. Отец – уважаемый человек и депутат областной Думы, мать – известный в городе врач. Деньги, судя по декларации о доходах отца-депутата, в семье есть, вполне приличные и легальные. По крайней мере на «Гелендваген», керамические зубы и кольцо с сапфиром хватает. В криминале никто из членов семьи не замечен, и даже штрафов ГИБДД у Константина было немного, и все за тонировку автомобиля. Ася даже усмехнулась, что не одна она такая принципиальная.

Из-за чистой как стеклышко биографии и репутации Константина Ровенского она и согласилась продолжить вечер у него дома. Особой тяги к новому знакомому она не испытывала, но он по-прежнему вызывал у нее любопытство, ей хотелось его раскусить, понять, чем-то он задевал и царапал Асино подсознание, да и мужчины в ее жизни давно не было. Не самого лучшего, не настоящего, а даже просто мужчины. И Асе неожиданно очень захотелось почувствовать себя желанной. Поэтому еще через полчаса в ответ на заданный глазами вопрос Константина она просто кивнула.

Жил Ровенский в престижном городском микрорайоне «Сосновый бор», расположенном в самом центре города, но отделенном от него большим забором и настоящим сосновым лесом. Коттедж Константина был небольшим (на три спальни), но очень уютным. В вечерней темноте, укутывающей участок (фонарь горел только над крыльцом), Ася успела рассмотреть стоящий поодаль сарай и еще одно строение, по всей видимости гараж.

– Проходи. – Константин распахнул дверь и сделал приглашающий жест.

Асе на минуту стало страшно, потому что сейчас у нее еще был шанс вспомнить про «невыключенный утюг» и позорно сбежать. Шагни она через порог, и шанс пропадет.

– Не бойся, я же не кусаюсь. – Он словно прочитал сомнение в ее глазах, и Ася устыдилась, что ведет себя как ломающаяся школьница. В конце концов, они оба взрослые люди.

Она решительно вошла в прихожую, и стальная дверь с мягким чпоканьем захлопнулась у нее за спиной.

Холодный брют – лучший напиток в мире. Колкие пузырики шутливо щелкали Асю по носу, выскакивали из узкого бокала на длинной тонкой ножке, словно заигрывали. Голова слегка кружилась, то ли от шампанского, которое пыталось ужиться рядом с выпитым до этого красным вином, то ли от обилия впечатлений. Жарко пылал натопленный камин, перед которым Ася с Константином расположились на мягкой медвежьей шкуре, пили шампанское и целовались. Поцелуи были тягучими, неспешными. Ровенский явно не был намерен форсировать события. Настоящий мужчина никогда не торопится сорвать с женщины одежду, ведь он понимает, что предвкушение удовольствия гораздо важнее самого удовольствия.

От мыслей о том, что этот мужчина рядом действительно настоящий, явно умелый и опытный, Ася распалялась все больше. Жар изнутри, вызванный то ли камином, то ли количеством выпитого, то ли его близостью, разгорался все ярче, и Ася с удовольствием прислушивалась к гудящему внутри нее пламени.

Внезапно Константин отстранился и, поднявшись на ноги, поставил бокал на каминную полку. Ася с удивлением посмотрела на него.

– Мне нужно сделать один важный звонок, – мягко сказал он. – Извини, это действительно необходимо. Я должен сделать это до полуночи.

Часы, стоящие на камине, показывали без двадцати. Ася легко кивнула, поскольку уважала в людях обязательность, пунктуальность и умение не терять голову. Правда, то, что он не потерял голову от нее настолько, чтобы забыть о делах, было немного обидно. Константин вышел из гостиной, и Ася услышала его шаги по лестнице. Видимо, на втором этаже дома располагался кабинет, в который он и направлялся.

Сидеть на шкуре одной было глупо, и Ася встала, с интересом побрела по комнате, рассматривая фотографии на стенах, книги на полках, кубки, стоящие в специальном шкафу у окна. Подойдя поближе, она взяла один из них в руки. Ну надо же, оказывается, Константин участвует в мотогонках! Бедный Ромка, узнает – не переживет. И в этом-то вопросе потенциальный соперник его обскакал!

В этом месте своих размышлений Ася тихонько рассмеялась. Сравнивать красавца Константина с его ослепительной улыбкой со слегка недотепистым Ромчиком было совсем нелепо.

Она подошла к круглому столику, стоящему у мягкого дивана, долила шампанского, бросила в рот крупную глянцевую ягоду. Клубника, которой в феврале положено было оказаться «пластмассовой» и безвкусной, тут же наполнила рот сочной сладостью. Ну надо же, настоящая! И все-таки почему все происходящее кажется немного пошлым?

От ворот раздался резкий звонок, наверху послышались шаги, Константин спускался вниз. От неожиданности Ася дернулась, бокал дрогнул в ее руке, шампанское пролилось на блестящую деревянную поверхность, растеклось, заливая какие-то бумаги. Лужица становилась все больше, подбираясь к компьютерной мышке, соединенной с мирно спящим макбуком. Ася быстро схватила ее, чтобы не допустить порчи дорогостоящего имущества, отодвинула подальше, судорожно оглянулась в поиске салфетки.

От ее прикосновения экран макбука ожил, загорелся молочным светом, и против воли (она не собиралась подглядывать) Ася увидела открытое электронное письмо, которое, видимо, Константин начал писать, но не отправил, отвлекшись на что-то другое. Взгляд упал на тему письма. PORCUPINE – было написано там. Дикобраз – машинально перевела Ася.

В школе ее самым любимым предметом был английский язык. Какое-то время она даже планировала поступать на факультет иностранных языков, но потом все-таки остановила свой выбор на юрфаке. Как бы то ни было, лейтенант полиции Ася Громова свободно говорила, читала и писала на английском языке.

Дикобраз. Слово ворочалось в ее мозгу, одурманенном вином и шампанским, кололось иголками, как и положено дикобразу. Господи, ну что она совсем недавно слышала об этом животном? Взгляд переметнулся с компьютера на стоящие неподалеку кубки. Мотогонки. Мотоциклы. Выставка раритетных марок. Кража дорогой модели. Она называется «Дикобраз» из-за шипов, установленных на ребрах охлаждения. Кажется, так говорил сегодня утром Ромка. Господи, как давно это было. Не очень осознавая, что она делает, Ася покосилась на дверь, ведущую в холл, не идет ли Константин, и решительно щелкнула мышкой, выводя текст письма на экран.

Письмо было написано по-английски. Для того чтобы прочесть его, ей понадобилось минуты две, не больше. Речь шла об условиях, на которых Константин Ровенский был готов передать заказчику украденный на днях в Москве мотоцикл стоимостью в семь миллионов долларов. Впрочем, за вычетом накладных расходов Константин был согласен получить три.

Голова закружилась так сильно, что Ася почувствовала дурноту. Так, пока понятно одно: ей нужно срочно уехать из этого дома, скрыться отсюда под любым предлогом, сделать ноги, исчезнуть, предпринять что угодно, лишь бы не оказаться в одной постели с преступником. Но мотоцикл… А вдруг он где-то здесь? А вдруг у Аси есть шанс раскрыть кражу века?

С улицы слышались приглушенные оконным стеклом голоса. Константин разговаривал с кем-то во дворе. Раздался какой-то лязг, словно стукнули ворота гаража. Ася кинулась к окну, спряталась за шторой, выглянула так, чтобы оставаться незаметной снаружи. Под неровным светом фонаря блеснула хромированная сталь. Мотоцикл. Ася ни за что бы не рассмотрела его, если бы не была готова увидеть. Итак, «Дикобраз» здесь, в «Сосновом бору». Понять бы еще, что делать дальше. Уйти? Остаться? Вызвать подмогу? Просто позвонить в полицию.

Пришедшая в голову мысль казалась такой очевидной, что Ася даже зажмурилась. Ромка. Ее напарник, разбирающийся в мотоциклах. Господи, только бы он взял трубку! Дрожащими руками Ася схватила лежащую на диване сумочку, вытащила телефон, затыкала непослушным пальцем в кнопки. Услышав гудки, снова бросилась к окну. Там, на улице, Константин запирал ворота гаража. Его собеседник был не виден, но Константин обращался к нему, видимо собираясь провожать до калитки.

– Да, – услышала Ася в трубке хриплый со сна голос Ромки. – Ась, ты чего звонишь, случилось что-то?

– Да, случилось, – быстрым шепотом заговорила Ася. – Слушай.

К счастью, Ромка всегда славился тем, что схватывал все на лету.

– Уходи оттуда! – приказал он. И когда это у него появилась привычка ей приказывать? – Я сейчас позвоню смежникам, и мы придумаем, что делать. А ты уходи. Под любым предлогом. Скажи, мама заболела.

– А на каком основании вы попадете на территорию? – спросила Ася. – Ордер не получить, оснований нет. Так что, нет, Ромчик, ты, как хочешь, а я остаюсь.

– Это опасно, – заверещал в трубке Ромка, но Ася услышала стук входной двери, нажала на отбой и выключила на телефоне звук. Не дай бог Ромка начнет трезвонить, с него станется.

Константин вошел в комнату, принеся с собой запах ночного мороза. Подошел к Асе, поцеловал. Губы у него были холодными, и их прикосновение вдруг показалось ей отвратительным. Мужчина, которого еще пятнадцать минут назад она считала достойным называться лучшим, оказался чуток к перемене ее настроения. Чуть отстранился, посмотрел вопросительно в ее напряженное лицо.

– Ты что, обиделась? Извини, я не мог отменить эту встречу. Это же было недолго, зато теперь у нас с тобой куча времени.

– До чего?

Он снова посмотрел вопросительно, не поняв ее вопроса.

– Ты сказал, что у нас куча времени. До чего? До какого момента?

Теперь он понял и легко улыбнулся.

– У нас есть время до одного важного дела. Я должен его сделать, и ты мне поможешь. Ты же мне поможешь, правда?

– Смотря в чем, – тоже улыбнулась Ася, стараясь выглядеть беззаботной. – А то я соглашусь не глядя, а вдруг ты меня попросишь ограбить банк?

– То есть грабить банк ты не согласишься? – Губы Константина улыбались, но глаза смотрели холодно, колюче.

– Нет, – покачала головой Ася. – Я же лейтенант полиции, если ты забыл.

– Я помню. Это то, что возбуждает меня в тебе больше всего, – прошептал он, куснувшись губами ее уха. – Красивая девушка, такая изящная, такая прекрасная, и мерзнет на морозе в грубой ментовской форме. Но ничего, я заберу тебя оттуда, я тебе обещаю, если ты будешь умницей.

Против воли Ася задрожала в его руках. Объятия, еще недавно казавшиеся волшебными, теперь вызывали у нее лишь омерзение. Накатывая волнами, они вызывали тошноту, и Ася вдруг испугалась, что ее сейчас вырвет. Прямо на него.

– Да что с тобой? Ты перепила?

– Да, кажется, – пробормотала Ася, решив, что этот аргумент кажется подходящим. – Извини. Ты, наверное, не этого ожидал, но мне нужно на воздух.

– Давай я отнесу тебя наверх, в спальню. Там можно открыть балкон…

– Нет, – замотала головой Ася.

– Тогда приляг здесь, на диване.

Аккуратно приобняв ее за талию, Константин проводил Асю до дивана, помог сесть, вытащил из влажных пальцев телефон, который она все еще сжимала в руке, положил на столик. Взгляд его упал на горящий экран макбука, по которому ровными рядами бежали английские буковки текста. Взгляд у него снова стал острым, злым.

– Что ты успела увидеть? Ты шпионила? Отвечай же!

Ася высвободилась из его пальцев, впившихся так сильно, что причиняли боль.

– Ничего я не шпионила! – крикнула она. – А вот ты, зачем ты меня сюда привел? Зачем вообще придумал всю эту канитель с букетами, ресторанами, кольцами и любовью, которая якобы «нечаянно нагрянула»? Тебе от меня было что-то нужно? Что именно? Молчишь? Тогда я скажу. Тебе было нужно, чтобы я, пользуясь своей формой, удостоверением и машиной, помогла тебе вывезти мотоцикл, который ты украл, и ты мог бы беспрепятственно передать его заказчику. Так?

– Черт, черт, черт. – Ровенский выругался, тяжело, грязно. – Все пошло не так, как должно было пойти. Сучка, ты оказалась слишком красивой, и я поплыл, как дурак, забыл, что ты мне нужна для дела и только для дела. Решил, что ты – та, настоящая, ради которой деньги имеют смысл. Риск имеет смысл, да и жизнь тоже. А может… – Он полубезумным взглядом посмотрел на Асю. – А может быть, зря я волнуюсь, а? Ты же поможешь мне и себе поможешь? Мы передадим этот мотоцикл и уедем. В Грецию, или на Мальту, или, хочешь, на Кипр? Туда, где тепло.

– Нет, никуда мы с тобой не уедем, – покачала головой Ася, – потому что ты преступник, вор. А я служу в полиции и ни за что не буду тебе помогать. И покрывать тебя не буду. Я тоже думала, что ты настоящий. Смотрела на тебя, такого красивого, такого уверенного в себе, красиво ухаживающего, но это все фальшивка, обман, фантик! Ты не лучший мужчина, ты просто жулик!

– А ты ментовка! – В глазах Ровенского теперь плясали искорки безумия, и Асе вдруг стало страшно. – И даже не мечтай, что ты просто уйдешь отсюда и сдашь меня своим дружбанам с постными рожами и жалкой зарплатой! Никто не знает, что ты здесь. Никто не видел, что у ресторана ты села в мою машину. И у твоего дома нет камер видеонаблюдения, это я проверил, когда тебя забирал. Так что после ресторана я предложил тебе, как водится, поехать ко мне, ты отказалась, я привез тебя к твоему дому, наверх подниматься не стал, обиделся. И все, больше я тебя не видел. Мало ли еще какие хахали у тебя есть? Ты же шлюха, мужиков снимаешь на дороге!

– Ты что, совсем больной? – спросила Ася, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Да у меня в телефоне геолокация включена, так что можно будет убедиться, что полночи я провела здесь.

– Телефо-о-он? – удивился Ровенский. – Какой телефон? Не видел я никакого телефона. Он швырнул на пол Асин мобильник и со всего размаху раздавил его ногой. Отвратительный звук крошащегося стекла резанул по ушам, заставив ее зажмуриться.

– Ты не волнуйся, больно не будет, – сообщил Константин. – Моя мама – врач, так что препараты дома имеются. И в вену я хорошо попадаю, хоть у меня и не медицинское образование, а ветеринарное. Так что сначала я вкачу тебе снотворное, а пока ты будешь спать в подвале моего гаража, сгоняю за дозой. Наркоманка ты, девочка, и как это тебя в твоей мусарне проглядели?

Асе казалось, что она спит и видит сон, в котором очутилась на месте героини дурацкого, но все-таки страшного фильма. Она старалась проснуться, но у нее ничего не получалось. Впрочем, и в серьезность ситуации ей до сих пор не верилось. Ну не могут же ее в самом деле убить, тем более 23 февраля! В День защитников Отечества! На этом месте ей почему-то стало очень себя жалко.

– Ну-ну, не реви. Чего уж теперь реветь? Ты ж пойми, выхода у меня нет. Письмо ж читала, видела, что на кону три миллиона долларов. Ты, извини, вместе со всеми своими потрохами и полосатой палочкой столько не стоишь. Так что рисковать я не буду и тебя не отпущу.

Он сделал шаг в ее сторону и резким движением ударил по шее, выключая сознание. Последнее, что видела Ася, это нестерпимо яркий свет потолочной люстры, вдруг ударивший по глазам.

В себя она пришла оттого, что куда-то плыла. Сознание прояснялось медленно, но потихоньку Ася вспомнила все, что произошло с ней сегодня, одновременно осознавая, что ее несут на руках. Мужчина. Значит, Ровенский тащит ее в тот подвал, о котором говорил? И что? Она покорно сдастся, не попытавшись даже защитить себя? Ну уж нет!

Она яростно заколотила руками и ногами, пытаясь попасть в какое-нибудь чувствительное место.

– Да не дергайся ты, – услышала она знакомый голос и чуть не закричала от радости. Ромка! Ее нес на руках Ромка, замечательный напарник, практически родной человек! – Слышишь, ты потерпи, сейчас «скорая» приедет, я вызвал.

– Да не нужна мне «Скорая», – рассмеялась Ася, поудобнее устроившись в крепких и таких надежных руках. И как она раньше не догадывалась, что объятия Ромчика – такое уютное место? – Ром, а где этот…

– Не волнуйся, я его наручниками к батарее пристегнул. Сейчас ребята приедут, упакуют. И его, и «Дикобраза».

– А ты что, один приехал? И подмогу не взял?!

– Да испугался я за тебя, не стал ребят ждать. Как ты мне адрес сказала, так я на мотоцикл прыгнул и приехал. Им с дороги позвонил. Через забор перелез, в окно заглянул, а в этот момент он тебя возьми и ударь. В общем, дальше я плохо помню. Когда пелена перед глазами рассеялась, вижу, окно разбито, он к батарее пристегнут с разбитой мордой, а ты на полу без сознания лежишь. Я «скорую» вызвал и тебя на улицу понес. Навстречу к «скорой», значит.

Вдалеке действительно раздавались сирены машин. «Скорой» вторила полиция, и не было сейчас более приятных Асиному уху звуков.

– Так ты, оказывается, просто настоящий Рэмбо, Ромчик! – сказала она и потерлась носом о его шею. – А я и не знала.

– Никакой я не Рэмбо, – буркнул он. – Просто я тебя люблю.

– Я знаю, – призналась Ася. – И это так здорово, оказывается, когда тебя любит самый смелый, самый верный, самый лучший мужчина! Вот только скажи мне, Ромчик, если бы мы с тобой пошли на новогодний бал, ты бы согласился надеть костюм Цезаря?

– Это завернуться в простыню и нацепить на голову лавровый венок? – уточнил он. – Конечно, если ты хочешь, то пойдем, но только при одном условии. Если ты будешь Клеопатрой.

Нужно обладать определенной смелостью, чтобы иметь в лучших подругах профессиональную модель. По крайней мере, Кате Брусницыной нравилось думать о себе, что она смелая. У нее самой внешность была вовсе не модельная, а совсем даже обычная. Среднего роста, с ничем не примечательной фигурой и простеньким, хоть и милым личиком, живым и выразительным благодаря большим ясным глазам.

Волосы русые, прямые, спускающиеся ниже лопаток, не отличающиеся буйством кудрей, но довольно густые и блестящие. Это бабушка еще в детстве приучила Катю мыть их яичным желтком, и привычке Катя не изменяла даже сейчас, когда шампуней и кондиционеров в магазинах стало столько, что глаза разбегались. Одевалась она тоже простенько, поскольку зарплата медсестры с такими понятиями, как «имидж» и «стиль», не сочеталась. Джинсы, футболка летом, свитерок зимой, куртка практичная и немаркая, обязательно с капюшоном, яркий шарф, подаренный подругой Миленой, про который та говорила, что он – «акцент».

Кате нравилось считать, что акцент у ее шарфа французский, потому что Милена привезла его из Парижа. Сама Катя в Париже никогда не была, да и вряд ли будет. Какая заграница на ее зарплату. Турция если только.

Милена же по Парижам, Миланам и Лондонам раскатывала постоянно. Она работала в крутом питерском модельном агентстве, регулярно получавшем приглашения на показы, в том числе и за границей.

Милена с самого детства была красавицей, не то что простушка Катя. Своей подругой Катерина очень гордилась и нисколько рядом с ней не комплексовала. Это бабушка ее научила – никогда не расстраиваться по поводу того, что ты не можешь изменить.

Она точно знала, что подруга ее любит. Вот и в гости в Питер пригласила, потому что соскучилась. Даже не написала, а в кои-то веки позвонила и позвала пожить у нее недельку.

Именно поэтому сейчас Катя тряслась на верхней полке плацкартного вагона, билет в который был куплен из экономии, и размышляла о своей смелости и решительности, с которыми она направлялась навстречу приключениям. Почему-то в том, что приключения будут, Катя даже не сомневалась.

Впервые в Питер Катю привезла бабушка, и было это классе в шестом. Именно тогда Катя в первый раз увидела Эрмитаж, Медного всадника, величественный Исаакий, не падающую колоннаду Казанского собора, с первого взгляда и навсегда влюбилась в Невский, обалдела от фонтанов Петергофа, в общем, выполнила всю ту обязательную туристическую программу, которая была хорошо знакома любому российскому гражданину.

Уже потом, когда сюда перебралась Милена, регулярно ездившая к ней на каникулах Катя узнала совсем другой Питер, не пафосный, не парадный, с облезлыми дворами-колодцами, облупившейся лепниной фасадов, темными мрачными арками, отчаянно пахнущими мочой. Узнала и полюбила.

Жизнь шла своим чередом, Милена окончила институт культуры, Катя – медучилище. Подруга уже вовсю ходила по подиуму, летала в загранкомандировки, в ее мире было много музыки, света, сплетен и интриг, она крутила захватывающие романы, влюблялась, ссорилась, мирилась, с шиком носила меха и непринужденно ездила на дорогих автомобилях. У Кати жизнь состояла из уколов, прогреваний, компрессов, сменяющихся пациентов, не все из которых были приятными в общении.

Вдобавок заболела бабушка, мучительно уходила из жизни, цепляясь за нее до последнего худенькими, ослабшими руками. Катя всегда была рядом, по ночам согревала вырастившие ее руки своим дыханием, укутывала бабушке ноги, давала попить. Стало не до Питера с его огнями и манящей жизнью, как и Милене стало не до нее и ее таких скучных, серых, горестных проблем.

Так и получилось, что в последний раз в столь любимый ею город на Неве Катя ездила, страшно сказать, семь лет назад. И вот теперь он ждал ее снова, и она всю ночь не смыкала глаз, предвкушая, как это будет.

Милена встречала ее на перроне, что было неожиданно и потому особенно приятно. Катя невольно залюбовалась подругой – высокой, тоненькой-тоненькой, с бесконечными ногами, высокой грудью, длинными платиновыми волосами, разбросанными по спине ярко-алого пуховика в художественном беспорядке, которого можно добиться лишь годами практики. Катя поплотнее натянула вязаную шапку, под которой скрывался обычный «конский хвост» – прическа, подходящая на все случаи жизни.

Высокие каблуки, сладкий, совсем не утренний аромат тяжелых духов, маленькая блестящая сумочка на цепочке, перекинутая через плечо, буклированный, сложно завязанный шарф, тот самый «акцент», наличие которого Милена считала строго обязательным. Катя похвалила себя, что в спешке не забыла свой шарф, надела тоже.

– Катька! – Милена завизжала от радости, повисла у подруги на шее. – Как же я рада, что ты приехала! Бессовестная ты, совсем меня забыла.

– Как же я могу тебя забыть? – Катя тоже счастливо засмеялась. – Ты моя самая лучшая подруга, самая любимая. Миленчик, как же я по тебе соскучилась. Ты сегодня не работаешь? Со мной будешь?

– Почти. – Подруга лукаво улыбнулась и тут же начала командовать, как делала всегда, по давно укоренившейся привычке. В их паре Мила Фалькова, то есть сейчас, конечно же, Милена Фальк, всегда была ведущей, а Катя Брусницына – ведомой, но ее такое распределение ролей совсем не смущало. – Сегодня мы едем смотреть площадку моих завтрашних съемок. Это часа на два-три. Свет выставить, локации определить.

– Слушай, Милка, а изменения в программе возможны? Зачем мне с тобой тащиться на твою работу. Я тебя там только отвлекать буду, я же в фотосессиях твоих не смыслю ничего. Ты поезжай, а я в Русский музей сгоняю.

– О-о-о-о, началось в деревне утро. – Милена картинно закатила глаза. – Вот не берут тебя годы, Брусницына, и не учат ничему. В планах по-прежнему Русский музей. Но! – Тут она подняла вверх указательный палец с нежным нюдовым маникюром. – Так как я давно тебя знаю, то основательно подготовилась к твоему приезду. В общем, фотосъемка у меня назначена в очень даже историческом месте. Там интерьеры закачаешься, и история такая, что кровь в жилах стынет. В общем, тебе понравится, тем более что это место как будто специально для тебя предназначено.

– Почему это? – удивилась Катя.

– Потому что это особняк Брусницыных.

Что и говорить, Милене всегда удавалось удивить свою подругу, удалось и сейчас. При том, что Катя действительно хорошо знала историю Питера, о доме Брусницыных, приходившихся ей то ли однофамильцами, то ли даже предками, она слышала впервые.

– И где этот особняк? – заинтересованно спросила она.

– На Ваське. Кожевенная линия, если тебе это о чем-то говорит. Вообще-то это территория завода, который давно закрыт и разрушается потихоньку. Но административное здание там такой красоты, что закачаешься. На втором этаже сохранились первозданные интерьеры, в которых даже кино снимали. И «Шагал-Малевич» Митты, и «Матильду» скандальную, и «Анну Каренину» Соловьева. Там дом Вронского был. Вот скажи мне, Брусницына, ты разве можешь отказаться увидеть дом Вронского?

– Не могу, – засмеялась Катя. – Нет, все-таки какое ты чудо, Милка! И как ты только этих Брусницыных нашла?

– Ну, положим, нашла не я, а один очень близкий мне человек, – загадочно сказала Милена. – Вообще-то это памятник федерального значения, только до него никому дела нет, поэтому он разрушается прямо на глазах. Между прочим, туда сейчас фотосессии не пускают и экскурсии тоже, но Влад договорился. Так что, Брусницына, это уникальный шанс, зацени.

– А кто это – Влад? – спросила Катя, когда они уже забрали с подземного паркинга машину – маленький, юркий, ярко-красный «Фольксваген-Жук».

По фотографиям в соцсетях Катя знала, что раньше у Милены был «БМВ», большой, тяжелый, основательный, но надо было признать, что стильная маленькая машинка подруге очень шла.

– Это мой молодой человек. – Милена озорно улыбнулась и тряхнула своими тщательно уложенными волосами. – Он из очень богатой семьи. Они владеют ювелирным домом, для которого мы завтра и проводим фотосессию. Мы с ним познакомились на одном из показов, и он загорелся, чтобы моделью для их новой коллекции была именно я.

– У вас с ним серьезно?

Милена засмеялась, ловко встраиваясь в поток идущих по Лиговке машин.

– Катька, с тебя можно с ума сойти, честное слово. У нас с ним роман. Очень красивый. С букетами, шампанским и ужином на питерских крышах. Причем все это – и шампанское, и цветы, и ужины – очень дорогое. Еще у нас секс, от которого он дуреет, а я нет. И именно это обстоятельство заставляет меня думать, что замуж я за него вряд ли пойду.

– А он зовет? – Кате вдруг стало обидно за неизвестного ей Влада.

Милена снова вздохнула.

– Кать, ты просто бронтозавр какой-то. Если я захочу, то позовет, куда денется. Но я не хочу.

– А машину эту тебе он подарил?

– А, эту… Нет. То есть да, это машина его сестры. Она сейчас в Англии учится, так что ей пока без надобности, а я свою машину продала, осталась временно без колес, вот он и дал попользоваться.

– А почему продала?

– Ка-а-а-ать. – Теперь уже в голосе Милены звучала легкая укоризна. – Зачем люди продают машины? Поменять решила. И вообще это неинтересно. Давай, рассказывай, как ты живешь.

Рассказывать было решительно нечего. Ну, живет она в бабушкиной квартире, в которой никак не соберется сделать ремонт. Ну, ходит каждый день на работу. Ну, дежурит ночами, чтобы заработать побольше. В свободное время читает книги, смотрит фильмы, научилась вышивать крестиком. Пожалуй, и все.

– Катька, как можно так жить? – В голосе Милены звучал неприкрытый ужас. – Это же тоска серая. Если бы я так одну неделю провела, то с крыши бы спрыгнула. А ты годами в этой мгле обитаешь. Неужели тебе не хочется, чтобы за окнами Нью-Йорк с высоты пятидесятого этажа…

– Хочется, – кивнула Катя. – Конечно, хочется. Но я совершенно спокойно воспринимаю тот факт, что никогда в моей жизни этого не будет.

– А в моей будет. – В голосе Милены вдруг послышались близкие слезы, Катя внимательно посмотрела на подругу, но та уже полностью овладела собой. – Обязательно будет. Все, вылезай, приехали.

В двухкомнатной квартире, старой, запущенной, с кое-как сделанным косметическим ремонтом, было темно, пыльно и сильно захламлено. Вдоль узкого коридора стояли какие-то узлы и коробки, об одну из которых Катя сильно стукнулась, зашипела, заскакала на одной ноге, потирая ушибленную вторую.

– Милка, ну как ты в таком бардаке живешь?

– Да некогда мне убирать. При моем ритме жизни, то съемки, то поездки, вернешься домой в три часа ночи – и спать, в полдень вскочишь, а уже бежать пора.

– Ну, давай, пока я здесь, я тебе генеральную уборку сделаю, – со вздохом предложила Катя. – На какое-то время хватит.

– Ага, а потом снова приедешь. – Милена уже скинула свой красный пуховик, сунула его, не глядя, в какой-то угол и теперь махала Кате рукой с порога кухни. – Да брось ты, Катька, все равно я отсюда съезжаю.

– Куда? – удивилась Катя. – Другую квартиру снимаешь? А зачем, тебе же так этот район нравился.

Подруга замялась, но на самую малость, на долю секунды, не больше.

– Да нет, я квартиру себе купила.

– Ух ты, так это же здорово, ты теперь настоящая петербурженка будешь. Покажешь?

– Что?

– Квартиру новую, балда.

– Не, Кать, она на самом краю Питера, в одном из новых районов. Далеко тащиться. Да и ремонт там идет. К Новому году обещали закончить, вот я потихоньку вещи и собираю. Чтобы потом не сразу. Все, я варю кофе, раздевайся уже, заботушка.

Теперь в голосе подруги сквозило раздражение, и Катя привычно почувствовала себя нескладной обузой. Она скинула свой немаркий пуховичок, пристроила его на вешалку, положила рядом рюкзачок, который носила вместо сумки, закатила в угол чемодан, старый, потрепанный, но удобный.

Когда она прошла в кухню, Милена уже хлопотала у кофеварки. Засыпала кофе, запах которого плыл по кухне, дурманя голову.

– Так, еды нормальной нет, поэтому ешь бутерброды, – скомандовала Милена. – Через сорок минут выдвигаемся на Ваську. Игнат отписался, он уже там.

– А кто такой Игнат?

– Фотограф, с которым будем работать. Он, вообще-то, классный парень и специалист хороший. Влад три недели ждал, пока у Игната «окно» в расписании появится. У него лист ожидания такой, что более именитые фотографы позавидуют. Он так свет выставляет, что обалдеть можно. Да и вообще… С ним интересно. Сама увидишь. В общем, ты пока ешь, а я пошла собираться.

Бутерброды оказались прекрасными, кофе крепким. Катя даже глаза зажмурила от удовольствия, так ей было вкусно. Впрочем, сидеть без дела она не любила, поэтому быстро подключилась к вай-фаю, влезла в Интернет и с интересом погрузилась в увлекательную историю особняка Брусницыных, в который ей предстояло отправиться.

Неграмотный крестьянин Николай Мокеевич Брусницын приехал в Петербург в 1844 году, а тремя годами позже основал небольшое кожевенное производство, на котором изначально работало всего-то десять человек. Дела пошли на лад. Николай Мокеевич стал купцом, женился, создал крепкую многодетную семью. Кожевенная мастерская Брусницына процветала. Чуть позже здание, в котором она располагалась, было перестроено, дело расширено до настоящего кожевенного завода на 600 работников, а для себя Брусницыны обустроили роскошный особняк.

Личные покои семьи располагались на втором этаже. К примеру, там был Красный кабинет, он же Бильярдный зал. Стол с зеленым сукном сделали на заказ, и над ним висела люстра с ручкой, которая позволяла опускать ее пониже. Стол исчез в перипетиях революции и Гражданской войны, но люстра, если верить Интернету, висела в особняке до сих пор.

Попасть в Красный зал можно было из оранжереи или столовой. Из столовой туда вела потайная дверца. Встроенные угловые диванчики, обитые дорогим материалом, ныне сильно потрепанным временем, и два шкафа для хранения бильярдных принадлежностей сохранились до наших дней, а вот дорогой, тяжелый, вручную сотканный занавес, который отделял зал от оранжереи, не пропуская даже случайного луча света, был утерян. И витражные стекла, установленные вместо дверей, теперь прекрасно пропускали свет, словно наполняя огромное пространство воздухом.

В парадной столовой сохранился дубовый резной буфет. Когда-то стены здесь были обтянуты тончайшей белой кожей изумительной выделки. Не зря, нет, не зря жившие здесь богатеи владели собственным кожевенным производством! Показывали гостям товар лицом, так сказать. В центре столовой когда-то стоял овальный стол и обитые все той же кожей стулья из расчета на шестьдесят персон. Интересно, что стол и стулья пережили все смутные времена и пропали лишь в начале двухтысячных годов. Кожу же со стен содрали гораздо раньше.

Резной потолок столовой удачно дополнял деревянные резные панели, украшавшие стены. Именно за одной из них и прятался потайной ход в бильярдную. Бронзовые люстры и светильники наполняли столовую мягким уютным светом. Бараньи головы из дерева украшали входные двери и одновременно являлись символом успешной торговли.

Был в особняке и танцевальный зал, который называли Белым. Оформили его в стиле Людовика Пятнадцатого. Читая об этом, Катя невольно вспомнила любимое бабушкино выражение «в стиле Луев». Бабуля использовала его тогда, когда хотела охарактеризовать что-то слишком помпезное и претенциозное.

Стены, потолок и двери Белого зала архитектор, нанятый Брусницыными, оформил лепниной с растительными орнаментами, изображением музыкальных инструментов, изящных женских головок, сатиров и амуров. До нашего времени сохранился мраморный камин с резными фигурами по бокам. Когда-то над камином висело зеркало, и каждый входящий в зал мог видеть отражавшееся в нем свечение от люстр и настенных бра.

К Белому залу примыкала курительная комната, бывшая одним из самых ценных помещений дома. Ее оформили в стиле мавританской шкатулки, в декоре которой многократно повторялась надпись «Слава Аллаху». Совершенно непонятно, почему.

Николай Брусницын скончался в 1882 году. Производство и особняк перешли к его сыновьям: Николаю, Александру и Георгию. Бизнес ширился и процветал. Братья позволяли себе подолгу жить за границей, и из одной такой поездки, по поверью, привезли большое зеркало, принадлежащее самому графу Дракуле. Зеркало, которое до этого висело в одном из итальянских палаццо, где покоился прах графа, было повешено в одной из гостиных брусницынского особняка.

Вскоре обитатели дома заметили, что чувствуют недомогание после того, как посмотрелись в зеркало. Крутило живот, кружилась голова, болело сердце, выворачивало кости. Внучка старого Брусницына, которая любила вертеться возле зеркала больше всех, вскоре вообще заболела так серьезно, что умерла. На семейном совете было принято решение спрятать проклятый предмет в кладовке.

После революции братья Николай и Георгий приняли разумное решение уехать из России. Вместе со своими семьями они отбыли за границу, а вот Александр Брусницын продолжил фамильное дело и после национализации завода остался им руководить в статусе главного инженера и председателя Коллегии заводоуправления. Располагалось оно в том самом особняке, который у Брусницына, разумеется, отобрали.

Старинное зеркало достали из кладовки и повесили в кабинете заместителя директора. Через несколько дней он исчез, и тело его так и не было найдено. По заводу поползли нехорошие слухи. Они многократно усилились, когда один из рабочих, будучи материалистом и не веря в мистику и чертовщину, на спор со своими приятелями тоже посмотрелся в зеркало и также пропал бесследно через несколько дней. После этого кабинет заколотили от греха подальше, а вскоре и заводоуправление перевели в совсем другое здание.

В мае 1919 года Александр Брусницын был арестован. Годом позже коллектив рабочих написал письмо в его защиту, с ходатайством об освобождении купца выступило и Московское отделение Красного Креста. Александр Николаевич был освобожден, вот только к кожевенному заводу, созданному его отцом, а теперь носящему имя Радищева, никакого отношения больше не имел.

В перестройку завод закрыли. Особняк Брусницыных получил статус памятника культурного наследия, и в 1993 году были отреставрированы Белый зал и столовая. Какое-то время в здании располагались частные фирмы, затем оно было закрыто и использовалось только для экскурсий и фотосессий, а сейчас сюда вообще перестали пускать посетителей, поскольку особняк ветшал и рушился на глазах.

Где-то в нем по-прежнему находилась таинственная комната с висящим на стене магическим зеркалом, но никто из смельчаков, пытавшихся его отыскать, не преуспел в этом загадочном и опасном деле. На этом история особняка Брусницыных заканчивалась. Кате было так интересно, что у нее даже кофе остыл. Она хотела сварить новый, но поостереглась нажимать на непонятные кнопки, чтобы ненароком не сломать чудо-агрегат.

Милена была права. Теперь Кате очень хотелось посмотреть на особняк своими глазами, и ни за какие коврижки она не отказалась бы сопровождать Милену на подготовку к завтрашним съемкам. Пусть Милка и неведомый Игнат работают, а она, Катя, никому не мешая, просто побродит по старым залам, подышит воздухом давно ушедшей эпохи, представит, как все было, когда тут еще жила большая семья Брусницыных. И все-таки интересно, родственники они ей или однофамильцы?

Когда Милена и Катя приехали на Васильевский остров, уже стемнело. Большой особняк выглядел пустынным, лишь на втором этаже светились несколько окон, видимо, в тех самых помещениях, которые и готовили к съемке. Катя вдруг поняла, что вряд ли сможет осмотреть весь дом, вечером здесь было слишком темно, и совершенно непонятно, можно ли включать свет в остальных покоях. Поняла и огорчилась. Особняк влек ее, в нем была какая-то тайна, которую Кате хотелось разгадать.

Пока Милена парковала свою маленькую машинку, Катя, задрав голову, стояла у парадного хода. Если верить описанию, за ним ее ждала мраморная лестница, ведущая на второй этаж, с резными, тоже мраморными перилами. Правда, лестница освещалась только дневным светом, а значит, и ее разглядеть не получится…

– Ты чего застыла? Этот ход заколочен давно, пошли в обход. Нас там уже Влад ждет и Игнат тоже.

Милена от нетерпения пританцовывала на мокром, словно немного осклизлом асфальте.

– Милка, а ты историю этого особняка читала?

– Чего? – удивилась Милена. – За каким лешим мне могло это понадобиться? Дом и дом. Старинный, когда-то дорогой, ныне рухлядь. Но для съемок место хорошее, атмосферное. Уходящая натура, так сказать.

– И что, тебе совсем неинтересно? Какие люди здесь жили раньше? Чем занимались?

– Брусницына, в тебе что, голос крови заговорил, что ли? – В голосе Милены теперь слышалась неприкрытая насмешка.

– Нет, но это же здорово – своими глазами увидеть то, о чем ты прочитал.

– Мечтаешь найти зеркало графа Дракулы?

– Ну вот, а говоришь, что не читала, – упрекнула подругу Катя, но Милена только рукой махнула.

– Да про это весь Питер знает, это ж ты у нас из провинции, вот тебе все в диковинку. Пошли уже, мне не улыбается весь вечер на это потратить.

Девушки обошли особняк, нашли открытую дверь и наконец оказались внутри.

В здании оказалось не намного теплее, чем на улице.

– Здесь же не топят, – ответила Милена, прочитав в Катином взгляде незаданный вопрос.

– А как же ты завтра тут сниматься будешь?

– А у нас фотосессия, рекламирующая ювелирные изделия. Я ж тебе говорила, что родители Влада создали свой ювелирный дом. А с чем лучше всего сочетаются бриллианты, сапфиры и платина?

– С чем?

– С мехом, балда. – Милена весело засмеялась. – Так что завтра я буду закутана в соболя, не замерзну.

Катя снова попыталась представить себе жизнь, в которой могли быть старинный особняк с оббитыми шелком стенами, свет бронзовых люстр, мерцающий в загадочных зеркалах, таинственный отблеск бриллиантов, меха на обнаженных совершенных женских плечах. Попыталась и не смогла. Слишком далек был этот мир от тусклого света единственной лампочки в сестринской комнате, больничного запаха, словно въедающегося в кожу и волосы, смеси хлорки, страха и страданий.

– Здравствуй, Милена, ты сегодня даже не опоздала? – Им навстречу шел молодой человек, высокий, отлично сложенный, но все-таки немного худощавый.

Черты лица у него тоже казались тонкими, на изящном носу сидели очки, которые ему очень шли. Впрочем, как и одежда: джинсы, плотно облегающие мускулистые ноги, тонкий шерстяной пуловер с графическим рисунком и небрежно намотанный вокруг шеи шарф.

– Владюш, не роняй мой имидж в глазах подруги. – Милена подскочила и ловко чмокнула молодого человека в щеку. – Кстати, познакомься, это Катя, мы с ней с детства дружим.

– Правда? – Влад, казалось, сильно удивился. – В жизни бы не подумал.

Кате стало обидно. Понятно, что она своей скромной одеждой и унылым внешним видом совершенно не подходит красавице Милене, но зачем уж так откровенно давать понять, что «каждый сверчок знай свой шесток»? Она почувствовала, что против воли краснеет, и сердито нахмурилась. Не хватало только, чтобы этот богатей понял, что смог ее смутить.

– Милка, давай, проходи, я уже свет выставил, так что репетнем сейчас и разбежимся по своим делам, – вниз по лестнице сбежал еще один молодой человек, тоже высокий, но довольно крепкий, с бритой налысо головой, одетый в толстовку с капюшоном, свободные джинсы и ботинки на толстой подошве.

Все это было немаркое, практичное, демократичных марок. Парень был из того же мира, что и Катя, и она внезапно почувствовала к нему сильную симпатию, хотя обычно ей было несвойственно мгновенное расположение к совсем незнакомым людям.

– Привет, Игнасио. – В голосе Милены сквозило легкое пренебрежение.

Еще бы, парень всего-навсего фотограф, к тому же начинающий, пусть и подающий надежды, но точно не ровня сиятельному Владу. Кате стало противно и еще подумалось, что за те годы, что они провели врозь, ее подруга все-таки сильно изменилась.

– Здравствуйте, прекрасная незнакомка. – Игнат подошел к Кате, взял ее руку в свои, проникновенно заглянул в глаза, и она вдруг застыла, как громом пораженная.

От тепла его рук у нее словно ток пошел по венам. Она даже перестала чувствовать стылость заброшенного дома, словно враз согрелась.

– Я Катя, – тихо сказала она.

– А я Игнат. Хочешь, когда мы закончим, я тебя сфотографирую? Ей-богу, ты страшно подходишь к атмосфере этого места.

– Я? – Катя даже засмеялась от такого нелепого предположения.

– Да. Ты. Такое чувство, словно ты тут родилась.

– А она тоже Брусницына, – с удовольствием сообщила Милена и засмеялась, увидев мелькнувшее на лице Влада удивление. – Представьте, вот будет прикол, если выяснится, что она этим Брусницыным этот, как его, потомок. Катька, изучай закон о реституции, вдруг ты сможешь претендовать на возвращение тебе этой развалины. Правда, восстановить ты ее все равно никогда не сможешь, так хоть продашь. Место-то козырное.

За разговорами они поднялись по лестнице и вошли в одну из больших комнат, где, по всей видимости, и предстояло провести съемки. Вся троица сразу утратила к Кате интерес, занявшись работой. Игнат включил яркие лампы, выстроенные по какой-то только ему понятной схеме, Милена встала внутрь светового круга, начала принимать разные позы, а Влад достал откуда-то небольшой чемоданчик и, открыв его, стал доставать украшения: колье, серьги, браслеты и кольца.

Кате хотелось посмотреть, но было неудобно мешать. Поэтому она отошла к окну и начала потихоньку оглядываться, чтобы понять, где именно находится. Да, точно, это столовая. Вот бараньи головы на дверях, вот дубовые резные шкафы, вот кованые бронзовые светильники и изумительной работы люстра, сверкающая тысячей огней. До чего же красиво.

– Оригиналы? – услышала она голос Милены, немного хриплый. Неужели успела простудиться?

– Нет, имитация, конечно. – Голос Влада был спокойным, даже ленивым. – На два дня муторно организовывать охрану.

– Охрану? – Катя услышала свой голос и даже удивилась, поскольку вовсе не собиралась вмешиваться.

– Девушка, каждое из этих украшений, в оригинале, конечно, стоит сотни тысяч долларов, а некоторые и миллионы. – Голос Влада теперь звучал высокомерно. – Конечно, завтра их привезет сюда охрана и будет находиться здесь, пока съемка не закончится. Кстати, Милена, давай еще раз сверим список людей, которых завтра сюда пропустят.

– Ок, ты, я, Игнат, разумеется, Катя. Она моя подруга, и это не обсуждается. Гримерша моя, еще ассистентка, которая поможет мне переодеваться. Все. Игнат, с тобой кто-нибудь придет?

– А кто мне нужен? – изумился фотограф. – Я птица гордая, конечно, но пока не высокого полета, мне помощники не полагаются, я свой скарб на своем горбу ношу. Основное оборудование я тут оставлю, а уж кофр с камерой и сам дотащу, тем более что я его никому никогда не доверяю.

Работа спорилась еще примерно с час. Милена, Игнат и Влад определили все локации для съемок. Часть украшений Милена должна была демонстрировать, стоя у окна, другую часть – у камина, третью – в дверях, четвертую – на обитом потертым бархатом диване. Влад тщательно помечал в специальном блокноте последовательность смены коллекций, а Игнат прикидывал, как быстро сможет переставить софиты, разворачивал дополнительные зонтики, дававшие нужную тень.

– При свете дня немного по-другому будет, – деловито сказал он, – но это я быстро настрою. Потом, когда стемнеет, свет зажжем, и часть кадров при искусственном освещении отщелкаем, тоже красиво будет.

Закончили они часам к девяти вечера, когда Катя, не спавшая в поезде ночь, уже совсем устала и замерзла.

– Это всегда так? – шепотом спросила она у Милены, остававшейся бодрой и свежей.

– Бывает еще хуже, – ответила та. – Это же только кажется, что у моделей жизнь – малина, а на самом деле так пахать не каждая согласится.

– Я бы тебя подвез. – Катя и не заметила, как к ней подошел Игнат, и оцепенела, попав под магический взгляд его глаз. – Да вот беда, я у нас нынче безлошадный.

– Она ко мне приехала, а я, как известно, на машине, спасибо Владу. – Подруга кинула на того кокетливый взгляд. – Так что, Игнасио, гуляй мимо, у нас сегодня девичник.

Катя внезапно почувствовала, что огорчена тем, что вечер продолжится без Игната. Но тот, казалось, совсем не расстроился.

– Ладно, понял, не дурак, был бы дурак, не понял. Тогда до завтра, красавица Катя. И имей в виду, завтра работу закончим, и я тебя обязательно сфотографирую, поняла? Так что готовься.

Катя, как завороженная, кивнула, чувствуя, что ее заливает невесть откуда взявшимся счастьем.

От обилия эмоций и впечатлений она так устала, что заснула практически сразу, как они с Миленой вернулись в квартиру на Литейном. Даже на кухонные посиделки сил у нее практически не осталось, на что Милена отреагировала хоть и с усмешкой, но довольно благожелательно.

Зато утром Катя проснулась в семь утра, выспавшаяся, прекрасно отдохнувшая. Мысли ее то и дело возвращались к вчерашнему дню. Она вспоминала добрые глаза Игната, его улыбку, обращенную к ней, Кате, и в ней невольно оживали давно похороненные под ежедневной рутиной мечты. А что? Игнат сказал, что она красивая и он хочет ее снимать. А он фотограф, у него взгляд профессиональный, вдруг он действительно видит в простенькой, замученной жизнью и хроническим безденежьем медсестре волшебную принцессу, которую просто нужно расколдовать?

Тут Катя вспомнила Влада и невольно вздрогнула. Тот, в отличие от Игната, был холодным, надменным. Понятно, почему Милена не в восторге от романа с ним. Вот уж кто эгоист, думающий только о себе. Катя вспомнила, как на обратном пути подруга вскользь обронила, что у Влада не самые простые отношения с его богатой семьей, он мечтает выйти из семейного бизнеса и стать художником, но не может, потому что деспотичный отец считает его продолжателем своего дела. Вот уж воистину, богатые тоже плачут.

Утро тянулось невыносимо медленно, но все-таки оно прошло. К двум часам они приехали на Васильевский остров и подошли к особняку, который при свете дня выглядел одновременно и более величественно, и более жалко. Кате вдруг стало физически больно от того, что это здание, построенное умными, работящими, порядочными людьми, теперь разрушается, оставшись без хозяйского пригляда.

Они вошли внутрь, поднялись по черной лестнице и через пять минут оказались в столовой, где уже сновали люди. Игнат был здесь и, увидев Катю, поспешил к ней с такой искренней, открытой улыбкой, что она снова вспыхнула, засияла в ответ, понимая, что на ее лице, как в открытой книге, можно прочитать все испытываемые ею чувства. Впрочем, ей было наплевать, что о ней подумают. Пожалуй, впервые в жизни.

Влад тоже был здесь. Он ни на шаг не отходил от стоящего на одном из подоконников большого кожаного кофра. Тот был уже открыт, и издали Катя увидела, что внутри кофр представляет собой что-то среднее между комодом и шкатулкой. Множество отделений, обитых бархатом, открывались и выдвигались, в закрытом состоянии надежно укрывая от посторонних глаз скрытые в них драгоценности.

Неподалеку стоял молодой быкообразный человек, в котором сразу угадывался охранник. Второй такой же, словно брат-близнец, стоял у дверей, ведущих на лестницу, внимательно осматривая всех входящих и выходящих из комнаты. У другого окна расположилась миловидная девушка, у которой тоже был с собой огромный чемодан. В нем, как поняла, Катя, подойдя поближе, помещались гримировальные принадлежности. Рядом на треноге стояло большое зеркало с несколькими яркими лампочками, а перед ним стул, на который почти сразу уселась Милена.

Игнат вернулся в фотозону, поправлял свои бесконечные зонтики и лампы, то включал их, то выключал, добиваясь идеального освещения. Еще в комнате стояла большая вешалка на колесиках, такие обычно использовались в магазинах одежды, и на ней висели четыре шубы. Соболиная, из чернобурки, из белоснежного песца и из серебристой норки – бесценное обрамление для уникальной Милениной красоты и бриллиантового блеска украшений.

Странно, но сегодня Катя не чувствовала себя чужой среди всего этого великолепия. То ли тепло, исходящее от Игната, то ли возможная ее принадлежность к старинному роду, в чьем особняке она сейчас стояла, полностью лишили девушку привычной робости. Она ждала начала съемок, потому что ей было интересно увидеть преображения Милены, но и особняк посмотреть хотелось, тем более что часа через два снова стемнеет.

Решив, что она успеет пройтись по залам и кабинетам особняка Брусницыных до начала фотосессии, Катя двинулась к дверям.

– Ты куда? – окликнула ее Милена.

– Особняк посмотреть.

– Погоди, ты мне тут нужна. У меня ассистентка заболела, не сможет приехать, а мне нужно, чтобы кто-нибудь помогал мне переодеваться. Верочка, – Милена кивнула на визажиста, – одна не справится. Не мальчиков же просить. Ты мне поможешь?

– Конечно! – воскликнула Катя. – Милка, я так рада оказаться хоть немного полезной.

Съемка началась. Милена, облаченная в шелковую черную комбинацию с дорогими кружевами и прозрачные черные чулки на стройных ногах, дополнительно удлинненных тонкими шпильками, надевала с помощью Кати то одни, то другие серьги, которые Влад доставал из своего волшебного сундука.

Менялись браслеты, серьги, ожерелья и кулоны, пушистый мех сменялся гладким, темный – светлым, струились длинные Миленины локоны, ловко сновали руки визажистки, освежающие грим, меняющие цвет помады, промакивающие капли пота от жарких софитов.

Щелкал затвор фотоаппарата. Игнат снимал сверху, снизу, сбоку, стоя, лежа. Катя против воли любовалась и им, и меняющей позы Миленой. Сейчас они выглядели единым целым, два профессионала, занятые делом. Она даже не поняла, почему вдруг прозвучало слово «стоп».

– Что, уже все? – огорчилась Катя.

– Перерыв. – Игнат засмеялся, подошел и обнял ее за талию. – Отдохнуть надо. Сейчас люстру включим, я свет перенастрою, и вторую серию отщелкаем. Девчонки, вы отдохните пока.

Влад захлопнул дверцы кофра, достал с подоконника термос, разлил в пластиковые чашечки кофе. Протянул по очереди всем, не забыв и Катю с Верой. Кате это понравилось. Что ж, по крайней мере, он не считает их обслуживающим персоналом, а если и считает, то относится по-человечески.

– Давай возьмем кофе с собой и посмотрим другие комнаты. – Милена скинула каблуки, натянула тапочки, потянула Катю за руку. – Пошли, ты же хотела.

Все-таки чудесная она подруга.

– Пойдем в оранжерею? Или в Красный кабинет? Или в Танцевальный зал? – спросила Катя, готовая идти куда угодно из благодарности за подаренное ей чудо.

– Да ну, скукота. – Милена махнула рукой. – Пошли искать запертую комнату, ну, ту самую, где зеркало Дракулы.

– Ага, а говорила, что не читала про особняк. – Катя засмеялась, но послушно дала подруге увлечь себя к выходу.

Охранник придирчиво осмотрел их обеих, проверяя, нет ли на девушках украшений.

– Долго не бродите! – прокричал им вслед Влад. – Через пятнадцать минут начинаем.

По черной лестнице девушки спустились на первый этаж, свернули в какой-то закоулок, очутились в коридоре, длинном и почему-то извилистом, прошли по нему, снова куда-то свернули, оказались на другой лестнице, по которой куда-то поднялись, и остановились перед обшарпанной деревянной дверью, отчего-то незапертой. Милена потянула за ручку, дверь скрипнула, приотворяясь, и Кате внезапно стало страшно.

– Давай вернемся, – сказала она, отчего-то шепотом.

– Ты что, трусиха? – Милена уже открыла дверь, шагнула внутрь, и Кате ничего не оставалось как идти тоже. Не оставлять же подругу одну.

В комнате царил полумрак. За окном уже сгустились осенние сумерки, и освещалась она лишь фонарем, стоящим на улице, у самой стены. Комната, точнее, небольшой кабинет, была совершенно пустой, лишь на стене висело большое зеркало в старинной раме, витой, изогнутой, сразу видно, что очень дорогой.

– Ух ты, а вдруг это оно и есть, зеркало Дракулы? У-у-у-у, сейчас как выскочит дух убитого графа, как утащит нас в Зазеркалье!

Катя Брусницына всю жизнь считала себя девушкой разумной. Никогда не верила она в привидения и прочую мистику, но сейчас отчего-то почувствовала, как кровь стынет у нее в жилах. Словно в замедленной съемке она смотрела, как Милена приближается к противоположной стене, делает шаг, еще один, и еще.

– Стой, не смотрись в него, не надо, – закричала Катя.

Но Милена уже стояла у самого зеркала, вертелась перед ним, вставала на цыпочки, поднимала руки, словно выполняя балетные па.

– Ты чего, Брусницына, сдурела? – спросила она. – Или страшилок в Интернете начиталась?

Видимо, Катино лицо выражало такое страдание, что подруга перестала дурачиться, подошла, обняла Катю за плечи.

– Да ладно, ладно, я пошутила.

– Пойдем отсюда. – Голос у Кати дрожал.

– Пойдем, если хочешь, все равно нам уже возвращаться надо.

Той же запутанной дорогой они вернулись обратно, и Катя даже выдохнула от облегчения, когда они снова оказались в столовой, где теперь горела тысячами огней старинная люстра.

– Ну что, не утащил вас Дракула? – спросил Игнат и подмигнул Кате. Она почувствовала, что дрожит от неутихшего еще страха, и выругала себя за провинциальную чувствительность. – Все, Миленка, давай, облачайся. Работаем.

И снова началась бесконечная круговерть украшений, от блеска которых у Кати внезапно разболелась голова. Или это выходил из нее пережитый ужас? Она не знала.

– Ну все, последняя вещь. Милена, давай, это я тебе сам помогу застегнуть.

Влад достал из саквояжа колье, подошел к Милене сзади, обернул украшением ее шею, начал застегивать под волосами сложный замочек, и Катя вдруг перестала дышать от открывшейся ее глазам красоты.

Ожерелье охватывало шею и спускалось по груди, закрывая ее водопадом сверкающих бриллиантов. Прекрасная Милена была словно усыпана ими, камнями разной формы и размеров. Они переливались, и казалось, что от девушки струится свечение, отражающееся от гладкого черного шелка. Совершенству ожерелья не нужна была никакая шуба.

– Господи, как красиво! – выдохнула Катя.

– Нравится? – К ней подошел Влад, который, казалось, наблюдал за Катей и ее реакцией. – Это последняя работа нашего ювелирного дома. Она сделана в Бельгии по нашему эскизу. В этом ожерелье 7645 бриллиантов общей сложностью 1400 карат. В работе над ним были заняты 6200 человек, представляете?

– Мне страшно представить, сколько это может стоить…

– Семь с половиной миллионов долларов. – Влад улыбнулся. – На это ожерелье уже поступил заказ, между прочим, от самой Николь Кидман. Мы немного задержали отправку, потому что ждали эту фотосессию. Думаем, что после рекламной кампании у нас еще появятся подобные заказы. Это очень престижно – иметь такие изделия в коллекции ювелирного дома.

Милена ступила на освещенный софитами круг, приняла нужную позу, снова защелкал затвор фотоаппарата. Раз, другой, третий…

Внезапно раздался громкий щелчок, погасли софиты и люстра под потолком, комната погрузилась в полную тьму. Ни капельки света не проникало через плотно задернутые перед второй частью съемок шторы.

Раздался какой-то грохот, а затем голос одного из охранников.

– Всем оставаться на своих местах.

Чертыхнулся в ответ Игнат.

– Да, а то лампы мне побьете. Подождите все, у меня фонарь есть.

Катя послушно застыла на месте, гадая, что могло произойти. Рядом с собой она слышала дыхание Влада, он шебуршал чем-то, клацали замки кофра с драгоценностями, затем вспыхнул одинокий луч света, как догадалась Катя, от фонарика на айфоне.

Луч маленький, но яркий попал сначала Кате в лицо, заставив ее зажмуриться, затем выхватил напряженное лицо первого охранника, замершего в дверях, перекрывая выход. Второй охранник застыл рядом с кофром. Затем лучик скользнул по Вере. Девушка стояла, прижав ладони к щекам. Затем Влад осветил фигуру и лицо Игната, судорожно копавшегося в куче проводов на полу.

– Тут замкнуло что-то. Проводка старая, напряжения не выдержала. Сейчас заработает все. Не волнуйтесь.

Свет фонаря сделал полукруг, скользнул по резным стенам, дубовым буфетам и вернулся обратно, на импровизированную съемочную площадку, сейчас совершенно пустую.

«Интересно, куда подевалась Милена?» – подумала Катя, и тут свет зажегся.

Вспыхнули софиты, загорелась люстра под потолком. Все выдохнули, задвигались, заговорили, и Катя вдруг отчетливо поняла, что Милены в комнате нет.

Ее подруга исчезла.

– Это еще что за шутки? Милена? Ты где прячешься? – крикнул Влад.

Испуганно ойкнула Вера, набычились охранники.

– В двери точно никто не выскакивал, – сообщил тот, что перерезал собравшимся в зале пути отступления. – За это я ручаюсь. Да и не успела бы она. Света меньше минуты не было.

Второй охранник обошел окна, подергал шпингалеты на них. Все окна, разумеется, были плотно заперты, заколочены даже.

– И куда она подевалась? – немного растерянно спросил Игнат. – Вознеслась, что ли?

– Зеркало графа Дракулы, – выпалила Катя.

Все остальные в недоумении уставились на нее.

– Чего? – Игнат смотрел внимательно, ласково, чуть насмешливо. Словно считал, что деревенская дурочка тронулась разумом. – Какое еще зеркало?

– Про этот особняк существует предание. Что где-то в нем расположено зеркало Дракулы и все, кто посмотрятся в него, потом пропадают.

– И какое это имеет отношение к Милене?

– Когда мы бродили по дому, то в одной из комнат стояло зеркало. Старинное. Милена посмотрелась в него. – Катя чуть не плакала.

– Но это же чушь! – Голос Влада был резким, отрывистым, злым. – Не может же современный человек верить в такие глупости.

– После революции, когда исчез один из управляющих завода, нашелся рабочий, который тоже не верил в предрассудки, – мрачно сказала Катя. – Он на спор с товарищем заглянул в это проклятое зеркало и тоже пропал.

– Вообще-то потусторонний мир существует, – задумчиво сказал Игнат, подошел к Кате, обнял за плечи, словно защищая от нападок Влада. – Это научно доказано. Если мы чего-то не понимаем, это не означает, что так быть не может. Мы все находились в этой комнате, свет и впрямь погас всего на минуту, и вот мы все здесь, а Милены нет. И в зеркало при этом смотрелась только она. Или ты тоже?

Прикусив губу, Катя покачала головой.

– Вы что, прикидываетесь или правда идиоты? – рассердился Влад. – Вы что, не понимаете, что исчезла не Милена!

– А кто? – Это спросила Верочка.

– Пропало уникальное колье стоимостью в семь миллионов долларов! И вы будете мне рассказывать, что это действие потусторонних сил?

Действительно, в тот момент, когда погас свет, на Милене было колье. И теперь оно как сквозь землю провалилось вместе с девушкой. Катя внезапно рассердилась:

– Ну, понятно, какие-то побрякушки вам дороже, чем живой человек. Чем девушка, с которой вы встречались.

– Я? – Влад выглядел изумленным. – Это она вам сказала?

– А что, это неправда? И машину своей сестры вы ей не одалживали?

– Точно, машина. – Влад потер лоб рукой. – Слушай, Глеб, – обратился он к одному из охранников, – сбегай вниз, посмотри, машина все еще у входа? Может статься, что она на ней уехала. Машину ей я действительно временно дал, потому что она свою продала. Мы общались, дружили, но никаких иных отношений у нас не было.

– Дорогое шампанское, розы и украшения вы ей не дарили, ужины на питерских крышах не устраивали? – мрачно спросила Катя.

Больше всего на свете она не любила, когда люди врут.

– Катюша, – Влад вдруг улыбнулся, – я вижу, вы обожаете читать. Причем ваши литературные пристрастия крайне обширны. Вы любите не только мистическую литературу, но и любовные романы. А тут, смею вас заверить, речь идет о банальном детективе.

– Может, полицию вызвать? – спросила Верочка.

– Ну да, – поддержал ее Игнат. – Ожерелье тю-тю, Милена тоже, надо ментам звонить.

– Никуда мы звонить не будем! – отрезал Влад. – Сами разберемся, своими силами.

В дверях появился Глеб, отрицательно покачал головой.

– Машина у подъезда. Не уехала она на ней.

– Господи, а вдруг Милку похитили и убили? – с ужасом спросила Катя. – Действительно, семь миллионов такая сумма…

– …что за нее можно убить? – Влад смотрел внимательно, остро, цепко.

– А может, это вы сами все организовали? – с подозрением спросила Катя у Влада. – Мне Милена говорила, что вы страдаете под гнетом своего властного отца и мечтаете уйти из семейного бизнеса, чтобы стать художником. Вот и сперли колье.

Охранник Глеб рассмеялся. На лице Влада теперь отражалась нечеловеческая усталость.

– Найду Милену, оторву ей голову, – сообщил он. – Катя, я и так художник. Вот это самое пропавшее колье было сделано по моим эскизам. Я придумываю ювелирные украшения, которые потом успешно продает фирма моего отца. И смею вас заверить, отношения у нас с ним самые теплые.

– Тогда почему вы не хотите вызвать полицию?

– Не могу допустить, чтобы имя нашего ювелирного дома оказалось втянуто в скандал, – коротко пояснил Влад. – Иногда репутация стоит дороже денег.

– И вам наплевать на пропажу семи миллионов? И Милены?

– Я же сказал, сами разберемся.

– Вот что, ребзя. – Игнат наклонился, чтобы распутать лежащие на полу провода. – Если никакого следствия не будет, то я пойду отсюда. У меня на вечер важное дело намечено. Можете меня обыскать, если хотите.

– Обыщем, – кивнул Влад. – Идти можешь, только все вещи останутся здесь. До окончания расследования никто ничего не трогает. И провода оставь.

– Ладно, – Игнат поднял руки, показывая, что согласен, – только уж не обессудь, камеру я не оставлю. Она – часть меня.

– Проверь, – коротко кивнул Влад Глебу. Тот подошел, профессионально обыскал Игната, кофр из-под камеры, покрутил в руках сам фотоаппарат, мотнул головой, показывая: мол, ничего нет.

– Ладно, иди, – сказал Влад. И ты, Вера, тоже. А вам, Катя, придется остаться здесь, со мной.

– Зачем? – испугалась она. – Хотя идти мне все равно некуда, я же у Милены остановилась, я не смогу в квартиру попасть, у меня ключей нет.

Влад подошел к ярко-красному пуховику Милены, сиротливо висящему на вешалке рядом с роскошными шубами, похлопал по карманам, достал связку ключей.

– Эти?

– Да.

– Ладно, тогда закончим здесь и поедем на квартиру. Вдруг там чего интересное найдем. А пока расскажите мне, Катя, кто вы и почему появились на этой съемке.

Вопрос был не праздный. Какое бы преступление ни произошло в старинном особняке, Катя могла неслучайно оказаться в его эпицентре, а потому, сцепив зубы, она поведала Владу и о своей многолетней дружбе с Миленой, и о внезапном приглашении в гости, и об особняке Брусницыных, который их однофамилица Катя обязательно должна была посетить.

– То есть до этого случая вы не видели свою подругу семь лет? – уточнил Влад.

– Да, но это точно Милена, я не могла ее ни с кем перепутать, – язвительно сообщила Катя.

Он лишь пожал плечами.

– И вам не кажется странным, что после долгого перерыва подруга внезапно решила возобновить отношения, позвала вас в гости, привезла сюда, а затем исчезла вместе с дорогостоящей вещью?

– А что в этом странного? – с вызовом спросила Катя. – В моих карманах вашего ожерелья нет, можете меня обыскать тоже.

– В этом-то я как раз не сомневаюсь. – Влад снова мимолетно улыбнулся, а затем опять стал серьезным.

Улыбка удивительным образом красила его лицо, делала моложе, и Катя вдруг подумала, что как мужчина он гораздо привлекательнее ушедшего Игната. Кстати, тот не пообещал ей позвонить и даже не попросил номера телефона.

– Именно вы были тем ценным свидетелем, – последнее слово Влад иронически выделил, – который видел, как Милена смотрелась в зеркало. Именно вы рассказали нам про зеркало Дракулы, тем самым вспомнив про мистический след в истории особняка. Мне кажется, что именно для этого ваша подруга и втянула вас в данную историю.

– Вы что, хотите сказать, что Милена спланировала ограбление заранее? И ее исчезновение – всего лишь инсценировка?

– Хочу, – кивнул Влад. – Нет никакого таинственного исчезновения, понимаете? И если вы взглянете на случившееся под таким углом, то вам это станет совершенно очевидно.

– Но как Милена могла незаметно выйти из комнаты, если тут всего одна дверь и в ней стоял ваш человек? – воскликнула Катя и вдруг запнулась.

Влад внимательно посмотрел на нее.

– Говорите. Вы ведь о чем-то подумали?

– Мы находимся в столовой, – запинаясь, произнесла Катя. Голос ее звучал глухо. – Она отделена от Красного кабинета, того самого, в котором у Брусницыных располагалась бильярдная, потайной дверью, прячущейся в стене за одной из деревянных панелей. А через раздвигающиеся витражные двери оттуда можно попасть в оранжерею, выход из которой ведет на центральную лестницу. Вот только центральный вход сейчас заперт.

– А вот это мы сейчас проверим. – Влад кивком головы отправил Глеба выполнять очередное поручение, а сам подошел к стене и начал обследовать ее, прощупывая выпуклости резного дерева тонкими, очень красивыми руками с длинными пальцами, привыкшими выполнять точную ювелирную работу.

Стена располагалась за тем местом, где стояла Милена в тот момент, когда погас свет. И очень быстро руки Влада нажали на что-то, и одна дубовая панель повернулась, открывая доступ в соседнее помещение. Влад нырнул в отверстие в стене, и Катя, не раздумывая, последовала за ним.

Действительно, они оказались в бильярдном зале, который Катя узнала по описанной в Интернете люстре, через чудо-витражи попали в пустующую оранжерею, прошли ее насквозь и очутились на мраморной лестнице. Той самой, которую Катя так мечтала осмотреть. Впрочем, сейчас ей было не до исторических красот, да и темно было.

По лестнице уже поднимался Глеб.

– Открыто, – мрачно сказал он. – Здесь она и вышла.

– Осталось только понять, где она теперь. – В голосе Влада слышалась злость. – Домой, разумеется, можно не ездить. Не собиралась она туда возвращаться, не такая она дура.

– Милена отказалась от съема этой квартиры, – сказала Катя. В голосе ее слышались близкие слезы. – Сказала, что купила квартиру в спальном районе и собирается съезжать, поэтому и часть вещей уже перевезла. В квартире все в коробках, и беспорядок ужасный.

– Вещи перевезла, машину продала, – задумчиво сказал Влад. – Приготовилась. И нет, конечно, никакой квартиры.

Он наклонился и поднял со ступенек рюкзак, пустой, мятый, немного пыльный.

– А тут, скорее всего, лежала какая-то запасная одежда – куртка, штаны, ботинки. Не в шелковой же комбинации, усыпанной бриллиантами, она на улицу выскочила. Заранее принесли и оставили. Все ж по минутам было рассчитано. Вот только как она смогла свет выключить, вот чего я не понимаю.

– Шеф, идите сюда. – В дверном проеме появилась голова второго охранника. – Смотрите, что я нашел.

Тем же путем, через оранжерею, компания вернулась обратно.

Охранник стоял над спутанными проводами, соединяющими расставленные по комнате софиты. В руке у него была какая-то коробочка.

– Что это?

– Реле. Обычное реле. – Охранник даже рассмеялся. – Как в школьном курсе физики. Этот парень, фотограф, просто нажал на кнопку и разорвал цепь. Он же заранее сюда приходил и подсоединил свои приборы к люстре через последовательное соединение. Один щелчок, и все обесточено. Затем считаешь до шестидесяти, включаешь обратно. Пока глаза к свету привыкнут, пока поймешь, что девушки нет, пока начнешь соображать, что к чему. За это время она спокойно спустилась вниз, оделась и выскочила на улицу. Ее там наверняка машина ждала.

– Игнат? – Катя не хотела верить собственным ушам. – Вы хотите сказать, что он был с Миленой заодно?

– Не просто заодно. – В комнату вошел Глеб, держа в руках сотовый телефон. – Я тут попросил ребят пробить. В общем, две недели назад гражданка Фалькова Милена Сергеевна и гражданин Румянцев Игнат Николаевич сочетались законным браком в одном из ЗАГСов Санкт-Петербурга.

– Милена и Игнат муж и жена? – У Кати голова шла кругом. – Но почему она мне ничего не сказала? И зачем тогда он так явно показывал мне, что я ему нравлюсь?

– Да чтобы никто ничего не заподозрил. – В глазах Влада читалась теперь жалость, и Катя все-таки не выдержала, заплакала. – Ну, ну, перестань. Я понимаю, обидно узнать, что лучшая подруга воспользовалась твоей наивностью, но это же не конец света.

Он обнимал Катю и гладил ее по голове, а потом взял и поцеловал. Крепко, по-настоящему, в краешек нежных беззащитных губ. Она так удивилась, что даже плакать перестала.

– Зачем ты меня целуешь?

– Потому что ты мне нравишься, – серьезно ответил он.

– Я?

– Ну, конечно, ты. Кто же еще. С первой минуты, как только ты появилась.

– Ты вчера сказал, что ни за что бы не подумал, что мы с Милкой можем быть подругами. Такие мы разные.

– Конечно, разные. Я всегда терпеть не мог этих пустых фарфоровых кукол с модельной внешностью. А ты – настоящая, ты на мою маму похожа.

Охранник, то ли Глеб, то ли второй, деликатно кашлянул. Влад и Катя перестали шептаться, но из кольца своих рук он ее так и не выпустил.

– Итак, они все спланировали, избавились от квартир, машин и вещей и наверняка решили уехать далеко, чтобы спрятаться, пока все не утихнет. Скорее всего, из особняка они оба поехали напрямую в аэропорт. Слава богу, в Питере он один, так что можем успеть. Понять бы еще, в какую страну мира они могут направиться.

– Мне кажется, я знаю, – медленно сказала Катя, задрала голову, посмотрела прямо Владу в лицо. Глаза ее блестели. – Посмотрите, есть сегодня вечером рейсы в Нью-Йорк?

Рейс был. В 21.45. И до его отправления оставалось меньше часа. За всем, что было дальше, Катя наблюдала как в тумане. Куда-то звонил Влад, исчезли из особняка Глеб и второй охранник, унеся с собой кофр с остальными драгоценностями. Она и Влад остались наедине.

– И что дальше? – вяло спросила она, чувствуя огромную, просто нечеловеческую усталость.

– Я не буду сдавать их в полицию, если ты об этом, – ответил Влад. – Правда, работы в этом бизнесе они больше не найдут. Оба. На свободе я их оставлю, но репутацию испорчу.

– Я не об этом. Ты отвезешь меня на квартиру к Милене? Мне нужно забрать свои вещи.

– Я отвезу тебя, куда ты скажешь. Но больше всего на свете я хочу увезти тебя к себе, вернее, в дом к моим родителям, чтобы с ними познакомить. Если тебе, конечно, нужно что-то забрать, то давай заедем. У тебя там что-то особенно ценное?

Катя задумчиво посмотрела на свой рюкзачок, в котором лежали документы, кошелек и мобильник. В оставленном на Литейном чемодане не было ничего из того, о чем следовало бы жалеть.

– Шарф, – сказала она наконец и громко рассмеялась. – Французский акцент. Но мне кажется, что я готова начать говорить на другом языке.

Кошачий корм был похож на заливной язык и пах вкусно. Глаша еле удержалась, чтобы не попробовать, но объедать котов было как-то неприлично. Коты сидели рядом, смотрели призывно, можно даже сказать нагло. Котов Глаша не любила.

Зато Глаша Колыванова души не чаяла в своей бабушке, Глафире Александровне, а та, в свою очередь, обожала кошек, которые, сколько Глаша себя помнила, всегда отвечали ей взаимностью. Сейчас в бабушкином деревянном доме с резными наличниками на окнах жили два пушистых наглеца: Ася и Вася. Причем Ася был мальчиком, а Вася девочкой, и Глаша не переставала удивляться причудливости бабушкиной фантазии.

Первым в доме появился пушистый котенок бежевого цвета с дымчатым отливом и ясно-голубыми глазами. Котенка подарила Глаша, после того как умерла предыдущая кошка, двадцать три года прожившая с бабушкой душа в душу.

Похоронив Мурку, бабушка тоже засобиралась на тот свет. Примчавшаяся из Питера Глаша бабушку в цепкие лапки смерти не отпустила, вручив привезенного котенка породы Невский маскарадный. Продававшая котят хозяйка утверждала, что это девочка.

В новую любимицу характерного пойнтового окраса бабуля влюбилась сразу. Имя кошечке было выбрано на букву «А», как велела заводчица. Пушистый комочек назвали Асти Мартини, в просторечии Ася.

Через четыре месяца совершенно случайно выяснилось, что это кот, а не кошка. Немного подумав, Глафира Александровна заявила, что его зовут Астон Мартин, а в быту он так и остался Асей.

Спустя год, возвращаясь из магазина, бабушка обнаружила у калитки грязную, худую, ободранную кошку со сломанной лапой. Кошка оказалась беспородной, но очень пушистой. В ее голубых глазах, таких же, как у Аси, было столько страдания и смирения перед злой судьбой, что бабушка не выдержала, принесла найденыша домой и строго сказала Асе: «Девочка теперь будет жить с нами».

Откормленная, вымытая и вылеченная кошка оказалась красавицей. Немного подумав, бабушка назвала ее Васей. Теперь в доме жили кот и кошка, Ася и Вася. Ну, логично, же.

Вообще у Глаши Колывановой была необыкновенная бабушка. Глафира Александровна вырастила ее с пеленок, заменив и мать, и отца. Когда Глаша родилась, ее родителям было всего-то по восемнадцать лет. Папа – сын бабушки Глафиры, жениться отказывался наотрез. Насколько Глаша знала, женат он не был и сейчас, периодически переезжая от одной женщины к другой.

Беременную маму ее родители, стесняясь позора, выгнали из дома, и бабушка Глафира пустила девчонку жить к себе, потом забрала из роддома вместе с попискивающим свертком, а позже отпустила обратно в город учиться, оставив внучку у себя. Когда Глаше исполнился год, мама вышла замуж, сообщив «свекрови», что забирать ребенка не намерена.

Мама и ее семья жили в Воркуте, откуда наведывались нечасто. Папа, протестующий против всех и вся, наотрез отказавшийся получать высшее образование, целыми днями бренчащий на гитаре и не расстающийся с видеокамерой, оказался талантливым клипмейкером и уже давно жил в Москве. Деньги, чтобы Глаша и бабушка не бедствовали, он присылал регулярно, а вот навещать их не стремился.

Так и получилось, что до поступления в институт Даша жила с бабушкой, в честь которой ее, собственно говоря, и назвали. Только бабуля была Глафирой, а внучка – Аглаей, но если не смотреть в паспорт, Глаша и Глаша.

В маленьком городке Грязовец, в сорока километрах от Вологды, бабушку знали и уважали все, поскольку она работала учительницей и вырастила, наверное, половину жителей. Во внучке бабушка души не чаяла, но, когда та окончила школу с золотой медалью, отправила ее учиться в Санкт-Петербург. Как она говорила: от себя подальше, к прекрасному поближе. А еще безапелляционно заявила сыну, что он должен купить ребенку квартиру. Тот и купил, хотя даже на выпускной не приехал.

Училась Глаша на искусствоведа. С самого детства она «залипала» перед картинами в музеях, куда бабушка исправно ее возила и в Москву, и в Питер. Дома у них жили альбомы по живописи: тяжелые, дорогие, с глянцевой прохладой страниц и шуршащими вкладышами из папиросной бумаги. Глаша могла листать их часами, разглядывая тончайшие детали каждого изображения.

Помимо музыкальной, на которой настояла бабушка, она окончила еще и художественную школу, не пропустив ни одного урока даже с высокой температурой. Поэтому сомнений, кем она хочет стать, у Глаши никогда не было.

– Специальность, конечно, женская, изящная, но уж больно неприбыльная, – с сомнением качала головой бабушка. – Как жить-то будешь? Не вечно ж тебя отец содержать станет. Может, в стоматологи лучше или в юристы?

В юристы и, уж, тем паче, в стоматологи Глаша Колыванова не годилась. Ее не интересовало ничего, кроме искусства, а также связанных с ним тайн и легенд. На втором курсе в ее жизни появилась и тайна, и легенда. А точнее, профессор истории искусств Олег Валерьевич Петранцов.

Привечать умненькую и симпатичную студентку он начал в первом же семестре. Глаша тогда по наивности думала – из-за ее тяги к прекрасному. Уже позже выяснилось, что тяга действительно была, но у него – к прекрасному юному женскому телу. Помимо университета, профессор работал в Эрмитаже и частенько водил туда Глашу. Там все между ними и произошло в первый раз, а потом неоднократно повторялось и в музейных запасниках, и у Глаши дома, спасибо отцу за отдельную квартиру.

Угрызения совести Глашу не терзали, поскольку профессор был разведен и жил один. Взрослые дети от него никак не зависели, а куда девалась бывшая жена, Глаша и вовсе не знала. Он не говорил, а она не спрашивала.

Разница в возрасте между нею и избранником считалась неприличной. Шутка ли – ей девятнадцать, ему сорок девять. На свои годы он, впрочем, не выглядел и был крайне хорош собой, просто до обморока, – Глашиного, разумеется. Высокий, статный, подтянутый, с роскошной шевелюрой «соль с перцем», дорого и со вкусом одетый, умный, образованный, прекрасно воспитанный, он вдобавок еще и говорил низким густым баритоном, от которого у Глаши все внутри замирало.

Несмотря на то что они встречались уже восемь лет, Глаша до сих пор обращалась к нему по имени-отчеству, иначе не смела. Петранцова она не просто любила – она перед ним преклонялась. Он был самый лучший, самый чудесный, самый важный из всех людей, кого она знала.

Когда она окончила университет, он настоял, чтобы она поступала в аспирантуру, и стал ее научным руководителем. И на работу – естественно в Эрмитаж – ее тоже устроил Петранцов. А было это, – Глаша прикусила губу и посчитала – четыре года назад.

Бабушке она о своем возлюбленном не говорила, понимала, что Глафира Александровна не оценит и не одобрит. О своем научном руководителе, конечно, рассказывала не скрывая восторгов, а вот о том, что они фактически живут, как муж и жена, умалчивала. На время кратких и редких бабушкиных визитов в Санкт-Петербург Олег Валерьевич перебирался к себе, а Глаша тщательно убирала все следы его пребывания.

Глашино «стародевичество» было для бабушки темой болезненной. После того как внучка поступила в аспирантуру, Глафира Александровна спросила робко:

– Это же еще три года, да потом пока защитишься. Глашенька, а замуж-то когда выходить? Семья для женщины главное, а не наука.

С этим Глаша, конечно, была согласна. Она бы с радостью вышла за профессора Петранцова замуж, и детей от него хотела самозабвенно, представляя, какими красивыми они будут, какими умными. Но Олег Валерьевич замуж не звал, а про детей сразу сказал, что ему такой мороки не надо. Ослушаться Глаша ни за что бы не посмела.

При помощи и поддержке Олега Валерьевича она год назад защитилась, хотя обвинить ее в том, что кандидатом наук Глаша стала по протекции, было невозможно. Работу она проделала огромную, тему свою знала в мельчайших деталях, трудилась исступленно, с полной самоотдачей. В первую очередь для того, чтобы доказать Олегу Валерьевичу, что достойна его уважения.

Жизнь казалась налаженной, понятной и предсказуемой. В ней был любимый до дрожи Питер, который Глаша считала лучшим городом на земле, обожаемый Учитель, чье дыхание она ловила по ночам, когда не спалось, интересная, пусть и малооплачиваемая работа, своя квартира и бабушка, живущая в маленьком провинциальном городе с некрасивым названием Грязовец вместе с двумя котами. Точнее, с котом и кошкой, Асей и Васей.

Жизнь внезапно утратила привычные очертания, когда после Нового года Глаша поехала домой поздравить бабушку. Она каждый год ездила, но впервые Олег Валерьевич увязался за ней, изъявив желание быть представленным Глафире Александровне.

Ничего хорошего Глаша от этой встречи не ждала, так оно и вышло. Бабушка при виде внучкиного избранника побледнела и даже покачнулась, словно ей внезапно стало плохо. Глаша побежала за корвалолом.

Придя в себя, Глафира Александровна усадила гостей за стол, накормила огненным борщом, до которого была большая мастерица, пирогами из русской печи с разными начинками и томленой солянкой, которая готовилась из белых грибов в омлете. У ног терлись Ася и Вася, выпрашивая лакомство. Глаша терпела, а Олег Валерьевич отпихивал котов ногой, стараясь делать это незаметно, но получалось не очень. Бабушка все плотнее сжимала губы, и к концу обеда они напоминали тонкую ниточку.

Из вредности она постелила внучке и ее кавалеру в разных комнатах. Утомившийся от обилия впечатлений Олег Валерьевич удалился спать рано, еще и десяти не было, а Глашу бабушка задержала в гостиной, да еще и телевизор включила погромче, чтобы профессор Петранцов не услышал их из-за тонкой перегородки.

– Вот что, внучка, – решительно сказала бабушка, налив им с Глашей чаю и поставив на стол плетенку с сушками. Так они чаевничали по вечерам с самого ее детства. – Я тебя люблю, ближе тебя у меня никого нет и не будет, но завтра с утра ты, пожалуй, поезжай обратно.

– Как же это, бабуль? – удивленно спросила Глаша. – Мы же специально к тебе на каникулы ехали, чтобы Рождество вместе отпраздновать. А теперь, получается, ты меня выгоняешь?

– Ну, можешь считать, что выгоняю, – склонила голову Глафира Александровна. – Хотя это твой дом, ты можешь приезжать сюда, когда пожелаешь. Но этого обмылка я тут видеть не желаю.

Слово «обмылок» звучало обидно и совсем не подходило к гладкому и лощеному профессору Петранцову. Сердце Глаши болезненно сжалось, и, словно почуяв ее смятение, на колени запрыгнула Вася, кошка-приблудыш. Пожалеть, посочувствовать…

– Где это видано, чтобы молодое тело об старое терлось, – неумолимо продолжала между тем бабуля. – На сколько лет он тебя старше? На двадцать пять?

– На тридцать…

– Ужас какой. Ты хоть сама-то понимаешь, что у тебя отец моложе, чем этот твой… Глашенька, чем же ты думала, где были твои глаза! И давно это у вас?

– Восемь лет, – глотая слезы, ответила Глаша. – Бабушка, ты пойми, я его люблю. Он самый лучший, понимаешь?

– Да что ж тут понимать? – всплеснула руками та. – Конечно, красивый, седовласый, умный да ухоженный. Ты и повелась, дурочка юная и неопытная. Но сейчас-то что тебе глаза застит? Самовлюбленный стареющий бонвиван, присосавшийся к юному телу, чтобы дольше чувствовать себя молодым. Что он может тебе дать? Семью? Детей? Защиту? Безопасность? И сколько ты еще собираешься так жить? Три года, восемь, десять? Что ты будешь делать, когда он превратится в дряхлого старика, а ты будешь молодой красивой женщиной в самом соку? Рога ему наставлять? Так он тебя еще убьет из ревности, чего доброго. Зарежет. У него глаза такие страшные.

От невозможности бабушкиного предсказания Глаша даже плакать перестала и рассмеялась. Ее Олег Валерьевич, которого она любила как мужчину и почитала как отца – его у нее, по большому счету, не было – никогда бы не поднял на нее руку. Но спорить с бабушкой было совершенно невозможно, этого Глаша и в детстве не умела, а сейчас и подавно.

За своими мыслями она не сразу поняла, что бабуля, оказывается, ей что-то говорит.

– Оно и конечно, за малолетку замуж выходить тоже никакого смысла. Будет потом как отец твой, вертопрах, хоть и нехорошо так о сыне говорить. Муж, разумеется, должен быть старше жены. Лет на восемь-десять, самое то. Но не на тридцать же! Вот то ли дело Константин Федорович.

Это имя из бабушкиных уст Глаша слышала впервые.

– Кто такой Константин Федорович? – спросила она. – Насколько я понимаю, потенциальный кандидат в мужья? Так ты хоть поясни, кто это тебя так обаял? Ты же у нас женщина строгих правил, тебе понравиться не так-то просто.

– Константин Федорович Шеффер, новый директор нашей КС-ки, – ответила бабушка. – Не мужчина, а чудо. Образованный, умный, красивый, и с манерами все хорошо. Сразу видно – воспитание.

– Что же такое сокровище и холостое? – спросила Глаша чуть сердито. Бабушкины постоянные попытки найти ей выгодную партию ее и сердили, и умиляли. Конечно, бабуля хочет ей только добра, но как же неуклюже у нее это выходит.

– Да в разводе сокровище, – серьезно ответила Глафира Александровна, предпочитая не замечать ноток холодности в голосе внучки. – Его ж сюда из Санкт-Петербурга перевели на работу, а жена в слезы. Мол, кому он нужен этот богом забытый провинциальный городишко. Не хочу я из Питера уезжать, в Москву если только. А Москву-то, вишь, не предложили.

– Любовная лодка разбилась о быт, – со вздохом констатировала Глаша. – Жена господина Шеффера оказалась не декабристкой. А он тут в глуши, конечно, отчаянно скучает, поэтому ходит к тебе коротать вечера. Уж не влюблен ли он в тебя, часом?

– Да ну тебя. – Бабушка махнула рукой. – Глупости все болтаешь. Заходит по-соседски. У него коттедж рядом, вон, за забором.

Сколько Глаша себя помнила, за забором находился заброшенный, заросший кустарником клочок земли, на котором чернел два раза горевший и давно развалившийся дом. Забор был ему под стать, покосившийся и много переживший. Теперь же участок был обнесен высокой оградой из металлического профиля, из-за которого виднелся добротный двухэтажный кирпичный дом. Глаша хотела спросить чей, но не успела. Оказывается, некоего Константина Федоровича, ну что ж, так и запишем.

Располагавшаяся в их городке газпромовская компрессорная станция, – та самая КС-ка – пожалуй, была источником жизни для всего Грязовца. Основную часть работников, конечно, возили из Вологды, но и местным мужикам работу давали. Увольняли, правда, за самую малую провинность, что уж о пьянстве говорить, но и платили хорошо.

Стоит ли удивляться, что бабуля с пиететом относится к местному олигарху и мечтает пристроить за него внучку? Вот только внучке это совсем не надо. У нее есть Олег Валерьевич, самый лучший, самый нежный, самый щедрый любовник и учитель.

Ночь Глаша провела без сна. Старый дом, всегда казавшийся уютным и безопасным, сегодня кряхтел и стонал как тяжело больной. Глаше все время слышался скрип старых половиц, тихие шаги над головой, шорохи, звяканье, приглушенный стук. Она то проваливалась в забытье, то вскакивала, напрягая слух.

Ася то и дело залезал на кровать, трогал лапой Глашин нос, потом спрыгивал на пол, словно призывая ее куда-то идти, снова запрыгивал на постель и терся мокрым носом о ее руку. Господи, и как только бабушка это терпит!

Глаша не выдержала и встала с кровати, нащупала ногами тапочки, чтобы не ступать по холодному полу босой. Вышла в гостиную, где мирно тикали ходики и заглядывала в окно растущая в девятый день цикла луна, похожая на букву «Р» без палочки. Расследование. Разочарование. Рок. Тьфу ты, что за глупость в голову лезет!

Глаша заглянула в бабушкину комнатку, куда вмещалась только кровать и старый тяжелый двухстворчатый шкаф. Бабушка спала, всхрапывая во сне. Над одеялом взметнулась косматая голова, полоснула Глашу острым взглядом. Вася.

Она снова вышла в гостиную, налила воды из чайника, сделала пару глотков. Ощущение непоправимой беды ударило в сердце, и Глаша чуть ли не бегом рванула в дальнюю гостевую комнату, куда бабушка определила на ночлег Олега Валерьевича. Кровать была пуста и комната тоже.

Не помня себя, Даша выскочила в холодные сени, охнула от куснувшего голые плечи и ноги мороза, начала возиться с замком на двери.

– Глашенька, ты чего не спишь?

Этот голос, родной, знакомый, с чуть свистящей буквой «С» она узнала бы из тысячи. Глаша обернулась и уткнулась в грудь Петранцову, который обнял ее за плечи.

– Господи, как вы меня напугали.

– Чем же?

– Я не нашла вас в комнате и испугалась, подумала – что-то случилось.

– Глашенька, ну что могло случиться, душа моя? – В его бархатном голосе сквозила легкая усмешка, словно Глаша – глупый ребенок. Впрочем, для профессора она именно им и была. – Я вставал в туалет, только и всего.

Глашу затопила волна нежности. Профессор был старомоден и о физиологических отправлениях организма обычно стыдливо умалчивал. Для него признаться, что он ночью ходил в туалет, было практически невозможным. И все-таки он это сделал, чтобы ее успокоить. Милый, милый.

Глаша позволила проводить себя до кровати, залезла под одеяло, благодарно поцеловала погладившую ее по голове руку и тут же провалилась в сон. А утром они уехали. Было это две недели назад, и, отъезжая от бабушкиного дома, Глаша даже представить себе не могла, что скоро ей предстоит сюда вернуться, да еще при таких грустных обстоятельствах.

Накануне ей позвонила бабушка. Напряженным голосом сообщила, что у нее ухудшилось самочувствие, ее срочно увозят в больницу, причем в область, и попросила внучку приехать, чтобы присмотреть за котами.

– Бабуля, да бог с ними, с котами, – закричала Глаша, – попроси своего замечательного соседа за ними присмотреть. Я к тебе приеду в больницу. Что с тобой, бабуля? Инфаркт? Как ты? Потерпи, я скоро!

– Вот что, Аглая, – строго сказала та, и Глаша сразу струхнула, потому что полным именем бабуля называла ее в самых крайних случаях. – Я очень тебя прошу выполнить мою просьбу и сделать именно так, как я скажу. Никакого инфаркта у меня нет, но будет, если ты не станешь меня слушаться. Меня кладут на полное обследование, причем не в больницу, а в санаторий, так что ко мне приезжать не надо. А вот Васю и Асю на произвол судьбы бросать нельзя. Оформи на работе отпуск за свой счет и приезжай, поживи с котами до моего возвращения. А пока бери ручку и записывай, как их кормить.

Так и получилось, что Глаша оказалась в доме своего детства и стояла сейчас у кухонного стола, держа в руках открытую баночку с кошачьим кормом.

Ася и Вася – крупные, килограмм по восемь, не меньше, мохнатые, с блестящей густой шерсткой и торчащими параллельно полу усами – были такие красивые, что даже не любившая котов Глаша невольно залюбовалась.

– Ну что, морды, – сказала она и разложила корм по двум мисочкам – голубой и розовой, согласно гендерным стереотипам, – давайте жить дружно, раз уж мне суждено проторчать тут не меньше двух недель. И сразу предупреждаю: в тапки не гадить.

Водопровод в бабушкином доме работал, но то, что текло из крана, пить было невозможно. Питьевая вода стояла в сенях в двух двадцатилитровых бутылях, и было совершенно непонятно, где бабуля их берет. В магазине такая вода не продавалась, местные, конечно, ездили на скважины и родники, кто в Юношеское к Свято-Троицкому Павло-Обнорскому монастырю, кто в Корнильевскую Слободу к источнику преподобного Корнилия Комельского, кто в Комью, к храму Святителя Николая. Бабушка подобные вещи считала глупостями, да и не утащить ей двадцатилитровую бутыль, право слово.

В одну бутыль – полную – была вставлена ручная помпа, вторая оказалась пуста. Глаша набрала воды в чайник, поежилась от холода и поспешила вернуться в дом, уютный, теплый, полный знакомых с детства, «добрых» запахов. В бабушкином доме, сколько Глаша себя помнила, пахло ванилью и корицей, яблоками и печеным пирогом, тушеным мясом с картошкой и еще немножко духами. Бабушка никогда не позволяла себе расслабиться настолько, чтобы выйти из дома, не брызнув на себя капельку духов.

Глаша поставила чайник на плиту и выглянула в окно. От него шарахнулась чья-то тень, большая, страшная. Присев от неожиданности, чтобы неведомый враг не заметил, как она смотрит в окно, Глаша почувствовала, что по ногам прошелестело что-то мягкое, и чуть не заорала от ужаса. Глянув вниз, она выдохнула – об ее ноги терлась Вася.

– Кыш отсюда, – жалобно сказала Глаша, – напугала. Как только бабушка вас терпит?

В Васиных глазах было написано сожаление, причем явно о Глашиной недалекости. Распушив хвост, кошка гордо проследовала мимо, дошла до выхода из кухни, обернулась через плечо, еще раз одарив презрительным взглядом, и исчезла.

– Охо-хо, грехи мои тяжкие, – пробормотала Глаша.

Отправляясь в Грязовец, она взяла с собой ноутбук и черновики научной статьи, которую готовила в соавторстве с Петранцовым, разумеется. У них и раньше выходили совместные статьи, и как-то так сложилось за восемь лет, что собирала материал и писала текст всегда Глаша, а профессор лишь проходился по уже готовой работе опытным взглядом, вносил изменения, такие незначительные, что сразу и не заметишь. Его фамилия на титульном листе всегда стояла первой, но Глашу эта несправедливость совершенно не смущала, да и не считала она подобное положение вещей несправедливым.

Засвистел на плите чайник. Бабушка признавала только такие, со свистком. Глаша заварила свежий чай, вытащила из-под полотенца укутанные перед ее приездом бабушкины пироги с яйцом и с брусникой. Даже отправляясь в санаторий, Глафира Александровна не забыла про внучку, побеспокоилась. Глашу затопило волной нежности.

Она отрезала кусок пирога, прихватила кружку с ароматным чаем и снова подошла к окну, за которым расстилалась белая равнина двора с торчащими прутьями веток. Зима в этом году долго была бесснежной, только в новогоднюю ночь наконец-то начался снегопад, густой, плотный, который укутал промокшую землю пушистым одеялом. Снег все шел и шел, словно наверстывая упущенный декабрь, и теперь в маленьком городке Глашиного детства было чисто и ясно.

На снегу отчетливо виднелись отпечатки кошачьих лап. Коты были чужие, потому что Ася и Вася из дома не выпускались, и за тем, чтобы они не выскочили во двор, Глаше надлежало следить особенно строго. Коты вообще требовали постоянного пригляда. К примеру, Ася обожал сидеть на форточке, свесив хвост на улицу, и периодически теряя равновесие, падал, оказываясь снаружи.

Бабуля не раз и не два рассказывала со смехом, как не сразу замечала Асино отсутствие, и он, замерзший и испуганный, начинал колотиться во входную дверь всей своей восьмикилограммовой тушкой. А когда ему наконец открывали, он взбирался на бабушку и застывал в ее объятиях, отогреваясь мыслью, что он там, где его любят. В принципе, попадая в бабушкин дом, Глаша обычно чувствовала то же самое.

Помимо кошачьих, на снегу были отчетливо видны птичьи следы. Бабушка каждую осень делала кормушки и развешивала их во дворе, насыпала семечки и крупу, заботливо собирала хлебные крошки, и в ее двор слетались задорные синицы, расфуфыренные снегири, задиристые воробьи, напыщенные голуби и даже хамоватые вороны.

Переплетающиеся цепочки птичьих крестиков вели к яблоне, на которой висела одна кормушка, и к рябине, на которой расположилась вторая. Глаша подумала: надо будет насыпать в кормушки корма, чтобы птицы не заметили бабушкиного отсутствия, и вдруг замерла, увидев еще одни следы, которых в ее дворе просто не могло быть. Отпечатки мужских ботинок, размера сорок третьего, вели от крыльца к тому самому окну, у которого стояла Глаша, и обратно.

Она зажмурилась, снова распахнула глаза и выглянула наружу. Следы никуда не делись. И кто бы это мог быть?

– У тебя слишком богатое воображение, – вслух сказала себе Глаша. На ее голос из бабушкиной комнаты выглянула бежево-коричневая дымчатая морда – Ася, глаза вопросительно блеснули, мол, чего тебе. – Детективов я слишком много читаю, – сообщила Глаша коту. – Вот и видится, черт те что. Центр города, день деньской, мало ли кто зашел. Может, из учеников бабулиных, или этот, сосед, как его, Константин Федорович.

Во дворе стукнула калитка, и Глаша снова замерла, охваченная вернувшимся ужасом. Да что у нее с нервами, в самом-то деле! Из кухонного окна дорожку к крыльцу было не видно, поэтому незваный гость не попадал в поле зрения и приготовиться к его визиту Глаша не могла. Раздался стук в дверь, привычный, практически хозяйский.

– Глафира Александровна, это я, Костя, – услышала она и отмерла. Точно, сосед. Похоже, не знает, что бабушка в больнице, то есть в санатории. Интересно, кстати, как она туда попала. Отец денег дал, что ли?

Она выскочила в сени, привычно ежась от царившей там прохлады, и щелкнула замком на двери. В дом ввалился громадный мужик, или это в темноте коридора Глаше так показалось. На нем был замшевый тулуп, шапка-ушанка с торчащим набекрень ухом и – Глаша глазам своим не поверила – валенки. На плече гость держал двадцатилитровую бутыль с водой.

– Здрасте, – сказал мужик и потопал ногами, стряхнув с валенок снег. – Вы Глафиры Александровны внучка?

– Да, меня зовут Аглая, – сказала Глаша тоном, который назывался «светский». – Бабушка уехала, ее на обследование положили.

– Это я знаю, – сообщил гость, довольно бесцеремонно оглядывающий ее с ног до головы. Под его пристальным взглядом она почему-то чувствовала себя неуютно. Просто рентген какой-то. – Я, видимо, даты перепутал, думал, она только сегодня вечером уезжает. Вот, воды привез.

– Со святого источника? – уточнила Глаша, уверенная, что мужик сейчас соврет. Ее бабушка никаких святых источников не признавала.

– Нет, с нашей КС. – Он бы пожал плечами, но тяжелая бутыль мешала. – У нас хорошие очистные построены, вот я Глафире Александровне и вожу понемногу. Можно я пройду? Тяжело.

– Да, конечно, – спохватилась Глаша и отступила внутрь коридора. – Вон туда поставьте.

– Да уж я знаю. – Мужик усмехнулся и, крякнув, сгрузил свою ношу. – Давайте знакомиться, что ли? Я Константин Федорович, ваш сосед. Живу в доме, что за забором. Если что-то нужно, обращайтесь.

– Спасибо, – церемонно склонила голову Глаша. Сосед раздражал ее безмерно, хотя ничего плохого не делал. Скорее всего, сказывалось бабушкино горячее желание пристроить за него внучку. – Но мне вряд ли что-то понадобится. Я приехала ненадолго, пока бабушка на обследовании. Собираюсь поработать в тишине.

– Что же, вам и продукты не нужны? – с сомнением в голосе спросил он. – Работа работой, но есть-то надо.

– Магазин у нас через три дома, – любезно напомнила Глаша. – Так что с голоду не умру. Да бабушка и запасов оставила, на неделю хватит. Пироги, вон, напекла.

– О, а вы меня чаем не угостите? – оживился сосед. – Глафира Александровна до пирогов такая мастерица, просто пальчики оближешь. Когда я воду привожу, она меня всегда чаем поит.

– Натуральный обмен? – насмешливо спросила Глаша. Отчего-то она была уверена, что собеседник не поймет ее колкости. Его внешний вид простого деревенского мужика заставлял забыть, что Константин Шеффер работает генеральным директором крупного предприятия, входящего в систему «Газпрома», а значит, ум имеет острый, да и образование соответствующее.

– Нет, просто добрососедские отношения. Думаю, вы, живя в большом городе, вряд ли могли забыть, как это бывает в глубинке.

Голос у него был приятный. Не бархатный баритон, как у Олега Валерьевича, но тоже низкий, глубокий, богатый на обертоны. Глаше внезапно стало так стыдно, что даже уши загорелись.

– Проходите в дом, – сказала она. – Студено в сенях стоять. И конечно, я напою вас чаем с пирогами.

На кухне в ноги гостю тут же метнулись коты. Ася и Вася, выгибая спины, начали тереться о валенки, которые он, впрочем, снял у порога. Привычным жестом гость подхватил Васю на руки, почесал между зажмуренными от удовольствия глазками.

– Привет, красавица. Как ты тут жила без меня?

Кошка мурлыкала от удовольствия, и Глаша неожиданно представила, что это нежное приветствие относится к ней, и смутилась. У нее был Олег Валерьевич, и больше ни один мужчина во всем мире ее не интересовал.

Под тулупом на Шеффере оказался толстый голубой свитер, связанный ромбами и дорогие джинсы, а под шапкой – открытое скуластое лицо с синими глазами, яркими, словно ненастоящими.

Чтобы отвлечься от невольного интереса, который он у нее вызывал, Глаша выпалила первое, что пришло в голову:

– Это вы топтались под моим окном?

– Что? – Он заметно удивился, привычным жестом отодвинул стул, уселся за стол, дождался, пока перед ним поставят чашку с чаем и тарелку с пирогами, и шумно сделал первый глоток. – Вкусно. Душисто заварили, прямо как Глафира Александровна.

Его неожиданная похвала была приятна, но Глаша строго напомнила себе не уходить от темы:

– У меня под окном мужские следы. Ваши?

Это не могли быть его следы, потому что они от ботинок, и валенки гостя, стоящие у порога, красноречиво об этом свидетельствовали. Но надо же о чем-то разговаривать.

– Нет, не мои. У меня нет привычки прятаться под окнами.

Глаша вдруг снова встревожилась.

– А вдруг грабители, – пробормотала она.

– А у вас есть, что грабить? – Его взгляд сделался цепким, внимательным. Впрочем, он с самого начала смотрел на Глашу с крайним вниманием, отчего она все время чувствовала себя как на экзамене.

– У меня? Нет, – промямлила она. – При моей зарплате я не представляю никакого интереса для воров. Но бабушка…

– Что бабушка? Она тайный потомок русских князей? У нее в доме хранится клад? Древние иконы? Эмали? Часы и зеркала Фаберже?

Глаша смотрела на него, как на ненормального.

– Вы что, пьяный? – аккуратно уточнила она. – Бабушка всю жизнь проработала учительницей литературы, а мой отец, конечно, довольно состоятельный человек, но не настолько, чтобы покупать яйца Фаберже. Что за фантазии?

– Ну, это же вы сказали, что под вашим окном может прятаться грабитель, не я.

– Константин Федорович, вы, вероятно, тут недавно, поэтому не очень представляете геополитическое положение городка, в котором очутились. Тут могут украсть бутылку водки, похоронные десять тысяч, плоский телевизор… Да даже картошку из подвала, когда есть нечего. Ау… – она помахала у Шеффера перед глазами растопыренной пятерней, – спуститесь с небес на землю! Большинство здешних людей не мыслят на уровне яиц Фаберже. Не всем так повезло с биографией, как вам.

На мгновение ей показалось, что ее гость чуть ли не любуется ею.

– Да у меня-то биография самая обычная, смею вас заверить. Родился, крестился, учился, работал – много, надо признать, и тяжело. Поэтому должность имею серьезную и зарплату ей под стать. Так что за мои большие доходы мне не стыдно, они у меня легальные и абсолютно трудовые. А что насчет вас?

– Работаю в Эрмитаже, кандидат наук, думаю над докторской. Вот и все. Доходы у меня скромные, но тоже легальные и трудовые.

Глаше казалось, что она сейчас сдала какой-то очень важный экзамен, только не могла взять в толк, какой именно.

– Ладно, спасибо за чай, я пойду. – Гость встал, отодвинув стул, и спустил на пол Васю, которая тут же снова начала тереться об его ноги. Валерьянкой они намазаны что ли? – Свое предложение помочь повторю. От жизни в маленьком городке вы отвыкли, тем более что у вас под окнами какие-то непонятные люди бродят. Если что понадобится, приходите. Или звоните. Вот телефон. – Он протянул Глаше картонный прямоугольник визитки. Она независимо вздернула нос и демонстративно засунула визитку в ящик стола.

Закрыв за гостем дверь, она вымыла посуду и решительно включила ноутбук. Как говорил в таких случай Олег Валерьевич, работа сама себя не сделает. Странное дело, по возлюбленному она совершенно не скучала, словно он и не находился от нее более чем в 800 километрах. Ну надо же, а раньше Глаша начинала тосковать уже через пару часов после расставания.

До вечера она успела написать половину статьи, наскоро поесть бабушкиных щей, заботливо сваренных и оставленных для нее в холодильнике, посмотрела по телевизору старый, но очень любимый фильм, позвонила бабуле, порадовалась ее звонкому, совсем не больному голосу. Бабушка заверила, что у нее все отлично, строго спросила отчет о котах, выслушала про визит соседа, но вот данную ему нелестную характеристику не оценила.

– Вот что, Аглая, – строго сказала она, – ты эти свои закидоны брось. Рядом со своим обмылком ты совсем отучилась отличать самоварное золото от настоящего слитка. Константин Федорович – человек с большой буквы. Надежный, добрый, порядочный, да и умница редкий. Ты там его слушайся. Случись чего, к нему беги, он поможет.

– Да что должно случиться-то? – вскричала Глаша. – Бабушка, ну, хоть ты не начинай! Этот твой надежный и умный сегодня целый час мне голову морочил ценными эмалями да яйцами Фаберже. Не в себе он, похоже.

– И что ты ему сказала про эмали? – сухо спросила бабушка. Видимо, сердилась, что внучка не оценила замечательного соседа. – Ты же искусствовед, много интересного знаешь.

– Я-то знаю, – вздохнула Глаша. – Вот только ему это зачем? Ему всякие редукторы и дроссели ближе. Он – человек совершенно не моего круга. Бабуль, давай не будем ссориться. Ты там лечись хорошенько и возвращайся побыстрее. А то я тут с тоски зачахну.

Потом она попыталась связаться по Ватсапу с Олегом Валерьевичем, но тот на видеозвонок не ответил, кинул сообщение, что у него все в порядке и он на концерте в филармонии. Классическую музыку профессор любил, и против такого способа проводит время без нее Глаша не возражала. Спать она легла рано, ходики только-только пробили десять. Почитала немного в кровати, но почувствовала, как закрываются глаза, выключила свет и уснула, ощущая в ногах непривычную тяжесть котов Аси и Васи.

Проснулась Глаша от холода. Отчего-то она лежала без одеяла, которое валялось чуть в стороне и частично сползло на пол. Глаша потянула за край, но что-то мешало – казалось, одеяло пригвоздило к полу что-то тяжелое. Свесив с кровати голову, Глаша действительно с изумлением обнаружила на одеяле весомый груз – Асю.

– Кыш, ты что, с ума сошел, паразит? – зашипела она. – Ты зачем с меня одеяло стащил? Холодно тебе на полу лежать? Так забирался бы на кровать.

Кот сидел на одеяле, смотрел на нее во все глаза и, убедившись, что Глаша окончательно проснулась и села, соскочил на пол и пошел к двери, оглядываясь.

– Ты хочешь, чтобы я встала? Зачем? Тебе еды что ли надо?

Кот смотрел с сожалением, мол, вспомни, я не умею разговаривать. Заметив, что хозяйка не встает, он снова вернулся к кровати, запрыгнул, потерся головой о Глашину руку, опять соскочил вниз и потрусил к порогу.

Только сейчас Глаша услышала над головой странные звуки, словно на чердаке кто-то был. Тихие шаги чередовались с шуршанием и приглушенным стуком. Так стучали крышки сундуков, в которых бабушка хранила всякое тряпье и ненужные в хозяйстве вещи, те, что рука не поднималась выбросить. Значит, в доме все-таки грабители?

От этой мысли Глаша похолодела еще больше. Вскочив с кровати, она начала судорожно натягивать поверх пижамы спортивный костюм и шерстяные носки. Встречать неприятности раздетой было совсем уж неправильно.

Стук и грохот над головой становились громче, как будто тот, кто был сейчас на чердаке, перестал пытаться скрыть следы своего присутствия и больше не беспокоился о том, что может разбудить хозяев. От этой мысли Глаше стало совсем страшно. Что же ей делать?

Где-то на кухне, в ящике стола, лежал картонный прямоугольничек визитки, которую ей дал сосед, Константин Федорович Шеффер. Она схватила телефон. 1:47 – показал экран, который тут же погас под ее пальцами. Позвонить? Или беспокоить постороннего человека своими проблемами в два часа ночи совсем неприлично?

На чердаке что-то упало, и она вздрогнула. Пожалуй, в такой ситуации не до политеса. Выскочив из комнаты, Глаша добежала до кухни и дрожащими пальцами выдвинула ящик, издавший противный скрип. Она обмерла и на чердаке тоже стало тихо: словно тот, кто там был, услышал скрип и теперь решал, что ему делать. Господи, а если он решит спуститься и убить ее?

Не думая больше о приличиях, Глаша нашарила в ящике визитку, посветила телефоном и начала быстро набирать цифры. Над ее головой раздались тихие шаги, которые вскоре стихли, а потом зазвучали снова, только уже на лестнице. Так и есть, злоумышленник спускается! Господи, только бы успеть!

В ухо ввинчивались длинные гудки, а шаги за дверью были уже совсем близко. Да возьми же ты трубку! Крепко спящий сосед даже не думал спешить к ней на помощь. Недолго думая, Глаша сунула телефон в стоящую на столе плетенку с сушками и застыла как жена Лота, глядя на щель между входной дверью и косяком, которая становилась все шире.

Ей казалось, что прошла целая вечность, когда в дверном проеме показалась мужская фигура. Из телефона в плетенке послышался голос, видимо, проснувшийся сосед все-таки соизволил взять трубку, и это было так не вовремя, что Глаша даже застонала от огорчения. Ее спасла Вася, запрыгнувшая на стол и свернувшаяся клубочком так, что ее пушистый хвост накрыл плетенку и бубнящий телефон.

В кухне было темно, но в проеме окна Глашина фигура вырисовывалась четко. Вошедший замер, а потом словно обмяк, поднял руку и нащупал выключатель на стене. Желтый неровный свет залил кухню, заставив Глашу зажмуриться. Когда она открыла глаза, чтобы смело посмотреть в лицо опасности, то увидела профессора Петранцова и сама себе не поверила.

– Олег Валерьевич? Вы? – пробормотала она и выдохнула, чувствуя, как спадает охватившее ее напряжение. – Что вы тут делаете?

Она вдруг вообразила, что возлюбленный, соскучившись, приехал к ней, чтобы не оставлять одну. И тут же отбросила нелепую мысль, которая ни при каких обстоятельствах не могла быть верной.

– Вы же должны быть в консерватории, – глупо сказала Глаша и сконфузилась, осознав масштаб собственной глупости.

– Как видишь, нет, – хрипло сказал мужчина всей ее жизни. – Скажи мне, куда ты это дела?

– Это? – спросила Глаша, чувствуя, что голова у нее окончательно пошла кругом. – Я ничего никуда не девала. Олег Валерьевич, вы что-то ищете?

– Я ищу то, что по праву принадлежит мне, – коротко бросил он, словно пролаял. Внизу кто-то рассерженно зашипел, и Глаша, опустив глаза, обнаружила там разъяренного Асю. Профессор, впрочем, не обращал на него никакого внимания.

– А что тут принадлежит вам? Я ничего вашего с собой не брала, только свои вещи, да и то немного. Олег Валерьевич, у вас что-то пропало?

– Не строй из себя овцу, – коротко приказал он, и Глаша даже задохнулась от обиды, потому что он никогда с ней так не разговаривал. – Даже при всей твоей тупости, это уже слишком наигранно. Еще раз повторю свой вопрос: где эмали?

– Да какие эмали? – воскликнула Глаша и прикусила язык. Слово, только что вырвавшееся у нее, как минимум дважды звучало здесь вчера. Об эмалях ее спрашивал сосед, а потом бабушка. Да они все сговорились, что ли…

Ее внезапная заминка не укрылась от зоркого глаза любовника.

– Во-о-от. Знаешь, – с удовлетворением протянул Петранцов. – Голуба моя, я не для того так сильно рисковал, чтобы отдать тебе почти сто миллионов. Я, конечно, сразу расценил твою хитрость и понял, что ты не зря сорвалась сюда под глупым предлогом. Конечно, ты же тогда застукала меня и, видимо, сумела понять, что к чему. Даже удивительно, ведь я всегда считал тебя туповатой, но деньги любой мозг делают острым как бритва. В ту ночь ты дождалась, пока я усну, пробралась на чердак, нашла эмали и перепрятала их, да? А сейчас вернулась, чтобы забрать их и оставить меня с носом? Говори, ну? Я из тебя сейчас душу вытрясу, потому что на меня все равно никто не подумает. – Он вытащил из кармана нож, нажал на кнопку, и выскочило лезвие, длинное, узкое, страшное. – Ты ж тут одна, в диком, убогом городке, где убивают даже за пачку сигарет.

Сегодня днем, точнее, уже вчера, Глаша, кажется, говорила соседу то же самое. А еще вспомнились бабушкины слова о том, что у ее любовника злые глаза, он может и зарезать. Господи, она тогда еще посмеялась! Сейчас ей было совсем не до смеха.

– Подождите, Олег Валерьевич, – сказала Глаша и выставила вперед обе руки, то ли убеждая Петранцова, то ли останавливая. Она слышала, как жалко звучит ее дрожащий голос. – Правда, я ничего не понимаю. Я ничего не находила и не перепрятывала. Я приехала, потому что у меня заболела бабушка, и не знаю ни о каких эмалях.

В этом месте ее голос снова предательски дрогнул. Об эмалях Глаша знала, конечно. О них знал любой сотрудник Эрмитажа. Тринадцать лет назад, когда Глаша еще не работала в одном из главных музеев страны и вообще жила в Грязовце и училась в школе, при плановой проверке была обнаружена пропажа 221 экспоната. Это были памятники русского ювелирного искусства общей стоимостью пять миллионов долларов, главным образом, эмали.

Полиция полагала, что их выносили из хранилищ около тридцати лет. Хранитель экспозиции скоропостижно скончалась в самом начале проверки, об этом в музее вспоминали часто. Да, точно, среди похищенного были 90 икон, золотые и серебряные кресты, ювелирные украшения, зеркало и часы Фаберже, а также множество ценной посуды и предметов быта: чайники, чаши, сахарницы, ложки, пудреницы, часы.

К концу 2009 года в фонды музея удалось вернуть 34 экспоната, в частности, золотые часы, брелок с портретом Петра I, золотую брошь, иконы «Богоматерь Знамение», Серафима Саровского, Казанской Божьей Матери. Некоторые предметы были добровольно возвращены купившими их коллекционерами, часть подброшена к зданиям правоохранительных органов и найдена в ходе оперативно-разыскных мероприятий. Но эмали бесследно исчезли.

Глядя на ее лицо, видимо, выражавшее всю гамму чувств, Петранцов хрипло рассмеялся, словно закаркал. Он вообще сейчас напоминал Глаше ворона: черного, старого, страшного.

– Ты никогда не умела врать, – сказал он душевно. – Долгое время меня это просто умиляло, а сейчас, видишь, пригодилось. Ты знаешь об эмалях, душа моя. И ты сейчас мне все расскажешь. А чтобы развязать тебе язык, я, пожалуй, начну с этой животины.

Он нагнулся и рывком поднял Асю за холку. Взметнулись в воздух пушистые бежевые лапы в темно-коричневых чулочках. Хвост заходил ходуном, забил по животу профессора, шипение стало еще громче, но переросло в жалобное мяуканье.

– Отдай кота! – Глаша кинулась вперед, словно не боясь блестящего ножа и впервые в жизни обратившись к любовнику на ты. – Отдай кота, сволочь!

– В обмен на эмали, красавица. – Он хищно обнажил мелкие, кривые зубы. В первый раз за восемь лет Глаша вдруг осознала, насколько они у него некрасивые, как у хорька. Он и сам теперь напоминал не ворона, хорька, куда только подевалась вся вальяжность, стать и красота, так привлекавшие ее в этом человеке.

– Хранительница, которая выносила ценности из Эрмитажа, умерла. Ее мужа и их сообщника осудили на пять лет, они уже давно вышли из тюрьмы. Но был кто-то еще, у кого остались не найденные ценности, и кого они не сдали, надеясь затем получить свою долю. Получается, это был ты? – медленно спросила она. – Впрочем, конечно, ты, иначе бы мы тут сейчас не разговаривали. Только мне непонятно, зачем ты спрятал эмали здесь?

– Они лежали хорошо припрятанные в Питере и ждали своего часа, – объяснил Петранцов. – Эти два придурка, когда освободились, сразу вышли на меня, чтобы получить свою долю. Я сумел объяснить им, как это неразумно, и они согласились подождать. Пару месяцев назад я начал искать покупателя – был уверен, что все успокоилось, и я ничем не рискую. Я вовсе не собирался ни с кем делиться, но эти двое узнали, что я начал переговоры. В мире коллекционеров трудно что-то скрыть. Они проследили за мной, когда я показывал эмали потенциальному приобретателю, и узнали, где я их храню. К счастью, я заметил слежку. Точнее, ее заметил покупатель и сообщил мне. Стало ясно, что эмали нужно перепрятать, и тут подвернулась эта твоя поездка к бабушке на Рождество. Я поехал с тобой и спрятал эмали на чердаке среди старого хлама. Здесь никому не пришло бы в голову их искать. Но только ты оказалась хитрее, чем я предполагал и перепрятала их. Что, хотела переиграть меня, сучка? Они подкупили тебя? Или ты сама оказалась слишком прыткой? Отвечай, а то я сначала убью кота, потом тебя и перерою весь дом, но найду то, что принадлежит мне. Мне и никому больше!

Ася извернулся в его руке и полоснул Петранцова когтями по лицу. Словно по сигналу лежащая на столе Вася пушистой кометой взметнулась в воздух и повисла на профессоре, вцепившись ему в щеки. Моментально ослепший от лезущей в глаза шерсти, он заорал, отбросил Асю и стал отдирать от себя кошку. По его лицу струилась кровь. Нож со звоном упал на пол, и Глаша, отмерев, бросилась его поднимать.

В соседней комнате, кажется, в гостиной, раздался звон разбитого стекла. Сразу стало свежо, морозно, и в комнату ввалился сосед. В незастёгнутом тулупе и валенках он был похож на сельского механизатора, разбуженного среди ночи.

– Это здорово, что ты догадалась набрать мой номер, – коротко бросил он Глаше, шагнул к Петранцову, вырвал у него из рук Васю, бережно отпустил на пол, а самого профессора скрутил и ловко защелкнул на нем откуда-то взявшиеся наручники.

Ася и Вася метнулись в ноги Глаши, прижались, жалобно пища, словно прося защиты. Она подхватила их на руки.

– Полицию вызывай, – то ли попросил, то ли приказал Константин Федорович. Как же здорово, что он есть и вчера днем оставил ей свой телефон. – Сдадим этого субчика, да и эмали заодно, а то я запарился уже такую ценность в доме хранить. Вроде и сигнализация у меня, и сейф надежный, а все равно хлопотно.

– Эмали? – удивилась Глаша, и Петранцов забился в руках соседа, гортанно выкрикивая ругательства. – А у вас-то они как оказались?

– Глафира Александровна попросила припрятать. Не дело это хранить ценности в деревянном доме, тем более было ясно, что за ними кто-нибудь да явится.

– Так это бабуля нашла эмали и отдала вам на хранение?

– По правде говоря, нашла их не Глафира Александровна, а кошки, – смущенно объяснил сосед. – Я и сам не поверил, когда ваша бабушка мне все рассказала. Говорит, смотрела вечером телевизор, а наверху вдруг коты начали орать. Она их звала-звала, а они ни в какую не спускаются. Пришлось ей самой на чердак подниматься. Включила она свет, глядь, а они сидят у большого сундука и мяукают, а Ася еще и когтями об него точит. В общем, Глафира Александровна решила, что мыши в сундуке завелись, открыла крышку, покопалась, а там эмали. Тут она мне сразу и позвонила.

– Теперь я понимаю, почему ей плохо стало – переволновалась от такой-то находки. Но почему она мне ни полсловом не обмолвилась?

– Она сразу поняла, что ценности этот ферт подкинул. – Шеффер легко пнул носком валенка жалобно скулящего на полу Олега Валерьевича. – Ваша бабушка была уверена, что вы ее и слушать не станете.

– Странно, я была уверена, что бабушка лучше меня знает, – задумчиво протянула Глаша. В объяснении соседа что-то не сходилось, но думать об этом внезапно стало совершенно некогда – приехал наряд полиции.

Спустя час все было кончено. Глаша и Константин дали показания, профессора Петранцова посадили в полицейскую машину, эмали приняли по описи, тут же связавшись с ГУВД Санкт-Петербурга и отделом Интерпола, занимавшимся кражами произведений искусства. Взревел мотор, в морозном воздухе повис бензиновый след, и Глаша наконец осталась на крыльце наедине со спасшим ее соседом.

Ему было необходимо сказать спасибо – быть вежливой и благодарной бабушка учила Глашу с детства. Повернувшись к соседу, она открыла рот, но не успела сказать ни слова, потому что он, нагнувшись, быстро ее поцеловал.

От изумления она задохнулась немного, но губы у него были приятными, мягкими, нежными, смелыми и настойчивыми. Пожалуй, их вкус Глаше нравился. Немного подумав, она ответила на поцелуй.

– Пойдем в дом, ты замерзла совсем, – наконец сказал он. – Да и Ася с Васей ждут. Надо им сказать спасибо – и за ценную находку, и за то, что они тебя спасли. Нужно уметь быть благодарными.

– Ты говоришь, как моя бабушка, – засмеялась Глаша. – Как мы ей обо всем расскажем? У нее же снова сердечный приступ случится.

– Нет у нее никакого сердечного приступа, – засмеялся Константин, примерился и снова поцеловал Глашу перед тем, как открыть входную дверь. – Это мы с ней вместе придумали, чтобы тебя сюда заманить. Надо же было разобраться, что это за история с эмалями. А в санаторий Глафиру Александровну я отправил. Она сначала хотела на моей даче спрятаться, но я убедил, что и один прекрасно справлюсь.

– То есть мне бабушка не доверяла, а тебе полностью, – прищурилась Глаша. Теперь они стояли в кухне и целовались, а у ног терлись довольно мурлыкающие коты, Вася и Ася.

– Согласись, могло случиться, что ты с этим обмылком заодно, – сказал Константин, оторвавшись от ее губ. – Глафира Александровна ужасно этого боялась, потому и в полицию не пошла. Сказала: ты уж Костя разберись, что к чему, не дай девочку погубить.

– И ты сразу согласился меня спасти, как принц из сказки. – Глаша закусила губу, чтобы не расхохотаться. – И меня, и мою репутацию.

– Представь себе, да. Я тебя видел на экскурсии в Эрмитаже, летом еще, и ты мне ужасно понравилась. Я разводиться ездил, настроение было ни к черту, но тебя потом все время вспоминал. Даже собирался искать, а потом ты на Рождество к бабушке приехала, я тебя издали увидел и сразу узнал. Наутро хотел в гости прийти и познакомиться, но вы уже уехали. Глафира Александровна расстроена была этим твоим… знакомством. А потом, когда эмали нашла, так и вообще. Но, слава богу, все выяснилось, а тебя я теперь никому не отдам, так и знай.

Он снова поцеловал Глашу, но она не спешила отдаваться новым для себя ощущениям, надо сказать, весьма приятным, не выдержав она расхохоталась.

– Я сказал что-то смешное? – нахмурился Константин.

– Нет, – поспешила заверить Глаша, – просто ты очень плохо знаешь мою бабушку. Она бы никогда в жизни не поверила, что я могу быть замешана в историю с кражей, так что всю эту историю она затеяла только с одной целью.

– Какой же?

– Свести тебя и меня. Она же все уши прожужжала, какой ты положительный, поэтому мне нужно выйти за тебя замуж. А когда моя бабушка что-то решила, то, видит бог, она добьется своего. Это же был полностью ее план, признавайся?

Шеффер тоже засмеялся.

– Ее, – сказал он и подхватил Глашу на руки, закружив по кухне. – Но надо признать, что это замечательный план. Я совершенно не против. А ты?

– И я, – сказала Глаша и первая его поцеловала. – Отличный план. Впрочем, у моей бабушки других и не бывает.

Верба нетерпеливо била копытом в стойле. Это означало, что ей пора задать овса, принести пару ведер чистой воды, потом вывести из сарая и отпустить пастись во дворе, привязав предварительно к дереву, а за время такой импровизированной «прогулки» вычистить сарай, служивший Вербе денником.

Вообще-то еще совсем недавно, в прошлой жизни, у Вербы был самый настоящий денник и ухаживающий за ней берейтор, и гулять она могла на настоящей леваде, и тренироваться на кортах с препятствиями. Да и хозяин у Вербы был совсем другой, не чета Мусе.

По крайней мере, он мог себе позволить содержать лошадь на территории конно-спортивного клуба «Галактика». Муся подрабатывала в «Галактике» фотографом. Там они с Вербой и познакомились. Муся всегда подкармливала Вербу сахаром и мякишем белой булки, а Верба при ее приближении втягивала воздух раздувающимися ноздрями и довольно фыркала.

Владельца Вербы Игоря Петрова Муся знала плохо, потому что приезжал он в клуб только по субботам и на девушку-фотографа внимания не обращал, словно она была частью окружающей обстановки. Да и Мусе, признаться, не было до него никакого дела, пока Петрова не убили.

Как это случилось, Муся не знала, просто однажды услышала, что жена Петрова больше не хочет платить за содержание Вербы, вот и все. Точнее, вдова Петрова, разумеется.

Продать лошадь до вступления в права наследования вдовица не могла, платить за постой не хотела. Муся сама слышала, как директор клуба с вдовой орали друг на друга по телефону, а Верба стояла рядом, кося глазом из-под челки. Муся тогда подошла ближе, и лошадь доверчиво ткнулась ей в щеку мягкой, словно плюшевой мордой с влажными губами.

Выглядела она, как и положено выглядеть существу, у которого летит под откос вся налаженная жизнь, а будущее неопределенно и страшит неизвестностью. Муся и сама выглядела точно так же.

Еще совсем недавно у нее, как и у Вербы, была не очень богатая, но сытая и спокойная жизнь. Муся снимала однокомнатную квартиру в центре Москвы, работала фотографом в крупном рекламном агентстве, подрабатывая разовыми фотосессиями – вот, например, в «Галактике».

Она сама заработала себе на подержанную, но очень даже приличную машину, ежемесячно переводила маме и бабушке сумму, которая в ее родном городе была соизмерима со среднемесячной зарплатой, работу свою обожала, редкие свободные часы проводила, валяясь на кровати с книжкой или встречаясь в кофейнях с подругами. В ее жизни было все, что нужно, пожалуй, кроме любви. Вот только в том, что любовь – необходимая жизненная опция, Муся была как раз не уверена. После последнего разочарования – особенно.

В качестве компенсации за одиночество Муся подарила себе воплощение давней мечты – увидеть океан. У нее были куплены авиабилеты, забронированы отели, составлен маршрут, любовно выбраны и оплачены экскурсии, и двадцатого марта Муся должна была на две недели улететь в Португалию, погулять по волшебным улочкам Лиссабона, съездить в Синтру и Эшторил, Эвору и Монсараш, Порту и мыс Рока.

Планы разбились о коронавирус. Как и у всех, наверное. Оттого, что в ее невзгодах не было ни капли эксклюзивности, Мусе было обидно вдвойне. В одночасье она осталась без океана, без отпуска, без вложенных в него денег. А также без работы и жилья. В рекламном агентстве ее сначала отправили в тот самый двухнедельный отпуск, который был ей положен, но который теперь приходилось проводить совсем иначе, а затем снова в отпуск, но уже за свой счет.

– Если переживем вот это все, – директор агентства мрачно сделал в воздухе некую загогулину, видимо призванную описать сложившуюся в мире ситуацию, которая вообще-то как нельзя лучше описывалась четырьмя буквами – Ж, П, О и А, никак не хотящими складываться в слово СЧАСТЬЕ, – то выйдешь на работу обратно.

Квартира, в которой жила Муся, была оплачена по первое апреля. Разумеется, деньги на аренду на следующий месяц были отложены, вот только что делать дальше? В унылом настроении она приехала в «Галактику», где, во-первых, узнала, что конный клуб, как и все вокруг, закрывается на карантин, а значит, она остается и без этого дохода тоже, а также услышала тот самый, ставший судьбоносным разговор между директором и хозяйкой Вербы.

Пришедшее в голову решение было странным, авантюрным и совершенно Мусе не свойственным, вот только чем дольше она думала, тем больше оно ей нравилось.

Во-первых, требовалось снизить уровень притязаний и съехать из квартиры в центре. Во-вторых, уехать из Москвы, где риск заразиться новой болезнью Муся здраво оценивала как высокий. В-третьих, нужно было на что-то жить, а денег оставалось в обрез. А еще нужно было забрать из конного клуба Вербу.

Хорошенько все обдумав, Марина Веселова составила тот единственно возможный, с ее точки зрения, план, который и реализовала за две недели отпуска с присущим ей упорством. На оставшиеся деньги она сняла небольшой домик в подмосковной деревне сроком на три месяца.

Вода в доме была, как и электрический котел для ее подогрева. В ванной комнате можно было умываться и даже принимать душ, в кухне исправно работала электрическая плита и стиральная машина, а также большой вместительный холодильник с огромной морозильной камерой.

Две комнаты – гостиную и спальню – нужно было отапливать печкой, но дрова во дворе имелись в достаточном количестве, а главное, там же стоял большой теплый сарай, в котором можно было держать Вербу. Когда-то родители хозяйки домика тоже держали лошадь, а потому Муся понимала, как им с Вербой несказанно повезло.

Необходимый трехмесячный запас фуража привезла новоиспеченная Вербина хозяйка, встретившая Мусин план без восторга, но с пониманием. Она же по составленному Мусей списку оплатила и запас еды для нее самой. В итоге получилось гораздо дешевле, чем платить за трехмесячный постой лошади в конном клубе, а у Муси в предбаннике ее нового жилища теперь рядком стояли мешки с манкой, гречкой, рисом, макаронами, сахаром, мукой, стеллажи с банками тушенки и рыбных консервов.

В морозилке лежали куры, на полках холодильника стояли пакеты с молоком длительного хранения, соками, сгущенкой. В общем, на три месяца Муся была снабжена всем необходимым и по большому счету могла вообще не покидать своего убежища, избегая встречи с потенциальной заразой.

С утра она топила печь и готовила еду на весь день. Потом занималась Вербой и денником, затем закрывала лошадь в сарае, принимала душ, обедала, звонила маме и бабушке, читала новости, в которых не было ничего радостного, затем позволяла себе немного поспать. Часов в пять Муся выбиралась на недалекую прогулку по полям и разбитым дорогам.

Деревня казалась глухой и пустынной, лишь над несколькими домами вился дымок, показывающий, что внутри кто-то есть. Иногда Муся встречала соседей, но никто не делал попытки приблизиться и заговорить, что ее вполне устраивало.

Вернувшись домой, она проведывала Вербу, снова давала ей корма и доливала воды, которую приходилось таскать ведрами из колодца. Правда, на второй неделе Муся нашла в сарае тачку и приноровилась возить ведра в ней. Затем она не спеша ужинала, мыла посуду, ныряла под одеяло и погружалась в какой-нибудь хороший фильм, благо мобильный Интернет ловил в доме отлично и, подключив ноутбук к телефону, можно было выходить в мировую паутину без малейших проблем. Часов в десять вечера Муся уже всегда спала.

За те две недели, которые она провела в своем новом жилище, она настолько свыклась с окружающей ее обстановкой и новыми повседневными ритуалами, что вся прошлая жизнь – кипучая, энергичная, полная света, звуков, запаха бензина и круговерти дел, теперь выглядевших пустыми и никому не нужными, – казалась ей миражом.

Нынешняя Муся, с похожим на мочалку «конским хвостом» на голове, ненакрашенными глазами, обрезанными под корень ногтями и загрубевшими мозолями на ладонях, была совершенно не похожа на себя прежнюю. Однако спортивный костюм, мерный распорядок дня, ежедневное меню, в котором не находилось места итальянской пасте с морепродуктами или японским роллам, отчего-то вовсе не мешали новой Мусе чувствовать себя счастливой, а точнее, безмятежной.

Впервые за много лет не надо было вскакивать по звонку ненавистного будильника, куда-то бежать, постоянно чему-то соответствовать, вылезать из кожи, чтобы оценили и заметили, торопливо и жадно зарабатывать деньги, которые и нужны по большому счету были только для того, чтобы продолжать этот бессмысленный, как оказалось, бег по кругу.

Без всех этих наносных атрибутов успеха, оказывается, вполне можно было жить. Дышать холодным, очень чистым воздухом по утрам, долго обнимать конскую морду, слыша, как Верба стрижет ушами, выполнять простую работу, оставляющую голову и сердце свободными от всякой чуши, есть простую еду, гулять по бескрайним полям, наблюдая, как где-то далеко-далеко небо стыдливо целуется с землей, немного конфузясь, что нарушило правило и сняло маску.

Маску Муся не носила, хотя перед поездкой в отпуск, когда она еще надеялась, что он состоится, купила их с полсотни и, разумеется, привезла с собой. Просто в деревне, где она все время была наедине с собой, маска оказалась совершенно ни к чему.

О будущем Муся совершенно не беспокоилась. Она была уверена: что-то обязательно будет, а планировать это что-то теперь совершенно бесполезно. Первый вариант – весь этот карантинный кошмар кончится, и можно будет вернуться на работу. Тогда у нее будут деньги, чтобы продлить аренду домика и остаться тут жить, потому что ей тут нравится, а летом здесь и вообще станет, наверное, просто чудесно. Второй вариант – все не кончится. Значит, тогда хозяйка Вербы еще раз привезет корм и продукты, потому что все еще не сможет к тому времени продать лошадь, а на продление аренды нужно будет найти деньги. Например, продав валюту, отложенную на отпуск.

Что будет, когда и эти деньги кончатся, Муся впервые в жизни не думала. Смешно было об этом размышлять в нынешних обстоятельствах. Каждый день она узнавала о том, что заболел кто-то из знакомых. В этом не было ничего удивительного, ее друзья и коллеги много путешествовали по миру, часто и с удовольствием общались, то есть относились именно к той категории людей, которые становились жертвами новой болезни в первую очередь.

Совершенно не переживая за себя и хваля за решение, которое спустя две недели деревенской жизни показало, насколько оно мудрое и правильное, Муся немного волновалась лишь за маму с бабушкой, но те по телефону успокаивали свою девочку, как могли. Мол, у нас тут не Москва, ситуация спокойная, мы сидим дома, выходим только за продуктами, бережемся, руки моем, рекомендации соблюдаем, чего с нами сделается. И Муся старалась верить, что все действительно будет хорошо.

Сегодня начиналась третья неделя ее добровольного заточения, которым она совершенно не тяготилась. Жизнь вокруг замерла так, что в возникшей пустоте слышно было звенящую во все еще морозном поутру воздухе паутину, жужжание просыпающихся на солнце мух у стены сарая, робкое движение распускающихся из почек листьев. Или это не карантин, обостряющий восприятие жизни, тому причиной, а просто деревенская тишина, к которой Муся так и не привыкла? Она не знала.

С утра отчего-то отчаянно захотелось шарлотки. По-честному, яиц в холодильнике из привезенных трех десятков оставалось не так уж много. Что ж, рано или поздно, но надо будет доехать до магазина в соседней деревне. Она почистила и порезала яблоки, быстро приготовила тесто, залила его в форму, которая нашлась на кухне, поставила в духовку и побежала кормить Вербу, которая уже нетерпеливо перебирала ногами в стойле, поджидая припозднившуюся хозяйку.

– Здравствуй, Вербушка, – ласково сказала Муся, погладив лошадь по шелковистой морде. Та в ответ ткнулась девушке в щеку, поздоровалась. – Сейчас завтракать будем.

Закончив с кормом и водой, Муся выкатила наружу тележку, отдуваясь, смахнула с лица выбившиеся из хвоста волосы и вдруг замерла, не веря собственным глазам. За забором ее дома стояла машина. Незнакомая машина, большой черный джип с питерскими номерами, рядом с которым прохаживался такой же незнакомый парень, точнее, все-таки мужчина лет тридцати с хвостиком. Интересно, и что ему тут понадобилось?

Увидев Мусю, он как-то по птичьи, словно сильно удивившись, склонил голову набок, напомнив большого и удивительно умного попугая, которого когда-то давно держала семья ее лучшей подружки. Она хотела было засмеяться над этим нечаянным сходством, но тут незваный гость отмер и двинулся было к калитке, но остановился, просто положив руки на забор.

– Здравствуйте, вы тут живете?

– Ну да, – довольно недружелюбно ответила Муся, с опаской относившаяся сейчас к незнакомым людям. Кто его знает, что у него на уме, в этой глуши хоть обкричись, никто тебя не услышит и на помощь не поспешит. – А что, вы рассчитывали увидеть кого-то другого?

– Если честно, я и сам не знаю, кого рассчитывал здесь увидеть, – признался визитер. – Я ехал сюда, полагая, что здесь живет Татьяна Сергеевна Мезенцева, но дело в том, что она должна быть значительно старше. Вы ее дочь?

– Не знаю, есть ли у госпожи Мезенцевой дочь, но это точно не я, – нелюбезно ответила Муся. Татьяной Мезенцевой звали женщину, у которой она сняла дом. – Меня зовут Марина Веселова, я арендовала это жилье на три месяца, потому что Татьяна Сергеевна решила его сдать.

– Сдать? – Молодой человек выглядел растерянным. Только сейчас Муся заметила, что он довольно бледен, то ли от долгого путешествия, то ли от расстроившего его известия. – Надо же, признаться, я был не готов к тому, что вместо Мезенцевых встречу здесь совершенно постороннего человека.

– В гости приехали? Так время для визитов сейчас не совсем подходящее. Как бы то ни было, Татьяны Сергеевны здесь нет. Вы ей позвоните, пожалуйста, потому что ее московского адреса я не знаю. Хотя я бы на ее месте гостям не обрадовалась.

– А вы всегда такая неприветливая и негостеприимная? – спросил гость. – Я провел за рулем почти восемь часов, чтобы оказаться здесь. И московский адрес Татьяны Сергеевны мне без надобности, да и телефона ее у меня нет. Я ехал сюда.

– Рада за вас. Но, боюсь, ничем не смогу вам помочь. Пожалуй, кроме телефона Татьяны Сергеевны, если он вам нужен. Простите, но в дом я вас не приглашаю, потому что к самоизоляции отношусь серьезно.

– Как я посмотрю, вы, Марина, ко всему относитесь серьезно. – Он вдруг развеселился, даже бледные щеки чуть покраснели. – Позвольте представиться. Меня зовут Сергей Баринов.

– Очень приятно, – машинально сказала вежливая Муся. – И до свидания. Мне нужно лошадь вывести во двор. И у меня куча домашних дел. Сожалею, что ваша поездка оказалась напрасной. Так телефон Мезенцевой дать?

– Мне не нужен ее телефон, – упрямо сказал гость. Сергей Баринов, вот как. – Послушайте, я ехал сюда, именно сюда, потому что, по большому счету, мне совершенно все равно, кто здесь живет. Пожалуйста, может, мы пройдем в дом и я вам все расскажу?

– Нет, нельзя, – жестко сказала Муся. – Я не для того сижу здесь в полном одиночестве уже третью неделю, чтобы позволить себя заразить первому встречному. Если вам есть что сказать, то говорите оттуда, из-за забора. Только быстро, пожалуйста. У меня действительно много дел.

На мгновение она вдруг испугалась: зря сболтнула, что живет тут одна. Этот Баринов, кто бы он ни был, вполне может применить силу, чтобы сделать то, ради чего он приехал. То, что он настырный, уже понятно.

– Не бойтесь меня, пожалуйста, – поспешно сказал гость, словно читая ее мысли. – Я не причиню вам никакого вреда. Я вполне приличный человек, правда. У меня в Питере свой ресторан, точнее, даже сеть ресторанов. «Римские каникулы» называется, может, слышали?

Муся не слышала и слышать не хотела. Какие рестораны, если сейчас все закрыто?

– Именно потому, что мы сейчас вынужденно не работаем, – продолжал читать ее мысли Сергей, – я и решил провернуть семейное дело, до которого у меня никак не доходили руки. Вернее, я уже давно им занимаюсь, кучу времени провел в архивах, много всего узнал, но вот сюда доехать все времени не было. А точнее, решимости. А тут рестораны закрыты, поставками заниматься не надо, скандалы улаживать тоже, делать совершенно нечего, а в отпуск за границу не улетишь. Вот я и решил приехать сюда, чтобы своими глазами все увидеть.

– Что – все? – зачем-то спросила Муся, которой на самом деле было совершенно неинтересно. Просто она вдруг осознала, что в первый раз за две недели разговаривает с живым человеком, а не с картинкой в телефоне. Ощущение было странным. Как в фильме ужасов.

– По нашему семейному преданию, где-то здесь должен быть зарыт клад.

– Вы что, бредите? – с подозрением спросила Муся. – Или вы просто сумасшедший? Какой клад может быть в этой глуши? Кто его здесь оставил, отступающая армия Наполеона?

Он засмеялся, отдавая дань Мусиному чувству юмора.

– Я согласен вам все рассказать, – сказал Баринов. – Это действительно очень интересная история, но не через забор же. Да и холодно.

Муся увидела, что его действительно бьет крупная дрожь. Ну надо же, как замерз, бедолага! И правда, не по-человечески получается, надо хотя бы чаем человека напоить.

– У вас маска есть? – спросила она, сдаваясь.

– Какая маска? – не понял он.

– Для подводного плавания. – Муся вдруг начала сердиться. Свалился тут на ее голову! – Медицинская, конечно. Без маски я вас в дом не пущу. И без перчаток тоже.

– Но у меня нет, – растерялся Баринов.

– Ладно, поделюсь. Заходите во двор и оставайтесь у крыльца. Я сейчас приду.

Она сбегала в дом, сама нацепила маску и перчатки, вынесла во двор антисептик, которым заставила гостя обработать руки, придирчиво наблюдая за процессом, затем вручила ему резиновые перчатки и маску из своих запасов, велела разуться у порога, затем снова воспользоваться антисептиком, а уже потом проходить в дом. Заветную бутылочку с дезинфицирующей жидкостью она протерла хлоргексидином, ловя на себе изумленные взгляды гостя.

– Да у вас все строго, я погляжу.

– Да, у меня все строго, – отрезала Муся. – Сейчас я напою вас чаем и покормлю. А то вы с дороги наверняка голодны.

– Я через маску буду чай пить? – снова развеселился гость.

– Очень смешно. Пока вы будете завтракать, я выведу Вербу во двор, вычищу ее и в сарае приберусь. Это займет минут сорок, так что вы не торопитесь, отдыхайте спокойно. Потом я вернусь, вы снова наденете маску и все мне расскажете. Только потом уезжайте, ладно?

– Да, конечно, я вовсе не собираюсь вам мешать. Я и так свалился как снег на голову, – извиняющимся голосом сказал Баринов. – И за чай спасибо, ужасно горячего хочется. По дороге же все заведения общепита закрыты. Я, конечно, брал с собой термос, однако чай в нем давно закончился.

Держался он не нагло, и Мусе это импонировало. У него вообще был открытый взгляд, немного мутный, видимо от усталости, четкий овал лица с чуть выдающимся вперед подбородком, вьющиеся густые волосы, откинутые назад, так что открывался высокий покатый лоб, прямой нос, который мама почему-то называла римским. Ну да, у него вон и рестораны называются «Римские каникулы», значит, точно, римлянин.

Улыбаясь тому, какие глупости приходят ей в голову после нарушенного двухнедельного уединения, Муся быстро накрыла на стол, вытащила из духовки уже готовую шарлотку, порезала на куски.

– Все, чаевничайте, – сказала она, закончив нехитрые хлопоты, – я скоро приду. И – да, куртку можете снять, а то жарко, наверное.

– Да нет, совсем не жарко, – заверил ее гость. – Спасибо вам, Марина. Вы занимайтесь своими делами, а то мне неудобно.

Не любившая нарушать свои планы Муся так и сделала. В дом она вернулась через час, прибрав в деннике, натаскав свежей воды, поменяв сено и как следует вычистив Вербу, которая от удовольствия перебирала ногами, тыкалась Мусе в лицо и тихонько ржала. Запыхавшаяся, но довольная Муся вернулась в дом и обнаружила своего гостя спящим. Уснул он прямо за столом, уронив голову на сложенные руки.

Не решаясь его разбудить, Муся со всяческими мерами предосторожности вымыла посуду, убрала со стола, обработала руки, сняла одежду, в которой она ухаживала за Вербой, наскоро приняла душ и снова появилась в кухне, переодевшись в облегающие джинсы и тонкий свитерок. Вообще-то одна она ходила в мягком спортивном костюме, но тут ей вдруг, ни с того ни с сего, захотелось приодеться и даже накраситься.

Воровато покосившись на все еще спящего гостя, она рванула резинку на голове, расчесала волосы, волнами легшие на плечи, разыскала в ящике стола брошенную туда косметичку и провела тушью по ресницам. Ладно, хватит. Этот человек сейчас проснется и уйдет, и совершенно незачем для него так стараться.

– А я не для него стараюсь, а для себя, – зачем-то шепотом сказала Муся и, окончательно на себя рассердившись, резко задвинула ящик. От его скрипа гость встрепенулся, поднял голову, обведя кухню мутными со сна глазами, и с трудом сфокусировал взгляд на Мусе.

– О-о-о, Марина, я, кажется, уснул. А вы уже освободились?

Похоже, его никак не впечатлили произошедшие в ней перемены, а может, и не заметил он никаких перемен. Вот еще, была нужда рассматривать незнакомую тетку, прячущуюся в деревенской глуши и обливающуюся антисептиками.

– Я освободилась, – сказала Марина, чувствуя металлический привкус обиды во рту. Хотя, видит бог, он ничего ей не должен, этот человек. – И давайте вы мне уже все расскажете и поедете. Ладно?

– Да, конечно, я готов, – подхватил он. – В общем, дело в том, что я абсолютно уверен – где-то здесь спрятан клад.

– Мы начинаем повторяться, – независимым тоном сообщила Муся, – вы это уже говорили. А я у вас спросила, кто же его здесь закопал.

– Мой прапрадед. Точнее, нет. Клад представляет собой подарок моего прапрадеда, Ивана Александровича Баринова, который он перед тем, как уйти на Гражданскую войну, оставил своей возлюбленной, то есть практически невесте – Наталье Игнатовой. У ее семьи была усадьба здесь, неподалеку. В 1918 году Игнатовых из усадьбы выгнали, и они переехали сюда, в этот дом. Ну, то есть тот дом, который стоял на месте этого, разумеется. Когда Иван вернулся спустя несколько лет, то узнал, что Игнатовы бежали из России, добрались до Парижа и осели там.

– И он не пытался Наталью искать? – спросила Муся, которая, несмотря на всю свою самостоятельность, была барышней романтичной, а потому за героев этой давнишней истории переживала изо всех сил.

– Может, и пытался, но времена были – сами знаете. В общем, они никогда больше не виделись. Баринов женился на моей прапрабабушке, у них родились двое детей, младший из которых – прадед. Он был военным, после войны попал служить в Питер, там и остался, так что все мои корни уже питерские, а не московские. Да и прапрадед, как я в архивах узнал, тоже изначально питерским был. В Москву его занесло, потому что он в Игнатову влюбился и за ней в столицу и переехал.

– И что же ценности? Они у возлюбленной остались? С чего вы взяли, что она их с собой в Париж не взяла? В эмиграции они бы ей очень даже пригодились.

– Да в том-то и дело: мой предок считал, что Наталья так и поступила. Он всю свою жизнь прожил так, словно и не было у него никогда никаких ценностей. И происхождение свое прятал как мог, и заслуги перед новой властью собирал, особо моралью не терзаясь. Он и детям своим, в том числе моему прадеду, никогда про это не рассказывал. И умер, унеся в могилу многие свои тайны.

– Ну, и откуда тогда вообще взялись мысли про клад?

– Из письма. Это уже отдельная история. Наталья Игнатова, уехав в Париж, вышла там замуж. Ее жизнь вообще сложилась довольно счастливо, хоть и не без трудностей, конечно. Но она всю жизнь помнила о том, что в лихое время закопала клад неподалеку от домика, в котором жила. Боялась, что дом в случае чего обыщут и найдут или подожгут еще, чего доброго. В общем, все ценности она сложила в жестяные банки и закопала. Бежали они с отцом впопыхах, и забрать клад она не успела. Тогда же не думали, что навсегда уезжают, были уверены, что вернутся.

Гость вдруг замолчал и прикрыл глаза, словно устал рассказывать. Муся же уже забыла о том, что совсем недавно была ему не рада. Ее полностью захватила рассказываемая история, а богатое воображение уже рисовало захватывающее дух продолжение. Не зря же мама говорила, что ее фантазии любой писатель позавидует. Ой не зря!

– Ну и что было дальше? – нетерпеливо спросила она. – Вы сказали о каком-то письме. Что там было?

– Ах да, письмо. – Гость открыл глаза, уставился на Мусю, словно впервые ее видел, и тяжело сглотнул. – Да-да, слушайте. Наталья Игнатова умерла в 1995 году. На тот момент ей было 97 лет, но к столь почтенному возрасту она сохранила ясную голову и хорошую память. За несколько лет до этого она попросила внука Эжена попробовать найти в постсоветской России потомков своего возлюбленного, однако не сказала зачем. Эжен просьбу бабушки выполнил и вышел на след внука Баринова, которого в честь деда также звали Иваном. Ему-то старая женщина незадолго до смерти и отправила письмо, рассказывающее о кладе, спрятанном неподалеку от ее бывшего имения. Мой дед получил это письмо, – продолжал рассказ гость. – В нем был полный перечень богатств, закопанных Натальей под яблоней, растущей неподалеку от колодца. Это единственный ориентир, по которому можно было определить местоположение клада. Письмо читалось как музыка, потому что в голодные девяностые о таких несметных сокровищах никто и думать не мог. Тогда, родители рассказывали, даже заграничный маргарин воспринимался как лакомство. А тут такое!

– Какое? – Глаза Муси горели от любопытства.

– А вот, прочитайте сами.

Он достал из кармана небольшую записную книжку, а из нее свернутый лист бумаги. Не ветхий, но довольно затертый. Муся, взглядом попросив разрешения, взяла лист в руки. Там довольно хорошим, хотя и устаревшим русским языком была рассказана уже услышанная ею история, а внизу помещен список ценностей, спрятанных Натальей Игнатовой в жестяные банки.

В шести жестянках находились монеты времен царей Алексея Михайловича, Петра Первого, Павла Третьего, редкие монеты годов правления Петра Второго, Елизаветы Петровны, Анны Иоанновны, Бориса Годунова, польские монеты, чеканившиеся в России, коронационные монеты Николая Первого и Александра Третьего. А также небольшой ковш из драгоценных металлов с эмалями – произведение московской мастерской Фаберже, золотые часы, бородовой знак, то есть жетон, свидетельствующий об оплате пошлины на ношение бороды, орден Святой Анны I и II степеней, орден Станислава II степени, женский перстень с бриллиантом, серебряный наградной ковш времен Екатерины II. В одной из жестянок также лежали золотые кресты и маленькие иконки.

Даже не будучи специалистом в антиквариате, Муся понимала, что все это должно стоить целое состояние.

– Дед, получив письмо, даже слушать ни о каком кладе не захотел, – продолжал свой рассказ гость. – Его ранила мысль, что его дедушка до бабушки любил совсем другую женщину. Да и вообще дед был человеком старой советской закалки. Поиски кладов, наследие царского режима, какие-то монеты его вообще не интересовали. Он строго-настрого запретил даже говорить про все это. Я не очень хорошо этот момент помню, потому что тогда еще совсем маленький был, но только после того, как дед пару лет назад умер, папа, разбирая документы, нашел это письмо и отдал мне. Признаться, он тоже не верит, что все это не бред выжившей из ума старухи. И уж тем более не верит, что спустя сто лет клад, будь он даже действительно зарыт, можно найти.

– А вы, значит, верите?

– Да мне просто интересно, если честно. Я почти два года потратил в архивах, чтобы узнать историю своей семьи, детали жизни Ивана Баринова, проследить путь Натальи Игнатовой. Заодно и этим местом поинтересовался. После побега Игнатовых дом, который стоял на этом месте, сгорел. Потом тут отстроился новый владелец, какой-то московский инженер. Татьяна Мезенцева ему то ли внучка, то ли правнучка, я точно не помню, но родственница по прямой линии, это точно.

– Да, она говорила, что в этом доме ее родители жили, – вспомнила Муся. – Лошадей держали. Она дом несколько лет назад перестроила, воду провела, канализацию сделала. Колодец тут, конечно, есть, но тот ли самый, я не знаю, да и яблони во дворе никакой нет.

– Ладно, – гость тяжело поднялся со стула, – я, пожалуй, поеду. Устал я что-то. Надо где-то на постой расположиться. Главное – место это действительно существует. Так что летом можно будет попробовать и клад поискать, как думаете, Марина? – И он неожиданно подмигнул Мусе. – Вот вся эта заваруха с коронавирусом кончится, вернется нормальная жизнь, тепло станет, и займемся мы с вами кладокопательством.

Почему-то перспектива чем-то заняться с этим человеком показалась Мусе весьма привлекательной. Но пока она придумывала какой-то подобающий ответ, ее гость вышел из кухни, натянул в прихожей свои ботинки, хлопнул дверью и ушел, кинув на прощание: «Спасибо». Через мгновение Муся услышала звук заводящейся машины, и все стихло. Она выглянула на улицу, но двор и территория за калиткой были пустынны. Уж не привиделось ли ей все это?

День тек своим чередом. Его плавная неспешность впервые за две недели раздражала Мусю, которой внезапно до слез, до одури, захотелось бурлящего веселья дружеской вечеринки, гама заполненного людьми ресторана, отчаянности внезапных новых знакомств. Тускло пообедав унылым супом, наспех сварганенным из тушенки, она вымыла посуду, протерла полы, смахнула пыль и прилегла на кровать. Но дневной сон, уже вошедший в привычку, никак не шел.

Тяжко вздохнув по утраченной безмятежности затворнической жизни, Муся решила прогуляться. Утепляясь – апрель в этом году выдался холодный и промозглый, – она чуть не рычала от нетерпения. Какая-то неведомая сила гнала ее из дома. Куда? Зачем?

Натягивая на бегу высокие сапоги, когда-то купленные скорее для форсу, но оказавшиеся незаменимыми для прогулок по деревенским тропинкам, Муся скатилась с крыльца, заперла дверь, сунула ключ в карман и быстрым шагом пошла по тропинке, начинающейся за самой калиткой и уводящей в сторону большой проселочной дороги.

Осклизлые остатки прошлогодней травы противно чмокали под ногами. Дойдя до грунтовой дороги, Муся свернула на нее и остановилась, пытаясь понять, куда идти дальше.

Налево повернешь – в поселок придешь, направо пойдешь – до соседней деревни дошагаешь. Ни туда, ни туда ей было не надо. Конечно, можно все-таки решиться и сходить в магазин, хотя бы тех же яиц купить, но, отправляясь на свою неожиданную прогулку, кошелька Муся не захватила, да и на машине в магазин сподручнее, не тащить же тяжести.

Стоя на дороге, как богатырь на перепутье, Муся судорожно соображала, как лучше поступить. Внезапно ее взгляд сфокусировался на черной машине, съехавшей на обочину чуть впереди по направлению к поселку и теперь стоящей там неподвижно. В очертаниях машины было что-то смутно знакомое, и Муся, решившись, пошла по дороге к поселку, точнее, к машине, разумеется.

Через десяток шагов она уже могла рассмотреть ее номера. Это была та самая машина, что несколькими часами ранее стояла у ее дома. Машина, на которой приехал Сергей Баринов. Муся подошла к водительской дверце и заглянула в окно. Баринов был внутри машины, он сидел, откинув голову, и, похоже, крепко спал. Ну да, он же жаловался, что устал, и в ее доме тоже уснул, выпив чаю.

Стекло бликовало, и через него спящий был виден нечетко. Внезапно Муся обратила внимание на чрезмерную бледность его лица и запекшиеся, беззвучно шевелящиеся губы. Или это ей просто кажется, что беззвучно?

Муся рванула дверцу, которая послушно открылась. Ну надо же, как можно спать в незапертой машине в такой глуши! Обчистят же, как пить дать обчистят.

– Сергей, – позвала она, потому что Баринов действительно что-то бормотал. Муся разобрала лишь слово «пить». – Вы слышите меня? Это я, Муся. То есть Марина.

Он на мгновение распахнул глаза, затянутые какой-то мутной пленкой, посмотрел, явно не узнавая ее, и тут же снова впал в странное беспамятство. Что это с ним, ему плохо?

Внезапно Марине стало страшно. На ее глазах, кажется, умирал человек, а она совершенно не понимала, что нужно делать в такой ситуации. Его ранили? Ткнули ножом? Черт побери, почему он без сознания?

Муся перегнулась через тело Баринова и нажала на кнопку, удерживающую ремень безопасности. Тот, шурша, заскользил змеей на положенное ему место. Крови не видно, ран на теле – тоже. Голова поехала с подголовника, ткнулась Мусе в руки, и она вдруг поняла, что Баринов очень горячий, практически как печка. Господи, да у него же просто температура!

Призрак страшного вируса, которого она так боялась уже месяц, встал у Муси перед глазами. Отскочив в сторону, она дрожащими руками вытащила из кармана бутылочку с антисептиком и начала судорожно тереть ладони, уничтожая невидимую заразу. Поздно, она наверняка уже заразилась. Господи, и что же теперь делать? Ах да, надо звонить в «Скорую».

Руки тряслись, и на мгновение Мусе стало противно от того, что она так боится. Цыкнув на себя, она достала телефон и начала набирать номер «Скорой», но быстро поняла, что связи нет. Да, хозяйка предупреждала, что в деревне связь устойчивая, потому что в доме поставлен усилитель, а потом почти до самого поселка сети нет. Значит, чтобы вызвать медиков, надо либо ехать в поселок, либо возвращаться домой. А с Бариновым что делать, оставить его здесь? Без сознания?

Решение пришло быстро, хотя оно и не было простым. Натянув маску и перчатки, конечно, уже бесполезные, но дающие хотя бы психологическую защиту, Муся вернулась к машине, нырнула в нее со стороны пассажирского сиденья и начала перетаскивать на него своего нового знакомого.

Он был тяжелым, неудобным и очень горячим, но Муся тащила, волочила, снова тащила, перекидывала руки, ноги, устраивала голову, пихала, пододвигала и подталкивала, и спустя какое-то время, показавшееся ей вечностью, Сергей Баринов уже безвольно лежал на пассажирском сиденье, которое Муся откинула назад, чтобы им обоим было удобнее.

Она вспотела, устала и чувствовала себя так, словно грузила мешки с песком. Дышать через маску было тяжело, а еще она все время пыталась сползти к глазам, и Муся в какой-то момент сорвала ее и засунула в карман, понимая всю бессмысленность этой дурацкой маски в принципе. Отдышавшись, она уселась за руль, завела машину и, развернувшись, поехала в сторону своего дома.

«Скорая» приехала быстро, минут через тридцать. Все это время Сергей так и лежал в машине, укрытый пледом, за которым Муся сбегала в дом. Медики, в своих спецкостюмах больше похожие на космонавтов, и не поймешь, мужчина это или женщина, осмотрели его, по-прежнему находящегося в беспамятстве, взяли мазки из носа и рта, измерили температуру бесконтактным термометром, вылезли на улицу и начали складывать свои чемоданчики. Топчущаяся неподалеку Муся наблюдала за их манипуляциями через окно машины.

– Вы в какую больницу его повезете? – спросила она.

– Ни в какую, – ответил тот, кто повыше. Голос мужской, ага.

– То есть? – опешила Муся. – Как же так, ему же плохо!

– Всем сейчас нехорошо, – отозвался врач. – Дышит он нормально, температуру собьете парацетамолом. Главное – уложите его на живот и давайте побольше жидкости. Начнет задыхаться – позвоните.

– Подождите, но я не могу за ним ухаживать!

Даже через огромные «противочумные» очки было видно, что врач смотрит на Мусю неодобрительно.

– Что ж так? То есть здоровый он вас полностью устраивал? Вон машина какая. А за больным ходить вам, стало быть, не хочется.

– Да нет же, дело не в этом. Я этого человека совсем не знаю. Он приехал из Питера, потому что… – Тут она запнулась на мгновение, но тут же нашлась: – Потому что у него дело к хозяйке этого дома, который я просто снимаю.

– То есть он еще и не местный, – с удовлетворением сказал мужчина в белом одеянии. – И в какую тогда больницу его везти прикажете? Нет уж, девушка. Ваш гость, вы с ним и разбирайтесь.

– А если он умрет? – выкрикнула Муся.

– Не должен. Организм молодой, крепкий, дышит нормально. Оклемается.

– А если это коронавирус и он меня заразит?

– Значит, и вы оклемаетесь. Будут проблемы – звоните.

Муся в отчаянии смотрела, как «марсиане» идут к своей машине. Ей было так страшно, что у нее даже волосы на голове шевелились.

– Постойте, – закричала она, видя, что медики готовы залезть в машину, – пожалуйста, постойте! Помогите мне хотя бы в дом его перетащить. Я же не справлюсь сама. Ну будьте же вы людьми!

Люди в белом осмотрели ее щуплую фигурку.

– Ладно, – наконец сказал второй голос, женский. – Тут вы правы, не по-человечески его в машине бросать, а вы и впрямь не справитесь. Игорь, Женя, помогите.

Так и получилось, что спустя десять минут оставшаяся после отъезда бригады «Скорой» один на один с огромной проблемой Муся смотрела на распластавшееся на ее кровати тяжелое тело, все еще находящееся в температурном забытьи. Жизнь приобретала совсем новый поворот, а значит, к ней надо было приспосабливаться заново.

Следующие дни слились в какой-то единый временной континуум, у которого не было ни начала, ни конца. Пожалуй, в нем можно было четко выделить только те промежутки, в которые Муся чистила, кормила и поила Вербу. Все остальное время она как в полусне дежурила у постели больного, давала ему лекарство и морс, сваренный из найденной в холодном коридоре клюквы, а также кормила с ложечки куриным бульоном и протирала влажной тканью. И утку, наспех приспособленную из старой миски, убирала и мыла, удивляясь тому, что не испытывает ни капли брезгливости.

В промежутках она сама что-то ела и спала на диване в гостиной урывками, сквозь сон прислушиваясь к глухому надрывному кашлю своего нежданного постояльца и его тяжелому дыханию. Дышал он с присвистом, но точно не задыхался. Сколько дней всосала в себя эта черная дыра, Муся не знала. Три? Пять?

– Марина, – услышала она и подскочила на диване, не понимая, не приснился ли ей этот голос. – Марина, подойдите ко мне, если вам не трудно.

– Да, Сергей, я уже бегу. – Она нащупала тапочки и заторопилась в соседнюю комнату. – Вам лучше да? Слава богу, что вы пришли в себя.

– Так странно, у меня было чувство, что я где-то не здесь, но при этом я точно знал, что нахожусь в вашем доме. Мне в бреду все время виделось ваше лицо, а еще я чувствовал ваши руки, нежные и мягкие. Вы в прошлой жизни, наверное, были сестрой милосердия, Марина.

– Нет, не была. Более того, я всегда боялась всего, что связано с медициной: боли, крови, слез. У меня бабушка врач, а мама медсестра, но я даже ни минуты не сомневалась, что никогда не пойду по этой стезе.

– Никогда не говори «никогда», – задумчиво сказал Баринов. – Марина, вы же мне жизнь спасли.

– Да бросьте вы, – засмущалась Муся. – Скажете тоже.

– Но это действительно так. Я помню, что мне совсем плохо стало на дороге, только и успел, что на обочину съехать, как отрубился. Получается, вы меня нашли, не побоялись в дом взять, перетащили, на кровать уложили, да еще и ухаживали так, как только мама в детстве. И это при том, что вы ужасно боялись заболеть.

– Я и сейчас боюсь, – призналась Муся, – но в больницу вас не взяли, не могла же я вас на улице оставить.

– Значит, вы действительно меня спасли, и не спорьте. А где ваша кошка? Мне все в бреду хотелось ее рассмотреть.

– Какая кошка? – Муся вдруг испугалась, что у Сергея вновь начинается жар. – Нет у меня никакой кошки, только лошадь в сарае, Верба.

– Да, я помню, вы говорили про лошадь, – согласился он, – но звали все-таки кошку. Мусю.

Опешив, Муся немного помолчала, а затем звонко рассмеялась, понимая, что сейчас смутит гостя не на шутку.

– Муся – это я, – наконец сказала она. – Это мое домашнее имя. Мариной меня зовут только в официальной обстановке, а для родных и друзей я – Муся. Так с детства повелось.

Естественно, он смутился. Но глупо извиняться не стал.

– А можно и мне звать вас Мусей? – вместо этого спросил Сергей. – Очень теплое имя, вам идет.

Звать себя привычным именем Муся разрешила. С ее помощью больной смог добраться до туалета и умыться. За это время Муся успела перестелить постель, заменив пропотевшие простыни и загрузив белье в стиральную машину. Затем они позавтракали на кухне, вдвоем, как будто совместные завтраки давно уже вошли у них в привычку.

Затем Муся настояла, чтобы гость отправился в кровать, а сама пошла во двор, к Вербе. Вернувшись, она обнаружила, что он спит, но звук ее шагов разбудил Сергея, он открыл глаза и улыбнулся. Улыбка была чудесная.

– Вот что, – сказала Муся решительно, – сегодня вы отдыхайте, а завтра поедем в больницу.

– Зачем? – спросил он, внимательно глядя на нее. – Я вам надоел? Вы хотите от меня избавиться?

– Не говорите глупостей, – рассердилась Муся, – надо узнать результаты ваших анализов, показать вас врачу и настоять на том, чтобы вам сделали КТ легких. Нужно же понимать, идете вы на поправку или нет. Если все хорошо, то вернемся сюда и будете долечиваться. Понятно? И не спорьте вы, ради бога.

– Я не буду спорить, – засмеялся Сергей, – во-первых, вы правы, а во-вторых, совершенно очаровательны, когда сердитесь.

На следующий день, накормив Вербу, Муся помогла одеться Сергею, который все еще был очень слаб, довела его до своей машины и усадила на пассажирское сиденье.

– Может, лучше на моей? – спросил он.

– Нет уж, больше за руль вашей машины я не хочу. Она для меня слишком большая и страшная. Когда я думала, что вы умираете, то довольно лихо доехала до дома, но повторять этот подвиг не спешу.

В районной больнице, до которой они доехали за полчаса, их даже слушать не стали.

– Да вы что, с ума сошли? – всплеснула руками пожилая дама в регистратуре. – Едут и едут, едут и едут. Вот в Москву бы ехали, а не к нам.

– У этого человека в субботу брали анализ на коронавирус. «Скорая» брала, нам бы результат узнать. Это во-первых, – решительно заявила Муся.

Сергей стоял, опершись на стену и с трудом переводя дух. От их короткой поездки он устал, Муся это точно видела.

– Так в «Скорой» и спрашивайте, откуда я знаю, куда ваши результаты увезли.

– Этому человеку нужно сделать КТ легких, у него может быть пневмония. Это во-вторых. И мы отсюда не уедем, пока его не обследуют и не назначат лечение.

Уж неизвестно, что сыграло бо́льшую роль – Мусина настойчивость или бумажник, который извлек из кармана куртки Баринов, – но сделать КТ и показаться врачу у них все-таки получилось. У Сергея оказалась двухсторонняя пневмония нижних долей легких, однако, как заверил пожилой и очень уставший врач, жизни его ничего не угрожало.

– Сейчас я вам рецепт на антибиотики выпишу, и принимайте их дома. Здесь у нас лучше не оставаться, – честно сказал врач.

– У нас дома есть антибиотики, – вздернула голову Муся, – уезжая за город, я подготовилась к тому, что, возможно, заболею. Так что спасибо, рецепт не нужен.

Все больничные приключения заняли у них довольно много времени, так что обратно к своему дому Муся лихо подрулила, когда часы показывали начало четвертого. Ужасно хотелось есть, а вконец измученный Сергей спал на заднем сиденье, к счастью дыша ровно и спокойно. Да и температуры у него не было.

Муся въехала на участок, заперла ворота, вернулась в машину и выключила мотор. Так, надо не забыть выпустить Вербу, оставшуюся сегодня без привычной прогулки. Если сейчас будить Сергея, помогать ему добраться в дом и укладывать в кровать, то это будет долго. Пожалуй, она поступит наоборот: сначала выпустит лошадь попастись, а уже затем растормошит Сергея. Не будет ничего дурного в том, что он еще десять минут поспит в машине. Замерзнуть точно не успеет.

Дверь в сарай почему-то оказалась отпертой. Ну надо же, она утром так торопилась отвезти своего гостя в больницу, что забыла ее запереть. Толкнув тяжелую створку, Муся вошла внутрь. После солнечного света улицы глаза с трудом привыкали к темноте. Верба всхрапывала и била копытами в стойле – никогда до этого она не встречала приход Муси так тревожно. Сердится, что ее с утра не вывели на улицу?

Додумать эту мысль до конца Муся не успела. Метнувшаяся откуда-то из-под лошади тень замахнулась и ударила ее по голове. Муся как подкошенная рухнула к ногам Вербы, отчего-то вставшей в своем загоне на дыбы. «Она меня сейчас затопчет», – успела испугаться Муся, а потом навалилась темнота, в которой не было ни боли, ни страха.

Долго ли было темно, Муся не знала, зато потом стало светло, так светло, что было больно глазам и открывать их совсем не хотелось. Болела голова, и очень хотелось пить, все тело ломило, как при простуде. Кажется, на нее кто-то напал в сарае?

«Да нет, это я заболела коронавирусом, – поняла Муся, прислушиваясь к своим ощущениям. – Сергей меня заразил, вот что. И никто на меня не нападал, просто мне в сарае стало плохо и я начала бредить. Господи, сколько я тут лежу, Сергей же может замерзнуть там, в машине».

Она распахнула глаза, готовая бежать к нему, где бы она сейчас ни находилась.

– Да лежи ты, егоза, – услышала она сердитый, но уже до последней нотки знакомый голос своего гостя. – Тебя просто ни на минуту нельзя оставить одну. Обязательно во что-нибудь влипнешь.

Оглядевшись вокруг, Муся поняла, что находится в доме, на родном диване, а рядом сидит живой и невредимый Сергей. Комната выглядела как-то не так, и, сфокусировав зрение, Муся вдруг поняла, что здесь кто-то что-то искал. Все шкафы открыты, ящики вывернуты наизнанку, вещи валяются на полу, как будто неведомый гость действовал второпях, даже не пытаясь скрыть следы своего присутствия.

– Что здесь случилось? – спросила Муся шепотом и откашлялась.

– Здесь случился взлом и обыск.

– Обыск? Что здесь можно искать?

– Тебе виднее, – он пожал плечами, – но, скорее всего, оставшиеся без работы и средств к существованию самоизолированные граждане решили, что лихой разбой – лучший способ добыть пропитание их детям. Другими словами, кто-то из соседей приглядывал за тобой. Дождался, пока мы уедем из дома, и пробрался внутрь, чтобы поживиться деньгами или продуктами.

– А в сарае он что делал? И зачем нужно было бить меня по голове?

– Я думаю, что в сарае никого не было, по голове тебя ударила твоя лошадь.

– Верба? Да не могла она меня ударить. Она очень мирная и добрая, и все это время мы с ней отлично ладили. Нет, Сережа, в сарае кто-то был, когда я туда вошла, и этот кто-то ударил меня, а Верба, наоборот, стала защищать. Она этого человека лягнула, а не меня. Скажи, ты никого не видел?

– Да в том-то и дело, что никого. Я проснулся в машине оттого, что замерз. Удивился, что ты меня оставила спать на улице, пошел в дом, увидел весь этот кавардак и понял, что тебя нет. Я кинулся тебя искать, прибежал в сарай, а там ты лежишь без сознания, а лошадь в пене вся. В общем, я тебя в дом притащил, хотел «Скорую» вызывать, но тут ты очнулась.

– И никого постороннего ты не видел?

Баринов покачал головой:

– Нет, не видел. Ну что, надо тебе врача вызвать? Или полицию?

– Не будем мы никого вызывать, – покачала головой Муся и поморщилась от тут же усилившегося звона в ушах. – Понятно, что в нынешней ситуации всем не до нас, ни медикам, ни полицейским. – Тем более что в версию простого ограбления я не верю. Во-первых, насколько я вижу, ничего не пропало.

– Откуда ты знаешь?

– Деньги у меня на карточке, она в сумке, а сумка осталась в машине. Никаких ценных вещей у меня нет. Если забрались за едой, то она в предбаннике в мешках стоит. Мешки с крупой в комоде искать бессмысленно. И уж в сарае с лошадью тем более. Так что будем рассматривать второй вариант.

– Какой же? – Мусе казалось или Сергей откровенно любуется ею?

– Ты сюда приехал зачем? На поиски клада.

– Да ну, скажешь тоже. Я просто осмотреться приехал, на дом на этот посмотреть, с хозяевами познакомиться. А ты уж сразу – на поиски.

– Хорошо, – покладисто согласилась Муся. – Ты приехал просто осмотреться. А кто-то другой вслед за тобой приехал именно для того, чтобы тебя опередить и найти клад.

– Да кто это может быть? – засмеялся Сергей. – Ты думаешь, я направо и налево про семейные сокровища рассказывал? Мне вовсе не улыбалось, чтобы на меня как на сумасшедшего смотрели. Так что никто про клад, кроме членов моей семьи, не знал. А уж про мою поездку сюда – тем более.

– А среди членов твоей семьи, разумеется, никто не может пробраться в чужой сарай и ударить по голове незнакомую женщину? – саркастически спросила Муся.

Он ответил твердо, не раздумывая:

– Никто!

До вечера Муся еще успела прибрать в доме, приготовить ужин, покормить и напоить лошадь. Каждый шаг давался ей с трудом, все больше звенело в ушах, наливалась болью голова, руки и ноги становились вялыми и как будто чужими. Моя посуду, она уронила и разбила чашку, наклонилась, чтобы подобрать осколки, и чуть не упала.

Сергей кинулся ее поддержать.

– Э-э-э, мать, да у тебя температура, ты же горишь вся, – присвистнул он. – Черт, не уберег я тебя, похоже, заразил. Так, давай я тебя уложу и врача вызову.

– Не надо врача, – еле ворочая языком, сказала Муся. Сейчас, когда с ней случилось именно то, чего она больше всего боялась, ей было совсем не страшно. Только очень плохо, и все. – Тебя без врача вылечили, и меня вылечим. Ты только следи за тем, чтобы я нормально дышала, ладно? И сейчас дай мне парацетамол. Пожалуйста.

На какое-то время, на три дня или на пять, они словно поменялись ролями. Муся почти все время спала, проваливаясь в тяжелый температурный сон, и выныривала из него, чтобы принять лекарство или выпить стакан откуда-то взявшегося киселя. Кажется, его сварил Сергей. Иногда вместо киселя появлялся куриный бульон. На лбу оказывалось влажное полотенце, под головой еще одна подушка, чтобы Муся не лежала, а полусидела.

Ее гость временами куда-то исчезал, но потом снова появлялся, так что Муся даже не успевала испугаться, что осталась одна. Пару раз она пыталась вставать, чтобы бежать к брошенной на произвол судьбы Вербе, но каждый раз Сергей останавливал ее:

– Все в порядке с твоей лошадью. Не переживай.

И как с ней могло быть все в порядке? Но снова поднимающаяся температура не оставляла сил на волнения, и Муся просто принимала слова Сергея на веру. В конце концов, он еще ни разу ее не обманул.

Иногда через окно ей слышались голоса во дворе: Сергея и кого-то еще, чужого. И в какой-то день, когда она чувствовала себя чуть получше, Муся спросила, кто это.

– Митрич, – ответил Сергей и, видя ее недоуменное лицо, пояснил: – Твой сосед. Дальний дом в конце улицы – его. Я его нанял за Вербой твоей ухаживать. Я в лошадях не больно спец, а Митричу привычно.

– Ну надо же, – сказала Муся и закашлялась. Он терпеливо протянул ей чашку, в которой сегодня был брусничный морс. Муся точно знала, что в этом доме не было брусники, только клюква. – Я понятия не имела, как зовут моих соседей, а ты их даже на работу нанял.

– Ну, так им нужна работа, а мне уход за лошадью, сваренный вовремя свежий суп и морс. Так что это честный обмен. Кроме того, Митрич тут всю жизнь прожил, так что все об этих местах знает. И в прошлом, и в настоящем.

В его голосе Муся расслышала какие-то странные нотки, а потому, хоть уже устала от разговора, все-таки уточнила:

– И о чем именно знает твой Митрич?

– Например, о том, кто еще снимает дома по соседству, – непонятно ответил Сергей. – А еще в каком месте раньше был старый деревенский колодец.

На этих словах Муся уснула.

Проснувшись в очередной раз, она вдруг поняла, что температуры больше нет. Дышалось ей легко и свободно, как будто с груди наконец-то слез сидящий там слон. Во всем теле чувствовалась звенящая легкость, словно Муся была не человеком, а невесомой плотью, ангелом. При мысли о себе как об ангеле она засмеялась, потому что была не чужда самоиронии, и попыталась слезть с кровати. Голова немного кружилась, и слабость чувствовалась, но в остальном все было очень даже неплохо.

На создаваемый ею шум из другой комнаты пришел Сергей.

– О, проснулась. Ты зачем встала? Тебе еще рано.

– Мне нормально, а ты как себя чувствуешь? – спросила Муся.

– Да у меня все отлично. Уже после принесенного ведра воды не чувствую себя так, словно мешки с мукой таскал полдня.

– Ну, значит, и я буду постепенно расхаживаться. Надо маме с бабушкой позвонить, а то они, наверное, с ума сходят от того, что меня потеряли.

– Они тебя не теряли. Я каждый день, когда они звонили, отвечал, все про тебя рассказывал и даже тебя показывал. Так что они волнуются, конечно, но знают, что тебе ничего не угрожает.

Муся почувствовала нарастающую панику.

– И в качестве кого ты им представился? – дрожащим голосом спросила она. – Да если мама узнает, что я пустила в дом незнакомого человека, от которого еще и заразилась, она меня убьет.

– Я сказал, что твой жених, – спокойно ответил Сергей, и на этих словах Муся чуть не упала в обморок.

– Какой жених? Ты с ума сошел? – простонала она. – Моя мама знает, как серьезно я вступаю в отношения, точнее, я в них всегда влипаю, а после этого долго и болезненно вылезаю. Да когда ты уедешь, мне исчезновение «жениха» ей будет вообще не объяснить. Она тут же примчится меня спасать, а сейчас карантин, да и вообще…

– Тебя не надо ни от чего спасать, – сказал он чуть сердито. – А от чего надо, я и сам спасу. А о моем отъезде и обо всем, что с ним связано, мы позже поговорим. Кстати, я сегодня собирался клад искать, но так и быть, подожду, пока ты чуть-чуть сил наберешься. Думаю, что ты захочешь это увидеть.

– Что – это? – с подозрением спросила Муся. – Ты хочешь сказать, что за эти дни понял, где закопаны сокровища твоего прапрадеда? Это на тебя вирус так благотворно повлиял?

– На меня благотворно повлиял Митрич. – В голосе Баринова звучало бесконечное терпение. – Я ж тебе говорил, что он с рождения здесь живет, и отец его жил, и дед. Он показал мне, где раньше на этом участке был колодец. Его в начале семидесятых засыпали, потому что он старый был совсем, кольца сгнили, земля обрушилась. Из него небезопасно было воду брать. Так что новый колодец выкопали, старый засыпали, а на его месте сарай построили. Тот самый, в котором Верба живет. А яблоню уже в девяностых годах срубили, засохла она после морозной зимы. А так рядом с самым сараем росла. Яблоки с нее обычно на крышу падали.

– Погоди-погоди, то есть ты хочешь сказать, что знаешь примерное место, где может быть закопан клад?

– То-то и оно, – засмеялся Сергей. – Так что завтра-послезавтра заверну тебя в одеяло, посажу у сарая, и будешь смотреть, как я землю копаю. Вдруг и правда что-нибудь найдем.

– Не знаю, – с сомнением в голосе сказала Муся. – За это время сколько раз тут все перестраивали, если бы клад был, его бы нашли давно.

– Не факт – колодец закапывали, а не рыли. Никто в землю не углублялся. Сарай тоже без всякого фундамента стоит, так что шанс есть. И вообще, нам с тобой не клад сам по себе нужен, а приключение. Правда ведь?

Странно. До этого момента Марина Веселова была уверена, что совсем не любит приключения, предпочитая им спокойную размеренную жизнь. А тут как будто пузырьки шампанского в крови пенились. Или это последствия болезни?

– А тот, кто влезал в дом, больше не возвращался? – вдруг вспомнила она.

– Нет, – засмеялся Сергей. – Я в течение дня обычно проявлял серьезную активность, сопровождая ее как можно большим количеством шума. Да и Верба целые дни во дворе проводит, тепло уже. Она, если кто чужой приближается, сразу ржать начинает. Просто сторожевой пес, а не лошадь.

– Все равно надо понять, кто это был, – упрямо сказала Муся и обомлела, услышав в ответ:

– А я знаю.

Спустя два дня Муся чувствовала себя уже настолько окрепшей, что они смогли воплотить задуманное приключение в жизнь. Пока она болела, наступил май, на деревьях во дворе уже наклевывались первые листочки, а у дома распустились нарциссы. Муся их очень любила.

Дойдя до сарая, она втянула носом ставший знакомым и родным запах Вербы. И лошадь тоже почувствовала ее, приветствовала радостным ржанием, ткнулась в щеку шелковистой мордой с влажными мягкими губами.

– Здравствуй, моя хорошая, – обняла ее за шею Муся.

Счастье от того, что она стоит здесь, обнимает лошадь, чувствует теплый ветер на щеке, видит зеленую траву, приветствует май, свой самый любимый месяц в году, что она выжила, поправляется, а заодно больше не чувствует страха, навалилось на нее так стремительно, что Муся не выдержала и заплакала. Где-то, недалеко, в Москве, бушевала болезнь, уносила жизни и здоровье, но здесь и сейчас все было уже позади.

Жизнь в очередной раз менялась, и стоящий сейчас рядом мужчина был из этой новой, непонятной пока жизни. В том, что она будет долгой и счастливой, Муся даже не сомневалась.

Сергей притащил ей шезлонг, найденный в доме, достал из сарая лопату, натянул резиновые сапоги, видимо одолженные у неведомого Митрича, и начал копать землю в метре от стены сарая. Движения его были мерными, хоть и не очень уверенными. Не был он похож на человека, отлично владеющего лопатой.

Наблюдение за ним доставляло Мусе неизведанное до этого удовольствие, хотя через какое-то время ей начало казаться, что она чувствует на себе чей-то чужой взгляд, липкий и неприятный. Муся озиралась, пытаясь найти его источник, но не могла. Вокруг было пустынно.

– Вот, что-то есть, – услышала она хриплый голос Сергея, вскочила с шезлонга, кинулась к разверстой яме и заглянула внутрь.

Баринов уже копался там, очищая от земли что-то металлическое и круглое. Еще через пятнадцать минут они молча смотрели на свою добычу – шесть круглых жестяных банок, каждая сантиметров двадцать высотой и тринадцать в диаметре.

– Значит, клад, закопанный Натальей Игнатовой, действительно существует, – прошептала Муся.

– Ну да, а там, внутри, монеты, кресты, бородовой знак и все то, что она перечисляла в письме, которое написала деду. Ты знаешь, когда я проводил свои изыскания, попытался примерно оценить то, что могло быть в кладе. Там есть монеты, каждая из которых может стоить около двух миллионов рублей.

– Сколько? – пискнула Муся. – Господи, да и за меньшее убивали.

– Вот именно, – услышала она незнакомый мужской голос.

От забора к ним шел высокий человек. Из-за бившего в глаза солнца Муся плохо видела его лицо, понимала только, что он довольно молод. А еще в его руке отчетливо был виден направленный на нее пистолет.

– Так, Баринов, ты отойди от ямы, а то я в твою новую боевую подругу нечаянно пальну, пиф-паф. – Он неприятно засмеялся. – Насколько я тебя знаю, ты же сейчас все эти ценности начнешь сдавать государству. С тебя, блаженного, и четверти хватит, не так ли? А я не блаженный, поэтому намерен забрать все.

– А разве тебе тут хотя бы что-то полагается, Илюша? – ровным насмешливым голосом спросил Сергей, но отошел подальше, поднимая руки, словно признавая свое поражение. – Ценности действительно принадлежат государству. Мне, как нашедшему, действительно полагается четверть, особенно опираясь на то, что я могу доказать документально, что когда-то это все принадлежало моему предку. Моему, не твоему, заметь. Да и с хозяйкой этого участка я намерен поделиться. Это ее земля. Так уж жизнь сложилась.

– Тут добра миллионов на сто пятьдесят, – хриплым голосом сказал человек, названный Илюшей. – Если верить письму этой бабки, то в банках пять тысяч предметов. Предлагаю мирно разделить их на троих, раз уж так получилось, что мы с тобой одновременно тут появились, а эта девка стала свидетелем поисков. Пятьдесят миллионов меня устроят. Если ты не будешь поднимать шума и проявлять дурацкого благородства.

– Нет, – Сергей покачал головой, – тебе совсем ничего тут не обломится, пожалуй, кроме тюремного срока.

– Брось! – Незваный гость засмеялся нехорошо, как железом по стеклу проскрежетало. – У кого пистолет, тот и прав. Я могу убить девку, потом тебя и забрать все. До соседей далеко, никто выстрелов не услышит. И искать меня никто не будет. А яму я закопаю, про клад никто и не узнает.

– Так что же ты не стреляешь, а предлагаешь делиться?

– Да чтобы жить спокойно. Убью я вас, нервничать придется какое-то время, а я этого не люблю. Хотя за такие деньги можно и поволноваться.

Пистолетное дуло смотрело прямо Мусе в лоб. Она закрыла глаза, чтобы не видеть, как окончится ее новая жизнь, та самая, которую она себе совсем недавно придумала. В ней была Нева, и домик на берегу Финского залива, и денник для Вербы, и уроки верховой езды, и неспешные прогулки на Невском, и Эрмитаж, в который бы они с Сергеем привели двоих детей – мальчика и девочку.

Выстрел она не увидела, только услышала. И зажмурилась еще сильнее, готовясь упасть и умереть, но почему-то продолжала стоять и больно нигде не было. Ну да, наверное, он первым выстрелил в Сергея, потому что тот мог сопротивляться, а Муся нет, она слабая и трусливая.

Открывать глаза она не стала, не желая видеть Баринова мертвым и продолжая ждать второй выстрел. Но его все не было, только какой-то тонкий, непрекращающийся вой на одной ноте, мерный и противный.

– Во-о-от, не зря я лет двадцать назад считался лучшим в этих местах охотником, – услышала она старческий, чуть дребезжащий голос и распахнула глаза.

Поверженный противник сидел на земле, прижимая к груди перебитую правую руку, и тонко скулил от боли. Сергей подошел к нему, отпихнул ногой выроненный пистолет, шагнул к Мусе и обнял ее за плечи. От калитки шагал незнакомый мужик в тулупе и резиновых сапогах. В руках у него дымилось охотничье ружье.

– Спасибо, что подсобил, Митрич. – Сергей протянул ему руку, которую тот пожал. – Покарауль этого, я полицию вызову.

– «Скорую» мне скорее вызови, я же кровью истеку, – взвыл человек, совсем недавно обещавший их убить.

– Выживешь как-нибудь, – буднично сообщил ему Сергей. – Кстати, Муся, познакомься. Это Илья Балашов, родной брат моей бывшей девушки Ирины. Мы с ней пару месяцев назад расстались по причине ее неверности. Она роман закрутила со своим шефом, надеялась увести его из семьи. У нее не получилось, она и приземлилась на запасной аэродром, коим оказался я. Но и шефа с его деньгами не бросала. Я же оказался человеком старомодным, красавицу из своего дома и постели выгнал. Только вот продолжалось это все довольно долго, почти два года. И все это время Ирина была свидетельницей моих исторических изысканий. Я, романтичный идиот, делился с ней всем, что узнал, так что о стоимости клада она была наслышана. И ее братец тоже.

– Получается, это он влез в наш дом?

– Получается, так. Он не знал, где именно спрятан клад, в письме же были указаны давно пропавшие ориентиры. Вот и залез, чтобы провести обыск, вдруг мы уже успели что-то найти. Но ему не повезло. Мне же Митрич рассказал и о месте, где стояла яблоня, и о том, какие еще новые жильцы поснимали дома в округе. По описанию я сразу понял, что это Илюша, так что нового его визита ждал с нетерпением. Я понимал, что он следит за домом и ждет, пока мы начнем искать клад, и попросил Митрича подсобить.

– Подсобить – это мы завсегда, – ответил сосед и плюнул в сидящего на земле Илью, – тьфу ты, нечисть.

Сергей наклонился за одной из стоящих на земле жестяных банок, поддев ножом, снял с нее крышку, и золотые монеты блеснули на солнце.

– Когда-то мой прапрадед Иван Баринов оставил эти сокровища женщине, которую очень любил, – сказал он, и голос его повело, так что он даже был вынужден ненадолго замолчать. – Они пролежали в земле сто лет, и так уж было записано на скрижалях судьбы, чтобы их нашел именно я, а в этом доме в этот момент жила именно ты. Я не знаю, какая именно часть от этого всего мне достанется, но хочу, чтобы она принадлежала тебе наравне со мной. Марина Веселова, выходи за меня замуж.

Фыркала за стеной сарая Верба, улыбался в усы старый Митрич, слепило глаза солнце, отражаясь в слезах как в линзах. Вступал в свои права май 2020 года, тяжелого високосного года, от которого не было спасения человечеству. Еще совсем недавно Муся думала о том, что это самый страшный год в ее жизни, а он, на́ тебе, взял и оказался нежданно-негаданно самым счастливым.

– Я согласна, – громко сказала она. – И я знаю, что хочу в качестве свадебного подарка. Пожалуйста, раз мы богаты, купи мне лошадь. То есть выкупи Вербу, она не нужна ее нынешней хозяйке. И скажи, мы же сможем после карантина перевезти ее в Питер?

По поводу того, где отмечать Новый год, они даже поссорились. То есть не поссорились, конечно, еще чего не хватало, просто поспорили. Юлька хотела непременно в Сазонове, а Олег, немного опасавшийся экстрима с морозом, дровами и сугробами, настаивал на том, чтобы остаться в городе.

– Неинтересно в городе, – канючила Юлька. – Представляешь, как классно будет зимним утром кататься с обрыва на санках! И тишина. Ты же помнишь, какая в деревне тишина, как там сладко спится?

Разумеется, они не поссорились, потому что после однажды приключившейся между ними размолвки склеилось все обратно с большим трудом, и повторения пройденного никто не хотел, тем более из-за такой ерунды, как Новый год. И Юлька уступила, как делала теперь всегда, убеждая себя, что это позиция более мудрого.

О несбывшемся желании провести в деревне несколько зимних дней она все-таки погоревала, но недолго. Четвертого января Олег вернулся с дежурства с сообщением, что его отправляют в командировку в Новосибирск, а лучшая подруга Вера Молчанская, которой Юлька уныло позвонила с этой новостью, ответила, что ее муж Павел тоже уезжает по делам во Владивосток.

– А поехали в Сазоново, – предложила Вера. – Ты же хотела, а я родителей повидаю. Дом протопить Николай Дмитриевич поможет, не пропадешь.

Так звали их соседа, который взял над Юлькой шефство в то самое проклятое лето, когда она всерьез считала, что жизнь ее кончилась навсегда[2]. Неожиданная покупка дома в деревне всем знакомым казалась тогда внезапной пустой блажью. Но и к деревенской жизни Юлька приспособилась, и убийство раскрыла, и с Олегом помирилась, и друзей новых нашла, и Женька у них появилась в результате долгой и теплой летней ночи, проведенной на сеновале. Так что с Сазоновом у Юльки были связаны самые лучшие и счастливые воспоминания.

Именно по ее наводке Вера купила соседний дом для родителей, мечтавших жить на свежем воздухе, так что летние выходные подружки теперь часто проводили вместе, бегая купаться с крутого обрыва над рекой. И зимой все будет чудесно, Юлька в этом даже не сомневалась.

В путь двинулись пятого января. Спустившись к машине, на которой Вера за ней заехала, Юлька обнаружила внутри не только подругу с младшим сыном, двухгодовалым Санечкой, но и старшую дочь ее мужа Павла Молчанского – двадцатитрехлетнюю Аглаю, которая вообще-то жила отдельно от отца и, насколько знала Юлька, была в водовороте какого-то сногсшибательного романа. Господи, ей-то что в деревне понадобилось?

– Глашка едет с нами, – сообщила Вера, верно считав вопрос на лице подруги. – Ей в качестве терапии срочно нужно деревенское уединение, как тебе когда-то.

– Любовная лодка разбилась о быт? – уточнила Юлька, усаживая трехлетнюю Женьку в детское кресло. – На, держи Жужу. Она у тебя на руках поедет.

Жужей звали ее рыжую собаку, три с лишним года назад подобранную все в том же Сазонове.

– Да, – уныло промямлила Аглая с переднего сиденья, усаживая Жужу на колени. – Юль, ты извини, что я навязалась, но в городе сидеть вообще не вариант.

– Да я не против, – заверила Юлька

– Я ж тебе говорила! Ой, девочки, все вместе проведем время от звезды и до воды, – с удовлетворением отметила Вера и, покосившись в зеркало заднего вида на недоумевающую Юльку, пояснила: – Святочная неделя завтра начинается. Промежуток между Рождеством и Крещением. Кстати, гадать в это время хорошо. На суженого. Слышишь, Глаша?

– Слышу, – мрачно сказала Аглая.

Ее роман, начинавшийся довольно многообещающе, рассыпался на мелкие осколки с таким грохотом, что даже уши закладывало. Поездка вместе с мачехой в Сазоново, которое Аглая считала редкой дырой, была попыткой убежать от проблем, странного послевкусия, оставшегося после исчезновения Антона, и, по большому счету, от самой себя. Хотя себя она все равно везла с собой, вот что плохо.

– Неужели ты погадать не хочешь? – спросила Вера. – Наверняка в деревне знают много старинных гаданий. Даже мне интересно, хотя суженый мой во Владивосток уехал. А уж тебе, душа моя, сам бог велел. И страдать перестанешь.

– Я и не страдаю, – огрызнулась Аглая, но вяло, потому что действительно страдала.

До Сазоново доехали быстро. Там началась положенная в таких случаях бестолковая суета, когда приехавшие разгружают сумки, встречающие выражают бурную радость, дети барахтаются в сугробе и пытаются есть снег, мельтешит под ногами счастливая собака, хлопают двери, скрипят половицы, тихо вздыхает старый дом, стесняющийся проявлять эмоции при виде хозяйки, а долгие каникулы еще впереди.

– Юлька, распаковывайся и приходи к нам ужинать, – скомандовала Вера. По своей менеджерской привычке она норовила все время командовать, но Юлька только улыбалась, признавая, что получается у подруги хорошо.

– Придем, – ответила она, поцеловала в щеку Верину маму и помахала рукой отцу. – С удовольствием.

Проводив взглядом удаляющуюся семью подруги, Юлька подхватила на руки дочь, свистнула Жуже и вошла, наконец, в свой дом, встретивший ее родными запахами и теплом от души протопленной печи. Николай Дмитриевич знал свое дело. Он и сейчас был тут, продолжая затаскивать сумки с продуктами и вещами, расставляя их на лавке в большой комнате, и радостно улыбался Юльке, смеясь глазами.

– Ну что, егоза, с сентября носа не казала. Как живешь-то хоть?

– Хорошо живу, Николай Дмитриевич, – доложилась Юлька. – А вы? Как у соседей дела? Василий Васильевич, Светлана Капитоновна. Все здоровы?

– Да, бог миловал, все в порядке, – прогудел сосед. – Все вас ждали, так что, Юленька, готовься к рождественскому обеду. Наливочка у меня готова. И вишневая, и черносмородиновая, и крыжовенно-малиновая. Мясо вечером замариную, к завтрему в аккурат готово будет. Помнишь мой шашлык по-карски, а?

– Ваш шашлык не забыть, – тоже засмеялась Юлька. – Спасибо за помощь, Николай Дмитриевич. Без вас пропала бы я совсем.

– Завтра с утра приду, дом снова протоплю, если что понадобится, набирай меня без стеснения. А пока раскланяюсь. Рад тебя видеть, девочка, хорошего вечера.

Вечер действительно оказался хорошим, теплым и душевным, прошедшим за приятной беседой в компании хороших добрых людей, среди которых Юлька чувствовала себя своей.

– Юль, а можно я у тебя в доме переночую, – неожиданно спросила Аглая, когда они с Женькой уже собирались уходить. Дочка отчаянно зевала, видимо, от непривычного обилия зимнего свежего воздуха. – Что ты там одна с ребенком будешь, страшно же.

– Да я вроде не боюсь, – засмеялась Юлька. – Все, что в Сазонове было плохого, давно уже прошло и быльем поросло. Но, если хочешь, можешь переночевать у меня, конечно.

– Сейчас, я быстро соберусь, – подхватилась Аглая. – Я понимаю, что ты не боишься, но все-таки зима – не лето. Ночи темные, длинные, лучше, если мы с тобой вдвоем в доме будем.

– Я не против, – пряча улыбку, сказала Юлька. – Хозяева, спасибо за гостеприимство.

Уложив дочку спать, она позвонила Олегу, убедилась, что до места назначения муж добрался благополучно, завернулась в теплый шерстяной платок и уселась у большого стола, налив себе чашку настоянного на черносмородиновых листьях чаю. Дрова в печке уже не трещали, полностью прогорев, приятным маревом расходилось по комнате тепло, чуть слышно стучал по наружному подоконнику пошедший к ночи снег. Тихо было в деревне, только где-то далеко брехала собака.

Аглая уселась напротив, устремила в Юльку печальный взгляд и тихо спросила:

– Юль, как ты считаешь, можно простить предательство?

– Если это действительно оно, то нет, нельзя, – покачала головой Юлька. – Только на своем опыте скажу: то, что выглядит как предательство, не всегда им является.

– Если животное выглядит как собака, виляет хвостом, как собака, и лает, как собака, то это собака, – упрямо сказала Аглая. – Мы должны были вместе встречать Новый год, а за три дня до праздника Антон пропал, не позвонил даже. Зато мне скинули фотографию, где он с другой девушкой в аэропорту. На праздники улетел. Представляешь?

Аглая всхлипнула. Одинокая слеза скатилась по нежной девичьей щеке и капнула на клеенку стола.

– Глаша, я, конечно, не имею права давать советы, но ты бы позвонила своему Антону, да выяснила, что происходит. Даже самый неприятный ответ лучше, чем отсутствие информации. Поверь мне.

– Я не буду ему звонить, – мрачно сказала девушка. – Ладно, Юля, пойдем спать.

За ночь дом немного выстыл, но пришедший спозаранку сосед протопил печь, наносил из колодца воды, с удовольствием выпил сваренный Юлькой в качестве благодарности кофе. Для дочки она сварила кашу, быстро накрыла на стол, кликнула нежившуюся в постели Аглаю. Однако приступить к еде они не успели, – прибежала Вера, принесшая завернутую в полотенце тарелку с горячими блинами.

– Мама напекла, – проинформировала она, – завтракайте и пошли с горки кататься. Кстати, Юль, кто у вас успел во дворе натоптать?

– Что значит натоптать? – не поняла Юлька. – Мы с утра не выходили еще. Вон, Николай Дмитриевич пришел да ты.

– Я тоже удивился, – признался сосед. – Вроде спозаранку уже у вас был, чтобы дите не простудить в нетопленом доме, а под окнами словно и правда ночью топтался кто.

– Николай Дмитриевич, я все понимаю, святки, время страшных историй, но напугать меня у вас не получится, – засмеялась Юлька. – Кто тут мог ночью в окна заглядывать?

– Пугать не собирался даже. Бог с тобой!

После завтрака пошли на речку – кататься с горки. Легкий мороз не кусал щеки, а лишь заставлял их розоветь на ветру. Веселый хохот летел над замерзшей рекой, многократно отражаясь от белой простыни снега, которая стлалась сколько хватало глаз. Женя все просила «еще, еще», и Юлька раз за разом взбиралась на крутой склон, раскладывала картонку, усаживалась на нее, бережно прижимая к себе дочку, отталкивалась ногами и ехала вниз, испытывая основательно забытое с детства чувство восторга от того, что так захватывает дух, ветер свищет в ушах, а на душе беззаботно, потому что все хорошо и ничего плохого случиться не может.

Обедали у родителей Веры. Надежда Александровна наварила в печи суп из курицы с домашней лапшой, такой густой, что ложка стояла. Без второго решили обойтись, потому что праздничный ужин был назначен на пять часов вечера, и к нему было бы неплохо проголодаться, поскольку жительницы Сазонова считались знатными кулинарками. Можно было не сомневаться, что и пироги, и салаты, и холодец будут выше всяких похвал, а уж про знаменитые шашлыки по-карски от Николая Дмитриевича и говорить не приходилось.

Столы накрывали в доме Василия Васильевича и Светланы Капитоновны, и, уложив детей спать, Вера с Юлькой и Аглаей отправились туда, помогать. Расстилая хрусткую крахмальную скатерть, Юлька вполголоса поинтересовалась у хозяйки дома:

– Светлана Капитоновна, подскажите святочные гадания, чтобы интересно было.

– И-и-ить, девка, или опять с мужем у тебя нелады, что нового суженого приглядеть решила? – присвистнула пожилая женщина. – Странно вы молодые нынче живете!

– Да бог с вами. – Юлька даже засмеялась от такого глупого предположения. – Я как ниточка за иголочкой, с Олегом на всю оставшуюся жизнь, а вот Глаша с нами приехала, ей надо.

– Как по мне, так бесовщина это все, – сплюнула через плечо Светлана Капитоновна. – Я уж много лет такой глупостью не маюсь, хотя в девках мы гадали, разумеется. И на петухе, и на валенках, и на воске, и на зеркалах. Хотя я последнее гадание не любила, боялась. Все наши девки деревенские знали историю, как жила в Сазонове первая красавица, Галиной звали. Как-то стала она с подругами гадать, глянула в коридор из двух зеркал, увидела там красивого молодца, а он хвать ее за руку. Как потом оказалось, не молодец это вовсе был, а черт. Он стал ее тащить, она уперлась пятками в пол, да от напряжения сосуд у нее какой в голове и лопнул. Прям на месте упала она, плашмя оземь, и дух из нее вон вылетел. Во как.

Вера, слушавшая беседу подруги с соседкой, не выдержала и засмеялась.

– А ты не смейся, не смейся, – сердито сказала Светлана Капитоновна. – Вам, городским, все смешно, что должно быть страшно. А я дело говорю. На коридоре из двух зеркал гадать – неприятности притягивать. Зеркала, знаете ли, всегда считались предметами загадочными. С одной стороны, будущее покажут, а с другой, смерть накличут. Лучше не искушать судьбу.

– Ой, Светка, вот слушаю я тебя и диву даюсь. – Василий Васильевич, бывший местный участковый, расставлял на столе графины с домашними наливками. Как и обещал Юльке Николай Дмитриевич, вишневой, черносмородиновой и крыжовенно-малиновой. – Ты же грамотный человек, современный, образованный, до седой головы дожила, а все в эти мракобесные сказки веришь.

– Да как же не верить, Васенька, если такое и взапрямь было? И тебя я, Васенька, тоже в святки себе нагадала. Вот прям в зеркале и увидела.

– Правда? – усомнилась Юлька.

– Чистая правда! За мной тогда совсем другой кавалер ухаживал. Фельдшер наш деревенский. В дом ходил, родителей не стеснялся. Все к сватовству шло. А Вася тогда с Тусей Кирилловой хороводился. Уж как она им гордилась да хвасталась, мочи не было! И вот собрались мы на святки гадать, два зеркала друг напротив друга установили, свечи зажгли и начали по очереди в двенадцать коридоров всматриваться. Туся первая рискнула, говорит: «Суженый-ряженый, явись». А зеркало не мутнеет. Мне ждать надоело, я со скуки и повторила: «Суженый мой ряженый, явись», а в зеркале Васятка появился. Идет ко мне навстречу и улыбается. Я растерялась, помертвела вся, помню, что-то сказать надо, чтобы он меня по ту сторону не утащил, а слова из головы вылетели вон. Тут Туся как закричит: «Чур сего места» и белый платок на зеркало набросила. Вот и получилось, что с ней Василий Васильевич встречаться перестал, а со мной начал, мы в мае уж поженились, а Туся так замуж и не вышла. А все почему? Потому что не тому человеку «чур» прокричала.

На улице что-то упало и с грохотом разбилось. Светлана Капитоновна отодвинула занавеску, выглянула в окно, покачала головой и сердито поджала губы.

– Вась, помоги Наталье Тимофеевне, она банку с огурцами на крыльце разбила. Осколки надо собрать, чтобы никто не порезался.

Василий Васильевич, молча кивнув, накинул тулуп и шагнул за дверь.

– Я тебе, Юленька, так скажу: уж хотите на зеркале гадать, то налейте на него воды да выставьте на мороз ровно в полночь. К утру мороз рисунок спрядет на зеркальной поверхности, вы зеркальце в дом внесите и рассмотрите хорошенько. Что в том рисунке увидите, то и судьба.

– И что же там можно увидеть? – пряча улыбку, уточнила Вера.

– Да всяко-разно. Если ветку ели, так в грядущем году придется ой как много поработать. Если круги, то достаток в доме будет, треугольники – к удаче во всех начинаниях, а вот если квадраты – то трудностей не миновать.

– Трудности мы любим, – пробормотала Аглая.

– А еще лучше на петухе гадать. Самый безопасный и надежный способ, – воодушевившись, продолжала рассказывать хозяйка дома.

– Это как? – с любопытством спросила Юлька.

– Так знамо как. В доме гадать нельзя, помещение нежилым должно быть. К примеру, беседка ваша подойдет. А хочешь, так в сарай к нам приходи. Берешь живого петуха, раскладываешь кругом монеты вперемешку с зерном, зеркало, тарелку с водой, комок глины и живую курицу. Дальше выпускаешь петуха и смотришь, куда он подойдет. Если птица выберет монеты и зерно, то в этом году замужество тебя ждет, жених будет зажиточным, а семейная жизнь сытой и безоблачной. Если петух к зеркалу ткнется, то муж будет тебя любить, всю жизнь на руках носить, постарается самым лучшим окружить. Вода указывает на пьянство. От такого жениха лучше подальше держаться. Если петух глину начнет клевать, то это символ бедствия. От такого суженого бежать надо, будет он скупердяй или лентяй, вот и придется тебе всю жизнь на семью самой зарабатывать и о детях заботиться. Ну, а уж если он прямиком к курице направится, то и того хуже. Бабник твой суженый, всю жизнь будешь его измены терпеть.

Аглая тоже не выдержала и засмеялась.

– Ой, Юль, – сказала она, – может, ну его к лешему, не будем мы никаких гаданий устраивать. Да и петуха с курицей у нас нет. У Надежды Александровны мороженая была, так она из нее суп сварила.

Дверь отворилась, и на пороге появился Василий Васильевич, держащий в руках веник и большую совковую лопату, на которую он сгреб с крыльца осколки. Следом за ним вошла незнакомая пожилая женщина, закутанная в расписной платок поверх искусственной шубы. В руках она держала миску с солеными огурцами, видимо, теми самыми, что пришлось собирать с крыльца. За три года дружбы с жителями Сазонова Юлька никогда ее раньше не видела.

– Вон, курицу и петуха у Натальи Тимофеевны можно одолжить, – живо сказала Светлана Капитоновна, принимая миску из рук гостьи. – Кстати, познакомьтесь, Юленька, Верочка. Наталья Тимофеевна только в октябре приехала. Всю жизнь в Киеве прожила. Как после института по распределению на тамошний молочный завод уехала, так и осталась. А сейчас вот вернулась.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровалась Юлька. – Приятно познакомиться. Мы из домов напротив. А вы правда кур держите? Яйца продаете? Я бы для дочки взяла.

– А чего их не держать? На земле жить, так живность никогда не помешает, – откликнулась женщина. Голос у нее был звонкий, певучий, совсем не старый, хотя на вид она была ровесницей Василию Васильевичу и Светлане Капитоновне. – Яйца продам. Свежие, крупные. А захотите погадать, курицу и петуха принесу. И зерна, чтобы петуха отблагодарить, тоже. Он у меня один, так что резать я его все равно не собираюсь.

– Резать? – не поняла Аглая.

– Петуха, участвовавшего в ритуале, нельзя резать в течение года, чтобы не сглазить судьбу, – пояснила Наталья Тимофеевна. – Вы когда гадать-то собрались?

– Да мы пока не знаем, – уклончиво ответила Юлька. – Как Аглая захочет. Может, сегодня, а может, завтра, если устанем.

– Здравствуйте, приехали! – сердито сказала Светлана Капитоновна. – Завтра вы гадать не будете, девушки. Или сегодня, или ждите до Крещения.

– Почему? – с любопытством спросила Юлька. Она уже представляла, как можно использовать информацию, почерпнутую у деревенских старушек, в компьютерных играх, которые разрабатывала фирма, где она трудилась художницей. Игра с мистическим уклоном, чем не сюжет?

– Гадания в Рождественский, Васильевский и Крещенский сочельник, считаются самыми точными. А вот в Рождество и в само Крещение лучше не стоит. Если в священные дни гадаешь, можно счастье свое прогадать.

Сочельник провели весело и душевно. От наливки у женщин раскраснелись щеки, было много вкусной еды и задушевных разговоров. Потом пели хором, как принято в деревнях, и Аглая слегка хмурила брови, потому что застольного пения не любила, а Юлька и Вера, наоборот. По домам разошлись в половине десятого, когда дети уже вовсю клевали носом. Сытые, счастливые и чуть уставшие, они легли спать, не вспомнив, разумеется, ни о каком гадании. Аглая опять осталась у Юльки, и обе восприняли это как само собой разумеющееся.

Рождественским утром позавтракали пирогами, которые вчера положила с собой хлебосольная Светлана Капитоновна, снова сходили покататься с горы, слепили во дворе для детей огромного снеговика, для которого Светлана Капитоновна выдала большую морковку, ведро на голову и вязаный ярко-красный шарф. Маленькие Женька и Санечка хохотали над снеговиком, крутилась под ногами веселая Жужа. На обед снова ели томленный в печи суп и пили брусничный морс, душистый и очень вкусный. Пока дети спали днем, Юлька, Вера, Аглая и Надежда Александровна налепили пельменей, вынесли их на мороз, собрали муку со стола. Делать больше было решительно нечего.

– Вот тебе и деревенская жизнь, – задумчиво заметила Вера. – Люблю Сазоново, но все-таки скучно здесь. Летом можно на речку бегать, в беседке сидеть, а зимой еду приготовил, и все. Как будем вечер коротать, девушки?

– А давайте правда погадаем, – предложила Аглая. – Не то чтобы я в это все верила, конечно, но интересно же! Зимний святочный вечер в деревне должен быть аутентичным. Раз уж положено гадать.

– Так сегодня как раз не положено, – напомнила Юлька. – Светлана Капитоновна сказала, что в Рождество искушать судьбу нельзя.

– Юль, ну ты же современный человек, – засмеялась девушка. – Взрослый. Это всего-навсего игра, поэтому сегодняшний день для нее ничуть не хуже вчерашнего или завтрашнего. Ну что, согласны? Если да, я к Наталье Тимофеевне за петухом и курицей сбегаю. Надежда Александровна, у вас крупа и монетки есть?

– Найду, – пряча улыбку, сказала Верина мама.

– Значит, пельменей наедимся, малышню уложим и в беседке займемся гаданием, – деловито подытожила Аглая. – А когда с петухом закончим, на зеркало воды нальем и на морозе оставим, утром посмотрим, что получилось. Договорились?

Юльке затея не нравилась. Она всегда делала так, как предписано правилами. Если считается, что вечером седьмого января лучше не гадать, значит, и браться не стоит, лучше перенести на другой день. Но расхолаживать явно настроившуюся на интересный вечер Аглаю, которая впервые выглядела оживленной, а не подавленной, не хотелось. Гадать так гадать. Тем более что сама Юлька принимать участие в этом безумии собиралась только как зритель. Ей, слава богу, гадать на суженого не требуется. Она замужем, и муж у нее замечательный.

К девяти часам вечера детей уложили спать. В беседке на Юлькином участке, прямо на засыпанном снегом столе, разложили все необходимое – зерно и монетки, зеркало, плошку с водой, курицу, одолженную у Натальи Тимофеевны и посаженную во взятую у соседей клетку для попугая. Глины не нашли и замесили из муки и воды небольшой кусочек теста, решив, что сойдет. Ждали только петуха.

Соседка сказала, что он у нее чуть ли не бойцовый, характер имеет скверный, если что не по нраву, клюнуть может, так что пообещала к нужному часу прийти сама, чтобы не подвергать городских дамочек ненужному риску. С каждой минутой Юлька отчего-то напрягалась все больше. Петуха, что ли, боялась? На всякий случай Жужу она заперла в доме, не понимая, как отреагирует собака сразу на двух птиц. Заодно проверила Женьку, дочка сладко спала, смешно вытянув губы трубочкой. Точно так же делал Олег.

К тому моменту, как появилась Наталья Тимофеевна, под мышкой которой сидел большой коричнево-белый петух с красным гребешком, у Юльки уже совсем замерзли ноги.

– Ну что, все готово у вас? – хрипло спросила соседка, сегодня повязавшая поверх шубы яркий платок. – Выпускаю Елизара?

– Кого? – не поняла Юлька.

– Петуха моего так зовут. Елизар. А что? Каждая животина должна имя иметь. Я – женщина одинокая, иной раз и словом перекинуться не с кем. А в сарай придешь, корма птицам задашь, поговоришь с ними, по имени покличешь, и все не одна.

Петух, отпущенный хозяйкой, сделал первые шаги по столу, смешно задирая лапы. Аглая, прижав ладони в варежках к раскрасневшемуся на морозе лицу, блестящими глазами наблюдала за петухом. Какой же она все-таки еще ребенок! Вера стояла рядом, спокойная и невозмутимая, но Юлька чувствовала, что происходящее подругу развлекает.

Елизар тем временем лениво двинулся было к клетке с курицей. Аглая замерла, но петух остановился, повернулся в другую сторону, покосился на кучку зерна с монетками, а потом повернул голову, вальяжно прошагал до лежащего на столе зеркальца и тюкнул его клювом. Дзынь!

– Ну вот, Глаша, твой суженый будет всю жизнь носить тебя на руках и баловать до невозможности, – заключила Вера. – Светлана Капитоновна вчера так говорила.

– Знать бы еще, кто этот самый суженый, – проворчала Аглая, но видно было, что девушка довольна результатом. Что ж, гадание не предсказало ей в будущем ни мужа-изменника, ни алкоголика. Как тут не радоваться?

– Все? Пойду я? – буднично спросила соседка, сгребла Елизара под мышку и прихватила клетку с несушкой.

– Спасибо вам, Наталья Тимофеевна, – искренне поблагодарила Юлька. – Давайте мы вас чаем напоим. Вы нам так помогли, а мы вас даже в дом не приглашаем.

– Да уж ночь на дворе, поздно чаевничать-то, – с усмешкой сказала пожилая женщина. – А труда мне было немного. Вас развлекла, да сама юность вспомнила. Уж как мы до гадания охочи тогда были, уж как охочи!

– Да, нам Светлана Капитоновна вчера рассказывала.

Соседка бросила быстрый взгляд из-под бровей, острый, недобрый.

– Вы Светку-то меньше слушайте, – сказала она с неприятным смешком. – Она и соврет, недорого возьмет. А может, с годами из памяти стирается, как на самом деле было. Каждый человек хочет верить в то, что ему удобно и выгодно.

Соседка ушла, отправилась в родительский дом Вера, Аглая убирала в беседке, Юлька вернулась в тепло и, с удовольствием скинув стылые ботинки и сунув ноги в шерстяные носки, а сверху в войлочные тапки, блаженно зажмурилась. Хорошо! У нее вообще было хорошее настроение: опасения по поводу гадания не сбылись, вечер прошел спокойно, петух никого не клюнул, Аглая казалась довольной.

В общем, спать Юлька легла в прекрасном расположении духа и проснулась, чувствуя себя выспавшейся, как всегда в Сазонове. Часы показывали начало восьмого, на соседней кровати безмятежно спала, разметавшись во сне, Женя, а в ногах скреблась, жалобно поскуливая, Жужа.

– Что, во двор тебя выпустить? – догадалась Юлька и спустила ноги с кровати, натягивая теплые тапки, ибо пол поутру был холодным.

На плечи она накинула теплый платок, по дороге заботливо укрыла дочку одеялом – комната за ночь немного выстыла, надо топить. В гостиной на диване, отвернувшись к стенке, дрыхла Аглая. Ну да, пусть спит, отпуск есть отпуск! Собака тыкалась в ноги, словно просила не мешкать, и Юлька заторопилась, чтобы не мучить животину. У порога стояли Аглаины угги, почему-то припорошенные снегом. Странно, с вечера снег точно должен был растаять. Или Аглая с утра пораньше куда-то выходила?

Жужа интеллигентно тявкнула, давая понять хозяйке, что терпение ее на исходе. Юлька откинула крючок внутренней двери, отворила ее. Собака выскочила в холодный коридор, метнулась к двери на улицу, заприплясывала, нетерпеливо виляя хвостом: ну, что же ты, хозяйка?

Утренний мороз кусал голые ноги, норовил забраться под ночную рубашку, и, чтобы не простудиться, Юлька, поежившись, быстро дошагала до выхода, отодвинула засов и распахнула дверь.

– Иди давай, непоседа. А я сейчас оденусь потеплее и запущу тебя обратно. Поняла?

Собака метнулась на улицу, озабоченная важными утренними делами, а Юлька вернулась в дом, ежась от холода, прошла в спальню и начала деловито одеваться. Спортивный костюм с начесом, шерстяные носки… Скоро Николай Дмитриевич протопит печь и станет гораздо веселее.

Одевшись, Юлька застелила кровать, потому что терпеть не могла беспорядка, бросила взгляд на дочку, а в гостиной на Аглаю – обе девчонки, большая и маленькая, спали. Она вышла в кухню, плеснула воды в умывальник, с наслаждением почистила зубы и умыла лицо холодной водой, убеждая себя, что для сохранения молодости это очень даже полезно, расчесала волосы, собрала их в хвост и щелкнула кнопкой чайника.

Сейчас она выпьет обязательную чашку кофе, а потом сварит кашу на завтрак. Скорее всего, Вера обязательно принесет каких-нибудь вкусностей от Надежды Александровны, так что будет чем угостить соседа, но кашу никто не отменял. За первыми утренними хлопотами прошло минут десять, так что Жужу можно было запускать обратно в дом. Юлька выглянула в окно, чтобы оценить собачью готовность, но Жужа весело бегала в сторонке, играя каким-то зажатым в зубах предметом. Была бы она котом, Юлька бы испугалась, что это мышь.

Снова накинув теплый платок, Юлька вышла на крыльцо.

– Жужа, иди домой, покормлю. Иди ко мне, кому сказала? Вот ведь несносная ты собака!

Скрипнула калитка, захрустел снег под тяжелыми широкими шагами Николая Дмитриевича.

– Ты что раздетая на крыльцо выскочила? – с укором спросил он. – Так ведь и заболеть недолго. На улице сегодня мороз больше двадцати градусов.

– Да я только Жужу впустить, – объяснила Юлька, – а она в дом не идет. Здравствуйте, Николай Дмитриевич.

Ее собачка подбежала наконец ближе: соседа она любила, ластилась к нему постоянно – и вежливо положила к его ногам свой трофей, явно напрашиваясь на похвалу.

– Это еще что у тебя такое?

Николай Дмитриевич наклонился, чтобы разглядеть непонятный предмет получше, и тут Юлька неожиданно тоже его опознала. На присыпанной снегом дорожке лежала отрубленная петушиная голова.

– Что за шутки? – пробормотал сосед. – Юленька, откуда это у вас?

Юлька почувствовала, как изнутри ее словно взяли ледяной рукой за сердце.

– Елизар, – прошептала она, – мы вчера брали петуха у Натальи Тимофеевны, гадание для Глаши устраивали. На суженого.

– И что? Вы птицу зарезали, что ли?

– Да никого мы не резали. Закончили где-то около десяти, петуха и курицу Наталья Тимофеевна домой забрала. Были они целыми и невредимыми. Вы же слышали: за столом Наталья Тимофеевна рассказывала, что птицу, на которой гадают, целый год резать нельзя. Это плохая примета.

Последние слова она прошептала, потому что у нее неожиданно сел голос. Сосед подошел поближе, взял ее за руку, повыше локтя, и заглянул в глаза.

– Ну-ну, будет! Ничего страшного не случилось. Может, это и не тот петух вовсе. Хотя он один на все Сазоново, конечно, но может, это просто чей-то розыгрыш дурацкий. Не волнуйся, Юленька, иди в дом, замерзнешь.

Подняв с земли петушиную голову, он пошел в сторону беседки. Юльке было и интересно узнать, что он там намеревается найти, и страшно, и просто холодно. Послушавшись мудрого совета, она подхватила Жужу и перешагнула порог, чтобы оказаться в спасительном тепле своего дома. Внутри она выпустила собаку, прошагала в гостиную, присела на край дивана и потрясла Аглаю за плечо.

– Глаша, просыпайся. Глаша!

Девушка повернулась к Юльке, распахнула глазищи, ясные даже со сна, – вот ведь преимущество молодости, – посмотрела непонимающе, но тут же окончательно проснулась и рывком села в постели.

– Что случилось, Юль?

– Николай Дмитриевич топить пришел, – ответила она уклончиво.

– И что? Зачем меня будить-то было?

– Глаша, вставай и одевайся, – строго сказала Юлька. – Будем чай вместе пить. И еще поговорить нам надо.

– О чем? – Аглая сладко зевнула, но послушно откинула одеяло. – Пропусти меня, пожалуйста.

– Глаша, ты сегодня утром выходила из дома?

В глазах девушки мелькнул какой-то непонятный огонек.

– Выходила, – пробормотала она пристыженно. – За зеркалом.

– За чем?

– Мы вчера в беседке зеркало оставили, налив на него воды, чтобы с утра рисунок морозный разглядеть. Это же до рассвета, по поверью, сделать надо, вот я проснулась и выскочила на улицу, чтобы зеркало забрать. А его вчера петух клюнул, оно разбилось, и ничего я в нем не увидела.

Так вот почему угги девушки были припорошены остатками снега.

– А во сколько это было?

– Да в четверть седьмого. Юль, что случилось-то?

Скрипнула дверь, видимо, Николай Дмитриевич вернулся из беседки.

– Вставай, одевайся и приходи на кухню, – скомандовала Юлька, поднимаясь с дивана.

На кухне стаскивал с себя тулуп мрачный сосед.

– Что там? – спросила Юлька, чувствуя, что сердце бьется быстро-быстро.

– Весь стол и пол кровищей залит, – тихо ответил сосед. – Голову петуху там отрубали. Но тушки нигде нет и топора тоже. Видимо, с собой унесли, вам только голову оста-вили.

– Но зачем?

Николай Дмитриевич пожал плечами.

– Понятия не имею. Скорее всего, попугать хотели. Нет у этой головы больше никакого смысла.

Дверь снова отворилась, и на пороге появилась Вера. В руках она держала уже ставшую привычной накрытую полотенцем тарелку.

– Сегодня сырники, – оповестила она негромко, понимая, что Женька может еще спать. – Доброе утро, Николай Дмитриевич.

– Не очень-то оно доброе, – мрачно ответила Юлька.

– Вот, она сегодня странная, – пожаловалась входящая в кухню Глаша, успевшая натянуть теплый спортивный костюм поверх своей пижамы. – Вера, твоя подруга, меня разбудила, а что случилось, не говорит.

Вера поставила тарелку с сырниками на стол, отодвинула стул, стащила пуховик, пристроила его на спинке и села, глядя на Юльку внимательно и строго. Вздохнув, она рассказала про петушиную голову и кровь в беседке, а Николай Дмитриевич, крякнув, достал из кармана вещественное доказательство, которое успел завернуть в прихваченный в сенях пакет. Вера длинно присвистнула.

– Бедный Елизар!

– Что-то происходит, – медленно сказала Юлька. – Нехорошее.

– С ума сходить пока рано, – деловито сообщила Вера. – Даже самые странные события, как правило, имеют очень простое объяснение. Я, пожалуй, до Натальи Тимофеевны дойду. Может, это и не Елизар вовсе.

Однако убитый петух оказался именно Елизаром. Пропажу птицы пожилая женщина обнаружила, когда пришла задавать своим курам корм, и как раз собиралась дойти до молодых соседок, чтобы убедиться: они опять не затеялись ли с гаданием, прихватив петуха без спроса. Можно подумать, они бы могли так поступить!

Над убитым петухом Наталья Тимофеевна убивалась до слез. Вместе с Верой она пришла в Юлькин дом, упала грудью на залитый кровью стол в беседке и завыла в голос. Проснувшаяся к тому времени Женька испугалась и заплакала, хотя и была не на улице, а в доме. Вызванный Николаем Дмитриевичем Василий Васильевич крякнул недовольно:

– Да не голоси ты, Наталья! Всю округу напугаешь. Не человек же, чтобы так убиваться.

– Не все такие, как ты. – Женщина повернула к нему залитое слезами лицо. – Это у тебя смолоду ни одной эмоции не было. Ты ни по скотине, ни по человеку убиваться никогда бы не стал. Чурбан проклятый!

Василий Васильевич сорвал с головы шапку, махнул рукой, что, видимо, выражало высшую степень досады, и пошел в дом.

– Наталья Тимофеевна, пойдемте внутрь, холодно, – мрачно сказала Вера. – Слезами горю правда не поможешь. Елизара вашего, конечно, жалко, но что ж поделать, если кто-то такой злой розыгрыш придумал. А петуха мы вам нового купим. Вы скажите, где они продаются, я позвоню на работу, водитель съездит, купит и привезет. Хотите одного, хотите двух.

– Богатая, что ли? – Наталья Тимофеевна вытерла лицо рукавицей и полоснула Веру взглядом, неожиданно тяжелым. – Так я ведь не откажусь. Мне в хозяйстве без петуха никак. И два, конечно, лучше, чем один. На случай таких вот шуток. Я тебе потом бумажку с адресом принесу, ежели не передумаешь.

– Не передумаю, – твердо сказала Вера.

– Ты вот что, девка, – голос Натальи Тимофеевны зазвучал деловито, – подруге-то своей скажи, чтобы голову Елизара не выкидывала. А то с вас, городских, станется.

– Вы что же, нам ее сварить предлагаете? – слабо улыбнулась Вера.

– Тьфу на тебя, на дуру молодую! – рассердилась соседка. – Все вам хиханьки да хаханьки, а тут дело серьезное. Если у вас во дворе кто петуха зарезал да голову на порог подбросил, то ее обязательно сжечь надобно. Иначе несчастный случай произойдет либо с хозяевами дома, либо с их родными.

– Да что вы каркаете, – рассердилась вдруг Вера. – Мы сами разберемся.

Примерно через час все успокоилось. Голову Елизара пообещал сжечь Василий Васильевич, хоть и ругался сквозь зубы над глупыми бабьими предрассудками. В беседке прибрали, вынеся кровавый снег подальше в поле. Соседи разошлись по домам. Юлька, спровадив Аглаю в дом к Вере и попросив присмотреть за Женей, перемыла полы в доме, ополоснула чашки после утреннего чаепития, собрала миски, в которых приносила от Светланы Капитоновны пироги, оставшиеся после праздника. На обед ее ждали в Верином доме, и по дороге она решила заскочить к соседям, отдать пустую тару.

Во дворе у Василия Васильевича и его жены путающаяся под ногами Жужа внезапно взяла след и рванула куда-то в сторону, проваливаясь в высокий сугроб и подпрыгивая над ним, смешно размахивая ушами, словно была не собакой, а бабочкой.

– Куда тебя понесло? – Юлька вздохнула, потому что уши были слабым местом ее собаки. Снег попадет, обязательно воспаление начнется, придется капли капать.

Собака, уже выныривала из сугроба, снова таща в зубах какую-то находку. Да что ж такое сегодня с этим не вовремя проснувшимся охотничьим инстинктом! Выскочив на дорожку, Жужа положила к ногам хозяйки свою добычу. Это оказалось яркое коричнево-белое перо. Петушиное.

Юлька снова похолодела. На крыльцо вышел Василий Васильевич, видимо, увидевший гостью в окно.

– Юленька, ты чего застыла?

– Я миски принесла, – пробормотала она, не отводя глаз от пера. – Из-под пирогов.

– Так заходи.

– Василий Васильевич, откуда это у вас?

– Что это? – не понял бывший участковый. Он сбежал с крыльца, как был в домашних тапках, уставился на лежащее на дорожке перо, присел, поднял его и покрутил в пальцах.

– Что за черт! Где ты это взяла?

– Это Жужа нашла. Вон там. – Юлька показала рукой в сторону забора.

– Погоди, сейчас валенки надену. Посмотрим.

Спустя пять минут хозяин дома озадаченно держал в руках кучку перьев с общипанного петуха. Это был второй за сегодня привет от несчастного Елизара. Соседи, во второй раз вызванные по тревоге, собрались во дворе.

– Что ж такое получается, – крякнул Николай Дмитриевич и почесал затылок. – Петуха зарезали, голову вам подкинули, а перья Васе со Светой. Мы теперь части от этой птицы по всей деревне собирать будем?

– Не к добру это, ой, не к добру, – поджав губы, сказала Наталья Тимофеевна. – Это ж какая примета плохая! Вот что я вам скажу, девочки, вы своим гаданием злую силу выпустили. Теперь в каждом дворе, где дух отметится, обязательно несчастье случится. А все ты, Светка, виновата!

– Почему же я? – спросила белая как мел Светлана Капитоновна и взялась за сердце.

– Потому что ты про гадания рассказывать взялась. Молчала бы, и не случилось бы ничего. А ты уж так заливалась, чтобы значимость свою показать, соловьем пела про приметы народные и страсти, с ними связанные, вот и получай теперь, тьфу!

– Да не пугай ты меня, Туся, – плачущим голосом попросила Светлана Капитоновна. – Вась, принеси таблеточку под язык, сердце аж зашлось.

– Все, никто ни в чем не виноват, – заявила Вера. – Юль, пошли к нам, мама с обедом ждет. Все утро скачем по дворам, чтобы петушиную требуху рассматривать. Понятно, что шутит кто-то, просто очень по-дурацки, и я на поводу у этой скотины идти не собираюсь. Расходимся, соседушки. Финита ля комедия.

Вера с Юлькой первыми подали пример остальным и зашагали в сторону дома, где их ждал обед. Впрочем, неприятно начавшийся день на этом и не думал заканчиваться. Во дворе дома Вериных родителей с радостным взвизгом кинулась к засыпанному снегом колодцу Жужа и начала яростно разрывать снег лапами. Спустя минуту она уже бежала к хозяйке, неся в зубах петушиную лапу с желтыми когтями.

– О, мой бог, – простонала Юлька. – И здесь тоже!

– Так и представляю этого «сеятеля», который ходил по дворам и разбрасывал через заборы запчасти от бедолаги Елизара, – хмыкнула Вера.

В отличие от Юльки подруга, казалось, была совершенно не озабочена происходящим, ее эта история скорее забавляла.

– Ты что, совсем не боишься? – спросила ее Юлька. – Наталья Тимофеевна же сказала, что это плохая примета, сулящая несчастье с близкими.

– Нет, совсем не боюсь. Я современная образованная женщина, которая пару лет назад чудом избежала гибели от рук сумасшедшего убийцы и вытащила Молчанского из крупных неприятностей[3], – сообщила Вера. – Я не могу бояться куриных запчастей. Заруби на своем носу, бояться нужно только людей. Но с теми, кто пугает впечатлительных дам, мы точно разберемся. И не с таким справлялись.

– Дай бог, дай бог, – пробормотала Юлька. – Но если Жужа еще что-нибудь найдет, я умом тронусь.

– Твоя собака больше ничего не найдет, – сообщила Вера, отобрала у Жужи петушиную лапу и выбросила ее за забор. Юлька покачала головой.

– Почему ты в этом так уверена?

– Бог троицу любит, раз. Все участники представления уже достаточно впечатлены и напуганы, два. И запчастей у Елизара уже не осталось, только мясо, а им наш неведомый преступник жертвовать явно не собирается. Оно и верно, из мяса суп сварить можно, чего добром раскидываться.

Похоже, подруга считала происходящее не более чем представлением, имевшим своей целью напугать кого-то из жителей.

– Надо остальным рассказать о нашей находке, – вздохнула Юлька.

– Не надо. Во-первых, есть хочется, а если мы начнем собирать всю толпу, то этот акт марлезонского балета затянется еще на час. А во-вторых, давай сломаем этому гаду схему.

– Давай.

Вернувшись домой и уложив Женю спать, Юлька все-таки позвонила мужу.

– Я был против, чтобы ты в Сазоново ехала, – пробурчал Олег. – С тобой вечно что-то случается, когда ты туда отправляешься без меня.

– Тебе в данной ситуации обязательно показать свою правоту? – осведомилась Юлька, внезапно испытавшая острый приступ раздражения. – Да, ты был против, а я сделала глупость. И что с того?

Разумеется, они не поссорились, потому что после однажды приключившейся между ними размолвки склеилось все обратно с большим трудом, и повторения пройденного никто не хотел, тем более из-за такой ерунды. И Олег уступил, признав, что был не прав, как делал всегда, потому что это позиция более сильного.

– Юль, боишься – собирайся и езжай домой, – сказал он. – Если Вера не сможет тебя отвезти, то я ребятам позвоню, придумаем что-нибудь.

– Я не хочу домой, – подумав, независимо сообщила Юлька, – я хочу понять, кто и зачем подкинул нам голову петуха.

– Скорее всего, к вам эта голова не имеет никакого отношения. Это местные деревенские разборки, чтобы кого-то напугать или подставить.

– Да, но петуха почему-то резали в нашей беседке.

– Резали там, где это действие имело максимально театральный эффект. Это же вам гадать вздумалось! Вы у соседки курицу с петухом одалживали. На ваши неокрепшие умы все это произвело такое сильное впечатление. От вас шуму и переполоху больше.

Пожалуй, с этим аргументом Юлька была согласна.

– И кому хотят нагадить, как ты думаешь? – спросила она.

– Ну, либо птичнице хотят отомстить, ее же курятнику урон нанесен, либо на ближайших соседей воздействовать. Кто по итогу в историю вовлечен? Николай Дмитриевич, Василий Васильевич со Светланой Капитоновной да родители Веры. Вот на кого-то из них это представление и рассчитано.

– Возможно, ты прав, – задумчиво сказала Юлька. – Тем более Вера тоже так считает.

– Ладно, держи меня в курсе, – попросил Олег. – И не лезь ни в какие самопальные расследования.

– Да я не лезу.

– А то я тебя не знаю!

Вечер прошел спокойно, да и следующий день тоже. Встревоженная, как улей, деревня погудела-погудела о странном происшествии, да и успокоилась. К вечеру девятого января машина, вызванная Верой с фирмы ее мужа, привезла Наталье Тимофеевне двух купленных на ферме неподалеку молодых петушков, которых пожилая женщина назвала Елисеем и Епифаном. На этом инцидент Вера велела считать исчерпанным. Только Светлана Капитоновна по-прежнему пила сердечные капли да крестилась тихонько. В один из вечеров к ней даже вызывали «Скорую», но все обошлось.

Закончились длинные новогодние каникулы, правда, в жизни обитателей Сазонова, населенного в основном пенсионерами, это ничего не поменяло. Все так же топились по утрам избы, отправляя в морозное небо вертикальные столбы горького дыма. Морозные стояли дни, от того и дым уходил вверх, словно пронзая серое от туч небо. Снег шел почти каждый день, но взявшие над Юлькой шефство соседи – Николай Дмитриевич и Василий Васильевич – исправно расчищали дорожки от забора к крыльцу и беседке.

Однообразность дней – завтрак, катание с горки, строительство снежной крепости, обед из печи, дневной сон детей, во время которого Юлька прорисовывала персонажей новой игры, а Вера рулила делами офиса своего мужа, неспешные зимние вечера в приятной компании под вкусную еду и интересные разговоры, хороший сериал на экране ноутбука – как ни странно, приводила не к скуке, а к безмятежности.

Юлька видела, что Аглая тоже потихоньку успокаивается. Правда, телефон девушка по-прежнему держала выключенным, не входя в соцсети и отказываясь от общения с друзьями. Для всех вне Сазонова она словно исчезла, растворилась в холодной дымке, спряталась за морозным рисунком на стекле.

– Юль, а давай еще погадаем, – попросила Аглая вечером 14 января, когда Юлька уже уложила дочку спать и приготовилась не без удовольствия посмотреть очередную серию любимого сериала. – А то я ведь так и не увидела своего суженого.

Юлька уставилась на нее в немом изумлении.

– Глаш, тебе прошлых приключений мало, что ли? – спросила она аккуратно, когда к ней вернулся дар речи. – Вот у меня желание гадать отбито начисто.

– Ну, Юль, ну пожалуйста-а-а, – заканючила девушка. – Ну святки только раз в году бывают!

Кляня за мягкотелость, Юлька все-таки дала себя уговорить. На чердаке нашлось второе зеркало, и, установленные надлежащим образом, они действительно создавали иллюзию бесконечного коридора, в который Юлька даже заглядывать страшилась. Аглае же все было нипочем. Вооружившись огрызками двух свечей, она поставила их рядом с зеркалами, зажгла и храбро щелкнула выключателем, погружая дом во тьму, в которой трепыхались два крошечных огонька.

– Давай быстрее, – шепнула Юлька, которой было жутковато.

– Суженый мой ряженый, явись мне, – с азартом в голосе забормотала Аглая. – Суженый мой ряженый, явись мне.

Невесть откуда взявшийся сквозняк прошелестел по ногам, заставив пламя свечей послушно отклониться в сторону. Что за чертовщина! Юльке со страху даже показалось, что открылась и тут же мягко захлопнулась входная дверь, вот только в темноте кухни было совсем не видно, так ли это на самом деле. Она заставила себя повернуться и заглянуть в зеркальный коридор, в который напряженно вглядывалась Верина падчерица. Завтра же сдаст девицу обратно мачехе на поруки, вот как есть сдаст! В зеркале внезапно отразилось чье-то лицо – молодое, симпатичное, немного встревоженное – с застывшим в глазах вопросом.

– Глаша, – жалобно произнес призрак.

– А-а-а-а-а, Антон! – заорала в ответ Аглая, дунула на свечи, лишая комнату последнего источника света, и отпрыгнула в сторону, роняя стул.

Одно из зеркал качнулось, не удержалось на столе, упало и разбилось. От криков и звона проснулась и заплакала в соседней комнате Женька. Голос дочери вывел Юльку из оцепенения. Метнувшись к выключателю, она нажала на кнопку. Лампочка под старинным, чуть нелепым абажуром зажглась, и обнаружился не призрак вовсе, а парень, с изумлением наблюдающий за поднятым им переполохом.

– Глаша, ты чего голосишь-то?

Юлька бросилась к дочери, подхватила ее на руки и вернулась в комнату на тот случай, если Аглае нужна помощь. Но девушка уже пришла в себя и стояла руки в боки, тяжело дыша и воинственно глядя на незнакомца.

– Антон, как ты здесь оказался?

– Да я уже больше недели здесь, – в сердцах сказал парень, оказавшийся несостоявшимся Аглаиным женихом, тем самым предателем, который на Новый год улетел отдыхать с другой. – Комнату снял в доме на другом конце деревни.

– Зачем?

– Да чтобы с тобой поговорить.

– И что же не поговорил?

– Решиться не мог, – признал он, – ты с таким лицом сердитым все эти дни ходила, что я боялся: ты скандал на всю деревню закатишь.

– Что ж ты из-за своей заграницы так быстро вернулся, да еще в деревенской глуши комнату снял? – с издевкой в голосе спросила Аглая. – Бортанула тебя твоя фифа? Решил обратно приползти? Так не выйдет, я предательства не прощаю.

– Вот потому я неделю к тебе и не подходил, – мрачно сообщил Антон. – Ты же если свою версию событий в голове сложила, то альтернативные варианты и рассматривать не станешь. Не было у меня никакой фифы, и за границу я не летал.

– А в аэропорту твоего двойника сфотографировали?

– Я кольцо тебе купил, – бухнул вдруг Антон. – В Америке, фирмы Тиффани. На заказ. Хотел в Новый год предложение тебе сделать. Приехать к твоему отцу и попросить руки. Кольцо из Нью-Йорка привезла одноклассница моего друга. Она теперь там живет и учится. Прилетела в Москву на Новый год, привезла кольцо, а я в аэропорту ее встречал. Правда, Глаш!

Он полез в карман пуховика и достал обитую сафьяном коробочку того самого небесного цвета, который не может не узнать ни одна женщина в мире. Лицо у Аглаи вытянулось, и взгляд поменялся, глаза внезапно стали бездонными.

– Я мотоцикл продал, чтобы это кольцо заказать, – признался Антон. – Не мог тебе сказать, что в Москву уехал. Тогда никакого сюрприза бы не получилось.

– А так суперский вышел, – язвительно сказала Аглая. – Ты почему пропал на три дня? Тебя что, инопланетяне похитили?

Но прежнего задора в голосе Аглаи не было.

– На обратном пути у друга, который привез меня в Москву, того самого, чья одноклассница в Америке, температура поднялась. Вот меня сразу по возвращении в карантин и определили. Я когда понял, что Новый год накрывается, хотел позвонить, а тебе добрые люди уже фотографию прислали. Ты телефон выключила, в соцсетях меня забанила и со всех радаров пропала. Я только третьего числа смог все анализы сдать: праздники же, ничего не работает. Получил ответ, кинулся к тебе домой, а брат твой сказал, что ты в Сазоново. Ну, я и приехал.

– Это ты под нашими окнами топтался? – строго спросила Юлька. Дочка на ее руках уснула, она отнесла ее обратно в кроватку и вернулась в гостиную, с любопытством глядя на незваного гостя. Ох уж эта романтика юности!

– Я, – понурился Антон. – Понял, что Глаша у вас ночует, а не у Веры Андреевны, и взял пару дней на раздумье. Вы же видите, какая она!

– Вижу, – согласилась Юлька, – замечательная. Только выводы и впрямь неправильные делает. Напридумывает сто бочек арестантов, а потом расстраивается. Да, Глаша? Согласись, что я была права.

– Права, права, ты во всем права! – Девушка закружилась по комнате, в порыве чувств бросилась Юльке на шею и расцеловала ее. – А в зеркале все равно Антон отразился! Так что не соврало гадание!

Она, блестя глазами, повернулась к молодому человеку и протянула руку к небесно-голубой коробочке.

– Покажи.

Антон встал на одно колено, извлек кольцо, действительно очень красивое, и торжественно произнес:

– Аглая Молчанская, выходи за меня замуж!

– Я согласна. – Девушка прижала ладони к раскрасневшимся щекам. – Антош, ты прости меня, пожалуйста! Так стыдно, что я поверила, будто ты можешь меня предать.

– Ладно, проехали, – милостиво сказал молодой человек. – А у отца я все равно твоей руки попрошу. Потом.

– Что значит потом? – Оказывается, за романтической сценой они и не заметили, как снова открылась входная дверь. На пороге стояла целая делегация – улыбающаяся Вера, ее муж Павел, а рядом с ним, боже мой, Олег!

– Вы приехали? – не веря своим глазам, воскликнула Юлька. – Боже мой, как же хорошо, что вы приехали! Олег, Павел!

– Да вот, завершил дела пораньше. Если честно, сердце не на месте от того, что ты тут опять расследование ведешь. – Ее муж ласково улыбался, в глазах плясали смешинки. Он раскинул руки, и Юлька подбежала, кинулась ему на шею, вдруг осознав, как сильно соскучилась. – Прилетел в Москву, позвонил Павлу, а его рейс, оказывается, тоже только приземлился. Он меня подхватил, и мы решили сразу к вам ехать, в Сазоново.

– Мы к вам пришли, с едой и наливкой, крыжовенно-малиновой, – сказала Вера. – Санька спит, мои родители за ним присмотрят, так что отмечать у вас будем. Я думала, достойный повод – возвращение командировочных мужей, но, кажется, нам и без того есть что отметить. Здравствуй, Антош!

– Павел Александрович, я прошу руки вашей дочери, – степенно произнес Антон, но тут же смутился, сбился и покраснел.

– Руки-и-и-и, – весело усмехнулся Молчанский. – Она сама не против? А то, когда я уезжал, на ней лица не было от обиды.

– Это недоразумение, – твердо сказал молодой человек, – и мы во всем разобрались.

– Папочка, я согласна, – заверила Аглая и чмокнула Антона в щеку, вытягивая руку с красующимся на пальце колечком. – Смотри, какую мне Антоша красоту привез! Мотоцикл продал.

– Мотоци-икл, – снова протянул Молчанский и, не выдержав, расхохотался. – Ладно, парень, я рад сбыть с рук эту невозможную девицу. Но предупреждаю, ты с ее характером ой намучаешься!

– Папа!

– Я готов мучиться.

– Антон!

– Так, Аглая, накрываем на стол, – скомандовала Вера. – Помолвку отметить нужно обязательно. Это примета такая хорошая.

– Ой, Вера, про приметы и поверья я больше слышать не хочу, – заявила Юлька и поцеловала Олега, как ей казалось, незаметно для всех. Ей не хотелось никакого застолья, совсем наоборот, с огромной радостью она бы сейчас осталась с мужем наедине.

– Так, давайте, рассказывайте, что тут у вас произошло, – сказал Олег и с удобством уселся. Кажется, его перспектива застольной беседы вполне устраивала. Эх! – Только с самого начала, подробно и по порядку.

Юлька села за стол, пристроив стул так, чтобы касаться коленом ноги мужа, и начала послушно рассказывать. Дойдя до того момента, как хозяйка убитого Елизара вдруг ни с того ни с сего накинулась на бедную Светлану Капитоновну, она вдруг запнулась.

– Ты чего? – тут же отреагировал Олег. Ну да, ее муж был очень хорошим полицейским.

– Странно, – медленно сказала Юлька, – откуда Наталья Тимофеевна знала, насколько подробно наша соседка рассказывала про гадания? Она позже пришла, и при ней Светлана Капитоновна только и сказала, что у нее можно петуха одолжить. А про все остальное она гораздо раньше рассказала. И про зеркала, и про то, как они девчонками гадали, и про всяческие ужасы, которые с гаданием связаны.

– Ну и что? – не понял Павел.

– Наталья Тимофеевна обвинила Светлану Капитоновну, мол, это та, рассказав лишнее, виновата во всем, что случилось. Но она не слышала рассказа, вот в чем дело. Или получается, все-таки слышала?

– А могла? – быстро спросил Олег.

– В том-то и дело, что да! – воскликнула Вера. – Мы накрывали на стол, форточка была открыта, и тут за окном что-то упало и разбилось. Потом оказалось, что это Наталья Тимофеевна банку с огурцами на крыльце уронила. Никто не знает, сколько времени она там стояла и что слышала.

– А что такого особенного она могла слышать, чтобы банку из рук выронить?

– Ничего, – пожала плечами Юлька. – Я же говорю: рассказ про то, как они в юности гадали на суженого. Светлана Капитоновна Василия Васильевича как раз в зеркале увидела и увела у какой-то из подруг, с которой тот до этого встречался. Как же ее звали? Туся Кириллова, вот как.

– Так. – Вера подняла указательный палец. – Светлана Капитоновна, когда соседка обвинять начала, ее Тусей назвала. Так и сказала: «Не пугай ты меня, Туся». Получается, это сокращенный вариант от имени Наталья?

– Получается, да.

– Погодите, я не успеваю, – сообщил Молчанский. – То есть одна ваша соседка много лет назад увела у другой жениха. Эти две женщины оказались замешаны во всю белиберду с гаданием?

– Да. И Светлана Капитоновна все эти дни сама не своя ходит. Даже «Скорую» ей вызывали, с сердцем плохо стало, так разнервничалась. Получается, Наталья Тимофеевна сама Елизара зарезала, чтобы найти повод соперницу напугать. Требуху по соседним дворам раскидала, а мясо, видимо, себе забрала. Не пропадать же добру!

– А повод для мести – наш Василий Васильевич? – Павел не выдержал и засмеялся. – Не поздновато ли детектив городить, спустя столько-то лет?

– А она не жила в Сазонове, – медленно объяснила Юлька. – Уехала по распределению, сразу после того, как Василий Васильевич на другой женился, замуж так и не вышла, осталась совсем одна, вот на старости лет и вернулась на родину. Если Светлану Капитоновну в могилу свести, то еще окольцевать вдовца можно.

– А как выглядит эта самая Наталья Тимофеевна? – спросил вдруг Антон. – Она случайно цветастый платок поверх искусственной шубы не повязывает?

– Повязывает.

– Так я ее видел! Я же частенько к вашему дому приходил, в окна заглядывал, все не решался Глаше на глаза показаться. Разумеется, старался рано утром это делать, чтобы ни с кем на улице не столкнуться. И я видел, как женщина в платке вышла из вашего двора, огляделась, перешла дорогу, ненадолго зашла во двор напротив, а потом к соседям вашим, ну, то есть к Веры Андреевны родителям. Я еще подумал, чего она рыщет?

– А это она перья и ноги куриные подкидывала. У нее в руках что-то было?

– Топор, – подумав, сказал Антон. – И еще сверток какой-то.

– Тушка несчастного Елизара. Ух, зараза! А ты, Вера, ей еще двух петухов купила! Нет, вы как хотите, а эту Наталью Тимофеевну нужно вывести на чистую воду. Всем соседям про нее рассказать. Это же надо, такой злой розыгрыш придумать!

– Завтра, все завтра, – сказал Олег, – я же говорил, все тайное станет явным, а ваша мистическая история – результат соседских ссор. Завтра накажем виновных, наградим непричастных, успокоим напуганных. А сегодня у нас праздник, так что давайте праздновать! Жена, я говорил, что очень тебя люблю?

– Говорил, – не пряча счастливой улыбки, ответила Юлька. – Олег, я ужасно по тебе соскучилась. И вообще, так давно тебя не видела!

– Практически от звезды и до воды, – ответил муж и крепко поцеловал Юльку.

На языке начальницы это называлось «работать над отношениями». Маша была вовсе не уверена, что отношения того стоят. Ей страсть как не хотелось спасать свой затянувшийся, но, похоже, подходящий к концу роман. Вернее, уже не роман, а неофициальный брак; из шести лет, которые они с Олегом встречались, три года они даже прожили вместе. Вот только в последний год это была не жизнь, а сплошное мучение, и Маша даже радовалась, что оно подходит к концу. Слишком разные они с Олегом оказались люди.

Маша, работавшая швеей в ателье, любила домашний уют, поэтому все свободное время улучшала их с Олегом съемную квартиру: переклеивала обои, шила новые занавески, чехлы на диван и кресла, покрывало на кровать. И готовить она любила, чтобы вкусно, полезно и с выдумкой. И чистота у нее была идеальная, как говорится, муха поскользнется. Вот только Олег, казалось, всех ее усилий даже не замечал. Приходил с работы и усаживался перед компьютером, не глядя, поглощая с такой любовью приготовленный ужин, да еще перед сном на час уходил на утепленную лоджию, где курил кальян. Маша же коротала вечер с ноутбуком, скачивая какой-нибудь сериал, обязательно детективный. Детективы Маша обожала.

Начальница над этой ее страстью подтрунивала, уверяя, что Маша любит острые ощущения ровно до того момента, как в ее жизнь ворвется настоящий детектив. Она знала, о чем говорила: в ее собственной жизни такой детектив был, самый настоящий, с убийством и разгадкой старинной тайны кружевного панно[4]. Верить в то, что начальница права, не хотелось. Уж слишком скучной и размеренной была жизнь. Добавить бы «остренького»!

Начальницу звали Снежана Машковская, в замужестве Зимина, и сейчас она тоже «работала над отношениями». Человеком она была закрытым, поэтому, что именно у них там приключилось с мужем, который вообще-то души не чаял в начальнице и их общей дочке, не рассказывала, но частенько ходила с опухшим от слез носом и решительно задранным подбородком. Не сдавалась.

Маша цепляться за то, что явно изжило себя, не собиралась, поэтому, дойдя до точки, сообщила Олегу: она уходит от него, потому что ей надоело чувствовать себя чем-то средним между домработницей и фикусом. Олег сначала не понял, потом искренне удивился, что, оказывается, ее многое не устраивает. Наконец, он испугался: комфортная жизнь с аккуратисткой Машей, которая к тому же в своем ателье и зарабатывала очень даже неплохо, его вполне устраивала, и менять ее он вовсе не рвался.

Так и появилась идея отправиться вдвоем на базу отдыха, чтобы там, вдали от повседневной суеты, поговорить обо всем и принять решение, которое бы всех устраивало. Маша была уверена: таких решений, в принципе, не бывает, но Олег настаивал, умолял и канючил. А начальница бубнила, что над отношениями надо работать, и Маша сдалась.

База располагалась в заснеженном лесу, добраться до нее можно было только на машине, сотовая связь перестала работать километров через пять после того, как они свернули с федеральной трассы. Заснеженные елки так близко подступали к краю дороги, что практически смыкались над нею, отчего Маше казалось: она мчится сквозь время и пространство, будто в фильме ужасов.

Настроение у нее было – нет, не плохое, скорее, странное. С одной стороны, ей ужасно не хотелось на эту базу и разговоров тягостных – тоже. Страшновато было, что Олег уговорит ее остаться, разрушит этими разговорами внутреннюю уверенность, что она поступает правильно. С другой стороны, внутри живота поселилось странное предвкушение чего-то хорошего, похожего на чудо. И это было очень странно, потому что Маша была взрослой девочкой и в чудеса не верила. Ни капельки.

На сайте базы «Кони» Маша вычитала, что состоит она из шести отдельных коттеджей. Четыре из них были двухместными, правда, с возможностью размещения еще двоих детей в каждом. На первом этаже домика, который забронировал Олег, располагалась кухня-гостиная с камином, телевизором, раскладывающимся диваном и дополнительным креслом-кроватью. На втором, мансардном, этаже под скошенной крышей находилась спальня с двухспальной кроватью.

Пятый домик был с двумя спальнями, в нем могло расположиться до шести человек. А шестой коттедж изначально предполагался для большой компании: четыре спальни были снабжены дополнительными спальными местами, и, пусть в тесноте, но не в обиде, дом был готов к приему четырнадцати гостей.

Наверное, в таком месте было хорошо отмечать Новый год большой, крепкой семьей или дружной компанией, но праздники давно позади, сейчас «не сезон». Путевки продавались с ощутимой скидкой – экономному Олегу повезло.

От мысли, что на базе больше никого не будет, Машу кидало в дрожь: перспектива трое суток видеть только лицо Олега приводила ее в тоску. Но и знакомиться с чужими людьми, скрывая от них свое настроение и изображая натужную веселость, не хотелось. Зачем она вообще согласилась куда-то ехать?

База открылась внезапно. Только что они ехали среди сумрачного леса, как вдруг справа он прервался широкой дорогой, перекрытой шлагбаумом. Снежный накат на ней был твердый, прочный – дорогу явно каждый день чистят от снега. Почти сразу за шлагбаумом стоял небольшой деревянный домик – ресепшен базы «Кони». Чуть в отдалении виднелся еще один дом, побольше, вывеска на нем сообщала, что это кафе.

Подъехавшую машину, похоже, увидели в окно: шлагбаум тут же поднялся, пропуская Олега и Машу внутрь, и опустился, когда они проехали на территорию. Маша вздрогнула, потому что шлагбаум отсекал прошлое – так ей, по крайней мере, в тот момент показалось. Беда с нервами, что ты будешь делать!

– Я быстро, – сказал Олег, вылезая из машины.

– Я с тобой пойду, – заявила Маша, которой почему-то страшно было оставаться одной. Ирреальность страха не делала его менее сильным.

Олег не стал спорить. Он вообще не спорил с ней в последние несколько дней, после того как она сказала, что уходит. Вообще вел себя так, будто Маша была тяжело больна, причем ментально. Он словно боялся, что она устроит какой-нибудь припадок, начнет орать, бить посуду или кататься по земле, и не хотел провоцировать. Маша же чувствовала себя совершенно здоровой, и поведение Олега ее раздражало. Ее теперь в нем все раздражало.

Внутри домик оказался вполне симпатичной избушкой, состоящей из двух комнат, одна из которых, по всей вероятности, предназначалась для персонала. Во второй паспортные данные гостей переписали в журнал, выдали ключ от коттеджа номер два и рассказали о правилах распорядка.

– Коттеджи расставлены по территории в некотором отдалении друг от друга, – говорила менеджер Алена. – Это сделано специально для того, чтобы гости не мешали друг другу и могли побыть в уединении, если им этого хочется. Домики находятся в лесу, но дорожки расчищены от снега, вы не беспокойтесь. Каждый коттедж имеет два выхода, центральный ведет к дорожке и парковке. Вы можете оставить машину прямо у дома. Задний выход приведет вас к площадке, где установлены японские парные бочки. Если захотите воспользоваться, скажите заранее, часа за четыре, как минимум. Придет специальный человек и все подготовит. В стоимость это не входит, так что ознакомьтесь с прейскурантом на дополнительные услуги, он лежит у телевизора в вашем домике.

– А завтрак включен в стоимость? – уточнил Олег. Крохобор!

– Да, конечно. Завтраки накрываются с семи до десяти утра в нашем кафе. Вы наверняка видели его, когда подъехали. Там же вы можете за отдельную плату пообедать и поужинать, но можно и готовить самим. На кухне вашего домика для этого есть все необходимое. Если вы не привезли продукты, можете их заказать. Курьер привезет все, что надо, это бесплатная услуга. На площадке перед домом есть мангал. Уголь, дрова, шампуры и средство розжига вы найдете в предбаннике. Пользование ими тоже включено в стоимость.

– Мясо мы не захватили, – вздохнул Олег и покаянно посмотрел на Машу.

– Можете заказать в нашем кафе. Вам его замаринуют по любому рецепту, – тут же откликнулась Алена. – Еще можете заказать баню. Заказ на сегодняшний день нужно сделать не позднее полудня. Часть времени уже забронирована другими гостями, но свободные лоты есть.

Олег вопросительно посмотрел на Машу, а она вдруг представила баню, жарко натопленную, пахнущую можжевельником, травами и чуть-чуть дымом. Она даже на мгновение ощутила себя внутри облака влажного горячего пара, почувствовала хлесткий веник на мокрой спине и вздрогнула от удовольствия. Вот только идти в баню вместе с Олегом? Морок тут же рассеялся и пропал.

– Мы подумаем! – хмуро сказала она. – На сегодня ничего бронировать не надо.

Ее спутник снова вздохнул, словно был не инженером, разбирающимся в сложном медицинском оборудовании, а осликом Иа-Иа. И как, спрашивается, провести трое суток с осликом? Ей сейчас не хотелось ни бани, ни шашлыков, только поплакать немножко над своей незадавшейся жизнью.

– Тогда приятного отдыха, – лучезарно улыбнулась Алена, не подозревавшая о Машиных страданиях. – Если вам что-то понадобится, можно позвонить из номера по телефону 115. Чтобы заказать еду в кафе – 117. Ну, или заходите в любое время, мы всегда вам рады.

– А почему ваша база называется «Кони»? – выпалила Маша, которой ужасно не хотелось оставаться вдвоем с Олегом в тиши их затерянного среди леса домика. – Тут лошади есть?

– Тут, разумеется, нет. – Алена засмеялась, словно колокольчик прозвенел. У нее было славное, открытое лицо с не очень правильными, но гармоничными чертами лица. Красавицей девушку назвать трудно, но слово «милая» подходило к ней как нельзя лучше. – А вот через три километра дальше по дороге располагается большой конезавод. «Клементьевский», может, слышали? Если захотите на конную прогулку по лесу, то скажите мне. А еще по воскресеньям у них катание на русских тройках. Это уже без записи. Доезжаете до завода, и там в порядке живой очереди катаетесь, чай из самовара с бубликами пьете. Многим нравится.

– Мы подумаем, – снова ответила Маша на невысказанный Олегом, но читающийся у него на лице вопрос. Он опять вздохнул.

Дверь открылась, и в помещение вместе с клубами морозного воздуха ввалилась компания из четырех человек: двое мужчин и две женщины. Высокие, молодые, красивые, одетые в дорогие, яркие горнолыжные костюмы, в которых не стыдно было бы очутиться на курорте в Сочи или даже в Альпах. Маша, конечно, никогда в таких местах не бывала, только в кино видела. Рядом с модной четверкой она тут же почувствовала себя Золушкой в своем недорогом немарком пуховичке и поживших джинсах.

– Здрасте, – весело приветствовала их одна из девушек, а остальные тут же подхватили: – Соседями будем. Девушка… Алена, мы в дом номер пять. Четырехместное размещение. Хотели детей взять, но в последнюю минуту бабушки согласились за ними присмотреть, так что мы в отрыв уходим. Йохоу! Присоединяйтесь. Меня Лилей зовут. Это мой муж Сергей, его брат Леонид и его жена Светлана. Мы часиков в пять начнем шашлыки жарить, так что подгребайте к нашему шалашу. Баня у нас на девять вечера заказана. Все успеем.

Маша смотрела во все глаза. Хорошо, что эти ребята такие компанейские. Можно примкнуть к компании и не вести унылые разговоры за закрытой дверью.

– Я – Маша, а это Олег, – сказала она, глядя на кислое лицо своего спутника, который, похоже, серьезно настроился на романтический отдых и ни в какой компании не нуждался. – Спасибо за приглашение. Мы подумаем.

На этот раз Олег вздохнул с явным облегчением.

Уйти от стойки регистрации никак не получалось. Гостеприимная Алена, несмотря на то что новые постояльцы толпились тут же, болтая, смеясь и создавая много шума, все норовила рассказать Маше и Олегу о дополнительных услугах, которые предоставлялись на базе «Кони». Например, можно было арендовать финские сани – удобный деревянный стул на полозьях с мягкой подушечкой, на которых можно было с удобством кататься по расчищенным дорожкам между коттеджами и даже по лесу. И снегоходы здесь тоже имелись.

– Снегоход пока не надо, а сани я возьму, – решительно сказал Олег и полез за кошельком. – Слышишь, Машка, буду тебя катать на санях по всей территории. Здорово же.

– Здорово, – без всякого оптимизма в голосе согласилась Маша, которой больше всего на свете хотелось, чтобы ее оставили в покое.

– Тогда вы пока располагайтесь, вот ваши ключи, домик найдете по указателям, а потом возвращайтесь, я вам сани выдам. – Жизнерадостность Алены била все рекорды. – А пока новых гостей оформлю, чтобы они не ждали. Хорошо?

– Хорошо, – согласился Олег. – Маш, пойдем.

Снова усевшись в машину, они проехали по дорожке, ведущей к кафе, и свернули в лес по указателю «Коттедж № 2». Дорога стала у´же, но все равно осталась вполне приличной, о комфорте гостей здесь заботились. Метрах в ста виднелся их домик – небольшое двухэтажное шале, выглядевшее очень уютно. Маше вдруг захотелось оказаться внутри, да и сама идея провести здесь время с пятницы по понедельник вдруг перестала казаться глупой. Хорошо же: тишина, белый снег, голубое небо, зимнее солнце, просвечивающее сквозь еловые кроны, и трое суток ничегонеделания. Олег уже затащил сумки в дом, а ей почему-то не хотелось заходить внутрь – нравилось сидеть на скамейке, стоящей перед входом, подставив лицо солнцу.

– Я сейчас схожу за санями, а потом повезу тебя в кафе на обед. Заодно определимся, как будем ужинать. Можно попробовать мяса для шашлыков заказать, можно продуктов попросить привезти и самим что-нибудь приготовить, а не хочешь возиться – снова в кафе пойдем.

– На шашлыки ребята звали.

– Какие ребята?

– Ну, те самые, с ресепшен.

Олег посмотрел на нее с подозрением.

– Маш, ты реально хочешь провести вечер с незнакомыми людьми? Мы же ничего о них не знаем. Может, они буйные во хмелю, может, ограниченные и неинтересные, а может, вообще свингеры, которые себе третью пару ищут.

– Может, – согласилась Маша. Она теперь всегда легко соглашалась, потому что ей было все равно. – А может, они веселые, интересные, и мы можем провести с ними прекрасный, а главное, ни к чему не обязывающий вечер. Мы этого не узнаем, если не попробуем.

– Я тебя не узнаю`. Ты всегда была домоседкой, тебя даже раздражало, когда по пятницам ко мне друзья приходили. Ты никогда об этом не говорила, но я же видел. И тут такая общительность. Но ладно, раз ты хочешь, я согласен.

– Меня раздражали не твои друзья, а то, что ты не спрашивал меня, хочу ли я сегодня принимать гостей. Ты просто ставил меня перед фактом, что придешь не один, и я неслась в магазин, быстро прикидывая, что купить. Вставала к плите, а потом держала спину и лицо, вместо того чтобы в пятницу вечером натянуть любимую пижаму и валяться перед телевизором. Но главное все-таки – отсутствие выбора. Мне интересно с людьми, и я люблю готовить, но почему меня никто никогда не спрашивал, что я хочу?

– Ну вот, я спрашиваю. – Олег выглядел растерянным. Еще бы, домашний фикус заговорил, и выяснилось, что у него, оказывается, есть претензии. – Что ты хочешь делать сегодня вечером? Пойти к этим незнакомцам – пожалуйста.

– Я подумаю. – Запал прошел, и Маше ужасно захотелось, чтобы Олег куда-то делся, исчез из поля ее видимости вместе с необходимостью разговаривать.

Впрочем, он и делся – ушел за финскими санями, и Маша осталась сидеть с закрытыми глазами на солнышке в тишине. Просто чудо, как хорошо! Правда, ее уединение довольно быстро было нарушено. Сначала она услышала характерный скрип снега под чьими-то шагами, а потом, распахнув глаза, обнаружила стоящего перед ней мужчину. Надо признать, очень красивого. Лет пятидесяти, высокий и статный, со спортивной фигурой, по крайней мере, под расстегнутой курткой был виден очень скромный, по современным меркам, животик. Несмотря на десятиградусный мороз, он был без шапки, притягивая взгляд аккуратной стрижкой на седых волосах и небольшой бородкой, скорее даже, отросшей щетиной, придававшей мужественности и легкой загадочностьи. Ко всему этому великолепию прилагались глаза – синие, как небо над головой. Никогда и ни у кого Маша не видела такого цвета глаз. Просто сказочный принц, а не мужчина.

Одет он был в темно-синий пуховик, спортивные брюки, трекинговые зимние ботинки, и весь этот «прикид», стоимостью в среднемесячную региональную зарплату, если не больше, шел ему необычайно.

– Здравствуйте, – сказал незнакомец, дав Маше время, чтобы рассмотреть его хорошенько, – давайте знакомиться: я ваш сосед. Живу в домике номер четыре. Корней.

Насчет корней Маша не поняла, но уточнять было неудобно.

– Здравствуйте, – ответила она. – Меня зовут Мария. А к вам как обращаться?

Мужчина вдруг рассмеялся.

– Нормальная реакция на мое имя, – сказал он. – Я уже привык. Дело в том, что меня зовут Корней. Моя мама, во-первых, очень хотела придумать для сына оригинальное имя, которого бы ни у кого не было, а во-вторых, в детстве любила сказки Чуковского. Так что, разрешите представиться: Корней Сергеевич Быстров. Но обращаться можно просто по имени, мы же на отдыхе.

Маша не любила неловкие ситуации, но весь облик этого человека располагал к себе, не вызывая ни малейшего неудобства.

– Вы тоже можете звать меня просто Маша.

– Прекрасно. Вы тут явно не одна, Маша. С мужем? С женихом? С другом?

Это было прямое нарушение личных границ, такого Маша и более близким людям не позволяла, не то что первому встречному. Кроме того, она вдруг врезалась в явную невозможность сформулировать, кем ей приходится Олег. Не муж. Не жених. Не друг. С учетом того, что они три года живут вместе, наверное, неофициальный муж, но она же решила, что уходит от него.

– Я тут со знакомым, – уклончиво сказала она, думая, что Олег, услышав это определение, точно не обрадовался бы.

– Ну вот, а теперь вы тут с двумя знакомыми, – сообщил Корней и вдруг, как фокусник, достал из-под полы куртки маленькую коробочку.

– Хотите малины? Угощайтесь, Маша.

На контрасте с белизной снега ягоды выглядели так заманчиво, что Маша сглотнула слюну. Малину она очень любила, но зимой та стоила так дорого, что много не налакомишься. А тут, пожалуйста, угощают.

Встав со скамейки, она подошла, взяла одну ягоду, положила в рот и зажмурилась от удовольствия.

– Вкусно!

– Вот и хорошо. Держите коробочку и ешьте.

– Что вы, я не могу.

– Можете-можете. Давайте считать, что я купил эти ягоды, зная, что встречу на базе прекрасную незнакомку, которую мне захочется угостить малиной.

– А вы тут тоже отдыхаете? – спросила Маша.

Гость, конечно, сказал, что живет в четвертом домике, но это обстоятельство никак не мешало ему быть, к примеру, владельцем базы «Кони», другом владельцев или…

– Да. Приехал на пару дней мозги проветрить. Я человек свободный, могу себе позволить.

Свободный? Такой красавец? Видимо, сомнение, отразившееся на Машином лице, легко считывалось, потому что новый знакомый сокрушенно покачал головой:

– Любовная лодка разбилась о быт. После двадцати пяти лет семейной жизни мы с женой приняли решение расстаться. Дети выросли, мы, по сути, стали совсем чужими людьми, вот и решили дать друг другу свободу и немного пожить для себя. И, хотя мы вместе все решили, свобода оказалась непосильной ношей. Трудно в пятьдесят лет начинать жить заново и ломать устоявшиеся бытовые привычки.

Маша его понимала. Она долго не решалась сказать Олегу, что им надо расстаться, не из любви, а именно из-за привычки, боязни утратить привычный ход жизни. Вернулся Олег, катящий перед собой деревянное кресло на полозьях – обещанные сани. Он с изумлением уставился на незнакомца, который стоял рядом с улыбающейся Машей, уплетающей свежую малину, хмуро представился и застыл, явно давая Корнею Быстрову понять, что ему нужно уходить. Но тот и не собирался.

– Маша, если ты хочешь вечером на шашлыки к соседям, то надо мяса заказать. Нехорошо заявляться нахлебниками, – сказал Олег, игнорируя присутствие Быстрова. – Давай вместе в кафе сходим. Вернее, я тебя туда на санях домчу.

– Запомните, молодой человек, шашлык – это сугубо мужская обязанность, – назидательно сообщил Быстров. – Так что вы отправляйтесь добывать мясо, а я покатаю Машеньку на санках. Тем более что я тут со вчера и уже все знаю.

От подобной наглости Олег обалдел настолько, что даже не нашелся с ответом. Вид у него при этом был такой растерянный, что в Маше немедленно взыграл дух противоречия.

– Да, так и сделаем, – твердо сказала она и уселась на санки. – Поехали, Корней. Покажите мне здесь все, что сможете.

Экскурсия превзошла все ее ожидания, включая самые смелые. Для начала сани, управляемые Корнеем, прокатили ее по всей территории базы, а потом доставили к конезаводу. Сначала Маше было слегка неудобно от того, что она на глазах Олега уехала куда-то с посторонним мужчиной, но потом неловкость прошла, точнее, Маша ее отогнала.

«Не будь ханжой, – строго сказала она себе. – Ты ничего плохого не делаешь. И вообще, собралась от него уходить, а эта встреча, возможно, тот самый шанс, который дает судьба, когда освобождаешь место в жизни для чего-то нового».

Маша как завороженная гладила коней по шелковистым мордам и кормила кусочками сахара, которые тоже оказались в недрах куртки у запасливого Корнея. Животные выглядели здоровыми и ухоженными. Видно было, что живется им хорошо, сытно и вольготно. Маша вдруг отчаянно захотела покататься верхом, хоть и не умела.

– Так надо уроки верховой езды брать, – тут же предложил ее новый знакомый, с которым она поделилась своим внезапным желанием. – Хочешь, я договорюсь?

О, кажется, они уже перешли на «ты». Маше вдруг стало обидно, что за шесть лет, которые она провела рядом с Олегом, тот ни разу не поинтересовался, чего бы ей хотелось. Ее спутнику жизни даже в голову бы не пришло предложить брать уроки верховой езды. Грустная слезинка выкатилась из уголка правого глаза и поползла по щеке, вслед за ней еще одна и еще.

– Ты что, плачешь? – всполошился Корней и сделал, по Машиным понятиям, невообразимое – губами собрал с мокрой щеки слезы, осушая проложенную ими дорожку.

Застывшая Маша не двигалась, не понимая, как относиться к тому, что происходит, и прислушиваясь к собственным ощущениям.

Пожалуй, от Корнея приятно пахло – ненавязчивым и дорогим одеколоном. И сам он был приятный на ощупь: осмелившись, Маша потрогала мягкий ворс толстовки под расстегнутой курткой и плотные бугры накачанных мышц. Он перехватил ее руку.

– Ты от меня не прячься, пожалуйста. Я хочу тебя видеть. Вы сегодня собираетесь на шашлыки. Можно я тоже приду? Обещаю просто на тебя смотреть. Ты такая красивая.

До этой минуты Маша была уверена, что совершенно обычная. Не уродка, конечно, но и не красавица. Сейчас же она чувствовала себя так, словно вдруг, по меньшей мере, стала «Мисс Россия».

– Конечно, можно, – засмеявшись от острого чувства счастья, сказала она. – Правда, компания нам совсем незнакомая. Две пары. Мы на стойке регистрации познакомились, и они нас пригласили вечером прийти. Если Олег, конечно, сможет заказать мясо. Он прав, нельзя приходить с пустыми руками.

– Что-нибудь придумаем, – Корней пожал плечами, – в крайнем случае, съезжу в город.

– За девяносто километров? – поразилась Маша.

– А что тут такого? Чего хочет женщина, того хочет бог.

Она снова чуть не заплакала.

К своему домику она вернулась через два часа. Смотреть Олегу в лицо было немного страшновато, но, когда она зашла в дом, он лишь кинул взгляд на раскрасневшиеся Машины щеки и отвернулся.

– Мясо я заказал. Или ты уже передумала идти на шашлыки?

– Нет, не передумала, – поспешно сказала она. – Корней тоже пойдет, так что шашлычничать будем большой компанией.

– Я в восторге, – язвительно сообщил Олег. И все.

Маша вдруг поняла, что совершенно не дорога этому человеку. Он даже сцену ревности не устроил! И не потому, что не хотел скандала – ему просто все равно, где и с кем Маша провела два часа. И как прикажете жить с таким человеком. Зачем?

В полном молчании они сходили в кафе на обед. Есть Маше совсем не хотелось, но до вечерних шашлыков она бы, пожалуй, недотянула. Еда оказалась простой, но очень вкусной. Маша выбрала уху, и ей принесли большую тарелку наваристого бульона с огромными кусками судака.

За столиком у окна сидел Корней. Он пил пиво из высокого бокала и в упор рассматривал Машу так нескромно, что у нее чесались уши. Эта неожиданная встреча с Корнеем – на радость или на беду? Знак, что она все делает правильно, или предостережение? Не было у нее ответа. Олег не мешал ей размышлять. Он молча ел свою солянку и не говорил ни слова.

За соседним столиком оказалась еще одна пара, незнакомая, с ребенком лет двух – как выяснилось из случайных реплик, обитатели домика номер один. База отдыха явно не пустовала, несмотря на невысокий сезон. Впрочем, Маша понимала, почему. Сервис тут на уровне, еда вкусная, условия комфортные, от города недалеко.

– Лиза, тебе десерт заказать? – спросил мужчина за соседним столиком.

– Нет, спасибо, Артем, – ответила она. – А вот кофе я бы выпила.

Мужчина поднял руку, подзывая официанта, и Маша обратила внимание на его часы – довольно крупные, со стальным корпусом и черным гладким браслетом. Циферблат сложный – рассмотреть на расстоянии не получалось, хоть у Маши было хорошее зрение. Ее папа – фанат часов, имел неплохую коллекцию, которая хранилась в специальных боксах, так что Маша в них разбиралась еще со школы. Часы Артема были эксклюзивными и весьма дорогими, это она могла оценить с одного взгляда. Маша бы с удовольствием изучила встретившийся ей экземпляр поближе, но приставать к незнакомому человеку в кафе было неудобно.

– Я бы тоже выпила кофе, – с вызовом сказала она.

– Тоже? – Олег выглядел озадаченным – видимо, погруженный в собственные мысли, диалога рядом он просто не слышал. – Закажи, я не против.

Маша тихонечко вздохнула.

– Официант, – негромко сказал Корней от окна, – пожалуйста, вон за тот столик чашку капучино принесите. И кусок меренгового рулета с малиной. На мой счет и то, и другое запишите.

Олег сжал зубы, желваки заходили на щеках, будто он еле сдерживается. Тут дверь отворилась, и в кафе вошел один из двух мужчин, с которыми они познакомились у регистрационной стойки, кажется, Леонид.

– О, и вы здесь, – обратился он к Маше и Олегу, как будто знал их тысячу лет. – А я как раз пришел насчет вечера договариваться. Если все придут к нам, то места не хватит, домики-то маленькие.

– Так что, не приходить? – Маша даже расстроилась.

– Почему же! Приходить обязательно, только не к нам в домушку, а сюда, в кафе. Тут сбоку тоже мангальная площадка имеется. А с едой здесь, в зале расположимся большой компанией. Никому тесно не будет.

– А так можно?

– А чего ж нельзя? Тут праздники отмечают, в аккурат с шашлыками, а мы чем хуже? Просто пожарим сами с мужиками. Все развлечение. Девушка, договоримся? – Последний вопрос был обращен к администратору, которая улыбалась посетителю из-за барной стойки.

– Конечно. Вы скажите, во сколько мангал подготовить, наши ребята все сделают. И посуду вам дадим, и овощи порежем. Хотите – морса брусничного наварим или еще чего.

– Вот и отлично. Мясо, хлеб, помидоры, зелень всякую мы с собой привезли, я это все сейчас закину. Ребят, а вы?

– А мы заказали, – сообщил Олег ровным голосом. – Одалживаться не привыкли, так что наше мясо нужно просто к вашему добавить.

– Да, и я заказал, – сказал Корней.

– Значит, с мясом дефицита не будет, это хорошо. Морс варите. Горячительное у нас свое, но ежели не хватит, у вас докупим.

– А мы вам тогда лепешек напечем. К мясу. У нашего повара они очень вкусные получаются.

– Норм. Все расходы на пятый коттедж записывайте, я потом расплачусь.

– Поделить надо расходы, – хмуро сказал Олег, которому явно не нравилось все происходящее.

– Да бросьте вы! Что там накапает за морс и лепешки – слезы, а не деньги. Водки не хватит – бутылка с вас. Ну, и даме своей выпивку обеспечьте, а то наши привычные водку пить, вином не балуются.

– А можно мы тоже придем? – спросила вдруг Лиза из-за соседнего столика. – Вы так вкусно это все обсуждаете! Мы тоже вечером хотели шашлык жарить, и мясо у нас имеется. Но в большой компании же веселее. Только у нас вот, прицеп. – Она кивнула на малыша, который, сидя в детском стульчике, с упоением грыз яблоко. – Артем, мы же придем, да?

– Конечно, раз ты хочешь, – согласился ее муж, похоже, привыкший потакать капризам супруги. – Ребята, нас тоже плюсуйте.

– Плюсуем, – уверенно сказал Леонид. – Тогда имеет смысл и всех остальных позвать. Девушка, в двух оставшихся домиках кто-нибудь живет?

– В третьем – старушка Ольга Леонардовна. Она болела тяжело, теперь на свежем воздухе здоровье восстанавливает. Ее сын привез и неделю оплатил. Не думаю, что она в шумную компанию пойдет – старенькая совсем, далеко за семьдесят. А большой дом свободен. Туда завтра молодожены приедут с близкими друзьями. Небольшая компания, всего восемь человек, но они наше кафе целиком сняли, так что у вас здесь с шашлыками не получилось бы.

– Значит, что-нибудь другое насчет харчей придумаем, – жизнерадостно сказал Леонид.

– Придумывать не надо. Мы все приготовим и в домики доставим. Голодными не останетесь, – заверила администратор.

– Тогда встречаемся здесь в пять часов, – подытожил Леонид.

По пути к домику Маша заметила пожилую женщину, которая неторопливо прогуливалась по расчищенным от снега дорожкам. Под определение «старушка» она не подходила совершенно – среднего роста, худощавая, в стильной шубке из серого каракуля и белом оренбургском платке, обернутом вокруг высокой прически, из которой выбивались аккуратные пепельно-седые пряди. Красиво и стильно.

К женщине больше всего подходило слово «неприступная». Она держалась с таким достоинством, словно очерчивала вокруг себя невидимую границу, переступать через которую Маша бы не рискнула.

Наступления вечера она ждала с давно забытым нетерпением. Олег, глядя на ее возбужденное состояние, насупленно молчал, видимо, осознавая, что не он – причина ее приподнятого настроения. Скорее всего, он уже и сам был не рад, что затеял эту поездку – Маша отдалялась просто на глазах. Не получалось у них работать над отношениями, наоборот, все шло к тому, чтобы поставить в них точку. Жирную.

До кафе, где намечалась грандиозная вечеринка, дошли в полном молчании. Сергей, Леонид, Лиля и Светлана уже были здесь. Мужчины хлопотали на улице возле мангала, подкидывая дрова и обсуждая количество углей. Олег присоединился к ним. Внутри женщины накрывали на стол, и Маша тут же включилась в процесс – нарезала помидоры и хлеб, готовила специальный шашлычный соус с кинзой, укропом и чесноком, расставляла тарелки.

Минут через десять пришел Корней, но с мужчинами не оставался, зашел внутрь и влился в женскую компанию, балагуря и отсыпая шуточки. Маша обратила внимание, что на женщин он производит ошарашивающее впечатление – то ли красотой, то ли обаянием, под действие которого моментально попали и Лиля со Светланой. Нож в руке соскочил, вместо мякоти помидора рассек кожу на пальце. Брызнула струйка крови, Маша ойкнула и быстро сунула палец в рот.

– Порезалась? – Корней уже был рядом.

Он вытащил ее палец изо рта, оглядел ранку и припал к ней губами, останавливая кровь. Лиля и Светлана застыли, оборвав разговор, воцарилась неловкая тишина.

– Да ничего страшного, царапина.

Маша вдруг вспомнила, как пару лет назад у нее в ладони лопнул стеклянный новогодний шар, изрезав ее осколками. Кровь тогда никак не останавливалась, а еще было очень страшно, что крохотные частички стекла могли впиться в мягкие ткани, их придется вырезать, и это будет долго и мучительно. Олег тогда сказал, чтобы она не придумывала лишнего и не ныла. И все.

К собравшейся в кафе компании примкнули Лиза и Артем вместе с их маленькой дочкой. Теперь все были в сборе. Дрова прогорели, количество углей было признано достаточным, и мужчины приступили к жарке шашлыка. Вскоре ароматное мясо с дымком огромной горой украшало стол. Зазвенели рюмки. Почти все собравшиеся пили водку. Лиза не пила совсем, потому что, оказывается, все еще не отучила ребенка от груди. Оставалась одна Маша, которая водку не любила. Но не брать же бутылку вина – стоит дорого, а целиком она ее все равно не выпьет.

Вдруг на столе перед ней появился бокал. Она подняла глаза, – с высоты своего роста ей улыбался Корней.

– Это грузинское сухое вино. К мясу нужно пить только его, тогда вкус и послевкусие будут правильными.

– Ты купил бутылку? Зачем? Я все равно больше пары бокалов не выпью.

– Я привез ее с собой. Сколько выпьешь, то твое. Остальное допьешь завтра или выбросим, – улыбнулся этот невообразимый мужчина.

Олег налил и резко опрокинул рюмку водки. Понятно, злится и не знает, что делать. Первый тост произнес Сергей, разумеется, за знакомство. После этого все стали понемногу рассказывать о себе. Сам Сергей оказался водителем-дальнобойщиком, его жена Лиля работала воспитательницей детского сада. Леонид был менеджером по продаже пластиковых труб, Светлана – продавцом в магазине модной одежды. Артем оказался врачом, а Лиза – учительницей.

За едой шел ни к чему не обязывающий разговор, в котором случайно встретившиеся люди вдруг находят общие темы и интересы. Было весело и спокойно. Маша то и дело обращала внимание на заинтересовавшие ее днем часы Артема.

– У вас такие часы интересные, – наконец не выдержала она. – Я довольно хорошо в них разбираюсь, потому что мой папа ими увлекается. Я с детства привыкла обращать внимание на раритетные экземпляры, но таких, как у вас, не встречала.

– Неудивительно. Это довольно редкая штука. Мне их год назад один пациент подарил. Я, конечно, отказывался – подарок не царский даже, а какого-нибудь шейха достойный. Но тот и слушать ничего не хотел, потому что я действительно ему дочь спас, без ложной скромности скажу. В общем, не удалось отвертеться, хотя первое время я их даже носить боялся. Это Romain Jerome, слышали о такой марке?

Маша даже вином поперхнулась. Еще чуть-чуть, и оно бы у нее носом пошло.

– Да вы что? – благоговейно сказала она. – Боже мой, папа ни за что не поверит, что я их своими глазами видела. Это же коллекция, сделанная из стального корпуса «Титаника»!

– Она самая.

Маше казалось, Корней смотрит на нее с восхищением, чуть ли не с восторгом.

– Часы из корпуса «Титаника»? Этоы что еще за сказки? – спросил Олег.

– Никакие не сказки. – Маша тут же надулась. Как он смеет подвергать ее слова сомнению, да еще прилюдно? – Я читала, к каждой модели прилагается официальный сертификат, который гарантирует подлинность происхождения материала. Эта компания, про которую большинство людей даже не слышали никогда, когда-то купила трехметровый кусок корпуса «Титаника», а уголь послужил компонентом для создания краски, используемой в оформлении циферблата часов. Корпус может быть стальной, золотой и платиновый.

– У меня стальной, – засмеялся Артем. – Они и так стоят больше ста пятидесяти тысяч долларов, если бы в платине, вообще страшно было бы в руки взять.

– Ни фига себе, – присвистнул Сергей. – Это у тебя на руке около десяти миллионов болтается? Четырехкомнатную квартиру можно купить.

– Можно, но это подарок, поэтому продавать я его не буду, – спокойно ответил Артем. – Хотя коллекционеры предлагали.

– Артем, мне очень неловко просить, но можно я сфотографирую ваши часы, чтобы папе показать? – молитвенно сложив руки, спросила Маша.

– Конечно. – Артем протянул руку, и она быстро щелкнула телефоном, крупно сфотографировав часы, у которых, оказывается, было аж четыре циферблата. И папе покажет, и сама рассмотрит на досуге.

Ее заинтересованность Артемом и его часами, похоже, не понравилась не только Олегу. Корней тоже выглядел дерганым, словно его не устраивало, что он в одночасье перестал находиться в центре Машиного внимания.

– Маша, а хочешь, я покажу тебе звезды через телескоп? – спросил он.

– Через телескоп? А он тут есть? – удивилась она.

– Я привез с собой. Увлекаюсь звездами, ну, как твой папа часами. А в январские морозы на ясном небе их особенно хорошо видно. Пойдем, покажу!

– Сейчас? Может быть, потом, когда вечер закончится?

– Маша, нельзя все время сидеть и есть, – с укоризной заметил Корней. – У тебя, конечно, умопомрачительная фигурка, но я должен держать себя в руках. Давай пройдемся, посмотрим на звезды, а потом вернемся. Хорошо?

– Я не знаю. – Маша с некоторым сомнением посмотрела на Олега, который усиленно делал вид, что его все происходящее не касается.

Ну и ладно, значит, она будет делать то, что считает нужным. Звезды так звезды. Правда, ответить Корнею она не успела: отворилась дверь, и в кафе влетела администратор Алена.

– Говорят, среди вас есть врач, – запыхавшись, сказала она. – Пожалуйста, нужно помочь гостье из третьего домика, Ольге Леонардовне. Она позвонила и сказала, что ей плохо. То ли давление подскочило, то ли с сердцем что. Я, конечно, могу «Скорую» вызвать, но она сюда час ехать будет.

– Я врач, – сказал Артем, вставая. – Конечно, схожу. У вас тонометр есть?

– Да, мы держим на всякий случай. И аптечку тоже.

– Давайте я у вас все это заберу, схожу к Ольге Леонардовне, а потом мы решим, надо вызывать «Скорую» или обойдемся своими силами.

Артем натянул куртку, висевшую у входа, и шагнул за дверь. Алена всплеснула руками.

– Уж вы простите, что мы вам вечер испортили! Но, сами понимаете, человек пожилой. Всякое может случиться.

– Мы привыкли, – спокойно сказала Лиза. – Пока Артем ходит, я Катеньку уложу. Она у нас спокойно спит, так что я вернусь, и мы еще посидим. Хорошо с вами, ребята, душевно.

– А мы пойдем смотреть в телескоп. – Корней потянул Машу за руку. – Скоро чай подадут с пирожными, я на всех заказал. А мы как раз к этому времени вернемся. Пойдем, Маш!

– Давай остатки мяса собакам отдадим. – Сергей потянул Леонида за рукав. – И проверим, как там наша баня, готова или нет. Девочки пока со стола уберут, а когда все вернутся, будем пить чай с пирожными. Они тут вкусные, я с обеда на них облизываюсь, да Лилька ворчит, что мне худеть надо. Сегодня-то можно пирожное съесть, а, Лиль?

– Да ешь, ты же в отпуске, – беспечно махнула рукой та.

– Так, граждане! Объявляется перерыв, – скомандовала Светлана. – Перекурить, оправиться, – она покосилась на Машу, – посмотреть на звезды, подышать воздухом, проверить баню, покормить собак. А мы пока приберем тут все. Через двадцать минут всех ждем на чай с пирожными. А потом мы – в баню!

– Олег? – Маша вопросительно посмотрела на человека, которого считала практически мужем.

– Что – Олег? – грубо спросил он. – Ты же хочешь смотреть на эти дурацкие звезды? Ну, иди, смотри. На звезды, на небо в алмазах, на что угодно!

Он схватил с вешалки куртку, шарахнул дверью и ушел.

– Не расстраивайся. – Корней нежно обнял ее за плечи. – Запомни: ты достойна лучшего, и все мужчины должны лежать у твоих ног. Не вздумай бежать за ним. И вообще, как говорится, через тернии – к звездам. Пошли, у меня есть для тебя сюрприз.

– Как? Еще один? – вяло спросила Маша. Она вдруг разом устала от событий сегодняшнего дня. Ей отчаянно захотелось, чтобы он уже закончился, можно было лечь в постель и уснуть.

Смотреть в телескоп оказалось совсем не интересно. В школе Маша терпеть не могла астрономию. Ей никак не удавалось вообразить, что значит «на расстоянии стольких-то световых лет». Как расстояние может измеряться в годах, в голове не укладывалось. И Большую Медведицу ей никогда рассмотреть не удавалось. Не видела она Медведицы, что ты будешь делать? И через телескоп тоже.

– Ну и ладно, – сказал Корней и посмотрел на часы. – Ты, главное, не расстраивайся. Смотри, у меня для тебя подарок.

Из недр куртки, в которой, казалось, хранилось все на свете, он достал маленький флакончик духов и протянул Маше.

– Попробуй, этот запах очень подойдет к твоим глазам.

Как запах может подходить к глазам, спрашивается?

Маша сняла золотистый колпачок и брызнула немного. Аромат был странный – слишком сладкий, Маша такие не любила. От резкого запаха у нее вдруг закружилась голова, и она схватилась за Корнея, чтобы не упасть.

– Э-э-э, ты что? Маша, тебе плохо?

– Я, наверное, выпила слишком много вина, – заплетающимся языком успела сказать Маша и потеряла сознание.

В себя она пришла от того, что Корней заботливо растирал ей лицо снегом.

– Очнулась? Вот и хорошо, а то я уж был готов за доктором бежать. Встать сможешь?

Маша осмотрелась и обнаружила, что сидит на снегу, но голова ее при этом покоится на коленях Корнея, а он встревоженно заглядывает ей в глаза. Она прислушалась к себе: ничего не болело, лишь немного, совсем чуть-чуть кружилась голова. В руке был зажат флакончик с духами. Ах да, новый знакомый их презентовал, и в момент «дегустации» ей стало плохо. Маша сунула духи в карман.

– Встать смогу, – сказала она, впрочем, не очень уверенно. – И что это я, сама не знаю? Долго была в обмороке?

– Минуты три. Достаточно для того, чтобы я начал волноваться. Но, к счастью, ты пришла в себя. Грузинское вино очень коварное, – улыбнулся Корней. – Я виноват, не уследил за тобой. Встаем потихоньку. Тебе надо прилечь, давай я тебя в домик отведу.

– Нет, пойдем в кафе. Со мной все в порядке, а там пирожные обещали. Я не хочу, чтобы вечер кончался.

– А я очень хочу. – Он многообещающе улыбнулся, и Маше вдруг стало тревожно от того, что могла означать эта улыбка.

К такому быстрому развитию событий она не была готова. Маша приехала сюда с другим мужчиной, и пока они не разберутся между собой, нырять в новый роман с головой она не будет, как бы ни хотелось.

Они прошли примерно полдороги, когда раздался громкий крик – совсем рядом, метрах в двадцати от указателя «Коттедж № 3», мимо которого они как раз проходили.

– Что-то случилось, – тревожно сказала Маша. – Надо посмотреть. Может, этой старушке, Ольге Леонардовне снова стало плохо?

– Тебе самой нехорошо, – твердо сказал Корней. – Кто-нибудь другой придет на помощь, а тебя нужно отвести в кафе и хотя бы усадить, раз лежать ты не хочешь.

Крик повторился, причем теперь было понятно, что это женщина.

– Помогите! Помогите! – доносилось из-за деревьев. Маша могла ошибаться, но, кажется, голос Лизы.

– Да все со мной в порядке, – с досадой сказала Маша. – Пойдем, надо узнать, что случилось.

Не дожидаясь Корнея, она побежала по дорожке, ведущей к домику, и практически сразу, за первым поворотом обнаружила лежавшего ничком Артема и стоящую на коленях Лизу. Женщина безудержно рыдала.

– Что случилось? – спросила Маша, присаживаясь рядом, и тут же отшатнулась, вскрикнув. Из-под головы Артема текла кровь, алая, яркая на белом снегу, собравшаяся в крупную лужицу.

– На Артема кто-то напал.

– Кто? Зачем?

– Я не знаю. Катюшка уснула у меня на руках еще по дороге в домик, поэтому я очень быстро ее уложила и вернулась в кафе. Артема там не оказалось, и я решила пойти ему навстречу. Была уверена, что он еще помощь старушке оказывает, думала, может, надо принести что или позвонить. Но нашла его тут. Вдруг он умер?

Маша присела, приложила пальцы к шее лежавшего без движения мужчины. Под ними билась сонная артерия. Неровными толчками, но все-таки билась!

– Он жив, – быстро сказала она Лизе. – Без сознания, но жив. Нужно срочно вызывать «Скорую» и полицию.

Сзади шумно дышал Корней.

– Тут телефоны не работают, – мрачно сказал он. – Сети нет.

– Беги на ресепшен, там стационарный. А я сбегаю в кафе, позову ребят на помощь. Трогать Артема ни в коем случае нельзя, но надо укрыть чем-нибудь.

Не прошло и получаса, как базу охватила суета, всегда возникающая, когда случается что-то экстраординарное. Приехавший на «Скорой» врач обрабатывал пришедшему в себя Артему рану на голове, а полицейский наряд пытался записать показания как потерпевшего, так и обитателей базы.

Артем, впрочем, ничего рассказать не мог. У пожилой дамы он провел минут пятнадцать – измерил давление, отметил, что оно высоковато, дал таблетку, подождал, пока женщине станет лучше, после чего попрощался. Когда он шел по тропинке, из-за дерева метнулась какая-то тень, и его ударили по голове. Кто это был, Артем заметить не успел. Даже не мог сказать, мужчина или женщина. С учетом времени на часах получалось, что без сознания врач пробыл минут двадцать. Потом его обнаружила жена.

– Получается, с того момента, как Артем ушел из кафе, до того, как Лиза его нашла, прошло чуть больше получаса, – задумчиво сказала Маша.

Что-то было не так, но она не могла сказать, что именно. Полицейские покосились на нее.

– У вас что-то пропало? – спросил у Артема один из них, постарше.

Тот, болезненно морщась, задумчиво посмотрел в пространство, потом обвел глазами собравшихся и опустил глаза. Маша следила за его взглядом и, наконец, уставилась на левую руку, которую до этого исподтишка разглядывала весь вечер, и не поверила собственным глазам: часов на запястье не было! Сам Артем потерю пока не осознавал.

– У него пропали часы, – выпалила Маша, – очень дорогие.

– Часы? Дорогие? – Полицейский стал похож на добермана, ставшего в стойку. – Насколько?

– Около ста пятидесяти тысяч долларов.

– Чего? А такие бывают? – В голосе полицейского звучало сомнение. – Не в принципе, разумеется, а тут, у нас. Вы кто? Олигарх? Роман Абрамович инкогнито?

– Я врач, – по-прежнему морщась, сказал Артем. – Как меня зовут, вы можете прочитать в моем паспорте. А часы действительно столько стоят. И они правда пропали. Я просто сразу не сообразил. Из-за удара по голове, наверное.

– Наверное, – согласился полицейский. – Что ж, описывайте вашу пропажу.

Было видно, что Артему трудно говорить. Голова у него наверняка болела и кружилась. Маша, которую никто не спрашивал, снова пришла ему на помощь.

– У меня фотография есть, – сказала она. – В телефоне.

– А вы, простите, потерпевшему кто?

– Никто. Мы тут познакомились. На базе.

– А фотография откуда?

– Сделала, чтобы своему папе показать. Он коллекционирует часы и очень хорошо в них разбирается, а такие, я уверена, никогда не видел. Вот я и попросила разрешения сделать фото.

Полицейские обменялись взглядами, из которых становилось понятно, что Маша выглядит крайне подозрительной особой.

– Кто, кроме вас, знал о существовании часов и их стоимости?

– Все присутствующие, – сказал Артем, видимо, выгораживая ее. – Мы обсуждали их за ужином.

– И кто, простите, был зачинщиком разговора?

– Я. – Маша совсем пала духом. – Заинтересовалась часами и спросила. Артем рассказал, что они сделаны из сплава «Титаника».

– Простите, из чего?

Маша, запинаясь, рассказала историю часов. Действительно, ее слышали все собравшиеся.

– Тогда давайте разберемся, где каждый из вас был в момент совершения нападения на господина Беляева, – строго сказал полицейский.

Вот тут-то и выяснилось, что алиби нет ни у кого, кроме Маши и Корнея. Жена Артема Лиза укладывала ребенка, но теоретически у нее была возможность уйти из коттеджа раньше, подкараулить возвращающегося мужа и ударить его по голове. Мотива, правда, не просматривалось, но какая разница? Конечно, когда Лиза заходила, ее видели официанты, но она вполне могла нанести удар до этого, потом добежать до кафе, а затем вернуться на место преступления, чтобы «найти» мужа.

Сергей и Леонид вместе проверяли баню, но на какое-то время Сергей отлучался, чтобы сходить за сигаретами. Оба мужчины могли совершить роковой удар, забрать часы, а потом как ни в чем не бывало снова встретиться. Лиля и Светлана, остававшиеся в кафе, оказывается, тоже на время расходились. Лиля бегала в свой коттедж за шалью, потому что начала замерзать. А Светлана, оставшись одна, по ее словам, решила подышать воздухом и какое-то время гуляла по заснеженным тропинкам. При этом ее никто не видел.

Олег, шарахнувший дверью и ушедший в ночь, по его словам, тоже гулял, потому что ему нужно было, как он это назвал, выпустить пар. И даже одинокая старушка, которой Артем оказывал помощь, вполне могла незамеченной выскользнуть за ним на улицу, чтобы ударить по голове и забрать часы. В полном одиночестве вернулась в домик регистрации и администратор Алена. Только Маша с Корнеем провели эти полчаса вдвоем, при этом ни у одной, ни у другого не было возможности смотаться к коттеджу номер три, чтобы совершить преступление. Они все время были на виду друг у друга.

Конечно, Маша на какое-то мгновение падала в обморок, но все это время она провела на коленях у Корнея, который пытался привести ее в чувство и растирал лицо снегом. Да и при всем желании не мог он за три минуты, пока длилось ее забытье, сбегать к соседнему коттеджу, чтобы провернуть злодейство. Немного подумав, про обморок Маша предпочла не рассказывать. К делу он отношения не имел, а позориться перед всеми не хотелось. Тоже мне, кисейная барышня!

– А чем Артема ударили? – спросила Маша и снова получила полный неприязни взгляд полицейского постарше. Раздражала его эта выскочка, что ты будешь делать!

– Кастетом, – нехотя пояснил тот. – Хорошо, что удар по касательной прошел, височную кость не проломил, а то бы было у нас тут не просто нападение с целью грабежа, а убийство.

Записав показания всех свидетелей, полицейские уехали. Проводить обыск в домиках гостей они отказались: было ясно, что украденные часы преступник спрятал достаточно хорошо. Не для того он их крал, чтобы сразу попасться. Расследование было отложено до утра.

Лиза снова заплакала. Артема на «Скорой» увезли в больницу: у него было сотрясение мозга. Его жена осталась на базе до утра, чтобы не будить и не тащить в ночь ребенка.

– Если вы боитесь, я могу с вами переночевать, – предложила Маша, которой смертельно не хотелось ни выяснения отношений с Олегом, ни возможного форсирования ситуации со стороны Корнея. Больше всего на свете она хотела лечь и провалиться в сон, чтобы ни о чем не думать. – Вдруг вам некомфортно одной.

– Спасибо, – с благодарностью посмотрела на нее Лиза. – Если вам нетрудно, то было бы неплохо. А то вдвоем с ребенком, после всего, что случилось…

– Мне ни капельки не трудно, – горячо заверила Маша.

– Вот что, дамы, я вас одних не оставлю, – тут же заявил Корней. – Вы располагайтесь в спальне, а я в гостиной на диване прикорну. По крайней мере, гарантирую, что в дом никто не проникнет. В тесноте, да не в обиде.

Маше вдруг стало обидно, что это предложил не Олег.

– Я сейчас за вещами схожу и приду, – сказала она. – Лиза, я быстро.

– Пойдем, я тебя провожу, – резко сказал Олег. – Нечего бегать по территории без присмотра. Один добегался уже.

Ссориться не хотелось, поэтому Маша молча кивнула. В их домике она быстро переоделась, сменив джинсы на спортивный костюм: спать придется одетой, чтобы в случае возможных неприятностей быть ко всему готовой. Косметику надо смыть, зубы почистить, и ничего для этого с собой не тащить. Взять нужно только телефон и зарядку к нему. Пожалуй, все остальное можно оставить. Снова надевая пуховик, она засунула руку в карман и вытащила пузырек с духами. Серебряная крышечка блеснула под светом люстры, и от этого снова противно закружилась голова. Маша вздрогнула и быстро отложила духи в сторону.

– Ты чего? – спросил Олег. – Бледная такая. Все хорошо?

– Да, я сегодня просто в обморок упала, – призналась она. – Запах духов оказался слишком сладким, или это я вина перепила.

– В обморок? Когда?

– У телескопа. Олег, ты только не думай ничего такого.

– А я ничего и не думаю, – ровно сказал он, протянул руку, взял флакончик и открыл крышечку. Снова мягко блеснул серебристый металл. Олег нажал на дозатор, сделав пару пшиков в воздух. По комнате поплыл сладкий, но совершенно не противный аромат. Маша втянула его носом: нет, не тошнит, и голова не кружится. Духи как духи. Пожалуй, даже приятные.

– Этот подарил?

– Да. – Маша вдруг почувствовала себя виноватой.

Стремительно катящийся к закату день казался теперь ненастоящим, словно наведенным. Все, что произошло с того момента, как они сюда приехали, было похоже на наваждение.

– Ладно, пойдем, я тебя до домика Лизы отведу. Раз уж так приспичило.

– Олег, людей нельзя оставлять в беде.

– Все нормально, Маша. Тем более, мне нужно посидеть в интернете.

Ну да, сотовой связи на базе не было, а интернет в каждом домике имелся. Разумеется, Олег не может лечь спать, не зайдя в свою любимую игру. Нет, все-таки завтра надо будет собраться с силами и объяснить ему, почему они не могут быть вместе. И красавец Корней с его безупречными манерами тут совсем ни при чем.

В домике Артема и Лизы они сразу начали укладываться на ночлег. Лиза едва на ногах стояла от усталости и пережитого шока, да и Маша чувствовала себя уставшей. На двухспальной кровати, стоявшей на втором этаже, уже лежала маленькая Катенька. Выбор был небольшой: либо ложиться к матери и девочке третьей, либо идти вниз – раскладывать кресло-кровать. Но там на диване располагался Корней, а оставаться с ним наедине не входило в Машины планы. Легонько вздохнув, она прилегла на краешек кровати, к счастью, довольно широкой.

Сон не шел. Маша прикрыла глаза, но перегруженный эмоциями мозг не выключался. В голове проносились обрывки событий, как картинки в калейдоскопе. Маше представлялись шелковые морды коней, ярко-красная малина, ее сладкий сок, растекающийся по языку, чернота зимнего неба в объективе телескопа, россыпь звезд, словно бриллианты на черном бархате, золотая крышечка от холодного флакона духов, сладкая струя, ударившая в нос…

Стоп! Тяжело дыша, Маша села на кровати, опасливо покосившись на Лизу и Катеньку, не разбудило ли их ее резкое движение. Нет, мама с дочкой крепко спали. Вот и хорошо, вот и славно. Маша точно помнила, что у духов, которые ей подарил Корней, крышечка была золотая. Но когда Олег вертел в руках флакончик, вытащенный Машей из кармана пуховика, крышечка оказалась уже другая, серебряная. Но этого же не может быть! Никто бы не стал менять крышечку от флакона с духами, но и перепутать Маша не могла. Получается, флаконов было два! Но зачем?

Она снова закрыла глаза, пытаясь вспомнить, как именно все происходило. Помимо флакона с духами не сходилось что-то еще. Время! С того момента, как они с Корнеем ушли из кафе, и до того, как нашли раненого Артема, прошло минут тридцать пять. Но по ощущениям должно было – гораздо меньше!

Маша начала считать в уме. За пять минут они дошли до домика Корнея, на веранде которого был установлен телескоп, пять минут она честно пялилась в ночное небо, пытаясь понять, чем именно там положено любоваться. Еще минут пять – хотя на самом деле меньше – ушло на то, чтобы открыть подаренный флакончик, вдохнуть сладкий аромат и свалиться в обморок. Без сознания Маша провела, по словам своего спутника, минуты три. Как ни крути, еще десять-пятнадцать минут выпадали из расклада в какую-то сумеречную зону. И что это значит? А может, она просто ошибается, потому что неправильно оценивает время?

Пожалуй, стоило это проверить, повторив те же действия, что они с Корнеем совершили вечером. Пройти по тому же маршруту. Но как выйти из дома незамеченной, если на первом этаже спит Корней?

Немного подумав, Маша решила рискнуть. Осторожно встав с кровати и стараясь двигаться бесшумно, она вышла из спальни, спустилась по лестнице, которая, к счастью, не скрипела, и застыла, вглядываясь в темноту комнаты, нарушаемую лишь мягким светом уличного фонаря, заглядывающего в незашторенное окно. С дивана доносился мерный храп. Корней спал, не подозревая, что утомленная бурными событиями дня Маша вдруг решит прогуляться.

Практически не дыша, она преодолела несколько метров, отделяющие ее от прихожей, быстро натянула меховые ботинки и нащупала на вешалке пуховик. Храп в комнате вдруг затих, заскрипел диван, – Корней то ли поворачивался с боку на бок, то ли вставал. Проверять Маше не хотелось: сорвав пуховик с крючка, она повернула рукоятку замка, распахнула дверь и выскочила на крыльцо. Темная тень, метнувшись откуда-то сбоку, схватила ее за плечи, развернула, прижав к себе спиной, и зажала рот ладонью.

– Тихо!

Маша забилась, затрепыхалась в этих сильных руках, но тут же успокоилась, поняв, что они принадлежат Олегу.

– Вот так-то лучше, – сказал он, выпуская ее и снова поворачивая к себе лицом.

– Ты что здесь делаешь?

– Размышляю, как, не привлекая внимания, выманить тебя на улицу. А тут ты сама выходишь, я глазам своим не поверил. Машка, как ты догадалась, что я тебя тут жду?

Он говорил шепотом, и Маша тоже не повышала голос, хотя и не понимала, почему.

– Я понятия не имела, что ты меня ждешь, – сказала она сердито, – я вышла, потому что мне надо кое-что проверить. Пойдем.

– Куда?

– Я хочу повторить маршрут, которым мы вечером шли с Корнеем. Кое-что не сходится.

Она потянула Олега за руку, но тут же остановилась и, глядя ему в лицо, призналась:

– Хорошо, что ты тут. Ночью бегать по базе в одиночку мне было бы страшновато, а я только сейчас про это подумала.

– Ты в последнее время вообще мало о чем думаешь, – заметил он. – К примеру, сейчас тебя совершенно не смущает, что ты стоишь на морозе в одном спортивном костюме. Пуховик-то надень! Простудишься.

Маша только сейчас начала замечать, как морозный воздух проникает под одежду, пощипывая кожу. Она начала натягивать пуховик и вдруг поняла, что он не ее. Впопыхах и в темноте она схватила с вешалки темно-синюю куртку Корнея. Но не возвращаться же! В ночи и так сойдет, тем более что они ненадолго. Куртка была ей велика, но Маша завернулась в нее, как в одеяло, стараясь не замечать скептического взгляда Олега.

– Ну, что же ты стоишь, пойдем!

– Маш, я должен тебе кое-что сказать.

Вот нашел же время! С точки зрения Маши, «работать над отношениями» сейчас было совсем некстати.

– Позже скажешь.

Спорить они не стали, поэтому они в полном молчании быстро дошли до кафе.

– И что ты тут собираешься искать?

– Ничего. Засекай время.

Олег послушно посмотрел на часы, и Маша двинулась в сторону коттеджа номер четыре, стараясь идти в том же темпе, в котором накануне проделала этот путь с Корнеем. Так, вот крыльцо, а на нем телескоп. Сколько времени это заняло?

Олег, которому она задала свой вопрос, бросил взгляд на часы:

– Четыре минуты.

– Хорошо.

Какое-то время она топталась вокруг телескопа, вспоминая, как Корней накручивал какие-то колесики, направляя трубу в небо и подлаживая окуляр под Машин рост. Потом она прильнула к линзе, снова пытаясь разглядеть хоть что-то, похожее на Большую Медведицу. Безуспешно.

– Ты решила полюбоваться звездами? Вовремя! Машка, послушай, что я тебе расскажу.

– Да подожди ты. Сколько времени прошло?

– Еще четыре минуты, с того момента, как мы ушли от кафе – восемь.

– Ладно, теперь пошли обратно.

– Маша, я ничего не понимаю.

– Я пока тоже, но это не важно. Вот-вот пойму.

Дорога до поворота к коттеджу номер три, в котором жила Ольга Леонардовна, предсказуемо заняла две минуты.

– Здесь мы услышали, что Лиза зовет на помощь, – сказала Маша. – Корней пытался меня остановить, но я побежала посмотреть, что случилось.

Она перешла на бег и повернула на дорожку. Олег молча шел за ней, не упуская ее из виду. Отчего-то Маше было приятно.

– Здесь мы еще какое-то время пытались понять, что случилось. Скажем, минуты две. Да, я была права, на все про все ушло двенадцать минут, что и требовалось доказать. Я не могла провести в обмороке три минуты, как сказал Корней. Я была без сознания гораздо дольше. А плохо мне стало после того, как я понюхала духи. Те, что с золотой крышечкой, а не с серебряной.

Олег смотрел на нее во все глаза, как будто Маша бредила. Пришлось ему все объяснить.

– Маш, выслушай меня наконец, – сказал ее бывший муж-не муж, она и сама толком не знала, кто. – Понимаешь, мне с самого начала этот Корней показался крайне подозрительным типом.

– Потому что я ему понравилась?

– Потому что так не бывает. Ну, сама посуди. Взрослый, состоявшийся в жизни мужик приезжает на загородную базу отдыха. Заметь, один!

– Он расстался с женой.

– Хорошо, пусть. При этом он с места в карьер начинает кадрить первую попавшуюся ему на глаза молодую даму, причем наличие у нее спутника его ничуть не смущает. Он не просто галантный, обходительный и чутко реагирующий на любые дамские пожелания, у него и малина при себе имеется, в январе-то, и флакончик духов в кармане, и телескоп на крыльце. Он выглядит как оживший идеал из женского романа, принц из сказки, и делает все для того, чтобы вскружить даме голову. Ты сама-то не видишь: все его поведение такое сладкое, что оскомину набивает?

– Но зачем это все? – спросила Маша. К разочарованию – Олег, разумеется, прав – примешивалось острое чувство стыда. И как можно быть такой дурочкой?

– Да, похоже, затем, чтобы в нужный момент остаться с этой дамой наедине, убедить ее, что она ненадолго упала в обморок, и тем самым составить себе стопроцентное алиби на время совершения преступления.

– Олег, ты хочешь сказать, это Корней ударил по голове Артема, чтобы его ограбить?

– Я хочу сказать, что поискал в интернете информацию про этого самого Корнея. Много не нашел, врать не буду, но одно знаю твердо: замечательная старушка Ольга Леонардовна, которой так внезапно понадобилась врачебная помощь, – мать твоего Корнея.

– И никакой он не мой, – надулась Маша. – То есть как это – мать? Алена говорила, что старушку сюда сын привез, и это явно был не Корней.

– А у нее два сына, – засмеялся Олег. – Социальные сети – классная штука, особенно если уметь ими пользоваться. Ольга Леонардовна – бывшая актриса. Ее фамилия Гоголева. Она дважды была замужем, и сыновья у нее от разных браков. Старшего сына зовут Корней Быстров, а младшего – Матвей Северцев.

– Он говорил, что его мама очень хотела дать ему оригинальное имя. Корней и Матвей, куда уж оригинальнее! – пробормотала Маша. – То есть они заранее все спланировали? Хотели заполучить раритетные часы, знали, что Артем с женой поедут на базу, и забронировали два отдельных домика – для матери и для сына. Старушка разыграла сердечный приступ, чтобы Артем, как врач, отправился ей на помощь. Она наверняка держала его заранее оговоренное время. А Корней подготовил почву, чтобы ему было с кем пойти смотреть на звезды. Пока я лежала без сознания, он добежал до нужного коттеджа, подстерег Артема, ударил его кастетом, снял часы и вернулся ко мне изображать заботу и внимание. Я только одного не понимаю: как он мог быть уверенным, что я в нужный момент упаду в обморок?

– А вот тут на первый план выходят два флакончика духов. В первом, который он тебе подсунул, было что-то типа средства для ингаляционного наркоза. Усыпляет моментально, проходит быстро и не оставляет последствий. Идеальное средство, чтобы отрубить минут на десять-пятнадцать. Больше ему и не требовалось.

– А второй флакончик зачем?

– Чтобы ты ничего не заподозрила. Оставить тебе флакон с лекарством он не мог. Но духи же тебе подарили? Значит, если бы флакон исчез, ты бы могла начать задавать вопросы. Поэтому одну бутылочку он забрал, а вторую сунул тебе в руку. Я же брызгал из него, чтобы проверить, почему тебе стало плохо, и ничего не произошло – во втором флаконе обычные духи. Идеальная схема. Ты чудом запомнила, что крышка была другого цвета.

За разговором они медленно брели к своему домику. Маша вдруг остановилась и начала судорожно рыться в многочисленных карманах, на которые была богата куртка Корнея. Она еще удивлялась, что он, как фокусник, достает оттуда то малину, то духи. Вдруг, там есть еще что-нибудь интересное? Сначала пальцы нащупали стеклянную бутылочку. Маша вытащила ее и на раскрытой ладони протянула Олегу. Флакончик духов поблескивал золотой крышечкой.

– Проверять не будем, отдадим в полицию. Думаю, что там препарат для наркоза, который заставил тебя на время вырубиться, – сказал Олег. – Посмотри, может, еще что-нибудь есть.

– Есть, – сказала Маша и вытащила штуковину с круглыми отверстиями для пальцев.

Кастет, а следом еще что-то металлическое, приятно холодящее пальцы. Это были стальные часы на браслете, сделанные из корпуса «Титаника», украденные у Артема знаменитые Romain Jerome стоимостью в сто пятьдесят тысяч долларов.

– Что ж ты такая прыткая-то? – услышала она и резко повернулась.

В нескольких шагах стоял Корней Быстров, одетый в одну лишь толстовку. Олег быстро шагнул и закрыл собой Машу. Она слабо удивилась: зачем?

– Как же я не слышал, что ты из дома-то вышла? Специально же с вами ночевать напросился, как знал: ты способна что-нибудь этакое вытворить. И что мне теперь прикажете с вами обоими делать?

– Вы не сможете ничего с нами сделать, – спокойно сказал Олег, – вы же только со спины нападать можете. Были так уверены в собственной безнаказанности, что даже не перепрятали часы и не избавились от кастета и флакона?

За Машиной спиной послышался скрип снега. Она повернулась и вовремя: к ней быстро двигалась Ольга Леонардовна с перекосившимся от злобы лицом. В руке у нее была каминная кочерга. Старуха замахнулась и… Вспомнив, что в руке у нее флакончик со странными «духами», Маша сорвала золотую крышечку и выпустила струю прямо ей в лицо, другой рукой зажимая нос.

На мгновение застыв, Ольга Леонардовна плавно осела к ее ногам. На снегу катались, вцепившись друг в друга, Олег и Корней, а по дорожке к ним бежали люди в полицейской форме.

– Вы как тут ночью очутились? – спросил Олег, когда на Корнея нацепили наручники.

– Пострадавший в больнице очухался и вспомнил, что нападавший на него был в темно-синем пуховике. А администратор Алена оказалась девушкой крайне наблюдательной и с ходу сказала, у кого из гостей верхняя одежда такого цвета. Ну, пробили мы по базе этого Быстрова и обнаружили, что он занемогшей старушке родной сын. Нам странным показалось, что родство они никак не афишировали, вот и приехали, чтобы вопросы задать сыну, маме, ну и девушке вашей, которая Быстрову фальшивое алиби обеспечила.

– Вот оно, алиби, в бутылочке, – сказала Маша и протянула руку, на которой лежал флакончик с золотистой крышечкой. – Мы сейчас вам расскажем, как он все это провернул.

Надо было признать очевидное – кольцо пропало. И не только признать, но еще и признаться Ритуле. Кольцо было ее, Женька взяла его без спросу, просто оно ей очень нравилось, а еще как нельзя лучше подходило к новой шелковой блузке, которую она заказала на сайте и никак не могла надеть, потому что в офисе было холодно.

Ритуля говорила ей, что не надо зимой заказывать блузку, но Женька, разумеется, не послушалась. Уж очень она ей нравилась в первую очередь цветом – глубоким, как поле с васильками – не голубым и не синим, именно васильковым, который очень шел к Женькиным глазам.

Топаз в Ритулином кольце был такого же цвета. Кольцо, точнее, гарнитур, в который еще входили серьги и подвеска на тонкой цепочке, был сделан на заказ и стоил небольшое состояние. По крайней мере, Женьке такую сумму ни за что не потянуть.

Ритуля называла гарнитур странным завораживающим словом «парюра», но, надевая блузку на новогодний корпоратив, Женька решилась временно экспроприировать только кольцо – тяжелое серебряное, обвивающееся вокруг пальца как гнездо, в котором сидит птица. Тельцем птицы и служил довольно крупный топаз цвета «Лондон», а в клюве она держала небольшой рубин. Очень красиво.

На корпоратив Женька возлагала большие надежды. В компании – крупной ассоциации, объединяющей предприятия лесного комплекса, на долю которой приходилась примерно треть внешнеторгового оборота их области – Женька работала недолго, всего-то с лета, и никак не могла почувствовать себя своей.

То ли мешала ее молодость, а двадцативосьмилетняя Женька была как минимум лет на десять младше всех остальных сотрудников. То ли фронт ее работ – она отвечала за аккаунты и продвижение ассоциации в социальных сетях – казался всем несерьезным, каким-то ненастоящим делом. Но как ни пыталась Женька вовлекаться в повседневную жизнь коллектива, у нее это никак не получалось, даже разговоры смолкали, когда она появлялась в обеденной комнате или в зимнем саду, специально разбитом для отдыха и релакса сотрудников.

Про корпоративы, которые руководство ассоциации в докоронавирусную эпоху закатывало своим сотрудникам, ходили легенды. Об их масштабах старожилы говорили с придыханием, вспоминая и ломящиеся от снеди столы, и известных исполнителей, на гонорары которым здесь не скупились, и сладкие подарки детям к Новому году, и роскошные цветы для дам к Восьмому марта, и летние спортивные состязания на открытом воздухе. Женька всего этого не застала, поэтому увидеть праздничные чудеса воочию очень хотелось.

Да и одного из сотрудников отдела сбыта в неформальной обстановке тоже. С того самого дня, как она появилась в офисе и ее представили коллективу на еженедельной планерке, Виктор смотрел на нее «по-особому». За пять месяцев работы между ними сложилась система знаков, которыми они обменивались при встрече: улыбки, взгляды, жесты – все то, что заставляет сердце сладко замирать в предчувствии любовного романа.

Женька была уверена, что он обязательно случится, только Виктор не спешил делать следующий шаг, ограничиваясь улыбочками и подмигиваниями. Поэтому на новогодний корпоратив у Женьки были большие планы.

Начиналось все и вправду здорово. Для того чтобы ее гарантированно заметили, нужно было прийти с опозданием. Женька и опоздала, появившись в дверном проеме большого зала через полчаса после официального начала вечера. Зал располагался на самом верху современного офисного центра, корпорация снимала ровно половину – четыре верхних этажа, и над залом только стеклянная крыша, через которую видно звезды, если было желание на них смотреть.

Зал использовался для конференций, встреч с коллективом и корпоративов, как сейчас. В летнее время его заливало солнцем, но благодаря кондиционерам здесь все равно было прохладно, а зимой самым большим приключением для всего офиса становилась процедура очищения стеклянной крыши от толщ снега. Недавно специально нанятая бригада скалолазов делала это, и Женька бегала смотреть.

Сегодня она появилась в зале, словно в смущении застыв в дверях, – невысокая, хрупкая в мягко спадающем с плеч васильковом шелке блузки. В топазе кольца отражался свет люстр, высокие каблуки делали ноги бесконечными. Женька была хороша и знала это, равно как и то, что она сейчас притягивает к себе глаза собравшихся, и один особенный взгляд, казалось, прожигает ее насквозь. Она покрутила головой, отыскивая Виктора, и увидела его, действительно смотрящего на нее. Правда, в глазах она заметила не восторг, а скорее, оценивающий интерес. Ну ладно, это же хорошо, что она ему интересна.

Тишина, вызванная ее появлением, задержалась на мгновение, и тут же зал взорвался праздничным гомоном, смехом, ни к чему не обязывающими разговорами, звоном бокалов. На Женьку больше никто не обращал внимания, только ее непосредственная начальница, руководитель PR-отдела Светлана Леонова, приглашающе махнула рукой, проходи, мол.

Женька прошла и села на единственное свободное место, рядом с начальницей. До Виктора было далеко, и она немного приуныла, но тут же одернула себя, чтобы не раскисать раньше времени, ведь наверняка будут еще и танцы, и вот тут-то она себя и покажет. Налив себе шампанского из стоящей рядом бутылки, Женька сделала глоток и огляделась.

Народу в зале было человек семьдесят, не меньше. Корпорация у них большая, а на праздничный вечер, помимо офисного планктона, съехались руководители крупного и среднего звена со всех подшефных предприятий и лесозаготовительных производств. Разумеется, в головную контору они приезжали по делам постоянно, почти все лица Женьке были хорошо знакомы, однако собравшись вместе, эти люди снова напомнили ей о том странном впечатлении, которое производили на нее с первых дней ее работы.

Они были очень красивы той особенной красотой, которая бывает только у людей, находящихся на своем месте и делающих свое большое дело. Все эти мужчины в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти были настоящими, и контраст с мальчиками-мажорами в узких штанишках-дудочках казался таким разительным, что просто рот открывался от изумления.

В современном мире не было таких сильных, крепких, брутальных, немногословных, серьезных мужчин, на которых хотелось смотреть и бесконечно слушать их разговоры про фанкряж, шпон, обрезную доску, делянки, харвестеры и трелевочники. Для Женьки долгое время все эти слова звучали как иностранные, но за полгода она привыкла и разобралась, потому что дурочкой не была и работать умела.

– Какое у тебя красивое кольцо…

– Простите, что? – Погрузившись в свои мысли, Женька не сразу поняла, что начальница обращается к ней.

– Я говорю, кольцо у тебя очень красивое. Цвет топаза редкий, да и работа ювелирная, сразу видно, хороший мастер делал. Где заказывала? У Лозинцевой?

Женька была уверена, что об авторстве кольца никто не догадается.

– Это не я заказывала, – уклончиво сказала она.

– Да можно было и не спрашивать. – Начальница рассмеялась, как будто Женька сказала невесть какую глупость. – Я и так вижу, что это Лозинцевой работа. Такие птичьи гнезда никто, кроме нее, не делает. Твое кольцо, к примеру, из серии «Сороки», а у меня есть серьги и браслет «Снегири».

Вожделенное кольцо, стащенное из Ритулиной шкатулки, нехило оттягивало палец, поэтому Женька, убедившись, что на нее никто не смотрит, сняла его и спрятала под белоснежную салфетку, лежащую рядом с тарелкой. Вот пригласит ее Виктор танцевать, она и наденет, а пока поест спокойно, а то вилку держать неудобно.

– Разрешите?

Виктор продолжал сидеть на своем месте, довольно далеко от Женьки, поэтому она не сразу поняла, что раздавшийся над ухом голос обращается к ней. Подняв голову, она обнаружила склонившегося перед ней в полупоклоне Андрея Васильева, директора одного из фанерных заводов, входящих в ассоциацию. Завод располагался на окраине области, в маленьком райцентре под названием Малодвинск, и в головной офис Васильев приезжал нечасто – еще бы, за пятьсот километров. Надо же, опять она, замечтавшись, все пропустила. Оказывается, танцы уже начались.

– Да, конечно, – сказала она и встала, испытав укол сожаления, что танцевать придется не с Виктором.

– Вас Женя зовут? – спрашивал меж тем Васильев. – Вы из PR-службы, да?

– Да, Женя и да, из PR-службы, – с легкой досадой ответила она.

Ей казалось, что к ее деятельности в компании относятся со снисходительной усмешкой, хотя всем известно, насколько важным каналом построения имиджа сегодня являются соцсети. Женька много училась, не экономя на дорогих курсах по SMM, расширяя свои компетенции и укрепляя навыки. Ее путь в престижную корпорацию не был устлан розами, и взяли ее сюда не за красивые глаза, а потому что свое дело она действительно знала, будучи одним из лучших специалистов в регионе. Ее и в правительство области звали работать, только в бизнесе Женьке было интереснее, а на госслужбу не хотелось ни капельки.

– Вы здорово ведете соцсети, Женя, – услышала она и чуть не упала, от изумления сбившись с такта. – Нет, правда, вы умудрились сделать наш паблик живым и интересным. А от этого и число подписчиков выросло, я же вижу.

– Спасибо, – искренне сказала она, – вы не поверите, как мне важно, что мою работу замечают простые подписчики. То есть я понимаю, что вы не совсем простой, а руководитель предприятия, но все равно…

От неловкости она сбилась и замолчала.

– Андрюх, а могу я увести твою даму?

Женька вскинула голову, как лошадь, почуявшая хозяина. Перед ними стоял Виктор, и на мгновение у нее сладко-сладко закружилась голова. Неужели этот вечер оправдает все возложенные на него ожидания? Но да, герой ее грез стоял перед ней, высокий, на голову выше Андрея Васильева, красивый, дорого и модно одетый, вот только нетрезвый.

– Нет, Витя, не можешь, – довольно резко ответил Васильев и переставил Женьку куда-то себе за спину. – Этот танец мой. Дождись следующего и приглашай даму. Понял?

– А я сейчас хочу, – пьяно ухмыльнулся Виктор. – Ты разве еще не понял, Андрюха, что всегда и со всеми будет так, как я хочу?

– Скотина! – Васильев дернулся было к Виктору, но Женька бдительно повисла у него на руке.

– Андрей Николаевич, не надо. Пожалуйста! Давайте я просто с ним потанцую, и все. Я действительно хочу с ним потанцевать. Правда-правда!

– Ну, конечно, с ним все хотят потанцевать. – В голосе Васильева зазвучала непонятная Женьке горечь, но вдаваться в детали было некогда, нужно срочно гасить зарождающийся скандал.

– Виктор, пойдемте, – сказала она и фактически силой увлекла его за собой на другой конец зала, туда, где стояла, упираясь в стеклянный потолок наряженная елка. Разумеется, живая, какая еще может быть у лесников.

Он послушно следовал за ней, вот только у самой елки резко вырвал руку, шагнул в самую гущу ветвей, потрогал один стеклянный шар, второй, третий. Ничего не понимающая Женька молча наблюдала за ним.

– Что ты… вы делаете?

– Красивая елка, – вместо ответа сообщил Виктор. – Пошли к столу, жюльен принесли.

– Что? – не поняла Женька. – Какой еще жюльен?

– С курицей и грибами.

– Я не поняла, а танцевать мы будем?

– Да в другой раз потанцуем, пошли!

Не оглядываясь на Женьку, он двинулся через весь зал обратно к столу. Она осталась стоять, чувствуя себя полной дурой, и бросила взгляд на елку, словно та могла ей что-то объяснить. Елка шевелила лапами, словно вздыхала. А еще сверкала лампочками гирлянды, подмигивала. Женька вздохнула. И почему она решила, будто сегодня вечером произойдет что-то необычное? Из-за новогоднего настроения, не иначе.

Она собиралась вернуться за стол, но встретила взгляд начальницы, в котором сквозило жгучее любопытство. Та, по всей видимости, была свидетельницей ее позора, а сочувствия Женька органически не выносила. Развернувшись на полдороге, она стремительно бросилась к дверям, через которые так эффектно вошла всего-то полчаса назад. Больше всего на свете ей хотелось заплакать, но делать это на глазах у других невозможно, нельзя. Кажется, где-то здесь был туалет, где можно спрятаться.

Увидев заветную дверь, Женька ускорила шаг.

– Женя, подождите, пожалуйста!

Она повернулась: вслед за ней спешил Андрей Васильев, то ли сердитый, то ли расстроенный. На мгновение ей стало неудобно перед ним за сцену, в которой она невольно приняла участие. Наверное, правильнее было сразу поставить Виктора на место, а не заявлять, что она хочет с ним потанцевать. Какой мужчина стерпит такую пощечину, да еще публичную! Что ж, за некрасивые поступки надо отвечать. Женька покорно остановилась рядом со стоящим в холле большим фикусом.

– Женя…

– Андрей Николаевич, я, наверное, должна попросить прощения.

В его взгляде мелькнуло недоумение.

– За что? Вы совершенно ни в чем не виноваты.

– А чувствую себя виноватой. – Женька усмехнулась. – Но так всегда бывает. Почему-то я чувствую себя в ответе даже за то, чего не делала.

– А вот с этим надо бороться, – твердо сказал Васильев. – Нельзя нести на себя бремя чужой вины. Никогда. Запомните это хорошенько.

– Хорошо. Я запомню.

Чем дальше, тем больше Женька ощущала себя прилежной ученицей и хорошей девочкой.

– Женя, это, конечно, не мое дело, но будьте, пожалуйста, осторожнее с Малофеевым.

– С кем? А, с Виктором…

– Да. Поверьте, он плохой человек и может доставить много неприятностей.

– Андрей Николаевич, вы совершенно правы. Это не ваше дело.

Хорошей девочкой быть надоело. Что поделать, если в Женькином характере смирения не было ни на грамм. Ритуля всегда в сердцах говорила, что ее младшая сестра – «поперечница».

– Женя, могу я спросить…

Договорить он не успел: дверь, ведущая из зала, снова хлопнула, мимо них вихрем, ураганом, торнадо пронеслась какая-то девушка и скрылась за дверью туалета. Женька даже не сразу поняла, что это Настя из отдела лизинга. Да, точно, Настя, только фамилию ее Женька не знала. А еще она заметила, как у Васильева резко изменилось лицо.

– Настька! – крикнул он, но девушка уже была внутри, то ли не услышав, то ли предпочитая не реагировать на его зов. – Женя, у меня к вам просьба, – жарко заговорил Васильев, – вы можете зайти внутрь и узнать, все ли в порядке?

– Мне неудобно, – честно призналась Женька. – Мы с Настей не настолько знакомы, чтобы я лезла к ней в душу, видно же, что она чем-то расстроена.

– Не чем-то, а кем-то, – грубо сказал Васильев. – Этим вашим козлом Витенькой, чтоб он сдох, скотина!

«Ты разве еще не понял, Андрюха, что всегда и со всеми будет так, как я хочу», – вспомнились вдруг слова, зло брошенные Виктором. Получается, он увел у Васильева эту самую Настю? Поэтому директор завода в Малодвинске так на него зол? И что, теперь он ее бросил, чтобы переключиться на нее, Женьку? Или нет Виктору до нее никакого дела, а все взгляды и вздохи она просто выдумала?

– Женя, пожалуйста, я не могу зайти в женский туалет, а вдруг Насте нужна помощь, – услышала она умоляющий голос Васильева.

Надо же, волнуется, переживает.

– Хорошо, – решилась она. – Я пойду туда и скажу Насте, что вы переживаете.

– А вот это лишнее, – вздохнул он. – Это только ухудшит положение. Боюсь, Настя сейчас не испытывает ко мне добрых чувств.

Женька тут же почувствовала себя героиней дамского романа. Бо-о-же, какие страсти!

Толкнув дверь, ока оказалась в туалете, выполненном из хромированного металла и стекла, как и все на этом этаже. Над офисным центром работал очень хороший архитектор, Женька даже знала, какой – Савелий Гранатов, очень модный в последние годы не только в их городе, но и в Москве.

Настя стояла у раковины, встроенной между камнями. Вода из крана падала на них и превращалась в прячущийся ручеек, убегающий куда-то в искусно спрятанные трубы. Кроме воды, на камни падали еще и горючие Настины слезы. Она оглянулась и тут же снова отвернулась к зеркалу, в которое смотрела с нескрываемым страданием на лице.

– Прости, если я не вовремя, – искренне сказала Женька.

– Почему же, тебя-то я и хотела видеть, – с вызовом в голосе сказала девушка, и у Женьки засосало под ложечкой от предчувствия очередного скандала. – Скажи, темная лошадка, появившаяся неизвестно откуда, с кем из них ты спишь? С Витюшей или с Андрюшей? А то я, признаться, не поняла.

Внутри всколыхнулась волна «поперечности», требуя надерзить в ответ. Отсутствующая личная жизнь эту длинноволосую фифу, одетую дорого и модно, не в блузку с сайта, никак не касалась. Но Андрей просил помочь, а не навредить.

– Ни с кем, – покорно сказала Женька, удивляясь собственному терпению. – Мы просто коллеги. И просто потанцевали на новогодней вечеринке.

– Ага, просто! – воскликнула Настя. Лицо ее снова сморщилось. – Думаешь, я не видела кольцо, которое он тебе подарил? Я так хотела на Новый год подарок – кольцо от Лозинцевой, они оба про это знали. Но кто-то подарил его тебе, тебе…

Женька машинально посмотрела на свою правую руку, на которой не было никакого кольца. Ах да! Она же сняла его, потому что оно оказалось очень тяжелым, и спрятала под салфетку на столе. Совершенно о нем забыла, надо забрать, а то перед Ритулей будет потом не оправдаться. Нет, плохая была идея – одолжить кольцо. Почему она даже не подумала о том, что такую эксклюзивную вещь невозможно не заметить!

– Ты из-за кольца, что ли, плачешь? – спросила она. – Так успокойся, мне его никто не дарил. Оно вообще не мое, а сестры. Я его на вечер одолжила. Так что твое кольцо тебе обязательно подарят. Слышишь?

– Мне плевать на кольцо! Вообще на все наплевать! – закричала Настя. – Он меня бросил, бросил! Я не знаю, как дальше жить. А Андрей меня предупреждал. Говорил, что я доверчивая дура. Я с ним из-за этого поссорилась, а он лучший человек на свете. Как я могла про это забыть?

От этой чужой трагедии Женька внезапно начала уставать. А еще в животе становилось пусто и скучно, как всегда бывает, когда внутри поселяется разочарование. Ее виртуальный роман, который должен был случиться, но никак не случался, существовал только в ее голове. Снабженец Виктор Малофеев совершенно не собирался делать решительный шаг, а улыбался ей у автомата с кофе и на лестницах, потому что просто был бабником. А она уж напридумывала бог знает что.

– Настя, я могу тебя оставить? С тобой все будет в порядке? – спросила она. И добавила, хотя Васильев просил этого не делать: – Андрей Николаевич волнуется.

К счастью, нового потока слез это сообщение не вызвало.

– Скажи ему, что не надо за меня волноваться, – сказала Настя и вытерла слезы. – Он реально сделал все, что мог. Пусть не переживает, я на себя руки накладывать не собираюсь.

Дико посмотрев на нее, Женька вышла наружу, где беспокойно мерил холл шагами Васильев.

– Она плачет, но говорит, что все будет хорошо, – сказала она.

– И все?

– Еще она сказала, что вы были правы, когда предупреждали ее о Малофееве.

– Я прав и когда предупреждаю об этом вас, Женя, – сердито сказал Васильев. – Только вы, девушки, никогда не слушаете, вот и приходится потом плакать. С ней точно все нормально?

– Да, насколько я могу судить. – Женька пожала плечами. – По крайней мере она сказала, что точно ничего с собой не сделает.

– Еще чего не хватало, – буркнул ее собеседник. – Ладно, Женя, спасибо вам, очень помогли. Пойдемте в зал, а то вы весь праздник пропустите. И еще, можно я вам задам один не очень скромный вопрос?

– Конечно, – твердо сказала Женька, хотя отвечать на неприличные вопросы ей не хотелось.

– У вас в начале вечера было очень красивое кольцо. Откуда оно и куда подевалось?

Все с этим кольцом с ума посходили! Женька уже жалела о своем эффектном появлении в зале, когда она встала в дверях, опершись рукой на створку двери, привлекая внимание к правой руке. Да и шампанское она пила, не спеша и смакуя каждый глоток, именно для того, чтобы ее птицу с топазовым брюшком увидело как можно больше людей.

– У сестры взяла, – честно призналась она. – Оно очень подходит к моему наряду, вот и одолжила. Теперь жалею, потому что оно очень тяжелое. Я его сняла и оставила на столе, а потом забыла.

– Смело, – оценил ее глупость Васильев. – Насколько я понимаю, это авторская работа, довольно дорогая вещь, а вы ее так легкомысленно бросаете без присмотра.

– Я под салфетку спрятала. Тут же все свои. – Женька понимала, что ее слова звучат крайне неубедительно. – И потом, да вам-то что?

– Просто все это довольно странно, – сказал он. – У вашей сестры никак не может быть этого кольца, вот в чем дело.

– Вы обвиняете меня в том, что я вру? – Женька возмутилась почти до слез. – Да чтоб вы знали, я принципиально никогда не говорю неправду. Ясно вам?

– Так уж и никогда. – Он вдруг позволил себе улыбнуться, хотя после инцидента с Виктором был довольно мрачен. – Жень, я ни в чем вас не обвиняю. Просто, если можно, покажите мне это кольцо, хочу его рассмотреть поближе. Можно?

– Можно, – буркнула Женька. – Мне совершенно нечего скрывать.

Вдвоем они вернулись в зал, где вовсю веселились их коллеги. Гремела музыка, многие танцевали, другие болтали, сбившись в группки по интересам, как это всегда бывает на больших тусовках. К примеру, Женькина начальница стояла у окна, разговаривая с исполнительным директором холдинга. Увидев Женьку, она помахала ей, подзывая к себе.

Женька закивала, показывая, что поняла, но направилась все-таки к своему месту за столом, чтобы забрать кольцо. А то Васильев подумает, что она не хочет его показывать. Решит еще, будто Женька его украла. О том, что по большому счету так и было, она предпочитала не думать.

Виктор танцевал с дамой из бухгалтерии, интимно положившей голову ему на плечо, Женька вдруг подумала, что практически любая женщина в этом зале имеет на него виды. И почему она раньше этого не замечала?

Сейчас смотреть на Малофеева ей было неприятно. И нет в нем ничего хорошего: самовлюбленный, чересчур обходительный хлыщ, вот и все достоинства. Решив больше про него не думать, Женька дошагала до стола, сдернула лежащую на нем салфетку и обомлела – кольца не было. Не веря собственным глазам, она даже потрясла салфетку в надежде, что из него выпадет серебряное гнездо с синей птичкой, держащей в клюве кусочек рубина, но напрасно.

– Что-то случилось? – спросил из-за спины Васильев.

Надо было признать очевидное – кольцо пропало. И не только признать, но еще и признаться Ритуле.

– Я не могу показать вам кольцо, – еле слышно сказала Женька. Губы совсем ее не слушались. – Его украли.

– Женя, ну я же вам говорил! – воскликнул ее спутник. – Как вы вообще могли его оставить?

– Я не думала, что здесь кто-то может его взять, – беспомощно сказала Женька. – Наверное, это официант. Надо спросить у Светланы Валентиновны, кто подходил к столу. Может быть, она видела? Господи, что я Ритуле скажу? Она меня убьет и правильно сделает!

– Ритуле?

– Сестре. Я же говорила, что это ее вещь, не моя.

Он смотрел на нее, напряженно о чем-то думая. Впрочем, сейчас Женьку это совсем не интересовало. Она опрометью бросилась к Леоновой.

– Светлана Валентиновна…

– Вот, Александр Леонидович, это та самая Женя, о которой я вам говорила. – Начальница безмятежно улыбалась, не подозревая о свалившейся на ее голову катастрофе. – Она очень хорошо работает. Очень сильный эсэмэмщик, один из лучших в городе. Она предложила очень толковый проект, будем после новогодних праздников внедрять. Если все сложится успешно, то думаю, что это существенно повлияет на продажи.

– Ну, раз работает хорошо и проект толковый, надо будет зарплату поднимать, – благодушно заметил исполнительный директор. – Правда, Андрей?

Последние слова предназначались Васильеву, который, разумеется, притащился вслед за Женькой. В любое другое время она была бы счастлива и от неожиданной похвалы, и от перспективы увеличения зарплаты, но не сейчас.

– Светлана Валентиновна, скажите, вы видели – кто-нибудь посторонний подходил к моему столу, пока меня не было?

– Посторонний? Что ты имеешь в виду? – удивилась начальница.

– Я уходила танцевать, а потом на некоторое время покидала зал. За это время кто-нибудь подходил к тому месту, где я сидела?

– Много кто подходил. Это ж вечеринка, совершенно нормально, что все ходят туда-сюда. Да что случилось-то?

– Я оставила на столе свое кольцо. Помните, с сорокой? Вы еще сказали, что у вас есть такое же, но со снегирями.

– Кольца у меня нет, только серьги и браслет, – машинально поправила Морозова, – впрочем, это не важно. И что?

– Его нет на столе. Я спрятала его под салфетку, а когда вернулась, оно пропало.

– Хотите сказать, у вас его украли? – быстро уточнил исполнительный директор. – Получается, кто-то из нашего коллектива вор?

– Я не хочу никого обвинять, – промямлила несчастная Женька. – Это мог быть официант. Поэтому я и спрашиваю, видела кого-нибудь Светлана Валентиновна или нет.

Начальница немного подумала, словно правда припоминая.

– Официант действительно подходил. Сначала, пока ты танцевала с Андреем, принес жюльен, потом еще дважды – поменять графин с морсом и унести пустую посуду. Нет, был еще один раз! Подошел Витя Малофеев, ему позарез нужно было со мной выпить. Я сказала, что ему, по-моему, и так достаточно, но он настаивал, полез чокаться, уронил рюмку. Подскочил официант, чтобы помочь убрать, а Витя извинился и пошел отбивать тебя у Андрея.

Женька вспомнила разыгравшуюся сцену и передернулась от отвращения. Словно червей наелась.

– А потом? – спросила она.

– Потом ты ушла из зала, Андрей выскочил за тобой. Ко мне еще подходила Ира Комарова из бухгалтерии. Вон она, с Малофеевым танцует. Про тебя спрашивала.

– Про меня? – удивилась Женька, – да я с ней за полгода от силы парой слов перекинулась.

– Ну, у нее на Малофеева виды, – вздохнула начальница. – А он и так из-за тебя с Андреем на глазах у всех повздорил. Вот она и заволновалась. Витька, подлец, стольким женщинам голову вскружил. Что они в нем находят? Комарова даже от мужа решила уйти, вот как влюбилась.

Почему-то Женьке это было совсем неинтересно, хотя еще пару часов назад все, что касалось Виктора, казалось важным и нужным. И почему ее от него как отвернуло? Наверное, из-за того, что по поводу кольца переживает.

– Из-за чего никогда не любил большие коллективы, так это из-за бушующих сплетен, – вздохнув, сказал исполнительный директор. – Женя, вы будете полицию вызывать?

– Полицию? – испугалась Женька. – Нет, наверное. Это же скандал какой! Все решат, что я кого-то из наших подозреваю.

– Да, скандала бы хотелось избежать, – согласился директор. – Андрей, можешь помочь разобраться, раз уж так получилось, что ты рядом был?

– Постараюсь, – кивнул Васильев. – Тем более это гораздо проще, чем кажется.

– Тогда я пойду. Светлана, позже договорим. Вы мне изложите на бумаге ваши предложения по SMM-стратегии. Если дельные идеи, я поддержу.

– Спасибо, – сказала Леонова. – Итак, что будем делать? – Последняя фраза предназначалась уже Женьке и Андрею Васильеву.

– Я пойду с официантами поговорю, – сказал он. – А вы постарайтесь вспомнить поминутно, что происходило с того момента, когда Женя сняла кольцо, и до того, как вернулась к столу. Хорошо?

Ответить Женька не успела: открылась дверь, и в зал вошел Дед Мороз. То есть актер в костюме Деда Мороза, разумеется. Был он, как и положено зимнему волшебнику, в длинной красной шубе, белой бороде и усах, закрывающих все лицо, сафьяновых сапогах и с большим мешком.

– Странно, – пробормотала Леонова.

– Что? – не поняла Женька.

– Да то, что он раньше времени появился. У нас по сценарию Дед Мороз и раздача подарков после горячего запланированы. А его еще даже не подавали.

– С предыдущего корпоратива освободился и приехал, – сказала Женька. – Подумаешь!

Дед Мороз ее совсем не интересовал, просто ни капельки. Они с начальницей вернулись за стол, где вместе обыскали все доступные места, заглянув даже в бокалы и салатницы. Не было нигде кольца с сорокой. Как сквозь землю провалилось! Краем глаза Женька отвлекалась на красную шубу Деда Мороза, расхаживавшего по залу и то и дело обращающегося к сотрудникам с какими-то просьбами: то стишок прочитать, то песенку спеть. Внезапно Женьке стало скучно. И зачем она вообще пошла на этот корпоратив? Сидела бы дома с Ритулей. И настроение было бы лучше, и разочарований меньше, и кольцо целее.

– Бедная девочка, – сказала вдруг начальница.

– Кто? – не поняла Женька.

– Да Настя Васильева. Такая бледная, краше в гроб кладут. Ну, нельзя же из-за несчастной любви так себя со свету сживать. Вот ты даже не думай, поняла?

– Я и не думаю, – пробормотала Женька, оборачиваясь. От дверей действительно шла Настя, пятнадцать минут назад оставленная ею в туалете. Что же это получается, ее фамилия Васильева, как и у Андрея? Она его жена? Получается, Виктор отбил у директора завода в Малодвинске не просто девушку?

Не сдержавшись, она задала этот вопрос вслух. Леонова в изумлении уставилась на нее.

– Господи, какой бред, – сказала она. – Что ты себе напридумывала, девочка? Настя – сестра Андрея. Младшая, о которой он, разумеется, заботится. Ему роман с Витенькой с самого начала не нравился. Он предупреждал, что добром это не кончится, как оказалось, прав был, да только Настя его не слушала. Так влюбилась, что даже с братом рассорилась. Видеть его не хотела и разговаривать отказывалась. Представляешь, как бывает?

Женька вполне представляла. Ситуация становилась понятнее. Ссора между Малофеевым и Васильевым произошла не из-за жены или подруги, а сестры последнего. Отчего-то от этой новости у Женьки резко улучшилось настроение. Настя тем временем подошла к столу, налила в стакан морса и начала жадно пить, проливая красную жидкость на белое нарядное платье. Руки у нее тряслись. Женька завертела головой, пытаясь понять, видит ли ее отчаяние Виктор, но того не было в зале. Только бухгалтерша Ирина с раскрасневшимися от недавнего танца щеками стояла у окна, зло наблюдая за расстроенной Настей. Женьке снова стало противно.

Вернулся Андрей Васильев. Лицо у него было загадочное.

– Вам удалось что-то узнать? – накинулась на него Женька. – Что сказал официант?

– То, что я и подозревал. Ларчик просто открывался, впрочем, так всегда бывает.

– Не тяните же, – требовательно сказала Женька, только что ножкой не топнула.

Каким-то внутренним, очень женским чутьем она знала, что, пожалуй, нравится Васильеву, и это позволяло ей чувствовать себя хозяйкой положения. Хороший сегодня вечер, правильно, что она на него пришла, и даже история с кольцом ничего не значит. Найдется оно, а если нет, то Ритуля ее простит. Не убьет же.

– Я обязательно вам все расскажу, – засмеялся Васильев. – Только сначала ответьте на мой вопрос. Откуда у вас то кольцо, Женя?

– Я вам уже сказала.

– Да-да, помню. Это кольцо вашей сестры. Но этого не может быть, понимаете? Оно существует в единственном экземпляре. Поэтому мне интересно, где ваша сестра могла его взять.

Да, черт подери, что не так с этим кольцом?

– Это вообще не кольцо, а парюра, – вздохнув, сказала Женька. – Никак не могу понять вашего к нему интереса, но, кроме кольца, есть еще…

– Серьги и небольшое ожерелье, – закончил Васильев. – Именно эту парюру из трех предметов я заказал в подарок на Новый год для своей сестры Насти, с которой вы сегодня имели слабое удовольствие пообщаться. Она увидела у Светланы Валентиновны, – он кивнул в сторону Леоновой, – набор украшений со снегирями и загорелась, что ей надо похожее. Мерзавец Малофеев отвел ее в мастерскую к ювелиру Лозинцевой, где Настя выбрала по эскизам эту самую сороку. Он обещал ей сделать подарок, а потом подло бросил, и я втайне от Насти заказал не одно кольцо, а весь набор, чтобы хотя бы немного порадовать. И вот я вижу это кольцо на вас, Женя. Разумеется, меня это удивляет, ведь ювелир уверяла, что никогда не повторяется в своих работах.

– И это правда, – горячо поддержала его Леонова. – Лозинцева – уникальный художник. Самобытный. Таких работ, как у нее, ни у кого больше нет.

«Наверное, Ритуля меня все-таки убьет», – мрачно думала Женька, слушая все эти восхваления.

– Мне очень стыдно, – сказала она. – Разумеется, не стоило одалживать у Ритули кольцо, да еще не сказав ей. Просто я знала, что она, скорее всего, не разрешит, а мне очень хотелось его надеть, потому что оно подходит к этой блузке. Звучит глупо, да и поступок детский, понимаю. Но если мы найдем кольцо, то точно спасем ситуацию. Остальные части парюры в целости и сохранности, лежат у Ритули в шкатулке.

– Погодите, Маргарита Лозинцева ваша сестра? – воскликнул Васильев.

– Да, старшая, – подтвердила Женька жалобно. – У нее фамилия по бывшему мужу, а живем мы после ее развода вдвоем. И я стащила у нее кольцо из готового заказа. Она говорила, что за ним придут завтра, и я была уверена: ничего страшного, если один вечер его поношу. Андрей Николаевич, вы знаете, где кольцо? Официант вам сказал?

– Зови меня просто Андрей, – сказал Васильев, и Женька чуть не упала от изумления. – А кольцо Витька спер. Не хочется тебя расстраивать, но он, видимо, заметил, как ты его сняла и спрятала, и решил спереть, чтобы Насте подарить. Он, скот, опять начал вокруг нее круги нарезать, вот и хотел выслужиться, подонок.

– Откуда вы… ты знаешь?

– Официант видел, как он схватил салфетку, чтобы пролитую водку вытереть, и кольцо в карман сунул. Водку-то он специально пролил, конечно.

– А я и не заметила! – воскликнула Леонова.

– Конечно, не заметили, немудрено в той суматохе, что он устроил.

– Надо его найти и потребовать вернуть кольцо, – сказала начальница.

– А если он не захочет признаваться? – уныло спросила Женька.

– Что значит, не захочет? Есть свидетель, который видел, как он его брал. Так что, испугавшись скандала, вернет как миленький. Пошли, найдем этого урода.

Женька вспомнила, как совсем недавно эти двое уже чуть не подрались из-за нее.

– Андрей, может, не надо? Я боюсь, – жалобно сказала она. – Виктор пьяный. Так и до беды недалеко.

– Не бойся. – Он засмеялся. – Я не буду его бить. Так, поунижаю немного. И кольцо заберу. Вставай! Вон горячее разносят, мы же не хотим из-за этой истории остаться голодными?

Женька, в которой проснулась хорошая девочка, послушно пошла к выходу из зала. В дверях они столкнулись с Дедом Морозом, который, оказывается, тоже куда-то выходил. За ним семенила Снегурочка, видимо, приехавшая на празднование чуть позже. Ну да, начальница же говорила, что они должны были появиться после горячего, а его только разносят. С Дедом Морозом что-то было не так, но Женька не успела понять, что именно. Андрей шагал широко, и она засеменила за ним, боясь оставить без присмотра. Подерется еще с Виктором. А вдруг тот победит? Думать о возможной победе Малофеева было неприятно.

В холле оказалось пусто.

– Подожди меня здесь, я сейчас, – сказал Женьке Андрей и скрылся за дверью мужского туалета.

Она послушно отошла к фикусу. С чего Андрей решил, что Виктор в туалете? Что ему делать там столько времени? Может, он вообще ушел с вечеринки? Впрочем, долго думать об этом не пришлось – дверь туалета с треском распахнулась и на пороге появился взъерошенный Васильев.

– Женя, срочно зови на помощь, я пока «Скорую» вызову.

– Что случилось?

Не отвечая, Андрей достал телефон и начал тыкать в кнопки, не обращая на Женьку никакого внимания.

– Алло, срочно нужна медицинская помощь человеку с пробитой головой. Да, полиция, скорее всего, тоже нужна. Мы в офисном центре «Высота», последний этаж. Не знаю, я не врач, но человек без сознания. И дыхание мне не нравится.

Она обошла его и заглянула в дверь туалета, которую Андрей оставил открытой. Там, на полу у ряда раковин, в луже крови лежал Виктор Малофеев.

– Андрей, это ты его? – в ужасе спросила Женька, чувствуя, как у нее останавливается сердце. Все плохо, очень плохо!

– Да, приезжайте побыстрее! Что? Нет, разумеется, это не я, – рявкнул он, поворачиваясь к Женьке и убирая телефон в карман. – Что ты стоишь, я велел тебе позвать кого-нибудь на помощь! Скажи Леоновой, что случилось. И еще Гордееву.

Гордеев был тем самым исполнительным директором, который хвалил Женьку за ее идеи. Совсем недавно это было, а кажется, что в прошлой жизни. Как много, оказывается, может вместить в себя один вечер.

Андрей снова скрылся в туалете, и Женька, перед тем как бежать выполнять данное ей поручение, бросила туда последний взгляд. Присев на корточки возле обмякшего тела Виктора, он быстро обыскивал его карманы.

На поднятую шумиху Женька смотрела, как сквозь вату. Забегали и закричали люди. Прибежавшая Леонова опустилась рядом с Виктором на колени, зажимая рану на голове белоснежной салфеткой, которая на глазах становилась красной. Заходилась в рыданиях бухгалтерша Ирина. Она билась в руках какого-то мужчины, явно пытаясь броситься к телу Малофеева, но он ее не пускал. Молча и неподвижно стояла под фикусом сестра Андрея Настя, бледная, но с сухими глазами.

– Тихо! – гаркнул кто-то, перекрывая невообразимый гомон, и Женька с удивлением узнала голос Васильева. – Тихо всем! И не толпитесь, вернитесь в зал. Сейчас приедет полиция, им нужно будет со всеми поговорить.

– О чем? – спросил кто-то. – Мы ничего не видели.

– Да, но его ударили.

– Андрюх, так он ссорился только с тобой. – В голосе говорившего не было обвинения, лишь легкое удивление. – И нашел его тоже ты. Странное, между прочим, совпадение, так что тебе с полицией и говорить.

Васильев не ответил, глядя куда-то за Женькину спину. Она повернулась и снова увидела бледное опрокинутое лицо Насти, прячущееся в листве фикуса. На мгновение ей стало не по себе. Все время, которое прошло с того момента, как Виктор Малофеев на ее глазах танцевал с бухгалтершей, до того, когда Андрей нашел его с проломленной головой в туалете, Васильев находился рядом с ней. Он точно не мог нанести страшную рану, которую зажимала сейчас Леонова, пытаясь остановить кровь. Но вот Настя… Девушка вернулась в зал, когда Виктора там уже не было.

– Он еще и с Настеной ругался, – сказала вдруг еще одна сотрудница бухгалтерии, Милочка, кажется. – Я видела. Они вон там стояли, возле фикуса, и Настя Витю по лицу ударила.

– Это ты, это ты его убила-а-а-а! – взвыла Ирина Комарова, раненой тигрицей вырвалась из рук держащего ее мужчины и кинулась в сторону Насти. Женька не растерялась и подставила подножку, чтобы не допустить еще одного кровопролития. Комарова шлепнулась на пол и зарыдала громко, отчаянно.

– Ира, перестань. Ира, встань. Ира, на тебя все смотрят. – Мужчина суетился рядом, тянул ее за руку, пытаясь помочь встать.

Женька никак не могла взять в толк, кто он такой, потому что никогда раньше его не видела. Мужичок выглядел неухоженным, к тому же сильно помятым. На щеке, от угла рта к уху, шла какая-то вмятина, а под носом висело нечто похожее на засохшую соплю. Женьку аж передернуло.

Приехали «Скорая» и полиция. Суматохи стало еще больше. Виктора погрузили на носилки и унесли. Эксперты осматривали место происшествия, следователи и оперы начали опрос сотрудников, которых удалось убедить вернуться в зал. Смолкла музыка, казавшаяся теперь неуместной, все расселись за столы. Кто-то лениво ковырял горячее, но в основном все возбужденно шушукались, обсуждая случившееся.

Начальница сидела рядом, ничуть не смущаясь, что ее новогодний наряд заляпан чужой кровью. Женька невольно восхитилась такой твердостью духа. Ей бы научиться держать себя в руках!

Следователь внимательно выслушал историю о том, как потерпевший Малофеев вмешался в ее с Андреем танец, после чего произошел небольшой скандал.

– Вы подтверждаете этот инцидент? – спросил следователь у Женьки.

– Да, конечно. Мы танцевали с Андреем, а Виктор подошел и попытался довольно грубо вмешаться. Он был сильно пьян, я согласилась, чтобы не началась драка.

– И как, потанцевали?

– Совсем недолго. Все выглядело так, будто он передумал. Мы докружились до елки, там он меня оставил и вернулся за стол.

– А гражданин Васильев?

– Господин Васильев, – дерзко сказала Женька. – Он вышел из зала и больше к Малофееву не подходил.

– Да Настя это сделала! – закричала Ирина Комарова. – Я точно знаю. Она простить не могла, что Витя ее ради меня бросил. Все знают, что она в туалете рыдала. А потом пощечину Вите дала. Вон, Мила видела! И убила тоже она.

– Да никто вашего Малофеева не убивал, – скучно заметил следователь. – По голове стукнули, да. Тяжкие телесные, так сказать. Но не убили же.

– Все равно Настя, больше некому.

– Ира, перестань. Ира, успокойся. Ира, тебе станет плохо.

– А это кто? – тихонько спросила Женька у начальницы. – Мужик, который вокруг бухгалтерши крутится.

– Так муж ее, – вздохнула та. – Никакой гордости у человека. Она ему прямо заявила, что изменила, полюбила другого. А он ее пришел домой забрать и вон опекает. Любит, выходит. А она, дурочка, настоящую любовь на такого павиана, как Витенька, обменяла. Ой, правду говорят, бабы дуры!

– Светлана Валентиновна, можно мы поедем? – спросил у начальницы подошедший Дед Мороз. – У нас время вышло, да и всем явно не до подарков. Вы их потом раздадите, когда все расходиться будут.

– Я не знаю, – ответила та растерянно, – нужно у полиции спрашивать. Они тут сейчас главные, не я.

– Так мы ж ничего не видели. Пришли, похоже, когда все уже случилось.

Интересное дело. Дед Мороз говорил неправду, потому что появился в зале гораздо раньше. Ходил между гостями, потом куда-то исчез и вернулся вместе со Снегурочкой, а той действительно до этого в зале не было. И что это значит? Она во все глаза смотрела на Деда Мороза, высоченного, в красной шубе и шапке, белой бороде и сапогах из мягкой, тоже красной кожи.

– Так, гражданка Васильева и гражданин Васильев, то есть господин, – следователь покосился на Женьку, – придется в отделение проехать, чтобы во всем разобраться. Получается, вы у нас основные подозреваемые. И вы, гражданка Комарова. Расскажете, в каких отношениях были с потерпевшим. И вы, э-э-э, тоже. – Его указующий перст ткнул в Женьку.

Интересно, рассказывать про то, что Виктор стащил у нее кольцо, или не стоит? Может это считаться поводом для покушения? Ответа у нее не было.

– Не надо никого никуда возить, – услышала она голос Андрея. – Поеду только я. Это я ударил Малофеева по голове.

Женьке показалось, что она ослышалась.

– Чем и при каких обстоятельствах?

– Он очень обидел мою сестру. Сначала влюбил ее в себя, а потом бросил. Весь вечер вел себя совершенно неприлично. Настя плакала, и я решил с ним поговорить по-мужски. Прошел за ним в туалет. Он меня увидел, испугался, попытался убежать, а я догнал его и ударил.

– Чем?

Андрей сбился и замолчал.

– Что?

– Чем именно вы ударили Малофеева по голове?

– Э-э-э, огнетушителем. Перед входом в туалет в подставке стоит огнетушитель. Я взял его и ударил.

– А потом поставили на место? – В голосе следователя звучала откровенная издевка.

– Да, стер отпечатки пальцев и поставил на место. Чтобы следы замести.

– А отпечатки пальцев чем стерли?

– Бумажными полотенцами.

– Андрюша, если ты несешь весь этот бред, чтобы выгородить меня, то не надо. Я его не била по голове, – вмешалась в разговор Настя. – Ты и так сделал для меня очень многое, но брать на себя ответственность за то, чего не делал, уже чересчур.

– Настя, молчи.

– Но ты правда этого не делал, потому что не мог, – добавила Женька. – Я официально заявляю, что последние полчаса Андрей Николаевич Васильев не отходил от меня ни на шаг. Мы разговаривали в холле после моего незадавшегося танца, потом я поговорила с Настей, которая плакала в туалете, успокоила Андрея, что с ней все хорошо, и мы вернулись в зал. Там разговаривали со Светланой Валентиновной и нашим исполнительным директором. Потом вернулись за стол, Андрей сходил за официантом – тот наверняка может это подтвердить. А когда вернулся, мы снова вышли из зала и обнаружили Виктора в туалете уже без сознания.

– В поисках официанта вы все-таки выходили из зала?

– Да.

– Нет! – твердо сказала Леонова. – Комната для кейтеринга, в которой официанты разогревают еду и вообще занимаются всем, что необходимо, с другой стороны зала. Для того чтобы туда попасть, не нужно выходить в холл.

– Светлана Валентиновна!

– Андрей Николаевич!

– Все это, конечно, очень интересно, – сказал следователь. – Только наш эксперт уверяет, что рана на голове потерпевшего была нанесена молотком. У нее характерные края. Вы пришли на новогодний вечер с молотком, потому что заранее планировали дать по голове Малофееву?

Андрей выглядел растерянным, и Женьке на мгновение стало смешно, хотя ситуация совершенно не располагала к веселью. Кто-то принес с собой на праздничную вечеринку молоток, прекрасно понимая зачем. Получается, он планировал убить Малофеева.

Конечно, это мог быть Андрей или Настя, но у первого не было с собой никакого портфеля или сумки, да и вторая вряд ли могла спрятать молоток в крохотной дамской сумочке. Принесли заранее и спрятали в туалете? Бред, какой-то. Кроме того, Андрей все время был рядом, а Настя вряд ли могла дважды зайти в мужской туалет: в первый раз, чтобы спрятать орудие, а во-второй, чтобы им воспользоваться, и остаться незамеченной.

Если рассуждать логически, то в чем можно пронести молоток? Женька обвела глазами собравшихся в зале. У всех женщин маленькие сумочки и клатчи, у мужчин – свободные руки. Только Дед Мороз с мешком. Да и под шубой можно спрятать все, что хочешь.

От неожиданной мысли Женька застыла, как вкопанная, и снова ощупала глазами стоящего рядом очень недовольного Деда Мороза, вместе с его шубой, бородой и кожаными красными сапогами. Стоп!!! Этого не может быть.

Дед Мороз, который появился в зале гораздо раньше заявленного времени, был в сафьяновых сапогах, это Женька помнила точно. А у стоящего сейчас перед ней исполнителя роли сказочного волшебника сапоги были кожаные. Да и ростом он немного выше, чем тот, первый. То есть Дедов Морозов было два.

– Послушайте, – сказала Женька хрипло. – Господин следователь, мне кажется, вам нужно осмотреть помещения. Тут где-то должен быть костюм Деда Мороза. И в нем, я уверена, спрятан молоток, который вы ищете.

– Что? – не понял следователь. – Вот же стоит Дед Мороз, в костюме, живой и невредимый.

– В том-то и дело, что это не тот Дед Мороз, а другой.

– Что значит другой? – не понял оскорбившийся волшебник. – Я подписал договор на эту вечеринку и самый что ни на есть тот.

– Вы – да. И прибыли вместе со Снегурочкой к назначенному времени – когда начали разносить горячее. А первый Дед Мороз появился минут на тридцать раньше. Этот был ниже ростом и в других сапогах. Он мог пронести молоток под своей шубой, никто бы и не заметил, и вызвать Малофеева на разговор. Никто бы и внимания не обратил, что Дед Мороз ходит по залу и общается с гостями, – он так и делал, я видела. Они могли вместе выйти в туалет, и там фальшивый Дед Мороз ударил Виктора по голове. Ему всего-то и нужно было раздеться где-то в укромном месте и молоток оставить там же. А потом опять смешаться с гостями.

– Проверьте, что девушка говорит, – коротко скомандовал следователь. – Если он, конечно, совершив нападение, не сбежал, этот ваш Дед Мороз.

– А вы камеры проверьте на входе, – вмешался в беседу исполнительный директор. – Там видно должно быть всех Морозов. И тех, кто пришел, и тех, кто ушел.

– Тоже дело, – согласился следователь. – Девушка, можете вместе с оперативным сотрудником камеру посмотреть, раз вы такая глазастая? Вы же единственная заметили, что Дед Мороз-то ненастоящий. – Он позволил себе коротко улыбнуться.

– Конечно, – согласилась Женька. – Всегда рада помочь.

Камеры подтвердили ее правоту. Дедов Морозов, входящих в здание офисного центра, действительно было два, и появились они с разницей в сорок минут. Второго сопровождала Снегурочка, первый был один. Из здания ни один из них не выходил, значит, лжеволшебник, кем бы он ни был, все еще находился внутри. Его костюм тоже быстро нашли. Он был засунут в ящик с песком, стоящий перед туалетом, прямо рядом с огнетушителем. Внутрь ярко-красной шубы запихали сафьяновые сапоги. В одном из них, завернутый в белую бороду, лежал злополучный молоток.

Начальница смотрела на Женьку с восхищением, даже в глазах исполнительного директора читалось уважение.

– Умница, – шепнул ей на ухо Андрей Васильев. Его дыхание обдало ухо жаркой волной, и оно загорелось малиновым цветом. От смущения.

Этот мужчина ей нравился, несмотря на то что ничуть не походил на красавца Виктора. В том было что-то ненастоящее, фальшивое, а Андрей искренний, живой, некартонный. И кажется, она ему тоже нравится.

– Так, граждане, вечер перестает быть томным, – сообщил следователь. – Фальшивый Дед Мороз, как мы убедились, в здание действительно входил, но не покидал его. Из него вообще никто не выходил за последний час. Это и неудивительно – время позднее, все офисы давно закрыты, а корпоратив сегодня только у вашей организации, это мы выяснили. И такой выходит коленкор: тот, кто нанес Малофееву удар, чудом не ставший смертельным, здесь, в зале. Среди вас.

Женька с легким испугом оглядела собравшихся. Кто из людей, с которыми она работала, мог спланировать жестокое нападение? Кому Виктор мешал до такой степени, чтобы захотеть убить? Бледная Настя сидела, вцепившись в спинку стула. Заплаканная бухгалтерша Комарова висела на руках своего мужа. Лица всех остальных были встревоженными, но ненапуганными.

Стоп! Офисное здание было закрыто. Вечер пятницы. Все давно ушли с работы. Перед ее глазами вновь пронеслись записи с камеры, которую она смотрела вместе с полицейскими. В здание сначала вошел один Дед Мороз, а потом второй со своей Снегурочкой. Больше никто не входил и не выходил. Но этого же не может быть! Искусственная борода и усы, брошенные вместе с шубой и сафьяновыми сапогами. Ну конечно же! Как она сразу не догадалась?

– Я знаю, кто ударил Виктора Малофеева, – звонко сказала Женька. Ее голос разнесся по притихшему залу, эхом отражаясь от стеклянного потолка. – Этот человек действительно ненавидел Виктора и специально пришел сюда, планируя с ним разобраться. Ударив Малофеева по голове, он быстро снял костюм и спрятал его, вот только умыться он не смог, потому что в туалете у раковины лежал Виктор в луже крови. Этот человек просто снял бороду на резинке и оторвал приклеенные усы. У него на щеке осталась вмятина, а под носом – следы клея. Вы этого не заметили, да?

И она ткнула пальцем в мужа бухгалтерши Ирины. Тот вздрогнул и дико оглядел собравшихся. У его жены некрасиво приоткрылся рот.

– Вы появились совсем недавно, сначала вас в зале не было, – продолжала Женька. – Но на камерах видно, что никто не входил в здание, кроме двух Дедов Морозов. Тогда как вы попали внутрь, если не были одним из них?

Следователь подал знак. Два полицейских подошли к поникшему мужчине и взяли его под руки.

– Ирина, вы сказали своему мужу, что уходите от него к Малофееву, понятия не имея, что он одновременно крутил роман сразу с несколькими девушками. Виктор – простой бабник, но вы ради него разрушили семью. Ваш муж, похоже, действительно любит вас, раз решил избавиться от соперника.

Спустя еще двадцать минут все наконец было закончено. Уехала полиция, увозя с собой разоблаченного Комарова. Постепенно расходились гости, возбужденно переговариваясь между собой. Новогоднее настроение, конечно, было сильно подпорчено, но к большинству собравшихся случившееся все-таки отношения не имело.

– А ты молодец, – сказал Андрей Женьке и неожиданно поцеловал ее в макушку. – Настоящее расследование провела, все ниточки связала, неочевидные факты заметила и преступника вычислила.

– Вот только кольцо мы так и не нашли, – уныло сказала Женька, слегка размякшая от неожиданного поцелуя. – Я обратила внимание, что ты обшарил карманы Малофеева. Кольцо искал, да?

– Ага, – легко согласился Андрей. – Только его при Витьке не было. Я успел проверить.

– И куда он умудрился его деть? Если, конечно, это он украл.

– Есть у меня одно соображение, – загадочно сказал этот невероятный мужчина, подаренный Женьке на Новый год. Не зря все-таки она возлагала столько надежд на сегодняшний вечер. – Не одна ты умеешь разгадывать загадки. Я проанализировал все, что делал Витька с того момента, как кольцо пропало. И кажется, знаю, куда он мог спрятать то, что спер. Пойдем.

Взяв Женьку за руку, он повел ее к елке. Несмотря на то что праздник закончился, гирлянды на ней еще не выключили, и пушистая красавица все так же переливалась огнями, распространяя запах смолы, шишек, хвои. Удивительно красивая елка, впрочем, другой не могло быть у лесников. Как же Женька была рада, что вообще пришла на эту работу!

– Когда вы с Малофеевым перестали танцевать, то остановились вот здесь, – сказал Андрей деловито.

– Откуда ты знаешь?

– Я за вами наблюдал, – честно признался он.

Он почти нырнул внутрь хвои, раздвинув тяжелые ветви, наклонился и через мгновение протянул Женьке ладонь, на которой лежало Ритулино кольцо. Тяжелое серебряное гнездо все так же крепко держало певчую птичку, тельцем которой служил большой топаз цвета морской волны, так подходивший к Женькиной блузке. В клюве у птички мерцал небольшой рубин, и все это выглядело так гармонично, что никому бы даже в голову не пришло сомневаться в таланте ювелира Маргариты Лозинцевой.

– Вот твое кольцо, – сказал Андрей.

– Оно не мое, а твое, – засмеялась Женька. – Вернусь домой, положу его обратно в шкатулку, чтобы парюра была полной. Завтра ты придешь к Ритуле и заберешь свой заказ. Слава богу, подарок для Насти в целости и сохранности.

– Обещаю, что ничего не скажу твоей сестре, – заговорщически засмеялся Андрей. – Но за это, Женя, ты должна выполнить одну мою просьбу.

– Какую? – спросила Женька, чувствуя, как у нее перехватывает дыхание. Сладко-сладко, как бывает в предвкушении новогоднего чуда.

– Ты должна сходить со мной на свидание. И я назначаю его на новогоднюю ночь.

– Я согласна, – сказала Женька. И Андрей Васильев наконец поцеловал ее по-настоящему.

Подробнее в романе Л. Мартовой «Запретные воспоминания». – Прим. авт.

Подробнее в романе Людмилы Мартовой «Когда исчезнет эхо».

Подробнее в романе Людмилы Мартовой «Бизнес-план счастья».

Подробнее в романе Людмилы Мартовой «Кружевное убийство».