Неумело, а потому с ненужными усилиями, он втиснул себя в эластичный конькобежный комбинезон, от паха до подбородка протянул застежку засекреченной тонюсенькой молнии и предстал перед зеркалом. Рассмотрел себя без удовольствия, оттого скривившись личиком, и вдруг насмешливо приказал:

— На старт!

Как там у них, у конькобежцев, видел же по телевизору? Левая нога на линии носком вперед, правая ступней в развороте на девяносто градусов для первого толчка сзади, полуприсед, как в гопаке…

— Внимание! — И тут должен последовать выстрел.

Он не дождался выстрела, потому что выстрела не могло быть. Но старт все-таки будет. Скоро звякнет звонок вызова — вместо положенного выстрела — и он сделает рывок. Куда? Для чего? Нет, не к такому старту он готовил себя все эти лихорадочные ученические годы.

Звякнул звонок. На выход…

…С необозреваемой высоты по пятнисто-каменным в ядовитой зелени противоестественного мха ступеням к яростно освещенной площадке, на которой трехметрово торчало белое продолговатое нечто, спускаются двое — он и она. В неких старческих одеждах.

ОНА. Это наконец то?

ОН. Не знаю. Посмотри сама.

ОНА. Мне страшно.

ОН. Мне еще страшнее. (Приказно.) Ну!

Она делает шаг, поднимает с яркой земли хвост веревки и дергает за него. Хламида беспорядочно сползает, открывая беломраморную фигуру юного атлета. Скульптурный юноша застыл перед неотвратимым рывком в битву, в смерть, в бессмертие, в никуда.

ОНА. Ты сделал это?

ОН. Это сделало меня.

ОНА (потрогав скульптуру за колено). Холодный.

ОН. Как моя могила, которую я наконец заслужил.

ОНА. Ты заслужил бессмертие, а не могилу.

ОН. Я — гений?

ОНА. Ты — гений. Но гений устал и хочет чаю. Пойдем, милый.

Медленно, как и спускались, они поднимаются по ступеням. Исчезают. Дождавшаяся их ухода девица в лифчике и шортах спускается по той же лестнице в отчетливом ритме степа.

ДЕВИЦА. Ну-с, посмотрим, что наваял мой дед, в дальнейшем именуемый старым хреном. (Идет вокруг скульптуры.) Как поживаешь, каменный гость? Молчишь? Гордый, да? (Поднимается на приступочек пьедестала и трогает мраморного атлета за причинное место.) Э, да ты не каменный?!

Скульптурный юноша подхватывает ее под мышки и возносит к себе на пьедестал. Девица обеими руками обнимает его за шею.

ДЕВИЦА. А я его старым хреном обозвала. Ужель он прав, и он — гений?

Скульптура деловито расстегивает на ней лифчик.

Пошел занавес. За ним глухо, но обвально аплодировали. Мраморный юноша длинно, от горла до промежности, развалил молнию на разрисованном под мрамор конькобежном комбинезоне и злобно сказал прятавшей титьки в бюстгальтер девице:

— Ты что, идиотка? Не понимаешь, по чему бьешь?

— Премьера же! Знаешь, как я волнуюсь?! Ну, прости, прости, Димочка. — Она прислушалась: за занавесом некоторые ретивые любители андеграунда кричали «браво». — Застегнись, сейчас на вызов пойдем.

— Без меня, — решил Дима и двинулся навстречу боевой толпе, которая уже высыпалась из кулис в страстном ожидании премьерных почестей.

— Дима, ты куда? — не столько спросил, сколько начальственно возмутился кругломордый от плешивости режиссер, он же его, Димы, учитель, он же мастер.

— Что-то плохо себя чувствую, Захар Захарыч, — соврал Дима, но соврал правдоподобно — после пятнадцати минут полной неподвижности в неудобной позе можно себя неважно почувствовать, — соврал так, что мастер поверил.

— Ладно, можешь отдохнуть перед банкетом.

— …Хрен тебе, а не банкет, — бормотал Дима в гримерной, стягивая с себя комбинезон.

— …Хрен тебе, а не банкет, — пробормотал он уже на выходе, услышав новый рев зрительного зала.

— Хрен тебе, а не банкет, — сказал охраннику у служебного входа.

Охранник, естественно, обиделся.

Он сам себе устроил мини-банкет. В круглосуточном магазинчике, что в устье Петровского бульвара, на последние взял две жестянки джин-тоника, одну вмиг опорожнил, а вторую — про запас — сунул в карман суконной куртки. И — на прогулку по ночной Москве.

Капал на удивление теплый майский дождь, от которого не было желания прятаться. Под дождем он поднялся к Петровке. Каретным Рядом к Садовому, через Садовое к Тверским-Ямским.

…Темные и большие дома с редкими освещенными окнами, в которые так интересно заглядывать и рассматривать люстры. Люстры были разные, чаще всего нынешние имитации под старину, но попадались и истинно старинные — в дореволюционных доходных домах.

Запрокидывал голову, чтобы полюбоваться истинно старинными, и теплые дождевые капли осторожно падали на его лицо.

Миновав огромный новостроенный комплекс «офисы-кондоминиум», Дима вырулил к пятачку меж продырявленным в земле входом в метро и церковью. Здесь, у реечно-пластиковых палаток и магазинчиков, еще колбасился редкий народец. Какая-никакая, а компания. Он опростал — за компанию — вторую жестянку и спустился в метро. В метро было еще совсем не поздно.

Прошагав светлый зал, Дима эскалатором вознесся и вышел на волю — под непрекращающийся веселый дождь. Магазин был в полусотне метров, за углом.

— К нам приехал, к нам приехал Дмитрий Дмитрич дорогой! — фальшиво, но громко спела продавщица и изобразила плечами цыганскую дрожь.

А продавец метнул от прилавка к дверям банку с пивом, которую пришлось ловить.

Дима с отвращением рассмотрел этикетку отечественной «Баварии» и швырнул банку обратно. Продавец с трудом поймал ее.

— Чего-нибудь полегче, — потребовал Дима и невинно добавил: — В долг.

— Как премьера, Димон? — осторожно поинтересовалась продавщица.

— Дай съездить в Бухару, Наталья.

Дима уже отвинчивал головку «Смирновской», которую без слов вручил ему продавец. Но Наталья не могла терпеть, повторила:

— Как премьера?

— Козлы! — сказал Дима и отхлебнул из горла. Наташа дождалась момента, когда он перестал нюхать пахучий суконный рукав, и вежливо задала вопрос:

— Кто, Дима?

— Все. Сраный новатор — автор под аристократической фамилией Растопчин, Захар, который старается бежать впереди прогресса, наши маразматические знаменитости, играющие эту графоманскую шелуху на полном серьезе. — Дима хлебнул еще разок, чтобы завершить тираду. — И я в белых подштанниках на пьедестале.

— Дай хлебнуть, — попросил продавец.

— Ты на работе, — строго напомнил Дима, но бутылку отдал. Продавец сделал глоток, вогнал его поглубже и сказал:

— Чего ты возбухаешь? Третьекурсник, и уже роль на настоящей сцене.

— Роль у Ксюшки, — возразил Дима. — А я — часть декорации.

— И у тебя роль, за которую платят бабки. Ты на сцене, а мы с Натальей, через ночь, вот тут. Нас-то мастер не взял.

— Утешаешь, Лexa? А не ты ли вчера, меня благословляя, стишок прочитал? «Стоит статуя под ветра свист, а вместо… лавровый лист». Я мускулант, Арнольд, бивень, который благодаря черному поясу в карате только и может, что в пантомиме корячиться. А я настоящим актером быть хочу.

Наташа отобрала бутылку у Алексея и тоже хлебнула из горла. От ее неумения водочка погуляла в ней сверху вниз, вызывая неподдельные, не актерские, слезы. Но Наталья героически преодолела трудности и произнесла:

— Ты будешь настоящим актером, Дима. Все только начинается.

Не по правилам, конечно, — тост после того, как выпито, — но трогательно, и Дима растрогался. В умиленной расслабухе вернул себе бутылку и причастился в третий раз. За его спиной спросили:

— Можно бутылочку «Балтики»?

Сильно отвлеклись и увлеклись «Смирновской», потому и не заметили, что у прилавка уже стоял славный парень в кожаной куртке на многих молниях.

— А почему нет? Можно, и еще как! — виновато засуетилась Наташа.

Она вынула из холодильного шкафа пивную бутылку и прошла к кассе. Парень проследовал за ней с купюрой в руке. Наташа пробила чек и открыла ящик, чтобы дать мелочь на сдачу.

Парень резко толкнул Наталью в плечо — ее бросило к стене — и со знанием дела протянул руку к отделению ящика, в котором хранились крупные.

Именно этого и не хватало Диме для полной разрядки. Объявилась точка приложения для выплеска скопившейся в нем тихой ярости. Два беззвучных молниеносных шага и подсечка. Кожаный уже лежал на кафельном полу, а сотенные, которые порхнули из его руки при падении, еще парили в воздухе.

Навалившись на парня, Дима положил его на живот и синхронно обеими руками завел его руки вверх за спину. От резкой боли парень вскрикнул, потерся щекой о кафель и отрешился. Шок. На мгновение. И тут же воскрес. Прикрыв глаза, он попросил бешеным шепотом:

— Милицию вызывай! Милицию скорей зови!

Дима моргал в тупом недоумении. Потом заорал:

— Лexa, Наталья, к метро! Там мент!

Дуя на ходу в переливчатый свисток, Алексей выскочил из магазина.

Наталья, по-куриному кудахтая, замешкалась.

— Димка, а ты как тут один?

— Мы вдвоем! — взревел Дима. — А ну, быстро! Лexa к метро, а ты к менту у сберкассы!

Заполошная Наталья в дверях столкнулась с приличным господином, который интеллигентно осведомился:

— Чем я могу вам помочь?

Неизвестный доброхот был франтом: верблюжье пальто, касторовая шляпа, дымчатые драгоценные очки. Такому можно доверять.

— Не мне — Димке! — прокричала она и умчалась.

Доброхот присел рядом с Димой. Поверженный грабитель, вывернув глаз, увидел франта и вдруг завопил:

— Нет! Нет!

Франт успокоительно положил ладонь на шею парня и вдруг воскликнул:

— Смотрите, смотрите! Там второй!

Дима резко обернулся к двери, но за стеклянной стеной никого не было.

— Нету никого, — сказал он растерянно.

Франт уже поднялся с колен.

— Был, был! Ну, я его сейчас догоню!

Франт пробежал через зал, вырвался на улицу и запрыгнул на пассажирское место черного джипа. Джип тотчас рванул.

Парень находился в обморочном безразличии. Дима поднял руку парня. Она была бессильно-податливой. Уронив руку, Дима спросил встревоженно:

— Ты что, чувак?

Чувак не отвечал. Дима поспешно перекатил его с живота на спину. Парень смотрел в потолок мертво застывшими глазами.

Деловой милиционер, который хозяином объявился в торговом зале, перво-наперво приказал, увидев валявшиеся на полу сотенные:

— Деньги подберите, — строго так приказал. Наблюдая за тем, как Наталья заполошно подбирает бумажки, спросил наконец: — Где преступник?

Стоя над пареньком, Дима сверху глядел в мертвые глаза.

— Преступник уже покойник, — понял он.

— Ты его убил?! — радостно спросил мент.

— Не знаю, — искренне ответил Дима.

Было веселое позднее майское утро, когда изящный и изящно одетый человек лет тридцати с малым хвостиком открыл дверь и вошел в отделение милиции.

Дежурный при виде изящного господина ретиво вскочил и рявкнул от всего сердца:

— Здравия желаю, товарищ полковник!

— Здорово, Никольцев, — откликнулся господин полковник. — Паренек, что по убийству в магазине проходит, где сейчас?

— Его почти всю ночь капитан Трофимов тряс, ну и умаялись оба. Капитан домой пошел, а он в обезьяннике отдыхает.

— Проводи, — приказал полковник и, войдя в помещение, перегороженное тремя железными решетками, удивился: — Смотри ты, пустыня!

И действительно, за решеткой, отделенные друг от друга сплошной перегородкой, находились только двое — ОН и ОНА. ОН — Дима, а ОНА — развеселая лохматая девица в короткой ладной курточке.

— Всех ночных уже распределили. Эту часа три как с дискотеки привезли, с ней еще не разобрались. И вот ваш… — дал пояснения Никольцев.

— Он пока еще ваш, а не мой, — сказал полковник и подошел к клетке, в которой сидел Дима. Спросил: — Боксер?

Дима внимательно оглядел подошедшего франта и, сделав паузу, насмешливо опроверг его предположение:

— Ошиблись, господин. Студент.

— Одно другому не мешает, — решил полковник и направился к выходу из обезьянника, но был остановлен всесокрушающей девичьей фиоритурой:

— Что же со мной не поздоровался, полковник? Не узнал, что ли?

— Надоела ты мне, Горелова, ох, как надоела! — не оборачиваясь, отшил ее полковник и вышел. Никольцев — за ним.

— Это что за Бельмондюк? — спросил Дима у соседки.

— Полковник Лапин, главный опер по ЦАО. Тухленько тебе будет, если он за тебя возьмется, Димон.

— А если за тебя?

— За меня уже брался. Только против моих откосов и откорячек у него силы нету.

— Такой бобер за тобой?

— За мной — одна я. Я умная. Только худенькая.

— Значит, и сегодня соскочишь?

— А что они за одну дозу пыхалова со мной сделать могут? Отпустят, куда им деваться. Да и тебя отпустят, только на поводке.

Полковник Лапин дочитал последний лист протоколов и обратился к хозяину кабинета, матерому мужику:

— Как он тебе, Геннадий Васильевич?

— Я же его еще не видел, Костя. Допросы по горячему Трофимов вел.

— А по протоколам? На твой неповторимый сыщицкий нюх?

— Парень как парень. Неплохой парень. Умен, горяч, самолюбив. С несколько преувеличенным чувством собственного достоинства.

— Это плохо или хорошо?

— Когда в меру — хорошо.

— А он, Васильич, не в меру Знаешь заключение медэкспертов?

— По телефону зачитали.

— По горячке такой удар нельзя нанести. Перелом шейных позвонков. Обдуманный и до автоматизма отработанный удар опытного и жестокого бойца.

— Вот-вот! На автоматике! — обрадовался Геннадий Васильевич.

— Тот, что в желтом пальто?

— А черт его знает! Может, пальто, а может, и Колосов. Хотя девица эта, Наталья Кудрявцева, уверенно утверждает, что до прихода фраера в пальтугане грабитель был жив. Сговориться она и ее напарник с Колосовым не могли: мои ребятки их в разные стороны растащили. Да и паренек, напарник, Алексей, честно признался, что желтого чуда этого он не видел. Если бы сговорились, то дудели бы в одну дуду. В общем, тебе в этом придется разбираться самому.

— Считаешь, что это дело я к себе заберу?

— А как же! Загадочное убийство. Хотя, уж поверь моему опыту, оранжевое пальто ты не найдешь, и все кончится превышением мер необходимой самообороны и условным сроком для этого Колосова.

— Для начала я на него внимательно посмотрю.

…Сержант остался у двери, а Дима, сделав три шага, остановился посреди небольшого кабинета. Было на что внимательно посмотреть: перед милиционерами стоял атлет под метр девяносто, ладный, мощный, не накачанный, а гармонично развитый.

— Свободен, Некляев. А вы, Колосов, присаживайтесь, — распорядился после паузы Геннадий Васильевич.

Сержант Некляев мигом испарился, а Дима неспешно устроился на стуле из ряда у стены.

— Вам сколько лет, Колосов? — спросил Лапин.

— Двадцать три, — ответил Дима.

— А только на третьем курсе. После пяти заходов в институт поступили?

— После двух. А до этого два года службу тащил.

— В каких войсках?

— В ВДВ.

— Вот тебе и доведенный до автоматизма, Костя! — встрял в их диалог Геннадий Васильевич.

— Меня доводить не надо, — зло ответил Дима. — Я сам кого угодно доведу.

— Вот об этом я и говорю, — обрадовался Геннадий Васильевич.

— Что же нам с вами делать, Колосов? — задал риторический вопрос Лапин.

— Ваши проблемы. Все, что мне известно об этом инциденте… — начал было Колосов, но его перебил Геннадий Васильевич:

— Об убийстве.

— Все, что мне известно об этом инциденте, я в подробностях изложил капитану Трофимову. Но, насколько я понимаю, вы не верите ни одному моему слову и трепать меня перекрестным допросом будете долго. А у вас девушка ни за что в обезьяннике парится.

— Что у нее, у Гореловой этой, Геннадий Васильевич? — поинтересовался Лапин.

Тот заглянул в бумажки и сообщил:

— Наркота.

— Тяжелая?

— Да нет, травка.

— Может, действительно с нее начнем? — предложил Лапин.

— Некляев! — заорал Геннадий Васильевич, зная, что сержант за дверью. — Тащи гражданку сюда!

…Гражданка Горелова впорхнула в кабинет и, ухватившись обеими руками за прострочку джинсов, сделала книксен.

— Чуть свет — и я у ваших ног! — Грибоедова процитировала.

— Давно уже не чуть свет, — поправил ее Геннадий Васильевич.

— Я в вашем козлятнике с пяти утра, — не согласилась девица.

— Участие в несанкционированных акциях антиглобалистов, публичные скандалы, драки с милицией и вот теперь наркота. Ох, и надоела ты мне, гражданка Горелова! — кисло, будто лимон проглотил, заметил Лапин.

— Бригадир, ты меня хоть раз занаркоченной видел? — азартно вопросила дева.

За Лапина ответил Геннадий Васильевич:

— А сегодня на тебе два пакетика нашли.

— Чтобы на мне, три года суетиться надо. Не на мне, а рядом со мной. Пакеты не мои. И точка без запятой.

— Ну а все-таки, как они у тебя под рукой оказались? — ехидно поинтересовался Геннадий Васильевич.

— Все очень просто, господа начальники. Притомилась к утру на топтодроме и, естественно, пошла к стойке охладиться. Устроилась на насесте, и сразу ко мне какой-то карлуха приклеился. Ля-ля-тополя и все такое прочее. Потом он на минутку сделал отскок — в бундесрате анакондой потрясти…

— Горелова, ты по-русски изъясняться можешь? — не выдержал Лапин.

— Пожалуйста, — охотно согласилась девица. — Он вроде бы в уборную поссать пошел, а сам, как я сейчас понимаю, локотком пакетики ко мне придвинул. Надо полагать, что ваши сапоги своего самокатчика ко мне подвезли, чтобы несчастную курочку Олечку Горелову в узилише определить. А, начальник?

— Вот что, Горелова, — утомленно произнес Лапин. — Ты головная боль всего Центрального округа. Делаю тебе последнее предупреждение…

— Сто семнадцатое серьезное, — перебила она.

— Не считал. Но учти: еще один твой фокус — и я найду для тебя подходящую статейку в Уголовном кодексе. Свободна. Иди.

— Некляев! — опять заорал Геннадий Васильевич. — Проводи ее до дому!

Вошел Некляев, осведомился:

— До какого, товарищ подполковник?

— До порога нашего. И на прощание дай ей под зад!

— Будет исполнено, — охотно откликнулся Некляев. И Ольге: — Пошли.

— Адье, благодетели мои! — попрощалась она и, подмигнув Диме, удалилась с Некляевым.

— Как вы считаете, Колосов, — обратился к Диме Лапин. — Она по-настоящему тащится?

— Да нет, — уверенно ответил Дима. — Обыкновенный стёб.

— Стёб так стёб, — согласился Лапин. — Давай-ка кое-что у тебя уточним в Трофимовском протоколе.

Дождик пошел, решительный весенний дождик. Да и холодновато, видимо, стало: Олечка Горелова, прятавшаяся от дождя под козырьком продовольственного магазина, приплясывала на месте, зябко обхватив себя обеими руками. Ей бы в метро греться, а она чего-то ждала.

Не чего-то, а кого-то: как только из отделения милиции вывалился Дима, она пошла за ним в арьергарде. Он шел, ни на кого не глядя и ничего не замечая. Она пристроилась к нему вплотную. Так и следовали — шаг в шаг. Наконец, ей это надоело.

— Димон! — гаркнула она ему в ухо. Тот аж присел от неожиданности, но все понял и резко обернулся.

— Не нависай, Ольга. Ей-богу, не до тебя.

— Я голодная. Пойдем, зажуем чего-нибудь. Здесь кафушка неподалеку дешевая.

— Спасибо, но не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— Хочу, но не могу. Все капиталы — десятка мелочью.

— Ты у меня сегодня в барсиках походишь. Не кривись, потом возместишь. И ножками веселей перебирай, а то я замерзла, как Федор Конюхов на Северном полюсе.

…Кафушка, каких много по Москве. Пластиковые столы и стулья, стойка у темной стены, попса из магнитофонных колонок.

Допили пиво, дожевывали шашлыки. Ольга безапелляционно наставляла:

— Главное — не отступай от своего, Дима. Они тебя умасливать будут, только чтобы ты жмурика на себя взял. Мол, убийство по неосторожности при самообороне. За это, дескать, условный срок. Им, сапогам, лишь бы поскорей раскрываемость обеспечить и дело закрыть. А ты им, как попугай, про желтое пальто. На кой хрен тебе судимость?

— У меня со свидетелями слабовато. Только Наташка.

— А у них никого.

— Я не убивал! — вдруг яростно прокричал Дима.

— Да знаю я! — рассердилась Ольга и вдруг сдавленно: — Стоп! Оглянись поестественнее и посмотри на парня у стойки. Он за нами от самого отделения шел.

Дима небрежно и равнодушно, все-таки в актеры готовился, осмотрел зал, мазнул взглядом по стойке, у которой со стаканом в руке существовал рослый малый в кожаном пальто.

— Мент? — попросил консультацию у более опытной Ольги.

— Не похоже. Да и зачем им тебя водить? Знают, что ты никуда не денешься.

— Тогда кто?

Он сидел спиной к стойке и поэтому не видел, как малый в коже уже направился к ним.

— Сейчас мы от него и узнаем, — сказала Ольга.

Малый с ходу взял быка за рога; не замечая Ольги, он обратился к Диме:

— Брателло, у авторитетного человека к тебе базар имеется.

— Не понял, — тяжело сказал Дима.

— Выйдем. Растолкую.

— Сей момент. Только обожди, пока я валенки зашнурую.

Малый тухло, по-приблатненному, глянул на него. Недолго смотрели друг на друга, глаза в глаза.

— Когда дошнуруешь — выходи. Я ждать буду.

Малый вразвалку шел к выходу. Оля сказала испуганно:

— Из блатных, Дима. И крутой. Что делать будем?

— Доедим и пойдем в другую сторону, — спокойно решил Дима.

— А если он не один?

— Лишь бы не пятеро.

…Он ждал прямо на выходе. Увидев их, осклабился устрашающей улыбкой.

— Скажи мне словечко типа «да», фраерок.

— Я глухонемой, дружбан ты мой ненаглядный, — сказал Дима и легонько толкнул Олю в бок — чтобы отошла.

— Тебя что, давно не гнули, студень? — спросил малый и всей пятерней попытался сделать смазь — провести растопыренными пальцами по Диминому лицу. Но Дима легко ушел от его руки и на шаге влево правой нанес почти незаметный на глаз мощный удар в печень, прикрытую франтовской кожей. Глаза у малого выпучились и не видели второго удара, который пришелся в солнечное сплетение. Малого согнуло. Дима за ухо приподнял коротко стриженную голову и сказал недоуменно:

— Я почему-то не согнулся, а ты — наоборот. — И притихшей Оле: — Пошли, а то я на движение опаздываю.

Малый уже присел на тротуар. Оля, которая панически спешила, и Дима, который настойчиво удерживал ее, достойно двинулись к метро. Мимо них медленно проехал джип «Мицубиси». Оля лихорадочно обернулась и увидела, что джип остановился рядом с присевшим малым.

— Дима, это, наверное, тот джип, на котором твое желтое пальто уехало! Делаем ноги!

И рванулась. И вновь ее Дима удержал.

— Тот был «лексус», а этот «мицубиси». Сейчас главное — не дергаться.

…Элегантный набриолиненный красавец из джипа, взявшись за то же ухо, помог подняться еще мало что соображавшему бойцу. Заглянув в чумовые глазки, укорил по-отечески:

— Я же просил вежливо, по-братски, на улыбке.

Малому наконец удалось полноценно вдохнуть.

— А я как? Даже брателлой этого фофана окрестил.

— Даже! О господи, сколько раз себе зарок давал не поручать деликатных дел исполнителям.

Плохонькое пианино дребезжаще извергало под пальцами серьезной седовласой дамы нечто смахивающее на регтайм. Поджарая женщина средних лет вольно вышагивала по паркету профессионально вывернутыми ступнями мускулистых ног и настойчиво отсчитывала, подчеркивая синкопированный ритм:

— И раз… И два… И три…

В полотнах солнечного света висела пыль. Она была неподвижна, а молодцы и молодицы третьего курса стремительно и в лад перемещались от стены к окнам и обратно.

— И раз… И два… И три… Руки, руки, девы!

Захар Захарович решительно распахнул дверь, вошел в зал, помотал башкой и сказал сам себе:

— Ну и дух тут! — И уже женщине с поступью балерины: — Людочка, можно вас на минутку?

Женщина Людочка три раза хлопнула в ладоши и объявила:

— Перерыв! — Подошла к Захару Захаровичу и произнесла с холодной безукоризненной уважительностью: — Слушаю вас, профессор.

— Зачем уж так торжественно — профессор? Вы бы по— простому и сразу: народный артист России и кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» третьей степени.

— Вы все шутите, Захар Захарович, а мне не до шуток: Колосов, который, по сути, ведет всех, на полчаса опоздал, и вот вы…

— И мне не до шуток, Людочка, — он глянул на часы. — Всего двадцать минут осталось. Распустите их, а?

— Не в силах отказать народному артисту и кавалеру ордена «За заслуги перед Отечеством». Да и занятия, собственно, уже сорваны. — Она обернулась к выжидательно замершим студентам: — Все! Финита на сегодня.

А Захар Захарович рявкнул:

— Колосов, иди сюда!

Народный артист и кавалер отвел студента в безлюдный торец коридора и с шипящим возмущением спросил:

— Ты понимаешь, что ты наделал, обормот несчастный?

— Я никого не убивал, — без всякого выражения твердо сказал Дима. — И пока прохожу у них как свидетель.

— Именно пока! Убивал не убивал — какая разница! Вдруг посадят, а у меня три премьерных спектакля подряд. А ты без дублера! — Захар малость успокоился и заботливо поинтересовался: — Тебя посадят?

— Вам полковник Лапин позвонил? — вопросом на вопрос ответил Дима.

— Лапин или не Лапин — уже не помню. Но какой-то полковник.

— Ему лучше знать: посадят меня или не посадят. У него надо спрашивать.

Захар Захарович опять взвился:

— И спрошу, нахал ты эдакий! И спрошу!

Он развернулся и зашагал прочь. Группа, которая осторожно подступала к торцу коридора, в деланом испуге прижалась к стенам, пропуская разгневанного мастера.

Первыми, как бы по праву некоторого соучастия, подошли к Диме Наталья и Алексей, который мягко поинтересовался:

— Ну и что он?

— В горе от того, что меня посадят.

— Вот уж не думала, что наш Захар такой сердобольный! — изумилась Наташа.

— А ему в спектакле заменить меня некем, — завершил незаконченную фразу Дима.

— В ментуре-то у тебя что? — спросил Леха.

— А черт их знает!

Группа была уже рядом, слушала непонятный разговор. Когда же возникла пауза, ее прервал радостный вопрос Ксюшки, партнерши Димы по спектаклю:

— Дима, а какие чувства возникают у человека после того, как он убил?

Алексей глянул на Ксюшку и повертел пальцем у виска:

— Знал, что кретинка, но не до такой же степени.

Но Ксюшка, поблескивая азартными глазами, пояснила:

— Ну, конечно, ты не убивал! Но чувства человека, обвиняемого в убийстве…

— Ты чего несешь, метелка? — взорвавшись, злобно перебила Наталья. Но готовый у нее уже монолог не дал произнести Захар Захарович, спешной иноходью приближавшийся к ним. Подошел, удавьим взглядом окинул всех и приказал:

— Ну-ка все в аудиторию.

— А до начала еще двадцать минут! — напомнила нахальная Ксюшка.

— Тогда в буфет. А ты, Дима, останься.

Они смотрели, как группа удалялась, на ходу что-то оживленно обсуждая. Ребята размахивали руками, иногда притормаживали, сбиваясь в кучку, но уходили, уходили.

— Я только что позвонил одному своему знакомцу, первому теперь адвокату на Москве, — сказал Захар Захарович. — Он дал согласие защищать тебя.

— Незачем меня защищать. Я свидетель.

— Сегодня свидетель, а завтра…

…Скульптурный юноша подхватил девицу в лифчике и шортах под мышки и вознес к себе на пьедестал. Она обеими руками обхватила его за шею.

ДЕВИЦА. А я его старым хреном обозвала. Ужель он прав, и он — гений?

Скульптура деловито расстегивала на ней лифчик.

Пошел занавес. Ксюшка, пряча мелкие титьки в лифчик, плачуще спросила:

— Ты зачем меня за сосок дернул? Больно же!

— А ты зачем меня в прошлый раз изо всей силы по бубенцам ударила?

— Я же по роли, Дима!

— А я сымпровизировал, чтобы узнать, какие чувства возникают у человека после того, как его дернули за сосок.

— Балда! — отметила Ксюшка.

За занавесом гудели аплодисменты. Захар Захарович обнял их за плечи и сообщил как нечто ошарашивающе-неожиданное:

— Сейчас все подойдут, и на первый выход!

— Захар Захарович, ну не могу я в этом водолазном скафандре публике кланяться! Можно, я переоденусь? — взмолился Дима.

Захар Захарович от успеха стал великодушен.

— Ладно, ладно, только быстренько! К третьему вызову успеешь!

Дима распахнул дверь общей гримерной. В одном из крутящихся кресел вольготно восседал элегантный набриолиненный красавец. При виде Димы он встал и, обаятельно улыбаясь, поздравил:

— С блестящей премьерой вас, Дмитрий.

Расстегивая комбинезон, Дима грубо осведомился:

— Кто вы такой?

— В настоящее время — поклонник вашего таланта.

— Какого из двух? Того, который позволяет мне пятнадцать минут неподвижно стоять в идиотской позе, или того, который дает мне возможность быстро без проблем освобождаться от назойливых собеседников?

— Какой слог! Какие обороты! Уроки Захара Захаровича не прошли даром. Так, значит, вы обернулись тогда, спешно покидая кафе?

— Что тебе от меня надо, клещ? — еще грубее спросил Дима.

— Зови меня просто Беном, Димон.

— Бен? Большой Бен?

— Большой Бен — это часы. Я — просто Бен. А надо мне, чтобы ты в подробностях и без утайки рассказал о происшествии в магазине. Кто завалил пацана, Димон?

— А если я? — небрежно, вопросом на вопрос, ответил Дима. Сильно не нравился ему визитер, всем не нравился. И темным, непонятным разговором, и настойчивостью, с которой доставал его, и изысканным пробором, как у киношного фата двадцатых годов Адольфа Менжу, и ядовитым запахом французской парфюмерии. А главное: откуда он, для чего он, чей он?

— Судя по тому, как ты с моим солдатиком распорядился, мог, конечно. Но зачем? Смысл, смысл? Нет смысла. Так кто же убил?

— Тот, кому это было надо. — Дима, уже натянувший джинсы, надевал перед зеркалом свитерок. Любезный Бен приблизился и спросил игривым шепотом:

— Если скажешь, кому это надо, большой навар поимеешь, артист.

Голова как раз пролезала через вырез свитера, поэтому голос Димы прозвучал глухо:

— Отойди, от тебя пачулями пахнет. — Одеколонный дух проникал даже через плотную шерсть.

— Что ты сказал? — не понял Бен и обиделся. Дима, уже в свитерке, за плечо развернул Бена к выходу и все разъяснил:

— Это не я. Это Гаев в «Вишневом саде». Пошли отсюда, Бенедикт.

— Ты мне не ответил.

— Как-нибудь в другой раз, мой дядя Бенджамин. А сейчас мне некогда, на последние выходы надо успеть.

Вышли из гримерной. Перед лесенкой, спускавшейся вниз, Дима притормозил и сказал сочувственно:

— Да и тебе, я вижу, некогда. Спеши, Бен Ладен!

Он рывком развернул красавца к себе спиной и футбольным ударом по заднице отправил его вниз по ступеням. Задницей Бенджамин, он же Бенедикт, он же Бен Ладен, пересчитал их все. Внизу поднялся, невозмутимо поправил бриолиненный пробор, посмотрел вверх на Диму и предрек:

— Обещаю, шнурок, что очень скоро я тебя переобую.

— Передай пламенный привет своему кожаному закадыке! — завершил оживленный диалог Дима и направился туда, где гремели аплодисменты.

…Сравнительно прилично одетая Ольга при виде вышедшего на сцену Дмитрия прорвалась в первые ряды и завизжала так, что даже ко всему привыкшие поклонники андеграунда с опаской поглядывали на нее:

— Колосов! Колосов!

Не заметить ее было невозможно. Они встретились глазами, и Дима незаметно показал ей кулак. Что добавило ей энтузиазма:

— Колосов — гений! Колосов — гений!

Не раскрывая губ, углом рта стоявший рядом Захар Захарович гневно поинтересовался:

— Опять твои примочки, мерзавец?

— Чуть что, сразу Колосов! — фальшиво проныл Дима.

Пошел занавес. Захар Захарович, не глядя на Диму, руководяще распорядился:

— Жди меня в буфете. Есть разговор.

После спектакля публику в буфет не пускали. Дима взял бутылку пива и один устроился за угловым столиком.

В буфет вошли четверо во главе с Захаром Захаровичем. Бородатый, косолапый интеллигент в нелепой курточке, высокий, в летах (но на вид не старик) господин в распахнутом плаще с тростью через руку и сногсшибательная дама в легкой собольей пелерине. Захар Захарович поискал глазами, нашел кого надо и кивнул:

— Вон он, мой растреклятый ученичок!

Все четверо направились к Диме. Он, поспешно допив пиво, вежливо поднялся. Стоял, во все глаза рассматривая приближавшуюся даму.

— Знакомься, — сурово предложил Захар. — Ирина Игнатьевна, ее супруг Иван Александрович и, наконец, Гера, Геральд Иович Максимец, мой дружок и твой адвокат.

Во время представления Иван Александрович по-хозяйски уселся за стол, положил подбородок на рукоять драгоценной своей камышовой трости и полуприкрыл глаза. Сейчас он был похож на вздремнувшего удава из мультика. Дослушал Захара и не согласился:

— Он мой адвокат, Захарыч, — в слове «мой» звучало право собственника.

— Ваня… — укорил его Геральд Иович.

Прерывая возникшую неловкую паузу, Дима бойко предложил:

— Вы рассаживайтесь, а я мигом пивка принесу.

Иван Александрович оторвал подбородок от рукояти трости, приоткрыв одно веко:

— Как говаривали в дни моей молодости, кто пьет пиво, тот ссыт криво…

— Иван Александрович… — грудным сопрано осудила его Ирина Игнатьевна.

Иван Александрович, не оборачиваясь (он сел спиной к стойке) три раза отчетливо ударил тростью по столу. Неизвестно как, но буфетчица оказалась рядом с ними почти мгновенно.

— Слушаю вас, — пропела она с подобострастным оскалом-улыбкой.

— Значит так, голубка моя сизокрылая… — Он глазами пересчитал присутствующих и продолжил: — Четыре бутылки шипучки и фруктишек разных, которые у тебя найдутся. На банкет нас Захарыч не пригласил, но мы люди не гордые, скромненько отметим его успех в узком кругу.

— Иван… — теперь пришла очередь Захара Захаровича укорять большого друга.

…Дима умел вскрывать шампузею всухую, с малым пуком, но на этот раз из первой бутылки устроил праздничный фонтан. Слегка в стороне от стола. Остатки разлил по фужерам.

— Можешь, — одобрительно заметил Иван Александрович.

— Я все могу, — скромно сообщил Дима.

— В том числе и попадать в идиотские и опасные переделки, — злобно добавил Захар Захарович.

Настало время вступить в разговор Геральду Иовичу:

— Мне Захар все изложил в подробностях. В шахматах это так называемое патовое положение, — начал он, глядя на Диму. — Твердых доказательств у обвинения нет и быть не может. Дореволюционный суд присяжных в подобных случаях выносил забавный вердикт: оправдать, но оставить под подозрением…

— Об этом ты с Димой поговоришь в другое время, — прервал адвоката Иван Александрович. — А сейчас мы побеседуем о королях и капусте.

— Сначала о зеленой капусте, а потом о королях, — уточнил Захар Захарович и сам посмеялся своей шутке.

— Ох, и меркантильный же ты, Захарыч! — осудил его Иван Александрович.

— А ты думаешь, что настоящую студию я смогу организовать за бесплатно?

— Какую студию?! — вскинулся Дима.

— Хочу иметь свой театр-студию молодого актера. Старые пердуны мне неинтересны, — Иван Александрович повернул личико к Захару, осклабился. — За исключением Захарыча, который, как древо жизни, вечно зеленеет.

— А кого вы в этот театр возьмете, Захар Захарович? — быстро спросил Дима.

— Пятерых из предыдущего выпуска, человек шесть-семь с нашего курса.

— А меня?

Захар не успел ответить, снова вмешался Иван Александрович:

— Может, ты и вправду, гений, как сегодня кричала та девчушка? Вроде Кина, гений и беспутство, а?

— Чего-чего, а беспутства у нас достаточно, — проворчал Захар.

— В финале сегодняшнего спектакля Дмитрий был весьма выразителен, — не то куснула, не то восхитилась Ирина Игнатьевна.

Иван Александрович грустно глянул на нее:

— Еще бы! Эдакий Шварценеггер!

— Иван Александрович! — взмолилась Ирина Игнатьевна.

— Играть мускулатурой ты можешь, это мы видели, — Иван Александрович хватким взглядом изучал Диму. — А по-настоящему играть?

— Захару Захаровичу виднее, — скромно ответил Дима.

— Помимо программы мы без особой афишки всем курсом репетируем всуе упомянутого тобой Дюма. Хочется дьявольской интриги, шизофренических страхов и ужасов, открытого темперамента в ликующем актерском беспределе…

— Надо полагать, «Нельская башня», — перебил догадливый Иван Александрович. — И наш Дима в роли Буридана?

— Излишне ты образован и проницателен для олигарха, — недовольно заметил Захар.

Вторую бутылку Дима открыл без фейерверков. Разлил по фужерам и произнес тост:

— За будущий театр.

— Спокойнее, деточка, — остановил его Иван Александрович. — Нельзя за будущее. Сглазишь.

— Тогда за Диму в роли Буридана. Ведь он уже репетирует, — решила Ирина Игнатьевна.

— Как там в финале у Дюма? — Иван Александрович посмотрел на Диму. Вспомнил: — Здесь нет королевы и первого министра. Здесь только двое убийц.

— Шутки у вас, боцман! — разозлился Захар.

— Извини, Дима, — искренне повинился Иван Александрович. — Вот ведь память! Совсем забыл…

— Память у тебя лошадиная, — вставил Захар.

— Та девушка, наверное, заждалась, — вдруг вспомнил Иван Александрович. — Ты иди, обрадуй ее… А мы здесь еще по-стариковски потолкуем.

Геральд Иович протянул Диме свою визитку и добавил:

— В любой день недели с трех до пяти. Лучше всего послезавтра. Я вас жду. Посоветую, как с юридическими крючкотворами себя вести.

Дима с поклоном принял карточку и вежливо удалился.

— Буридан… — сказал Иван Александрович. — А не молод он для Буридана, Захарыч?

Она и вправду ждала. В черном, длинном в талию легком пальто она гляделась молодой интеллигенткой. И ждала чинно: скромно стояла в стороне от главного театрального антре. Увидела его, пошла навстречу.

— И как у меня получилось? — спросила она невинно.

Дима взял ее за плечи, посмотрел в веселые глаза:

— Ольга, ты всегда такая отвязанная?

— He-а. Иногда устаю.

— Устань на сегодняшний вечер. Сможешь?

— Пожалуйста. — Она взяла его под руку. — Конец мая, а такая холодина. Ты не находишь?

— Нахожу, — тупо, от неожиданности вопроса, ответил он.

— Но метеорологический профессор по НТВ обещал в скором времени резкое и долговременное потепление. Тебя это радует?

Нет, ему пока не совладать с райкинскими трансформациями лихой московской девицы. Или дамочки? Отвязанная приблатненная герла в ментуре, разумно четкая в беседе за столом кафушки, испуганная девочка при виде рядового, малой крутизны, гоблина, воспаленная кликуша на вызовах, ловко изображающая интеллигентку вот здесь, сейчас, под дождем. Какая она на самом деле? Докопаться, дознаться, догадаться бы. Тогда бы и случился ответ на мучающий вопрос: для какой цели она зацепила его? Вряд ли польстилась на мужские стати. А первая встреча с ней — случайность, нет?

Они миновали проезжую часть и пологим бульваром поднимались к Петровским воротам. Дима приходил в себя.

— Меня радует, что ты, как законопослушная гражданка, исправно смотришь по телевизору политические и культурные новости, — подыграл ей Дима.

— Хватит, поигрались, — решила Ольга. — Как дела в институте?

— Полковник Лапин позволил себе позвонить мастеру, Захару.

— А твой Захар что?

— Уговорил самого лучшего адвоката меня защищать. А зачем защищать свидетеля? Да ладно об этом! Как вслед за О’Генри выразился Иван Александрович, поговорим о королях и капусте.

Они свернули и уже шли по Петровке к Садовому:

— Кто такой Иван Александрович?

— Олигарх, — кратко ответил Дима и огляделся. — Господи, опять этим маршрутом! Разворачиваемся, идем на Пушкинскую.

Они, нарушая, перебежали Петровку и, минуя Голицынскую больницу, на Страстной.

— Ты не спешишь? — спросила Ольга.

— Не спешу. В общагу неохота. К сочувствующим.

— Тогда давай ко мне. Папа-мама на даче цветочки сажают. Они как истинные русские интеллигенты страстно стремятся сродниться с землей-матушкой.

— И получается?

— Ни черта подобного. Клубника не плодоносит, цветочки вянут.

— Ну, допустим, один цветочек они вырастили. Тебя.

— Комплимент? — угрожающе спросила она.

— А что, нельзя?

— Валяй, если тебе так хочется. Мы идем или не идем?

— Мой Джек — чрезвычайно умная собака. Я его спрашиваю: Джек, ты идешь или не идешь? И Джек идет или не идет.

…Дима с неосознанным почтением бродил по старомосковской квартире. Удобные для неторопливых бесед уголки с немодными и восхитительными креслами в двух комнатах. В одной высокое бюро, в другой — письменный стол красного дерева. Обиталище родителей. Комната Ольги, неожиданно аккуратная, с причудливой мебелью. Орех без дураков. Столовая с громадным буфетом и необъятным столом. И во всех комнатах — книги, книги. В шкафах, на стеллажах, на полках.

— Насмотрелся?! — крикнула из кухни Ольга. — Иди сюда!

Он послушался. На кухонном столе все в готовности: салат горкой, буженина тонкими ломтиками, хорошая рыбка пластами. И бутылочка «Гжелки», естественно.

— Садись, — приказала она.

— А я думал, что ты меня как дорогого гостя за большим столом потчевать будешь, — не скрывая огорчения, сказал Дима.

— Столовая понравилась?

— Мне все у вас нравится.

— Что ж, за столом, так за столом.

Чокаться — не дотянуться через неохватный стол. Ольга подняла рюмку и, глядя на нее, не на Диму, горячо произнесла:

— Все должно быть хорошо! Да будет так!

Дима согласился, потому выпили вместе. Закусывали. Поев, Дима откинулся на спинку стула. Книги перед ним, хорошие картины…

— Как у тебя получается: от этого мира — на топтодром, в ментовку, за решетку?

Ольга отреагировала спокойно.

— И обратно. Так и получается. Ищу смысл жизни, Дима.

— Ну, гринхипп — понятно. А топтодром, пыхалово?

— Хочу все знать.

— Тогда учись.

— Я философский МГУ с отличием закончила.

— И не помогло, — понял Дима.

— Помогло, — не согласилась она.

— Чем же?

— Выработанным умением быть, когда надо, то умной, то глупой, то жизнерадостной, то грустной, то нежной, то грубой…

— Какая же маска сейчас на тебе? Для меня.

— Я не меняю масок, дурачок. Просто я стараюсь быть каждый миг такой, какой хочу быть в этот миг.

— И какая ты сейчас?

— Сытая и недопитая. Давай посуду на кухню отнесем и ко мне с малопочатой бутылкой. Под хорошее яблочко.

…Выпили по второй и сразу же — для подобающего эффекта — по третьей. Похрустели яблоками. Оля положила свой огрызок в пепельницу и, подойдя к музыкальному комбайну, врубила музыку. Мягкий, вроде бы давно забытый, но родной до холодка в груди голос-полушепот Клавдии Шульженко:

— Ну, мать, ты даешь! — удивился Дима. — Всего ожидал: «Металлика», «Мотли Крю», «Аэросмит», даже в крайнем случае Эллу Фицджеральд. А тут — Шульженко.

— Мой девиз, Дима, все — на контрасте. Когда я байкерила по малости, на аппарате скорость сто пятьдесят, а в ушах — душевные романсы.

Не спросясь, Дима налил себе и выпил один. Вместо закуски нюхнул ладонь и вдруг глухо заговорил, глядя в пол:

— Ночная Волга, а по ней — сказочным чудом с яркими огнями в окнах и на палубе белый теплоход. И Шульженко над водами. Тогда капитаны, еще старого закала, любили Шульженко. А я на засранном берегу с тоскою смотрю, как уплывает от меня настоящая жизнь.

Ольга подошла к нему, погладила по коротко стриженной голове.

— Расскажи о себе, Дима.

— Сейчас не хочется. Как-нибудь в другой раз.

— Тогда потанцуем?

— Давай Шульженку с начала.

— Ты хорошо танцуешь, — сказала она.

— Пятерка по движению и танцу.

И замолчали. Ладно двигались в томном удовольствии. Ольга щекой осторожно коснулась широкой груди отличника по движению и танцу.

— Здоровый какой, — сказала тихонько.

Он не ответил, только аккуратно коснулся подбородком ее макушки.

«…не надо письма наши старые читать!» — допела Шульженко.

Ольга, встав на цыпочки, поцеловала его в щеку. Он, наклонившись, летуче коснулся губами ее шеи. Постояли, обнявшись. Потом вдруг Ольга ударила его кулаком в грудь, вывернулась из его рук, заявила с непонятным смешком:

— Опасная эта штука — танго.

— Смертельный танец? — вопросом ответил Дима.

— Именно так. То ли дело брейк-данс крутить — никакого общения.

— Следовательно, не желаешь со мной общаться, — понял он.

— Только интеллектуально. Только интеллектуально, Дима.

— Не особо приспособлен к такому общению.

— Понятно. Тебе проще руками и прочими конечностями.

— Не надо так, Оля.

— На тебя не угодишь. И так не желаешь, и этак, — Оля глянула на настенные часы. — Ого, половина второго! Все, допиваем, и в койку.

— Вот это по-нашему, по-советски! — наигрывая, обрадовался Дима.

Невозмутимо разлив последнее, Оля дала пояснения:

— В койку — я. А ты на диван в отцовском кабинете, — присела за журнальный столик, спросила: — За что пьем?

— За то, чтобы я как можно скорее узнал, кто ты такая.

…Разбросал простынку по кожаному дивану кинул подушки в изголовье, приспособил одеяло и присел поверх него. Посидел, подумал. Встал и вышел из кабинета. У двери Олиной комнаты остановился и подергал дверную ручку. Дверь не открылась, но издала дребезжащий звук.

— Ну что ты нервничаешь? — донеслось из-за двери. — Дверь заперта на ключ. Спи спокойно, дорогой товарищ.

…Закинув руки за голову, он лежал на диване и улыбался.

— Сюжет для небольшого рассказа, — решил Тригорин-Колосов и что-то записал в небольшой книге.

— Все! Все! С десятого раза что-то получилось, — сдержанно похвалил Захар Захарович, выйдя к актерам на площадку. Его окружили Алексей — Треплев, Нина Заречная — Наталья и Тригорин — Дима. — Вот какая заковыка, друзья мои: дикий перекос получается у нас в отношениях Нины с двумя Т. Наталья, не гляди на меня змеиным взором, дело не в тебе. Дело сейчас в фактурах двух мужиков. Воленсноленс для зрителя наша Нина должна влюбиться не в субтильного дергающегося неврастеника Лешу, а в рослого могучего Диму. И внушай этому зрителю, не внушай, что Нина влюбилась в ею самой же выдуманный талант Тригорина, он изначально подсознательно будет считать, что она от некрасивого ушла к красавцу. Конечно, есть простительная условность — вы студенты, вы все одного возраста. Но… Но… Но… — И вдруг Захара осенило: — Димка, а что если ты заикаться будешь?!

— С…с…сюжет для небольшого рас…с…сказа, — попробовал Дима.

— Г…г…где здесь школа для з…з…заик? — вспомнил старый анекдот Леха. — А зачем вам школа? Вы и так хорошо заикаетесь.

— Не к месту, Алексей, — осадил его Захар. — А в общем, подумайте все вместе, и я подумаю. Дима, у меня к тебе разговор.

…Двинулись в любимый свой торец коридора. Там Захар Захарович достал сигарету, щелкнул зажигалкой, затянулся.

— Звонил Гера. Завтра он улетает в Киев. Там срочные Ванькины дела. Хотел бы, если ты, конечно, можешь, чтобы ты заскочил к нему сегодня.

— Нет проблем, — беспечно согласился Дима.

…Контора Геральда Иовича Максимца находилась где-то в замоскворецких переулках. Дима вылез из дыры станции метро «Третьяковская» и по Большой Ордынке двинул к конторе. Он переходил улицу, когда метрах в тридцати от него остановился джип «Лексус». «Лексус» как «лексус», мало ли их бегает по Москве? Но из джипа выпрыгнул человек в верблюжьем рыжем пальто до земли, в касторовой шляпе, в темных драгоценных очках. Дима замер, а человек что-то сказал водителю, и «лексус» уехал. Рыжее пальто зашло в продовольственный магазин. Диме ждать долго не пришлось: человек вышел из магазина и свернул в переулок. Держа дистанцию, Дима последовал за ним.

Человек магнитным ключом открыл входную дверь хорошо отреставрированного старинного доходного дома. И исчез. Дима успел поставить ногу еще до того, как широко распахнутая дверь должна была закрыться. Он подождал недолго, вошел в подъезд и, преодолев прыжком пять ступенек, оказался у лифта.

Рыжего пальто он не увидел. Зато увидел черную куртку. Потеплело, и, видимо, поэтому малый из пальто перелез в куртку.

Но теперь малому, который так ласково называл его брателлой, ни пальто, ни куртка не были нужны: он был мертв. Глаза, которые когда-то угрожали Диме, были бессмысленны и пусты.

Дима не слышал, как подъехал лифт, но услышал, как открываются дверцы. Он поднял глаза. Ухоженная дама с ужасом смотрела то на Диму, то на малого. Отчаянно вскрикнув, она нажала на кнопку, и дверцы спасительно закрылись.

Дима шел по Большой Ордынке, потом по Большой Полянке, неизвестно как выбрался на Якиманку.

Он шел, сам не зная куда.

Полковник Лапин в сопровождении двух молчаливых молодых людей миновал малую толпу старушек и вошел в распахнутую дверь подъезда хорошо отреставрированного старинного доходного дома. У лифта — дым коромыслом: опера с земли, белые халаты, участковый в чумовом столбняке. Санитары уже накрывали тело на носилках. Лапин жестом остановил их и, присев на корточки, глянул в мертвые глаза, на татуированные запястья. Спросил не оборачиваясь:

— Как его, док?

— Переломили шейные позвонки, — ответил один из белых халатов. — Если голой рукой, то действовал мастер. Подробности после вскрытия.

Лапин прикрыл тело и разрешил:

— Что ж, несите. — Проследил за тем, как уносили, и равнодушно поинтересовался у местных оперов: — Здешний, пришлый?

За оперов ответил слегка заторможенный участковый:

— Говорят, он сюда часто ходил. В тридцать четвертую квартиру.

— Хозяев тридцать четвертой опросили? — это уже к операм с земли.

— Хозяева в Силиконовой долине по контракту на три года. А квартиру сдают, — ответил один из оперов.

— Кому?

— Неизвестно пока.

— Следовательно, арендатора дома нет, — понял Лапин и отдал распоряжение одному из своих молодых: — Валера, квартирные хлопоты за тобой.

— Тогда я пойду, товарищ полковник, — все понял Валера и удалился.

— К себе забираете? — обрадованно догадался опер с земли.

— Куда же нам деваться, Иванцов? — подтвердил догадку Лапин и задал следующий вопрос: — Содержимое карманов у вас?

— Все как полагается, товарищ полковник. Изъято под протокол.

— Он шел в квартиру или из нее. Ключи имеются?

— Вот они, — опер протянул Лапину солидную связку ключей.

Полковник с ходу определил нужные:

— Судя по всему, вот этот и этот. Что ж, пойдем, посмотрим.

— Ордера на обыск пока нет, — напомнил осторожный опер Иванцов.

— А мы не обыскивать, мы посмотреть.

— Это уж как хотите. Вам решать, товарищ полковник. Дело-то теперь ваше.

— Законопослушные у нас на земле опера, — понял Лапин и обратился ко второму молодому: — А мы, Юра, нарушим с тобой, а?

…Стандарт евроремонта — роскошная безликость. Лапин — Юра чуть сзади — ходил по апартаментам, крутя на указательном пальце кольцо с ключами. Осматривали и слегка приоткрывали шкафы, двери темных кладовок, шифоньера, комода, письменный и кухонный столы. В спальне Лапин остановился, продолжая позвякивать ключами. Осмотрелся как следует и пошел вдоль стен, бормоча:

— Куда же мне сейфовый ключ воткнуть?

Приоткрыл ненужную дверцу встроенного платяного шкафа. За обшивкой красного дерева скрывался охряный металл с дырочкой посредине. Лапин выбрал из связки подходящий ключ и вставил в замочную скважину. Щелкнуло, и охряная дверца открылась.

— Ни струя себе — фонтан! — ахнул Юра.

Было отчего выпасть в осадок: аккуратно, как в казарме, шеренгой стояли в своих пазах две снайперские, два автомата с оптическими прицелами, два мощных помповых ружья, а на нижней полке — с пяток пистолетов и револьверов. Лапин закрыл сейфовую дверцу и прикрыл ее дощечкой красного дерева. Спрятал ключи в карман и, подойдя к стоящему посреди комнаты необъятному — три на три — спальному станку, бухнулся на него задом.

Юра, часто моргая, смотрел на Лапина.

— Что делать будем, Константин Георгиевич?

— Забудем обо всем этом до официального обыска, — решил Лапин, откинулся спиной на супермягкое ложе и увидел свое отражение в зеркальном потолке под балдахином. — Здравствуй, Бим! — И сам себе ответил: — Здравствуй, Бом!

— Товарищ полковник… — тихо напомнил о себе Юра.

Лапин нехотя перевел себя в сидячее положение, подмигнул Юре и сказал:

— У тебя, Юрок, дел невпроворот. Все соседи — твои. Не только те, что живут в этом подъезде, но и те, что по двору гуляют. Нужны свидетели, Юра. Добудь мне свидетелей. Хоть одного, а?

Элегантный набриолиненный красавец Бен дожидался отъезда последних милиционеров в стекляшке напротив. Пива взял, пару сарделек из микроволновки. Для отмазки. Но не пил, не ел — его слегка колотило.

Вот и полковник Лапин влез в черную «Волгу». Только тогда Бен взялся за мобильник. Осмотрелся. Перед продавщицей малая очередь в три человека, за соседним столиком двое — видимо, местные — под бутылочку обсуждали свершившуюся экстрему, но понятны были только отдельные слова: «жмурик», «ментура», «неизвестно, кто обесточил».

Бен набрал номер, подождал немного и — ни здравствуй, ни прощай:

— В косяк, дядя. Валет в отбое под нашим деревом, и в дупло, судя по всему, ментозавры уже слазили. Где срастемся? — Помолчал, послушал: — Забито. Все, закрываю калитку.

Он сложил мобильник, так и не притронувшись к пластиковому пивному стакану, вышел на улицу и не спеша направился к своему джипу «Мицубиси», стоявшему за углом.

…В адвокатской конторе солидный, интеллигентный, малость лысоватый и в очках господин изнутри толчком открыл дверь с шикарной табличкой «Адвокат Васильков Сергей Владиленович» и, мило улыбаясь, доложил секретарше:

— Испаряюсь, Надин.

— Страстно надеюсь, что не навсегда, Сергей Владиленович, — изволила пошутить кокетливая Надин. Сергей Владиленович ловко поцеловал ей ручку и ответил столь же шутливо:

— Материализуюсь завтра к десяти.

Он от Мещанской мимо церкви спустился к Самотекам. Пересек с опаской бурную проезжую часть, оказался на обширном и безлюдном предвечернем бульваре и, фланируя, двинулся к маяку — замысловатому зданию театра Советской Армии. Увидев шедшего навстречу Бена, он развернулся и в том же темпе пошагал в обратном направлении. Бен пристроился рядом и начал горестный разговор:

— Завалили Валета.

— Ты об этом мне уже сообщил. Подробности.

— Какие могут быть подробности? Я — как ежик в тумане. Только репу почесал под художественный свист кирюх и бабок. Все к тому, что Валет…

— Вот что, Веня, — брезгливо заметил Сергей Владиленович, — ты слезай с блатной педали. Немолодой уже, а все играешься. Говори по-русски. И без надувной истерики. Бояться пока нечего.

— Нечего? А я боюсь! Валет уже второй. А третий? Я?

— Просил же, без истерики, — опять поморщился Сергей Владиленович. — Подставного арендатора квартиры ты нанимал?

— Валет. За пятьсот баксов.

— Вот и ладушки, как говорится. Жаль, конечно, паренька. Но Валет — не туз.

— Серега, ты все не о том. Нас косят по одному.

— Не нас, а исполнителей.

— Но и до нас скоро доберутся. Кто они, Серега? Кто?!

— Ох, и нервишки у тебя! Отдохнуть тебе следует, отдохнуть. Отоспаться в берлоге. А для начала примем снотворного. На Цветном для этого одно милое заведение имеется.

Они проходили мимо скамейки, на которой неподвижно сидел человек в черной куртке, уронив голову на воткнутые в колени руки. Человек тихо постанывал — непроизвольно. Бен кивком указал на него:

— Этому снотворное не помогло. Принял, а все равно стонет.

Сергей Владиленович и Бен направились к переходу через Садовое.

Не помогло снотворное, не помогло. Дима оторвал ладони от лица, открыл несчастные глаза, равнодушно глянул на спины удалявшейся парочки, поднял фляжку, стоявшую у ног, допил остатки и швырнул ее в мусорный прискамеечный ящик. Разбросал руки по спинке скамейки, посмотрел на небо, на котором не было ни хрена, поднялся и пошел неизвестно куда.

…Матерый милиционер в майорских погонах по-хозяйски вошел в кабинет полковника Лапина и положил перед ним на стол компьютерную распечатку. Лапин, занятый телефонным разговором, небрежно отодвинул бумаги в сторону.

— Видела, говоришь? — радостно кричал в трубку Лапин. — Как на даче? Муж увез? И что она по телефону сказала?… Юрик, но чтобы завтра она у меня с утра была! Делай что хочешь, но чтобы была! — Он положил трубку, поморгал, отходя от разговора, посмотрел на майора, посмотрел на бумаги. — Говори, мне читать некогда.

— И этот оттуда, Костя.

— Тоже курганский? Ты их объединяешь?

— А по-другому не получается. До ликвидации группировки по молодости лет были там на подхвате, поэтому и пролетели мимо суда. Потом, правда, отсидели по три года за неумелый рэкет.

— Оба по одному делу?

— Так точно, гражданин начальник. Плюсуем их к квартирному арсеналу, и получается покупное смертоубийство.

— Пукалки проверили?

— Две снайперских винтовки чистые. Помповые, как ты понимаешь, определить трудно, считай, что невозможно, а вот один автоматик дважды замазан по нераскрытым у нас и в Питере. И «магнум» участвовал в разборке трехлетней давности.

— Ишь ты, а не сбросил! — удивился Лапин. — Любимая, выходит, машинка!

— Кто-то нам сильно помог, Костя, убрав двух киллеров.

— Исполнителей, Гриша, исполнителей. Судя по родословной, оба — полная тундра, лоб в два шнурка. С ними без нас разобрались, а вот с теми, кто их нынче приспособил, разбираться нам надо.

— Валерка в клюве что-нибудь принес?

— Пустышку, Гриша. Арендатор квартиры — подставной. Интеллигент сраный, тихий алкаш и игрок. Его за пятьсот зеленых гражданин Коркин Вячеслав Семенович, он же Валет, уговорил эту хату на свое имя снять. Кроме Валета, он никого не знает.

— Не темнит?

— Не думаю. Валера — человек серьезный и серьезно с ним разговаривал.

— Что будем делать, Костя?

— А что делать, если в результате разборки-междусобойчика отправился в мир иной киллер, которого ищут пожарные, ищет милиция? Зато мы — герои и молодцы, сумевшие благодаря хитроумной операции обнаружить крупный склад оружия, тем самым предотвратив ужасные преступления.

— Что будем делать, Костя? — настырно повторил майор.

— Будем посмотреть. Ты своими глазками, а я своими. Что— то наши айзы последнее время хреново видеть стали.

— Мои агенты в порядке.

— Тебе повезло.

Сергей Владиленович вывел из милого заведения благодушного Бена на волю. Вывел, деликатно поддерживая за локоток. Веня хлебнул широкой, расправленной алкоголем грудью свежего весеннего воздуха, оглядел освещенные желтым домашним светом фонарей окрестности Цветного бульвара и слюняво заулыбался:

— Хорошо! Сейчас в свою кибитку и домой, соньку давить!

— Ты свою кибитку здесь оставь. Не хватало, чтобы тебя пьяного за рулем милиционеры остановили. На левом поедешь, джип здесь оставишь, никто его не тронет.

— А пусть трогают! Он у меня на такой хитрожопой сигнализации, что и Кулибину не разобраться! — похвастался Веня.

Левака Сергей Владиленович поймал в момент. На прощание Веня попытался поцеловать благодетеля, но был откинут мягкой рукой на переднее, рядом с водилой, сиденье. Протягивая водиле хорошую купюру, Сергей Владиленович распорядился:

— Доставь по адресу, который он скажет. И без шуток. Я твой номер запомнил.

— Обижаете, господа начальники! — весело обиделся водила. Перегнувшись через Бена, захлопнул дверцу и рванул с места.

Сергей Владиленович вернулся в милое заведение, устроился на насиженном месте, дождался официанта.

— Что еще, Сергей Владиленович? — ласково осведомился тот.

— Ордер на обыск, — столь же ласково откликнулся Сергей Владиленович.

Официант, рассмеявшись, согласно кивнул и удалился. Сергей Владиленович, упершись грудью в край стола, пошарил правой рукой под столешницей.

За дальним столиком немолодой уже, сильно немолодой интеллигент в седой бороде вынул из своего уха нечто похожее на пиджачную пуговицу.

Сергей Владиленович, отсчитав официанту положенное, не спеша направился к выходу. Борода вышел вслед за ним.

Сменив партнера, Сергей Владиленович вновь фланировал по бульвару, но теперь по Цветному. Спросил у задумчивого бородача:

— Ну и как он тебе?

— Жидковат, — кратко охарактеризовал Бена бородач. — Чем нам полезен?

— Бесстыдством, Глеб, безразмерным и всесокрушающим бесстыдством.

— Для локала вполне подходяще. Но ведь сильно неумен и труслив, а? Ну да ладно. Его концы?

— Я и его пятерка. Больше никаких связей.

— Теперь уже тройка. Кстати, по чьей инициативе он выходил на этого студента, артиста?

— По моей.

— Ошибочка, Сережа, ошибочка. Ход за гранью разумного риска.

— Никакого риска. Мальчонка вляпался случайно, уж поверь мне.

— С удовольствием поверил бы, но… До меня дошли слухи, что этот студент — оборотень из ментовки. А точнее, человек Лапина, который от безнадеги в поисках улик пошел на беспредел.

— Параша, чистая параша, — уверенно заявил Сергей Владиленович.

— Информация от Пекаря.

— Ого! Каналы законников?

— Именно. Так что вряд ли параша. Да к тому же сам подумай: случайный паренек на самом деле двухметровый каратист с черным поясом.

— Считаешь, и Валета он?

— Уложен Валет тем же манером, как и тот, в магазине…

— Откуда знаешь?

— Вот этого я даже тебе не скажу.

— Я Бена завтра отправлю подальше, пусть отдохнет месяца три. Правильно?

— Что ж, пусть отдохнет. А оставшихся без присмотра троих отдай по паролю Чике. И выше голову, адвокат! Нам ничего не грозит. Мы как истинные интеллигенты всегда в стороне.

Бородач Глеб остановился, свободно вскинул руки, с наслаждением потянулся.

— Жизнь прекрасна и удивительна, да, Глеб? — поинтересовался Сергей Владиленович.

В замызганной однокомнатной квартире полковник Лапин на кухне наблюдал, как по стене от газовой плиты к мойке энергично передвигался упитанный таракан.

— Так куда же вы торопитесь, куда? Поезда. Поезда… — завел было полковник, но замолк, услышав скрежет ключа. Он вышел в крошечную прихожую. Дверь нагло, с треском распахнулась, и на пороге нищенской конуры обнаружился знаменитый поп-певец, лет пять как секс-символ тинейджеров и тинейджериц, плейбой и милашка Витольд.

— Здравствуй, Костик, — небрежно поздоровался он, не глядя на Лапина, а брезгливо озирая обшарпанные стены, пол, потолок. — И это называется конспиративная квартира! Конспиративная! Слово-то какое! И такая вот конура.

— Уймись, Витя, — добродушно попросил Лапин.

— Хочешь, я для наших с тобой встреч квартиру в кондоминиуме куплю? — говоря это, Витольд выскочил за дверь и вернулся с объемистым пластиковым пакетом. — Я тут с собой кое-что прихватил, что ж всухую разговоры разговаривать.

Плейбой Витольд и в этом был мастак: мигом превратил мелкий кухонный столик в стол, что называется, яств. Бутылка «Чивас ригал», бутылка «Энесси», икорка, севрюга в мастерском наряде, горячая, размером с генеральскую фуражку пицца и сопутствующее. Расставив все по местам, он развалился на хлипкой табуретке, как в кресле — используя вместо спинки замурзанную стенку.

— Так ведь надеремся, Витя, — понял Лапин, усаживаясь напротив.

— Постепенно. До того, как в пампасы уйдем, успеем поговорить.

Витя разлил по граненым стаканам, Лапин произнес тост:

— Со свиданьицем. Долго же я его дожидался.

— Нечем было тебя порадовать, Костик, — ответил Витольд выпив.

— А сегодня?

— Кое-что имеется, — Витольд разливал по второй. — Вчера к анклбену из Лумумбы прибыл таджикский басмач с полным чемоданом темноты.

— Не новость. Уже на поводке.

— Хорошо работаете! — похвалил милицию Витольд. — За нашу милицию.

Выпили.

— Только из-за Максимки и душанбинского урюка ты бы мне не звонил. Что еще?

— Блатари вовсю шуршат о преждевременной кончине двух гасильщиков. — Витольд, не глядя на Лапина, старательно разливал по третьей.

— А дальше?

— Плохо о тебе говорят, Костик. Будто ты от полного прокола по закону на беспредел вышел. Будто это твой Энерджайзер внаглую двух валял отправил к верхним людям.

Лапин поднял свой стакан, посмотрел его на свет.

— И этой параше верят?

— Не хохлома это, Костик, а серьезный спуск с самого верха.

— И ты веришь?

— Не имею я права в это верить. Тем более, что верить не хочется. Давай-ка за права без обязанностей!

Чокнулись, выпили по третьей, на этот раз добротно пожевали в молчании. Лапин попил водички и заговорил:

— Кстати о правах, Витя. Сейчас ты имеешь неоспоримое право уйти от меня, потому как держать тебя мне нечем. С ширевом ты завязал намертво, дело, от которого я тебя тогда корыстно отмазал, за давностью времени быльем поросло, ты свободен как птица. А ты продолжаешь на меня работать. Почему?

— Я игрок, Костя. Как там пел Никулин в «Кавказской пленнице», — Витольд мастерски исполнил: — «И жизнь наша — вечная игра!» Мне мало сцены, мне нужна куражная, в опасностях игра по жизни. А ты даешь мне такую возможность — поплясать над пропастью на канате.

— Смотри, не доиграйся.

— Не пугай, мне бояться нечего, меня паханы любят.

— Они никого не любят, Витя.

Разливая по четвертой, Витольд спросил:

— А ты меня любишь?

— Я тебя, Витя, очень люблю. Как сына, которого у меня нет.

Витольд поднялся, перегнулся через стол и звонко поцеловал полковника в лоб.

— Благодарю за службу, — сел и смахнул как бы набежавшую слезу.

— Ожидая тебя, я здесь, на кухне, наблюдал, как по стене таракан бежал. Сытый такой, энергичный, уверенный в своей собственной безопасности. А я мог его прихлопнуть в момент.

— И я тебе напомнил этого таракана, — обиженно догадался Витольд.

— Не таракана, а его беспечный бег над пропастью. Запомни раз и навсегда: паханы твои — нелюдь, безжалостно уничтожающая все человеческое.

— А ты хочешь уничтожить их…

— Пытаюсь, Витя, пытаюсь.

Ночь подходила к Москве, как ей и положено в мегаполисе, поздно. Еще потоком шли по Садовому автомобили, но уже опустели тротуары, и запоздавшие москвичи и заполошные гости столицы рысили к конструктивистской арке станции «Красные ворота». До закрытия метро оставалось пятнадцать минут.

Дима спустился на первый пролет лестницы к телефонам— автоматам и, зайдя в кабину, набрал номер.

— Оля, это Дмитрий, — сказал он и, не поздоровавшись, замолк.

— И что мне собирается сказать Дмитрий, помимо забытого «здравствуй»?

— Здравствуй. Я не знаю, что сказать.

— Здравствуй. А я тем более.

— Мне не с кем поговорить, Оля.

— То не с кем поговорить, то не знаешь, что сказать. Ты пьяный?

— И пьяный тоже.

— Тогда ложись спать.

— Мне теперь негде спать.

— Что-нибудь случилось, Дима?

— Случилось.

— Худо тебе?

— Не то слово.

— Руки в ноги — и ко мне! — приказала Оля.

— А твои на территории?

— Нету их, нету! Быстрей давай!

…Дима повертел на блюдце чашку с недопитым крепким чаем. Потом поставил кулаки на так понравившийся ему стол и уронил на них голову. Вошла Оля, тронула его за плечо.

— Я в кабинете тебе постелила. Иди, ложись.

— А может быть, я уже сплю? Или еще сплю? — не отрывая лба от кулаков, глухо и безнадежно сказал Дима. — Господи, как хотелось бы проснуться, открыть глаза и — вот она, койка в общаге. И не было ничего. — Он поднял голову. — Но все было. Почему именно со мной, Оля?

— Об этом спрашивать надо не меня, — ответила Оля, усаживаясь напротив и с жалостью глядя на смятое растерянностью Димино лицо.

— Кроме как у тебя, мне не у кого спросить: что мне делать, Оля?

— Уже разговор. Что мне делать, это не то «что делать», — Ольга стала нарочито жесткой. — Это конкретный вопрос, а не мировая скорбь. И кончай сопли жевать на тему «жизнь есть сон». Итак, что тебе делать. По-моему, тебе надо делать ноги.

— Ментура меня всюду достанет.

— Достанут, конечно, но со временем. Но со временем и поостынут. А сейчас по горячке могут тебя в камеру хранения определить.

— Сейчас, завтра, через неделю — какая для них разница?

— Против тебя — ничего, кроме шатких косвенных.

— А мэнша в лифте?

— Она видела, как ты убивал?

— Она не могла видеть, потому что я не убивал.

— Об этом я и говорю. Твои родители где живут?

— У меня одна мама. Она у брата живет в Ярославле.

— Вот в Ярославль тебе и не надо ехать. Какое-нибудь место вне Москвы есть, где тебе голову можно преклонить?

— В родном Зажопинске кое-какие корефаны остались.

— Тогда завтра с утра и отправишься.

— Так ведь этот полкаш предупреждал…

— Они у тебя подписку о невыезде взяли? — перебила Оля.

— Он мне на слово поверил.

— Ты вольный российский гражданин, Дима, и по закону можешь уехать куда захочешь.

— Как я уеду? Мало ли что…

— Да уж не на поезде или автобусе. Ты прав: мало ли что, — она оценивающе осмотрела его. — На байке коптить можешь?

— Я все могу.

— Тогда все в порядке. Пора в люлян, Дима. Завтра трудный день.

…Он лежал на спине и смотрел на свет уличного фонаря, который мелкой-мелкой клеткой пробивался сквозь занавески. Тихие слезы текли из глаз по вискам. Не ощущая, что плачет, он плакал. От жалости к себе? От безнадеги? От света фонаря?

Она обнаружилась в кабинете внезапно, как привидение. Она и была похожа на привидение, в своей белой рубашке. Привидение бесшумно присело на край кожаного дивана и осторожно провело ладонью по его лбу, глазам.

— Ты плачешь? — спросила Оля.

— Просто глаза слезятся от света фонаря.

Он поймал ее руку и поцеловал ласковую ладонь.

— Пировали — веселились, подсчитали — прослезились, — ни к селу ни к городу вспомнила она.

— Все шутишь…

— Какие уж тут шутки. Вату катаю от нечего сказать.

— Скверно мне, Оля…

Она поцеловала его в мокрый глаз и решительно предложила:

— Пойдем ко мне, несчастненький ты мой.

…Они занимались любовью отчаянно и безоглядно. Чтобы забыться. Чтобы ненадолго забыть.

Она потрепала его за плечо — разбудила. Он туповато лупал припухшими глазками, мало что понимая. Потом увидел ее, затянутую в халатик, тоненькую, — расплылся в улыбке.

— Иди, душ прими, — приказала Ольга и, вглядевшись, добавила: — И побрейся. Только папин бритвенный прибор не трогай, он страсть как этого не любит. — Она открыла прикроватную тумбочку, пошарила там и протянула ему одноразовую бритву. — Держи.

— Ты ею подмышки бреешь? — спросил он и сел в кровати, прикрываясь одеялом.

— Не боись, она свеженькая. Давай, пошевеливайся.

…Бритый, в маечке, обтягивающей мощный торс, он посмотрел в зеркало и сам себе понравился.

— Можно к тебе? — крикнула за дверью Ольга.

— Антре! — красивым баритоном разрешил он.

Нет, про нее ничего нельзя угадать: в короткой кожаной куртке на молниях, в кожаных же узких штанах, в высоких шнурованных башмаках она смотрелась молоденьким рокером.

— Как мимолетное виденье… — делано изумился Дима.

Она не реагировала на пустяки, она распоряжалась. Отвела его на кухню, указала на нечто, укрытое салфеткой.

— Тут я тебе зажевать оставила. Если мало — бомби холодильник. Вернусь часа через два-три. Можешь не беспокоиться: родители будут только завтра. На телефонные звонки и звонки в дверь не реагируй. Смотри телевизор и жди меня. Вроде все.

— Нет, не все, — залихватски возразил он и, уверенный в своей неотразимости, привлек ее к себе, крепко обнял. Она двумя руками уперлась ему в грудь, жестко оттолкнула и сказала просто, как нечто разумеющееся:

— Ничего не было и не будет, Дима. Я просто пожалела тебя сегодня ночью. Не хотела, чтобы ты плакал.

…Форсистый «пежо» подкатил к входу в Управление милиции ЦАО и остановился. Солидный бизнес-водитель, увидев приветливо улыбавшегося молодого человека на ступенях, спросил у своей миловидной спутницы:

— Это тебя встречают?

— Откуда я знаю? — нервным вопросом ответила она.

Молодой человек уже подходил к «пежо», не переставая улыбаться.

— Ничего не выдумывай, говори только то, что видела, — быстрым полушепотом приказал муж.

— Не учи меня, Саша, — холодно осадила его жена и, распахнув дверцу, во всей красе явилась перед молодым человеком, который заулыбался еще пуще.

— Здравствуйте, Юлия Кирилловна. Меня зовут Юрий. Это я вчера звонил вам.

— Очень приятно. Здравствуйте, Юрий, — завлекательно, грудным, совсем не таким, каким разговаривала с мужем, голосом приветствовала она симпатичного милиционера.

— …Здравствуйте, Юлия Кирилловна, — полковник Лапин, выйдя из-за стола, учтиво шагнул ей навстречу. — Меня зовут Константин Георгиевич. Прошу вас, присаживайтесь, — он придвинул стул поближе к своему столу, а сам вернулся на рабочее место. — Юлия Кирилловна, откинем в сторону всяческий протокол в нашем разговоре. Протокол — бумажка, которую при необходимости потом составит наш Юра. Давайте просто поговорим о том, что произошло с вами в семнадцать часов тридцать две минуты тридцатого мая, так сказать, в последний день весны. И желательно в подробностях, с запомнившимися вам деталями.

— Какие подробности, какие детали?! — в недоумении воскликнула Юлия Кирилловна. — Это был миг. Но этот миг я запомню на всю жизнь.

— Н-да, — Лапин раздумчиво почесал нос. — Но и жизнь — только миг в этом мире бушующем, как поет Олег Даль. Тогда давайте по порядку, Юлия Кирилловна.

— Я вызвала лифт, нажала кнопку и спустилась на первый этаж. Дверцы разъехались, и предо мной предстал убийца.

— Вы говорите «убийца», — перебил Лапин. — Значит, вы видели, как он убивал?

— Как я могла увидеть, когда он уже расправился со своей жертвой?

— Вы видели его лицо?

— Конечно. Он был готов растерзать меня. Когда открылись двери лифта, он поднялся и двинулся ко мне. Но мои подсознательные импульсы сработали безотказно: я инстинктивно нажала кнопку.

— Юлия Кирилловна, я спрашиваю вас о конкретных вещах. Вы видели его лицо?

— Да. Это была маска смерти. Страшнее в своей жизни я ничего не видела.

— Юра, — ласково сказал Лапин, и хваткий Юра тотчас разложил на столе десяток фотографий. — Юлия Кирилловна, посмотрите на эти карточки повнимательней и скажите, есть ли среди них фотография человека, которого вы видели у лифта?

— Я видела его лишь мгновение… — неуверенно начала Юлия Кирилловна, но поднялась со стула, чтобы основательно изучить фотки. И вдруг визгливо, с надрывом, будто преследуя, закричала: — Вот он! Вот он!

И тыкала, тыкала в одну из фоток пальцем. Лапин взял эту фотку.

— Не думай о мгновеньях свысока… — завел он, а потом, с любовью разглядывая портрет Дмитрия Колосова, позволил себе не согласиться с дамой. — Какой же он страшный? Очень даже красивый парень.

Бедовый кожаный мальчик Ольга шла узким проходом меж бесконечных совковых гаражей. Шла, шла и дошла. У одного из боксов возился с мотоциклом лохматый и роскошно бородатый амбал. Чтобы оторвать его от увлекательного занятия, Ольге пришлось здороваться криком:

— Привет, Блюминг!

Блюминг, видимо, что-то расслышал, выключил пулеметно стреляющий мотор и выпрямился во весь свой гигантский рост.

— О, сестра по колесу! Зачем прилетела, птичка? По своей «хонде» соскучилась?

— Она в порядке?

— Как герла перед свадьбой. Зачем она тебе? Покрасоваться или мир посмотреть?

— В наем сдаю. У тебя, случаем, большого шлемака не найдется? И курточку какую-нибудь старенькую на лонгового паренька.

— Надыбаю.

— И вот еше что. Твой нотариус быстренько может доверенность сделать?

— Как быстренько?

— В часок.

— Мать, ты обнаглела.

— Жизнь заставляет, Блюминг!

…«Хонда» вырвалась из гаражной улочки и помчалась к проспекту Мира. За рулем сидел миниатюрный кожаный мальчик, а на заднем сиденье горой возвышался Блюминг.

…Элегантно спортивный Бен с громадной сумкой на плече вышел из подъезда своего дома в ответвлении улицы Бориса Галушкина и сел за руль джипа. Привык с водилой и поэтому с непривычки долго ерзал за баранкой, устраиваясь половчее. Наконец тронулся.

Трамвайные рельсы теснили джип к обочине. Бен со страдальческим лицом с трудом преодолевал невидимые преграды. Мост над железнодорожными путями, и вот она, широкая дорога к сокольнической зелени. Не доезжая до церкви на Краснопролетарской, Бен свернул направо. И по пустынной дороге меж припарковых крон — к парку, чтобы свернуть на Стромынку. Вдруг на подъезде к Оленьим прудам щелкнуло что-то, и джип стал оседать набок. Бен панически тормознул. Джип остановился, сильно скособочившись. Бен осторожно выбрался из автомобиля и глянул на правое заднее колесо. Так и есть, прокол. Бен в безнадеге осмотрелся. И, как спасение, немолодая «шестерка» тормознула рядом с ним. Водила «шестерки» спросил сочувственно:

— Прокололся, мастер?

— Да вот, случилось… — беспомощно заблеял Бен. — Я обычно с шофером, а сам просто и не знаю, что делать…

— Колесо менять, вот что делать! — нравоучительно сказал водила. — У тебя запаска есть?

— Вроде бы должна быть…

— А домкрат?

— Не знаю.

— Ну, ты даешь, тракторист! — изумился водила и, вылезая из «шестерки», сказал сидевшим сзади: — Поможем задвинутому, а, пацаны?

Из «жигуля» объявились двое пацанов — приятные такие пареньки.

— Ну, показывай, что у тебя сзади, — распорядился водила.

Бен вытащил ключи зажигания, которые были в связке, на ходу от кабины до кормы джипа отыскал нужный, поднял заднюю дверцу.

— Есть колесо, есть! — обрадовался он. — И домкрат — вот он!

— Давай его сюда, — распорядился водила.

Бен наклонился, чтобы взять домкрат, лежавший на полу багажного отделения. Один из пареньков, подошедший вроде бы из любопытства, не торопясь поднял над головой обрезок свинцовой трубки и нанес ею сильнейший удар по шее Бена у основания черепа. Бен осел на асфальт.

— Он готов, Комар, — сказал паренек, нанесший удар.

— Контрольный не помешает, — решил водитель «шестерки», он же Комар.

Еще один удар. Втроем, двое под руки, третий сзади, они усадили мертвого Бена в джип на водительское место. Захлопнули дверцу, опустили багажную крышку. До сих пор молчавший третий прорезался наконец:

— Колесо бы снять и чистое поставить.

— Ты что — топор? Уходим в точку в три ноги!

«Шестерка» развернулась и умчалась. Кособокий «мицубиси»-джип одиноко стоял на обочине. Мимо изредка проносились нелюбопытные автомобили.

Ведомая одиноким кожаным мальчиком изящная «хонда» остановилась у подъезда. Мальчик спрыгнул с седла, прислонил мотоцикл к стене, снял шлем. Уже не мальчик, а Оля набрала код, открыла тяжелую дверь и крикнула в полумрак консьержке:

— Тетя Таня, помогите, будьте добры! Подержите дверь, а я аппарат вкачу.

Сурово-приветливая тетя Таня держала дверь и ворчала:

— Опять за старое, Олька!

— Не-е, — весело отвечала Ольга. — Я всегда только за новое.

…Она положила на стол его паспорт, его права и доверенность.

— Ксива перед тобой на столе, конь внизу в стойле, шлем и панцирь в прихожей. Ты готов к вояжу. Отправляясь в дальний путь, аккредитив взять не забудь. Кстати, у тебя деньги есть?

— Мало, — признался Дима.

Она удалилась в свою комнату и вернулась с пачкой купюр. Протянула ему.

— Здесь пятнадцать тысяч. Для начала хватит. Отдашь со временем.

— Отдам, — твердо сказал Дима. — Мне пора ехать?

— Подожди часок. Сегодня пятница, и вот-вот начнется на трассах дачная толкучка. В толпе и заколесишь.

— Откуда у тебя деньги, «хонда»? — вдруг спросил он. — Родители отстегивают?

— Мои не отстегивают, но и не стегают. А деньги я зарабатываю.

— Чем?

— Никому не скажешь?

— Такой секрет?

— Еще какой. Если братья по колесу узнают, не быть мне ночной волчицей.

— Я не байкер.

— В самом популярном женском журнале я веду, а на самом деле почти целиком заполняю три рубрики: светская хроника, скандалы и криминал.

— Иди ты! — не сдержался он.

— Иду. За шахматной доской. Ты в шахматы играешь?

— Как Остап Бендер.

— Ну а я как тот одноглазый шахматист. Значит, выиграю. И час убьем.

Они сосредоточенно сидели за шахматной доской…

Иван Александрович в окружении многочисленной свиты с удовольствием осматривал фасад здания в стиле «лужковский ампир».

— А что? — не без удовольствия задал себя вопрос Иван Александрович и сам же ответил: — Вроде ничего! — И, ни к кому не обращаясь, добавил в пространство: — Ну и как в нем живется?

— Живется нам здесь прекрасно, Ваня, — ответил упитанный вальяжный мужчина и укорил собеседника: — Не в тесноте, но в обиде: глава концерна за месяц, как мы открылись, ни разу не соизволил посетить свой филиал.

— Дела, все дела, Жозя, — повинился Иван Александрович. — Но лучше поздно, чем никогда. Ведите гостя в дом.

— Почетного гостя, — уточнил Жозя, а вертевшийся рядом мужичок добрался до сути:

— Хозяина.

Иван Александрович внимательно посмотрел на него и спросил:

— Кто таков?

— Комендант данного здания Федор Фатеев, — радостно отрапортовал мужичок.

— Из армейских интендантов? Насобачился генеральские задницы лизать? — заметил Иван Александрович и, не ожидая ответа, двинулся к входу.

Но прав был интендант Фатеев: именно он, Иван Александрович, был в этом доме хозяином.

В изобретательно и весело оформленном коридоре Иван Александрович недоуменно остановился перед замызганным канцелярским столом, не то слово загнанным в нишу.

— Это еще что такое? — грозно спросил он.

— Место для охраны, — дал пояснение Фатеев. — У нас на каждом этаже пост.

— Чтобы твоему кожаному затылку сподручнее кимарить? Секьюрити все свое дежурство должен на ногах проводить.

Иван Александрович пошел дальше, а двое из свиты уже тащили неуместный стол с глаз долой.

Гуртом тихо вошли в компьютерный зал, где перед экранами сидели сосредоточенные парни и девицы.

— Как они тебе? — шепотом спросил Иван Александрович у Жози.

— Золото, Ваня, чистое золото это младое племя.

Иван Александрович вышел на середину зала.

— Здравствуйте, мои друзья.

Два десятка молодых людей хотели только повернуться, чтобы посмотреть, кто говорит. Повернулись. Но в старом человеке с тростью было нечто такое, что заставило их непроизвольно встать и, хоть вразнобой, но ответить на приветствие.

— Рад, что вы работаете у нас, — произнес Иван Александрович и вдруг, увидев диваны, стоявшие у единственной непрозрачный стены, тихо сказал Жозе: — Немедленно убрать.

— Почему, Ваня? — искренне удивился Жозя.

— Чтобы не трахались в рабочее время.

Тихий этот разговор услышал стоявший неподалеку задиристый паренек. На чистом глазу он жалобно спросил:

— Где же нам тогда трахаться?

— А комната отдыха с баром для чего? — отпарировал Иван Александрович.

Посетили и туалетную комнату. С удовольствием оглядел хозяин фарфор и кафель, нюхнул ароматизированного воздуха. Потом направился к кабинам. Зашел в одну из них и позвал оттуда Фадеева:

— Слушаю, Иван Александрович.

— Зайди-ка в соседнюю.

Фатеев сиюминутно исполнил приказ.

— На стульчак садись. — Фатеев сел. Иван Александрович глянул на него — перегородка меж кабинами была ему по грудь — и спросил грозно: — Ты думаешь, что мне доставляет удовольствие, натягивая портки, смотреть, как ты тужишься? — И добавил: — Перегородки между кабинами — до потолка.

Двинулись дальше. Шедший рядом Жозя заметил с легкой иронией:

— Все увидел, все приметил, все исправил.

— А с вами по-другому нельзя! — отшутился Иван Александрович.

Шли довольно резво, подстраиваясь под широкий шаг хозяина. У лифта всю команду раскоряченной из-за толстых ляжек рысью догнал охранник в униформе, подобрался к Фатееву и зашептал на ухо. Фатеев понимающе кивнул и, сделав озабоченное лицо, обратился к боссу:

— Извините за беспокойство, Иван Александрович, но вас спрашивают по срочному делу.

Босс, осматривавший сверкающую кабину лифта, не оборачиваясь спросил:

— Кто?

— Какая-то дама. Назвалась Ириной Игнатьевной. И с ней еще двое.

— Пусть подождут пятнадцать минут, а потом доставишь их в мой кабинет. — И Жозе: — У меня есть здесь кабинет?

— А ты что думал? Все как в больших домах — на последнем этаже, — доложил Жозя.

В лифте поднимались вдвоем.

— Продолжаешь воспитывать молодую жену? — небрежно поинтересовался Жозя.

— Ирина Игнатьевна, видите ли! Показная скромность, Жозя, хуже непосредственного, идущего от жизненного довольства тщеславия.

И впрямь, как в больших домах: все по последнему слову оргтехники — удобно, целесообразно, все самого лучшего качества, и ничего лишнего. Иван Александрович удовлетворенно хмыкнул и, подойдя к почти незаметной двери в стене, открыл ее. В маленьком, метров десяти, закутке стояли скромная кушетка, два старомодных венских стула, невстроенный холодильник и в углу столик, на котором красовались самовар и два красных в белый горох фарфоровых чайника: один здоровенный, а другой маленький, для заварки.

— А ты подхалим! — радуясь увиденному, объявил Иван Александрович.

— Просто я знаю тебя и твои вкусы.

— Что ж, спасибо. Удружил.

Иван Александрович вернулся в собственный кабинет и уселся за стол.

— А теперь малость о делах, Жозя. Что у тебя там в Заволжье?

— Храмцов, которого мы у немцев переманили, — сущая находка.

— Ты переманил, — поправил Иван Александрович.

— Производство у него работает как часы. Стопроцентная экономия кормов позволяет бесперебойно снабжать мясом три наши перерабатывающие фабрики. Правда, его стала слегка поджимать местная братва. Храмцов откупается от них по мелочам, но это в порядке вещей…

— Это не в порядке вещей, — тяжело сказал Иван Александрович. — Ну да ладно. Я тут маленький кораблик приобрел и в самое ближайшее время хочу его проверить от Москвы до Астрахани и обратно. По пути и Храмцова навещу.

— Маленький кораблик — это яхта, построенная по индивидуальному проекту в Швеции?

— Все-то ты знаешь.

Вдруг ящичек на столе заговорил приятным женским голосом:

— Извините, Иван Александрович, но в приемной вас ждут.

— Это еще что за голос из подземелья?

— Твоя здешняя секретарша.

— Ты ненужно роскошествуешь, Жозя, — пожурил Иван Александрович и отдал распоряжение ящичку: — Пусть войдут.

Ирина Игнатьевна поцеловала Жозю в щечку, а Захар Захарович и Геральд Иович пожали руки Жозе и Ивану Александровичу. Ирина устроилась в гостевом чудо-кресле и возвестила странным голосом:

— Иван, у нас большие неприятности.

— Слушаю вас внимательно, Ирина Игнатьевна.

— Не кривляйся, пожалуйста. Дмитрий Колосов попал в очередную беду.

— Дмитрий Колосов — это твой паренек, Захар, будущий Буридан? Так это у него неприятности, а не у нас.

— Не прошло и недели с того трагического случая, и вот снова… — начала Ирина Игнатьевна, но Иван Александрович заинтересованно перебил:

— Он что, опять убил?

— О боже! — воскликнула Ирина Игнатьевна. — С тобой невозможно говорить!

В разговор вступил разумный, как все адвокаты, Геральд Иович Максимец:

— Позволь мне, Ваня, изложить все по порядку.

— Позволяю.

— Сегодня я был у следователя, ведущего дело Колосова, и он, с подачи милицейских дознавателей, всерьез рассматривает версию о возможном участии моего подзащитного еще в одном убийстве. Как и в первом случае, косвенные улики малоубедительны — одна нервная дамочка утверждает, что видела Дмитрия рядом с трупом. Но-но-но… Иван Александрович закрыл левый глаз, а правый прямо-таки сверлил адвоката.

— Замолчал, чтобы после твоих но-но-но последовали мои нетерпеливые ну-ну-ну? Не последуют.

— Ты действительно невозможен, Ваня, — устало сказал адвокат. — В общем, на данном этапе необходимо твое корректное вмешательство. По первому делу я сумею в самое ближайшее время доказать, что Колосов должен проходить как свидетель и только как свидетель. По второму же их козырь — эта дамочка. Одна. Больше у них козырей нет и не будет. Эта дамочка — жена Бородина, известного, хорошо известного тебе бизнесмена.

— Хотите, чтобы я на него нажал? Нажму, если надо будет. Все?

— Нет, не все! — вдруг заорал темпераментный режиссер. — Он сутки как пропал!

— Бородин? — изумился Иван Александрович.

— Какой Бородин! — продолжал кричать Захар Захарович. — Этот негодяй, Димка! К чертям собачьим премьерные спектакли, в задницу экзаменационные показы, прощай-прости театр-студия! — Оторавшись, он страдальчески спросил: — Иван, у тебя от сердца что-нибудь найдется?

Жозя достал из кармана стеклянный цилиндрик и протянул его Захару.

— Валидол.

Режиссер положил таблетку под язык и потому замолчал окончательно. Иван Александрович после деликатной паузы спросил:

— Так что же вы от меня хотите?

— Надо предпринимать экстренные меры, Иван, — вновь вступила в беседу Ирина Игнатьевна. — Дмитрия необходимо отыскать как можно скорее. Мало ли что может случиться с мальчиком. И тогда прощай наша с тобой мечта о молодежном театре.

— Допустим, это не моя мечта, а мечта Захара и твоя. Я — номинальный спонсор, вроде герцога Саксон-Мейнингенского, Захар — как режиссер мейнингенцев Кронек, ну а ты, Ирина — Элен Франц. Насколько я помню, последние двое заправляли там всеми театральными делами.

— Образованный — жуть! — громко прошепелявил, продолжая сосать валидол, Захар.

— Следовательно, ты даешь согласие на мои активные и автономные действия, направленные на поиск Колосова? — спросила Ирина Игнатьевна.

— Да делай что хочешь! — Иван Александрович поднялся из-за стола. — Как я понимаю, все проблемы решены. Не смею вас задерживать. А у нас с Иосифом Михайловичем, уж извините, дела.

Высокомерная Ирина Игнатьевна, довольный Герольд Иович и страдающий Захар Захарович покинули кабинет. Жозя поинтересовался:

— Какие дела, Ваня?

— Одно дело: дождаться, пока они уедут. А потом и мы тронемся. — Вдруг вспомнил: — Да, секретарша эта моя — по найму или выдвиженка из своих?

— Из отдела связи. Машинистка на факсе.

— Пусть туда и возвращается. Если есть разница в зарплате — возмести. Нам лишние траты не нужны.

Полковник Лапин смотрел, как в труповозку запихивали носилки с телом бедного Вени. Подошел врач, спросил:

— Что тебя интересует, Костя?

— Все, — лаконично ответил Лапин.

— Все только после вскрытия. А сейчас могу сказать, что, скорее всего, перебиты шейные позвонки и смерть наступила часов шесть-семь назад.

— Джип со спущенным колесом стоял почти на дороге шесть часов, и никто из водил, хотя бы из солидарности, не соизволил остановиться, — самому себе сказал Лапин. Стоявший рядом опер из местных счел нужным уточнить:

— Патрульная машина обнаружила труп час пятнадцать назад. У убитого найдены документы на имя Золотухина Вениамина Исидоровича.

— Коим он и был на самом деле, — добавил Лапин и, глядя вслед удалявшейся труповозке, спросил незнамо у кого: — За что мне все это?

После Покрова на трассе Москва — Нижний Новгород стало посвободнее, и Дима дал «хонде» полный газ. Радость движения, радость от встречного ветра, от слияния с живым металлическим конем, безмерная радость бытия. Не езда — полет…

В аппаратной, оборудованной всевозможными ноу-хау, сидел молодой человек и не отрываясь следил за медленно-медленно перемещавшейся по подробнейшей карте Центральной России, воспроизведенной на огромном экране, маленькой красной точкой.

Голос из невидимого репродуктора спросил:

— Где он сейчас?

— Миновал Юрьевец. Жду развилки перед Владимиром. Фиксация пока превосходная.

— Следить до окончательной остановки, — распорядился голос. — Точку прибытия определить со всевозможной точностью. Данные о месте пребывания объекта после пятичасовой паузы спустить по каналу Пекаря.

Опять метаморфоза. Не хиппующая герлуха, не экстравагантная театральная метелка, не кожаный мальчик-байкер — скромная девица в изящном платьице выскочила из подъезда в солнечное утро. Играя светлой спортивной сумкой, она, увидев неприметный «фольксваген», уже шагом чинно направилась к нему.

За рулем «фольксвагена» сидел симпатичный мэн лет сорока с хвостом, по виду и прикиду преуспевающий клерк. Ольга подошла к автомобилю со стороны водителя и, поцеловав клерка в охотно подставленную щеку, вместо приветствия поздравила:

— С настоящим летом, Вася, — и, обойдя радиатор, устроилась на сиденье рядом с ним.

— Так куда? — спросил он.

— Как куда? Под солнце.

— А сейчас мы где?

— Сейчас мы под потолком. Поехали.

— Сначала решим куда.

— Куда глаза глядят.

— А куда глядят твои глаза?

— Туда, где чистое солнце, вода и песок.

— Что ж, в конторе у меня сегодня тихо до позднего вечера. Махнем за город?

— А у меня в два важное сборище зеленых.

— Без тебя никак не обойдутся?

— Никак.

— Тогда в Сербор.

«Фольксваген» развернулся и ревко побежал по Тверской, Беговой, Хорошевке.

Народу на пляже еще немного — не сезон пока. Так, редкие кучки наиболее продвинутых пляжников. Но отрывались они по полной программе: с гортанными криками играли в волейбол, с визгами на предельных децибелах носились по пляжу, а выпивали, конечно, тихо, без лишнего шума.

Клерк Вася, скинувший тысячедолларовый костюмчик, рубашку с галстуком и все прочее, что мешало загорать, обнаружил атлетическую стать. Он с закрытыми глазами лежал на спине, а Ольга, пристроив затылок на его мускулистом животе, сквозь темные очки смотрела, сощурясь, на сверкающую Москву-реку.

— Сейчас засну, — вяло проговорил Вася.

— «Не спи, не спи, художник, не предавайся сну», — на автомате процитировала Ольга.

— Я не художник, — сонно возразил Вася.

— Следовательно, можешь спокойно спать. Но Пастернак под художником понимает творческую личность вообще. А ты ведь у меня творческая личность?

— В какой-то степени, — согласился он.

— Так какого худенького ты бесстыдно дрыхнешь!? — вдруг заорала она так, что Вася вздрогнул и вмиг растопырил глазки. А Ольга уже почти нежно продолжала: — Вася, скажи мне что-нибудь хорошее.

— Я без тебя жить не могу, — признался он, подумал и добавил: — А уж с тобой — тем более.

Она стремительно развернулась и острым кулачком умело ударила его в солнечное сплетение. И почти одновременно мяч, случайно выскочивший из кружка игравших, попал ему в голову. Он сел, обхватил руками колени и обиженно бросил:

— Все. Достали! — и рывком поднялся на ноги. — Иду купаться.

Он загораживал солнце. Оглядев Васин силуэт, Ольга восхитилась:

— Фидиев дискобол! Микеланджелов Давид! — Она замолкла, еще поизучала Васю и решила окончательно: — Но пожиже Димки Колосова будешь.

Уже шедший к воде Вася остановился, обернулся и возвратился к Оле.

— Выходит, пожалела паренька? — зло сказал он.

— В каком смысле? — раздраженно переспросила Ольга.

— А как русские бабы мужиков жалеют. Вот в каком.

Не обиделась, не рассердилась, не стала искать язвительного ответа. Лишь глянула на него и задумчиво, тихо спросила:

— Зачем он вам нужен, Вася?

Что ей ответишь? Что Дмитрий Колосов — всего-навсего подсадная утка, механический заяц, запущенный, чтобы за ним стаей понеслись безжалостные, мстительные, безумные псы, которых уже нельзя больше терпеть среди людей? Василий, не глядя на нее, ответил маловразумительно и не по делу:

— Не он нам нужен.

— А кто?

Незачем ей об этом знать. Решил успокоить девчонку и сменил пластинку:

— Твой Димон еще вчера вечером на твоем байке к Волге прикатил. А сегодня наверняка уже в ней плавает.

— Наверное, — вяло согласилась Ольга.

— Все-таки окунусь! — спешно закончил разговор Василий.

Он ушел, не оборачиваясь. Купались одиночки-смельчаки. Вася мощным баттерфляем плыл к фарватеру. Ольга, обняв руками колени, следила за сверкающей гигантской бабочкой.

Он вернулся, принеся прохладу, и животом, грудью, лицом упал на теплый песок.

— Остыл?

— Застыл, — поправил он. — Вода градусов шестнадцать, не больше.

— А в Волге, наверное, еще холоднее.

Единственная движущаяся точка на волжской шири. Дима неторопливо, размеренным мощным кролем плыл к берегу, на котором высилось здание пансионата. На маленькой песчаной площадке его встретил приятель, кинул полотенце и с уважением сказал:

— Считай, что ты один такой храбрый на всю Волгу.

Приятель был небольшой, подвижный и непредсказуемый в движениях — живчик. Рядом с Димой он казался резвым ребенком.

— Не скажи. В низовье небось уже купаются вовсю.

— Замерз?

— Да вроде нет. В ВДВ приучили. Пойдем пивка попьем.

— Тебе после такого заплыва белинского положено.

— Мою водяру родной батяня всю выпил, — грустно сказал Дима.

— А вчера ты градус не мерил…

— Так то с приездом, Вова.

Посмеялись. Дима быстренько оделся. Пошли не торопясь. Неподалеку от причала рейсовых и круизных теплоходов, на площадке у самого берега, «Балтика» и «Толстяк» организовали свои точки под громадными яркими зонтами. Дима и Вова были пока единственными посетителями завлекательного места, но поблизости от пристани уже раскидывали свои товары торговцы, подтягивались страждущие и жаждущие аборигены мужского пола в размышлении, с кого бы слупить на поднос. Все ждали праздничный и богатый теплоход с щедрыми пассажирами. Один из аборигенов не мог больше ждать — так колотило. Он подошел к столику, за которым хлебали пивко Дима и Вова, и радостно сообщил:

— А я тебя сразу узнал, Димка.

— Да и я тебя узнал, Семеныч.

— С приездом, как говорится… — не договаривая главного, намекнул Семеныч.

— Сколько же мой приезд стоит?

— Хотя бы на малыша, Дима.

Дима протянул ему пятьдесят рублей, и Семеныч без слов благодарности — некогда — быстро удалился.

— Здесь все по-прежнему, — понял Дима.

— А ты что хотел? Так было, так есть, так будет, — сказал Вова. — С тех пор как большевики местную бедноту в двадцатом году облагодетельствовали.

— Не врубаюсь, Вова.

— Я этот вопрос специально изучал. Когда купцов из их домов на прибрежной линии выкинули, решили комиссары в эти хоромы самых бедных со своего города поселить. А кто самые бедные? Челкаши дебаркадерные, голота из бывших приволжских фабричных, посадские, что свои хаты пропили. Вот и собрался на набережной цвет классово родных. Делать, как ты знаешь, в нижнем городе нечего, зато можно рыбу ловить и нагло клянчить у проплывающих на пароходах. Что получали от этих дел, то и пропивали. И так из поколения в поколение. Посмотри на наших одноклассников, если не противно. Они сейчас сюда все подтянутся.

— Мы с тобой, да Анька Привалова стараемся жить по— человечески, не поддались. Почему?

— Тебя твоя умная мать вовремя увезла, а у меня папашка железный. Об Аньке что говорить, ты ее знаешь с титешных лет. Она сама железная, железнее Феликса.

— Уезжать отсюда не собираешься?

— Не знаю. Закончу вечерний машиностроительный и тогда решать буду. А пока и подумать некогда: я же на двух работах в пансионате, как механик и как водила на легковой. Да еще на своих колесах в отгульные дни подрабатываю: отдыхающих прямо в Москву доставляю.

— Не скучаешь. Еще пивка?

— Подожди, — вдруг понизив голос, сказал Вова, внимательным взглядом изучая, что происходит за Диминой спиной.

— Что ты там увидел? — серьезно спросил Дима.

— Двое чужих пареньков что-то часто мелькают неподалеку.

— Не отдыхающие?

— Сейчас не сезон, я всех отдыхающих в лицо знаю. Да и не похожи эти стриженые на отдыхающих. По-моему, тебя ведут, Дима. Есть за что?

— Менты? — не ответив, поинтересовался Дима.

— Не та группа крови. Скорее блатари. Что они от тебя хотят?

— Думаешь, я знаю? А может, тебе показалось? У страха глаза велики.

— Страху-то во мне не от чего взяться. Не обольщайся, тебя пасут.

— Все равно проверить надо.

— Тогда пошли. И посматривай: один в желтой кожаной куртке, второй в блейзере, капитан хренов.

— Посматривать будешь ты. Не надо давать им понять, что я чего-то опасаюсь. А пока еще по кружечке — подождать надо минут пятнадцать.

— Чего ждать-то? — выразил неудовольствие нетерпеливый Вова.

— Сверху что там ползет?

Вова посмотрел на Волгу. Белый теплоход еще казался игрушечным.

— Круизный «Гагарин». Минут через десять швартоваться будет.

— Когда туристы на берег стадом выкатятся, мы с тобой в толпу, а ты посмотришь, что будут делать куртка и блейзер.

Мощный и щеголеватый трехпалубный «Гагарин» наконец пришвартовался, матросы с грохотом уложили мостик, и ярко одетые нарядные пассажиры хлынули на берег. Вова и Дмитрий смешались с толпой, а потом, оставляя предполагаемых преследователей справа, резко повернули налево.

— Ведут, Димка, теперь твердо знаю — ведут, — азартно сообщил Вова. — Сейчас куда?

— Вверх по каменке.

Каменками здесь назывались крутые булыжные, еще царских времен дороги, ведущие вверх на Соборную гору, на Шариху. Дима притормозил на уходящей в сторону улице и спросил:

— Как ты думаешь, Анька дома?

— А где ей быть? Она в родительском доме порядок наводит. Каждый свой отпуск на это убивает. А приезжает на следующий год — опять несусветный бардак. А зачем она тебе?

— Больно хорошо их домик расположен, — непонятно ответил Дима.

Во дворе небольшого ухоженного домика полыхал костер, который беспрерывно подкармливала рослая статная блондинка в маечке и шортах. В огонь летели полусгнивший штакетник, сломанные фанерные ящики, куски облезлого толя, дырявые валенки.

— Слава труду! — приветствовал деву Вова. Дима молча стоял, облокотясь о забор. Дева разогнулась и ответила как положено:

— Гость говно, не бывал давно! Поправляетесь после вчерашнего? Уж так и быть, поднесу. Но без меня, у меня дел по горло.

— И у нас дела, — солидаризировался Дима. — Родители где?

— «Гагарина» встречать пошли.

— Тогда зови в дом.

Уселись за стол, и Аня уже серьезно спросила:

— Случилось что-нибудь?

— Аня, тропка вверх за вашим домом еще существует? — не отвечая на ее вопрос, Дима задал свой.

— А как же! — с гордостью сказала Аня. — Я ее каждодневно протаптываю. Начало моего кроссового маршрута.

— К ней так, чтобы с улицы незаметно было, выбраться можно?

— Через террасу и сразу за сараем — калитка, я ее для своего удобства сделала.

Дима глянул в окно, посмотрел на неистово дымящий костер и задернул занавески на всех трех окнах:

— Я отлучусь ненадолго. Ждите меня здесь.

— Что случилось, ребята? — на этот раз уже обеспокоенно спросила Аня.

— Вовка тебе все объяснит.

— А что мне объяснять, если я ничего не знаю?

Выскочив через терраску за сарай, Дима, спрятавшись в тень его серой стены, внимательно осмотрелся. Он был невидим со стороны улицы. Свинцово-черный дым Анькиного костра весьма удачно стелился по склону Соборной горы, почти полностью закрывая малозаметную тропку. В путь. Чуть наискось — по прямой восьмидесятиградусный обрыв вообще не преодолеть — по тропке взлетел наверх. Всего-то метров сорок-пятьдесят, но запыхался. Пригнувшись, прячась за низкими кустами, Дима добрался до края обрыва и улегся на траву.

Немыслимой красоты картина открылась перед ним. С трех сторон — сияющая всеохватывающая живая Волга, вдали, за волжской водой — темно-зеленый ельник и зеленые поля, чуть сзади и справа — устье Шохонки, мостик через нее, рядом — непобедимая армада сотен разноцветных моторок и соборы, русские соборы. Собор на Левитановской горе, собор на Шарихе, собор здесь, за спиной.

А что внизу? А внизу — мерзость. Один мерзавец, в куртке, перекрывал улицу, а второй, в блейзере, с малого взгорья в бинокль рассматривал окна Анькиного дома.

Опять вода. На берегу Московского водохранилища в беседке, обвитой лозами дикого винограда, Ирина Игнатьевна принимала дорогого гостя. Дорогой гость, мужик лет между тридцатью и сорока в безукоризненном пиджаке, сидел за столиком, уставленным разнообразными драгоценными напитками, пил минеральную воду из стакана и рассеянно слушал хозяйку, неотрывно глядя на закатную дорожку, от низкого солнца спустившуюся на воду.

— Впрочем, мне кажется, — завершала монолог Ирина Игнатьевна, — да что там кажется, я почти уверена, что ему ничто и никто не угрожает, но само отсутствие Димы ставит под сомнение реализацию наших таких интересных начинаний. — Завершив самозабвенное токование, она глянула на стакан в руке гостя. — Так и ничего не выпили. Не считаете возможным быть настоящим моим гостем?

— Воду-то пью, — не очень вежливо ответил гость.

— Ну а коньяку, виски?

— В завязке.

— А вы… — начала было Ирина Игнатьевна, но он ее перебил:

— Не ужасайтесь. Я не запойный. Просто слегка подрастерял за последнее время физическую форму, поэтому приходится отказываться от некоторых радостей жизни.

— Я и не собиралась ужасаться. Вы не поняли меня, Георгий… Можно, я буду называть вас так, без отчества?

— На паритетных началах. А я вас — Ириной.

— Идет! — кокетливо согласилась Ирина Игнатьевна. — Ира, Ирочка, Прусик. Молодость возвращается.

— И сразу кокетничать, Ирина. Вы достаточно молоды…

— Всего лишь достаточно?

— Вы предельно молоды. Согласны? Закрываем дискуссию и сразу о деле. Вы прелестно и в подробностях живо описали ситуацию, но мне не совсем ясна суть задания, которое вы намерены мне предложить. Короче — что я должен сделать по вашему поручению?

— Неужели вы, опытный детектив, не поняли, что я хочу?

— Не понял. Объясните мне, тупому. По пунктам. Первое, второе, третье…

Слегка обиженная Ирина перешла на сугубо деловой тон.

— Первое: разыскать как можно скорее Дмитрия Колосова. Второе: по возможности отыскать контраргументы против косвенных улик, на которые опирается следствие. И последнее. Определить, кто и зачем садистски преследует этого молодого человека.

— Вот это по-нашему, по-советски, — похвалил Георгий. — А теперь, помолясь, обсудим некий щепетильный вопрос. Мое приглашение согласовано с вашим мужем или это милая самодеятельность?

— Я получила от мужа полный карт-бланш.

— Не сомневаюсь. Но он в курсе, чем я должен заняться? Ведь ему придется оплачивать мои немалые расходы.

— Я достаточно обеспечена, чтобы оплачивать их сама.

— Чтобы меня нанять, скопили из карманных расходов?

— Не находите, Георгий, что вы вольно или невольно мне нахамили?

— Не нахожу. В наших возможных отношениях должна быть полная ясность. Как говорится в одном старом фильме: «Малютка горой стоит за ясность».

— Вы глубоко заблуждаетесь, думая, что я существую исключительно на подачки мужа. В финансовом отношении я никоим образом не завишу от мужа-миллионера. Я, если можно так выразиться, самостоятельная экономическая единица. Мне, лично мне, принадлежит довольно крупное предприятие по производству металлической и пластиковой тары, приносящее неплохой доход. И в моих возможностях оплатить и создание нового, по-настоящему нового театра, и уж, во всяком случае, все траты по нашему с вами делу.

— Вы что, обиделись?

— Поначалу. А потом поняла, что вы меня на вшивость проверяете.

— А вы неглупая девушка, Ирина.

— Слава богу, догадались. При первом знакомстве я умным людям кажусь сытой и высокопарной идиоткой. Сначала огорчалась сему факту, потом привыкла, а в конце концов стала извлекать из этого кое-какие выгоды. — И сразу, без переходов, в лоб: — Вы согласны работать на меня, Георгий?

— Думаю, — ответил он.

— Александр Иванович считает, что вы согласитесь.

— Кстати, откуда вы знаете моего начальника-исповедника?

— Они с давних пор если не друзья, то приятели с Иваном Александровичем.

— Все родственники! Иван Александрович, Александр Иванович, — раздраженно сказал Георгий и добавил: — Дельце-то пованивает.

— Чем?

— Воняет только одно, все остальное пахнет.

— Но ведь, Георгий, навозную кучу разгребая…

— Петух-то найдет жемчужное зерно, если оно действительно в этой куче…

— Ура! Вы согласны! — перебила Ирина и, не давая ему опомниться, воскликнула: — К чертям завязку, к чертям физическую форму! Мы сейчас же выпьем за наш союз!

Она разлила коньяк из хрустального графина. Георгий не возражал, он любовался цветом дорогого напитка в последних лучах заходящего солнца. Грели в ладонях пузатые рюмки. Потом он посмотрел на нее сквозь золотистую влагу и спросил:

— Вам что, этот паренек Дима шибко нравится?

— Ничего-то вы не поняли, Георгий, — огорчилась она. — Просто хочу сделать реальностью мечту своей юности. Я ведь не скажу когда, но закончила Щуку. И пока еще не климактеричка, чтобы на мальчиков кидаться. Мне по душе много повидавшие в этой жизни мужики. Вроде вас, Георгий. За наш союз, Георгий! — повторила она.

— Шутки у вас, боцман, — пробормотал он.

— Ша! — непонятно произнесла она.

— Что «ша»? — тупо спросил он.

— Не боцман, а боцманша. Я баба, Георгий.

Они чокнулись и выпили.

Вечерело. Чтобы не мешать молодежи, родители Анны молча сидели на скамейке у крыльца.

А молодые в доме играли в подкидного дурака. Оставшись в очередной раз дураком, Вова бросил карты на стол и спросил, как всегда, нетерпеливо:

— Ну, надумал что-нибудь?

— Надумал. Твоя моторка на ходу? — спросил Дима, тасуя колоду.

— Спрашиваешь! Мы же с тобой сегодня в ночь на рыбалку собирались.

— Она «хонду» поднимет?

— Она, если поднатужится, и мой «фольксваген» поднять сможет.

— Стоит в Шохонке?

— А где же ей быть?

Аня мягко отобрала колоду карт у Димы. Теперь она тасовала, слушая разговор друзей.

— Далековато. «хонду» туда незаметно не подгонишь, — Дима был разочарован. — Тогда так: выходи на моторке к спасательной станции, а потом задами из гаража спихнешь «хонду» к воде, погрузишься и — на ту сторону. Пристроить аппарат там, чтобы не сперли, на карьере сможешь?

— У Севки Пяткова, — решил Вова. — Помнишь его?

— Еще как. Только шлем и куртку не забудь.

— Сначала «хонду», а потом тебя. Так? — догадался Вова.

— Они ведут меня вплотную и засекут при любом раскладе. Ночью я попытаюсь от них оторваться и — вплавь на ту сторону.

Молчавшая до сих пор Аня спросила:

— Ребята, неужто все так серьезно?

— Серьезней не бывает, Аня, — Дима отобрал у нее колоду. — Меня хотят или повязать для какой-то их надобности, или обесточить навсегда.

— Кто они, Дима? — спросила Аня.

— Обо всем, что со мной случилось, я вам рассказал. Как и вы, я не знаю, кто они, — стараясь быть спокойным, ответил Дима. И все-таки не сдержался, заорал: — Не знаю я!

— Не ори, — попросила Аня. Дима, опустив голову, опять занялся картишками. — Моторку к спасательной подгоню я. И «хонду» на ту сторону переправлю тоже я.

— Так я тебе мотор и доверил! — возмутился Вова.

— Доверишь. Тебя тоже будут вести, почти так же как Диму. И в момент просекут и тебя с «хондой» в обнимку на моторке и весь твой план, Димочка. А кто я для них? Случайная бабенка, к которой вы забрели от нечего делать. Давай ключи.

— Наверное, ты права, — согласился Дима. — Но сможешь?

— Я все могу, — отрезала Аня.

— Моя присказка. Да, у тебя пластиковый пакет без дырок и скотч найдутся?

— Для твоего прикида? — догадалась Аня. — Понятное дело, не в одежонке же плыть! Кое-что получше найдется: резиновый непромокаемый рюкзачок. Я же байдарочница.

— Когда начинаем? — спросил Вова.

— Сейчас, — решила Аня. — Сейчас ты пойдешь в гараж и предупредишь сторожа. Скажешь, что я буду через двадцать минут. Все будет выглядеть так, что ты ненадолго смотался по делу и сразу же к приятелю на набережную пиво пить.

— А мне, значит, идти на набережную, — понял Дима. — Одна с «хондой» справишься?

— Уж как-нибудь, — ответила Аня. И Вове: — Давай, давай, действуй!

— Служу Отчизне, товарищ командир! — Положив ключи на стол, Вова взял под воображаемый козырек и удалился.

Немного помолчали. Первой прервала молчание Аня.

— Перемахнешь на ту сторону, в седло — и куда?

— В Ярославль, наверное.

— К маме?

— Нет уж! Если я здесь от них уйду, то они в первую очередь маму обложат в надежде, что я к ней кинусь.

— Так все-таки куда?

— Ярославль — город большой, затеряюсь где-нибудь на несколько дней, осмотрюсь, подумаю и решу, что делать.

— Ох, и вляпался ты, Димочка! — Аня по-матерински погладила его по голове и мягко приказала. — Иди на набережную пиво пить.

…Солнце ложилось на пики далеких-далеких елей, гостеприимно расстелив по воде оранжевую дорожку. И они смотрели на эту дорожку, потому что ее вот-вот должна была пересечь Аня на моторной лодке. Отхлебнув пивка, Вовка слегка обеспокоился:

— Что-то долго возится.

— Все торопишься, Вова. Аня знает, что делает.

— А я что говорю? — сам себя опроверг Вова. — Анька у нас голова. Менеджер!

— Вон она, — обрадовался зоркий Дима.

И тут же до них отчетливо донесся звук хорошего мотора. Вдалеке, сделав шикарный разворот, моторка наискось двинулась к тому берегу. На корме за рулем сидела Аня. «Хонды» не было видно.

— Ну, все сечет! — восхитился Вова. — Твою мотайку брезентом накрыла!

Лодка, выйдя на фарватер, шла как раз мимо них. Анины волосы струились в потоке встречного ветерка. Волжская амазонка.

— Хороша! — сказал Дима.

— Вот и женись на ней! — осенило Вову.

— Не до женитьбы мне сейчас, Вова.

Они сидели в темной комнате Вовы, в стандартной пятиэтажке, которая стояла на взгорье над актерским пансионатом. Молчали, смотрели в окно на свинцовую во тьме Волгу. Дима глянул на светящийся циферблат своих наручных.

— Пора. Через час светать начнет. — И направился в прихожую, где его догнал Вова.

— А ты куда? — удивился Дима.

— Если их двое, я одного уведу. Будто бы в гараж пойду. Другому ничего не останется, как только подъезд караулить.

— Дело, — согласился Дима, и они вышли на лестничную площадку. Вова, громко стуча каблуками, преодолел один пролет, вдруг остановился и прошипел:

— Ни пуха ни пера.

— К черту! — так же шепотом ответил Дима. Оставшись один, он дождался стука входной двери и стал подниматься на последний этаж. Добрался до чердачной двери и, стараясь не шуметь, сорвал хилый замочек. Мягко ступая, направился к противоположному концу чердака. Вот он, выход на крышу. Не откинул — приподнял и медленно опустил на асфальтовое покрытие крышку люка и, подтянувшись, оказался на воле. Для начала ползком добрался до края, чтобы посмотреть, что там внизу. Вроде никого. Но вдруг замерцала красная точка в кустах: кто-то осторожно затянулся сигаретой.

— Талумбас отстойный, — бодря себя, обозвал он курильщика и опять ползком добрался до противоположного края крыши, к той стороне дома, что выходила на заросший густыми кустами крутой холм. Еще рывок — и он у пожарной лестницы. Спускался наоборот, спиной к стене дома, чтобы не прочитывался его силуэт на фоне не темнеющего до конца июньского неба. Лестница не доставала до земли метра два. Присев на перекладину, он разулся. Держа башмаки в левой руке, повис над землей на правой, стараясь разглядеть, что под ним. Ни хрена не было видно, и он прыгнул наугад. Слава богу, опустился бесшумно. Посидел, прислушиваясь, на замусоренной бумажками и пивными пробками земле, обулся и, осторожно цепляясь за гибкие ветви кустов, стал медленно взбираться на холм. Холм этот был как бы полуостровом Шарихи — одного из трех знаменитых плато этого города. Березовую рощу на Шарихе он знал как свои пять пальцев. И впрямь белыми пальцами светились стволы столетних берез, которые он видел еще в детстве. На всякий случай страхуясь, он стремительными бросками перебегал от березы к березе. Достиг наконец забора местной больницы и по покатой тропинке над глубоким оврагом, разделявшим Шариху и Соборную гору, цепляясь за штакетник, добрался до первых одноэтажных домиков. Тенистой улочкой дошел до спуска к автобусной станции, которую никак не обойти: единственным путем к мосту через Шохонку была эта площадь. Сверху все осмотрел. Спящие дома, слепые торговые палатки, только в хлипком здании автобусной станции светилось одно оконце — дежурный дремал при свете.

Теперь успокоиться. Дима вздохнул, ровным шагом преодолел открытое пространство и, уже ликуя, улыбнулся, глядя на оставшийся позади огонек. Все так же не торопясь дошел до моста. Старался на всякий случай не стучать башмаками по древнему деревянному настилу. Сильно запущенная Шохонка изрядно заросла. В прибрежных кустах слегка отдохнул, не столько из-за усталости, сколько от напряжения.

Подъем к крайней в городе церкви по ступеням крутой лестницы. Еще подъем — и он в густом ельнике. Пологой опушкой дошел до ограды маленького пансионата работников лесного хозяйства, перепрыгнул через нее и уже окультуренной дорожкой, не таясь, направился к купальне. Место выбрано замечательно, но волжское дно здесь было отвратительным. Поэтому и настелены мостки к купальне, которая, естественно, закрыта на замок. Но он, цепляясь за железные прутья ограждения, преодолел и это препятствие.

Стащил со спины резиновый рюкзачок, разделся до плавок, аккуратно, по-армейски уложил в него свое шмотье: сначала башмаки и по порядку — джинсы, куртку, свитерок, хлопчатую фуфаечку. Вновь натянул лямки рюкзака. Подергал плечами, развел руки — вроде норма. Присел на край мостков и спустил ноги в воду. Содрогнулся. Поболтал ногами в воде — привыкал. Потом замер ненадолго и глянул на огни городской набережной, хорошо видимые отсюда, из-за малозаметного изгиба Волги.

Набрал грудью воздуха и отчаянно прыгнул в холодную воду.

Первые метров сто проплыл бешеным кролем, чтобы разогревшееся тело привыкло к холоду. Перешел на брасс, отдышался. А теперь снова кроль — размеренный и неторопливый.

До берега оставалось метров двести, когда его ослепило: невыносимый яркий свет ударил по глазам. Из-за плеска воды от собственных гребков он не услышал тихого шума хорошо отрегулированного мотора быстроходного катера, который, отрезав от желанного берега, прожектором высветил его спичечную головку на необъятной глади волжской воды.

Дима закрыл глаза и ушел под воду. Он умел это делать и, четко ориентируясь, сорок секунд шел в глубине, стараясь пронырнуть под проклятым катером, но когда вынырнул, оказалось, что прожектор опять бьет по глазам — там, на катере, прочитали его маневр. Он заметался. Безрассудно попытался обойти преследователей с кормы и изо всех сил рванул к берегу — доплыть, доплыть!

А катер, уже выключив прожектор, делал вокруг него все сужавшиеся круги, не выпускал его из ловушки. Дима в панике совершал бессмысленные повороты и непроизвольно двигался тоже по кругу, из которого не было выхода, словно в беличьем колесе. Ему не хватало воздуха, он задыхался и захлебывался в волнах от катера.

Сознание уже уходило, когда он ощутил безвольной рукой, что касается шероховатого борта заглушившего мотор катера.

Руки скользили по борту, спасения не было. Его безудержно тянуло вниз, в глубину. Как сквозь воду он услышал голос сверху:

— Хватайся и держись!

Он ухватился за конец спущенного сверху каната и дышал, дышал. Загремело железо, и рядом, совсем рядом, оказалась спасательная лесенка-трап.

— Поднимайся, — приказал тот же голос.

Неизвестно к какой опасности, но все равно подальше от ждавшей его смерти. Срываясь, он долго карабкался по семи ступенькам-перекладинам, забрался на палубу и бессильно рухнул.

В небольшой, с морским шиком отделанной каюте за столиком на уютном диванчике сидели трое. В центре — глядевшийся здесь неуместно — цивильный господин в безупречном вечернем костюме, а по бокам — двое, в униформе, доброжелательных богатырей. Все трое с любопытством разглядывали Диму, у которого от неимоверной усталости непроизвольно дрожали колени. Он стоял перед ними голый, беспомощный, жалкий.

— Рюкзачок-то сними, — посоветовал цивильный господин, он явно был за главного.

Дима послушно снял рюкзак и поставил его на пол. Обреченно ждал, что с ним будет.

— Куда собрался бежать? — задал первый вопрос господин.

— Не знаю, — прокашлявшись, ответил Дима.

— Все так хорошо просчитал, все так хорошо подготовил и не знаешь? — удивился господин. — Так куда же?

— Не знаю, — повторил Дима.

— Просто убегаешь, значит. От кого?

Диме было все равно. Он поднял голову, посмотрел на всех троих, ответил:

— От вас.

— От нас не убежишь, запомни раз и навсегда.

— Зачем я вам? Что вам от меня надо? — в отчаянии спросил Дима.

— Надо было, чтобы ты не переплыл Волгу, — непонятно ответил господин и, считая, что разговор с Димой окончен, попросил сидящего слева богатыря:

— Будь добр, посмотри, что у него в рюкзаке.

Богатырь встал. Он был так широк, что Диме пришлось податься в сторону, когда тот склонился над его рюкзаком. Оставшийся на диване богатырь, заметив на Димином плече татуировку, полюбопытствовал:

— Спецназ, ВДВ?

— ВДВ.

Спрашивающий, еще раз оценив Димины стати, поразмышлял вслух:

— Вряд ли дутыш. Хороший тяж. Бокс или карате?

— Карате.

Помолчали, глядя, как занятый делом богатырь потрошит рюкзак. Выпотрошил, положил шмотье на стол, а бахилы пристроил к лесенке.

— Чистый! Даже без перочинного. Куда его теперь?

— Пусть сначала оденется, — решил главный и, деликатно обойдя Диму, по крутой лесенке поднялся на палубу.

Катер с погашенными огнями осторожно приближался к причалу спасательной станции.

Неизвестно откуда на причале появились двое в камуфляже. Им бросили концы. Они закрепили чалки и исчезли неизвестно куда. Цивильный господин приказал еще двоим в камуфляже, тем, что с судна помогали швартоваться:

— Растворитесь, ребятки!

Эти двое спрыгнули на деревянный настил причала и действительно растворились.

Господин вернулся в каюту. Сидевший на краешке дивана уже одетый Дима непроизвольно стал подниматься, словно перед начальством, но, сообразив, что делает, чуть скрипнул зубами и твердо уселся на место.

— Так что с ним делать, Игорь Сергеевич? — нетерпеливо спросил тот, кто ощупывал Димины вещички. Цивильный Игорь Сергеевич с брезгливой жалостью посмотрел на Диму, посмотрел на своих богатырей и решил:

— Теперь он одетый, не замерзнет. А в каюте и без него тесно. Закрепи его где-нибудь на палубе, Валюн.

— Пошли, — приказал Диме Валюн. Дима проследовал за вторым богатырем, который уже поднимался на палубу. За Димой шествовал Валюн.

Вон он опять перед ним — любимый, а ныне ненавистный город. Дима смотрел на освещенную тусклыми фонарями набережную.

— Ты, случаем, не левша? — спросил его Валюн.

— Нет.

— Тогда давай правую.

— Зачем?

— Браслет на нее надену, — с прямотой римлянина ответил Валюн.

Дима оценил одного, оценил и другого. Нет, от этих не уйдешь. Валюн повторил его мысли:

— От нас не уйдешь.

Дима протянул правую. Наручник щелкнул на запястье. Вдвоем они, дружелюбно подталкивая, провели его на нос, подвели к якорному шлюзу, усадили. Второй наручник защелкнули на звене массивной якорной цепи.

— Извини, придется тебе на палубе посидеть, — сказал Валюн и добавил, обращаясь к напарнику: — Ты в каюту иди, а я в капитанском загашнике пороюсь. Вроде там было.

Второй ушел в каюту, а Валюн направился в рубку. Вскорости объявился с бутылкой и двумя стаканами в руках.

— Выпей. Оживешь, — предложил он Диме.

Дима промолчал. Молчание — знак согласия. Валюн с хрустом отвинтил пробку, держа на просвет городских фонарей стакан, строго отмерил сто пятьдесят и протянул пленнику.

Дима взял стакан левой рукой и в два глотка принял дозу. Передернулся. Валюн достал из кармана яблоко и, протягивая, заботливо сказал:

— Закуси.

Дима захрупал яблоком, а Валюн посмотрел на просвет бутылку.

— А это нам. Положено с устатку.

Он ушел. Дима привалился к невысокому носовому бортику и закрыл глаза: ждал, когда придут алкогольное просветление и расслабуха, предваряющая желание действовать.

Валюн спустился в каюту. Игоря Сергеевича уже не было, а напарник, сидя на диване, откинул голову к стене. Отдыхал. Валюн сел рядом, со стуком поставил бутылку и стаканы на стол. Напарник повернул бутылку к себе этикеткой.

— Шуйская классическая, — раздумчиво прочитал он и добавил: — Говорят, лучшая водка в России. Он выпил, Валюн?

— Выпил.

— Значит, оживет.

Дима и вправду ожил. Осмотрел цепь, к которой его приковали, левой рукой ощупал оба наручника, слегка их подергал. Все крепко. Попытался перетереть цепочку о цепь, но тщетно: цепочка была хорошей стали, вместо того чтобы перетираться, сама корябала ржавое железо звена. Оставалось лишь одна надежда: разорвать цепочку. Где-то должна быть слабина, а он — молодой, здоровый… Водочка вернула ему силы. Попробовал рвануть одной правой, ни хрена. Тогда он с большим трудом развернулся, уперся поджатыми ногами в бортик, левой прижал к себе правую и толчком ног с одновременным полным напряжением всего тела рванул наручники. Цепочка лопнула, он грохнулся спиной на палубу. Лежа на спине, Дима смотрел на уже чуть посветлевшее небо. Потом сел и прислушался. Близко-близко тихонько звучала музыка. «Не верь, не бойся, не проси!» — взывали татушки. Он осторожно встал на четвереньки и заглянул за борт. Спасительный причал был рядом с носом катера в полутора метрах под ним. Он перекинул себя через бортик и бесшумно ступил на причал. Замер в темноте пристройки, осмотрелся. Вроде никого. Но все равно — не мостками, а, цепляясь руками, по крепежному тросу выбрался на берег. Мелкими перебежками, хоронясь у кустов, он стал приближаться к свету фонарей, к городу, к людям.

Валюн выключил магнитофон, вытащил из уха слуховую пуговицу и по мобильнику набрал номер. После второго гудка прозвучало отчетливо слышимое «Да!».

— Он ушел, Игорь Сергеевич, — доложил Валюн.

Прозвучал ласковый приказ:

— Замечательно. Сделаем так, чтобы его пригнали к нашей точке. Вам всем в полной готовности — туда.

Валюн поднялся на палубу и три раза мигнул фонарем. Напарник в каюте поднял сиденье дивана, вновь прибывшие разобрали из ящика оружие. Четверо взяли автоматы, двое — снайперские винтовки.

Дима подходил к актерскому пансионату, когда его настороженный глаз отметил некое движение на ступенях, ведущих к парадному входу главного здания. Дима замер и, сделав несколько осторожных шагов вперед, постарался рассмотреть через кусты всю лестницу. На верхней ступеньке, сжавшись в комок, притаился некто в желтой кожаной куртке. Освещенный яркими лампами парадного подъезда, Дима развернулся и стал потихоньку отходить. Человек в желтой куртке увидел его и, понимая, что его заметили, не таился, выскочил на дорогу и остановился, чтобы вытащить из кармана переговорник.

— Крендель, я вижу его! — отчетливо произнес желтый. — Побежал к турбазе. У него один выход из города — тамошним оврагом. Встречай его сверху.

Но Дима не слышал, Дима бежал. У спасательной станции в ожидании выстрела ускорился как только мог, но выстрела не последовало. Домишки, дома, два убогих дворца новых русских. Здесь наверх не продвинешься. Он добежал до хилых ворот турбазы. Перемахнул через шлагбаум и притаился за сторожевой будкой. Не видно ничего, никого не слышно. Уже шагом он двинулся дальше. Приходилось делать крюк: он не столько боялся встречи со случайным бодрствующим туристом, сколько шума при этой встрече. Домишки турбазы притихли в ночи. Только в одном, видимо, выпивали: Газманов прославлял господ офицеров, ему вразнобой подпевали. И от этой радости подальше. Так, вкругаля, Дима добрался до широкого устья оврага. Теперь его левым краем — наверх.

Кончился подъем, край оврага сровнялся с плато. Дима тропкой шел к дороге, когда раздалась первая автоматная очередь. Он понял, что стреляют по нему, когда обожгло плечо. Инстинкт бросил его в овраг. Он кувырком катился по склону, ломая мелкие кусты, а очереди сверху поливали темноту внизу. Оказавшись на дне оврага, Дима, по-собачьи повизгивая, отполз подальше от места падения. Вот она, спасительная ель, за стволом которой можно спрятаться. Но от них не спрячешься. Очереди прекратились.

— Стебок внизу. Сейчас я его достану, — раздался злобный бас сверху.

Но достать не успел, потому что с противоположной стороны оврага грянул гром. Слаженно били автоматы, отчетливо звучали винтовочные выстрелы. Огонь велся на поражение по отчетливым на фоне рассветного неба силуэтам.

Мат, крики, стоны. Затем на левой стороне все утихло, утихло, скорее всего, навсегда. После того как замолкли автоматы на правой стороне, там теперь негромко переговаривались.

Дима сидел, прижавшись спиной к стволу ели. Задетое пулей плечо кровоточило. Он потрогал рану. Так, слегка задело. Он прижал рану и стал ждать, сам не зная чего. Уже светало.

…Уже светало, но гульба в дискотеке была в полном разгаре. Молоденькая, полностью соответствующая молодежной своей упаковке, куражная Ольга под развеселую попсуху вытворяла дэнс на полную катушку. Гремела, гремела попса во всю ивановскую, и Ольга, будто ничего ей и не надо в этой жизни, кроме ритма и движения, меняя партнеров, заходилась в бесконечном танце. Нет, на бесконечность сил не хватило. Продравшись сквозь толпу зомбированных, она добралась до бара и, не в силах говорить, поднятым пальцем привлекла внимание понятливого бармена, который, вмиг сотворив в стакане нечто оранжевое, пустил его своим ходом по стойке. Стакан остановился точно перед Ольгой. Она сделала два глотка. На соседнем табурете с комфортом устроился чернявый, с виду весьма извилистый молодой человек, которому бармен без всякого послал стакан с прозрачным. Молодой человек, отхлебнув, обратил свой улыбчивый фейс к Ольге и произнес:

— Сэ муа.

— Мерд! — по-французски же ответила ему Ольга.

— То есть я говно, — понял он.

— И не иначе.

— Собственно говоря, почему?

— А почему в прошлый раз так ничего и не принес?

— Опасался.

— А сегодня?

— И сегодня не принес. С пробой по мелочам больше не желаю рисковать. Без пробы и сразу всю партию.

— То есть я тебе полноценный кочан зеленой капусты, а ты мне — фуфляк в обертке, и с концами. Так?

— Я не свисток, родная ты моя мучача. Меня в миру знают.

— Во всяком случае, в этом мире ты от нас не уйдешь.

— Я испугался. Сколько вам надо, если все сразу?

— Кило белой леди.

— Ого! При таком размахе тебя надо еще проверить.

— Еще. Значит, уже хотя бы разок проверял. Два дозняка пыхалова ты мне подкинул в прошлый раз?

— Да нет, просто забыл на стойке, — сказав это, он ощерился в наглой улыбке. — Проехали!

— Ты проехал, а я, если что, перееду тебя на тракторе. Через мента прикормленного проверял, не подсадная ли я утка?

— Без комментариев. — Он опять ощерился: — Кило твое. Расценки ты знаешь.

— Когда?

— Через пять дней.

— Через три. Мне некогда.

— Хоп. Хотя мне три дня — тяжелая запара. Кило — не вмазка.

— Но ты справишься с трудностями. — Ольга развернулась на табурете и, опершись локтями о стойку, стала рассматривать зал. Ползала в пожаре под колесами и от пыхалова толпа.

— Твои пушерят почти в открытую. Многих подкармливаешь.

— Я добрый.

— А я злая. Хорошенько запомни это.

Ранним утром, хоронясь от людей, грязный, с окровавленным плечом, Дима кроссовой тропинкой спустился к дому Анны. Миновал незапертую калитку и постучал по стеклу терраски. И тотчас, будто ждала, объявилась Аня. Открыла дверь и выдохнула в изумлении:

— Ты…

— Я, — глухо подтвердил он.

— Ты же должен быть на той стороне!

— Вернули с полпути.

— Как вернули? Кто?

— Потом расскажу. Можно, я у тебя денек пересижу? А ночью уйду.

— О чем ты говоришь! — Аня вдруг увидела его плечо. — И ты раненый!

— А кто еще? — на автомате спросил Дима.

— Вову этой ночью пытали. Он сейчас у меня. Сегодня его отец возвращается, так он боится показаться ему в таком виде.

— Такие вот пироги. И все из-за меня, — горестно сказал Дима.

— Вроде ничего не повредили, но измордовали — ужас!

— Где он?

— Только что заснул. Я его феназепамом успокоила.

Они на цыпочках вошли в Анину комнату. Вова лежал на кровати под простыней, видно было только его лицо. Фингал под глазом, надорванное ухо, обожженный — видимо, подпаливали зажигалкой подбородок.

— Суки! — свистящим шепотом сказал Дима. Аня тоже шепотом добавила:

— И все тело в синяках.

Не утаились: Вова открыл глаза и, увидев Диму, лихорадочно заговорил:

— Они хотели, чтобы я им сказал, где ты. Но я им ничего не сказал! А потом их кто-то по переговорнику вызвал, и они убежали. Все из-за меня, Димка. Когда вернулся, я, дурень, свет зажег, и они поняли, тут что-то не так.

— Утихни, — ласково попросил Дима.

— Ты-то зачем здесь? — вдруг осенило Вову.

— Не знаю, Вова, — честно признался Дима.

— Что ты квакаешь, как гаишник на перекрестке? — устало спросил Захар Захарович Алексея, наряженного в неопределенный, годный для русского военного сразу трех веков — от конца восемнадцатого до начала двадцатого — мундир. — Не надо слушать тех, кто говорит, что Скалозуб — дурак. Он да Молчалин — самые умные люди грибоедовской комедии, умные, агрессивно беспринципные и залихватски-циничные. Он же дьявольски остроумен, твой полковник. Ведь какое придумал в ответ на мальчишеские эскапады Чацкого! «А князь Григорию и вам фельдфебеля в Вольтеры дам. Он в три шеренги вас построит, а пикните, так мигом успокоит». Он, насмотревшись и наслушавшись пустопорожних, без конца болтающих о прогрессе Репетиловых, принимает неврастенического, измотанного дальней дорогой Чацкого с его невоздержанными от усталости и холодного приема едкими речами за одного из этих Репетиловых.

— А как же насчет пуговичек и петличек? — со скрытым ехидством поинтересовался Леша.

Захар Захарович оценивающе посмотрел на него и начал вроде бы совсем о другом:

— Помню, лет тридцать с хвостиком тому назад видел я по телевизору, как Брежнев награждал орденом Ленина министра внешней торговли Патоличева. Обычный ритуал: Леонид Ильич достал из кармана бумажку и, гакая, начал читать: «Дорогой товарищ Патоличев…» и так далее. И вдруг человек с другой планеты — щегольски одетый, раскрепощенный Патоличев — на хорошем русском языке без бумажки — ужас какой, без бумажки! — произносит в ответ вполне человеческие слова. Но шок, как понимаю, испытал не я один. Прошло какое-то время, год-два, не помню, но я опять по телевизору смотрю выступление того же Патоличева на каком-то сборище. Не отрывая глаз от бумажки, он несет тривиальную совковую жеребятину на чистейшем суржике. Теперь он такой, как все. Скалозуб и Молчалин мимикрируют. Они легко могут быть такими, какими их хотят видеть. Что такое петлички Скалозуба и «собака дворника» Молчалина? Они свое притворство превратили даже в некую спортивную игру. Они как бы спрашивают Фамусовых: неужто вы не понимаете, что мы вас дурачим? — Захар Захарович чуть передохнул и устало завершил свой монолог: — Да и вы, дорогие мои ребятишки, мимикрируете. Что такое ваш молодежный сленг? Стремление быть подобными наиболее, как вам кажется, продвинутым и оригинальным ровесникам.

— Захар Захарович, а вот мне рассказывали, что Савельев когда-то в Малом играл Скалозуба фанатиком-фашистом, чуть ли не Гитлером… — возразил Алексей.

— Слишком ты, Леша, любознателен для актера, — Захар Захарович слегка потянулся, потом, разминаясь, присел два раза. Посмотрел в полумрак мастерской, где на гостевых местах сидел одинокий Сырцов, и разрешил:

— Можете забирать своего Скалозуба, Георгий.

— Мне бы и Лизаньку, — напомнил подошедший Сырцов.

— Ната, отдайся сыщику! — приказал Захар Захарович.

— Вот так прямо сразу? — наивно хлопая ресницами, спросила Наталья.

— Для приличия можешь сначала слегка пофлиртовать, — посоветовал Захар Захарович. — В общем, идите и не грешите. — И Сырцову: — В вашем распоряжении — час. Через час их кусок, они мне нужны.

Вышли из института втроем. Сырцов открыл дверцу своего мерседесовского джипа и, обернувшись к молодым, спросил:

— Где посидим?

— Поблизости, — решительно заявил Алексей. — Вы же слышали: у нас час.

— А что поблизости?

— Наш кабактерий.

Подъехали к их кабактерию-кафушке неподалеку от метро «Ботанический сад». Столики, стойка-самообслуга. Наташу и Алексея Сырцов усадил, а сам направился к стойке. Сделал три захода, чтобы перенести на столик приобретенное: бутылку хорошей водки, три бутылки «Хольстена», бутерброды с рыбкой и ветчиной.

— А шаурму халдейка сама поднесет, — сказал он.

— Нам водку нельзя! У нас еще репетиция! — ужаснулась Наталья.

— Ничего с вами не случится. Только раскрепощенней будете, — разливая, успокоил ее Сырцов. Разлил, Наталье — поменьше, поднял стакан, посмотрел в глаза Алексею, посмотрел в глаза Наташе. — Я хочу, чтобы вы помогли мне, ребята.

Чокнулись, выпили. Наталья, естественно, закашлялась. Сырцов заботливо поднес ей пивка, она хлебнула и отошла.

— А как мы можем вам помочь? — спросил Алексей.

— Исчерпывающими ответами на мои дурацкие вопросы. Какой он, Алексей?

— Димка-то? Чистый ваучер.

— Дурак, что ли? — слегка удивился Сырцов.

— Почему дурак? — пришлось удивляться Алексею. — Простая душа. Открытый, иногда по-провинциальному наивный, но неглупый, совсем не глупый. И волевой.

— Какой он, Наташа?

— Красивый, — брякнула Наталья и смущенно хихикнула — слегка поплыла от водочки. Тут же посерьезнела: — Вот Лешка сказал: простая душа. Не простая, Леша, а настоящая. Он, сам никогда не лукавя и не обманывая, считает, что и другие такие же, как он, и верит тому, что ему говорят. Когда же его обманут, пожалеет огорченно обманувшего и опять за свое. Из-за него у нас в мастерской ни интриг, ни открытой и злобной зависти, ни подхалимства — Димы стесняемся.

— Идеальный герой нашего времени, — понял Сырцов и разлил по второй. Чокнулись, выпили — Наталья пригубила. — Теперь о том, чему вы были свидетелями той ночью в магазине.

— Мы были свидетелями, как Димка скрутил этого мужика. Я потом побежал за ментом. Когда вернулся, мужик уже зажмурился. — Алексей замолчал.

— А я, как потом оказалась, одна видела этого, в желтом пальто, и машину вроде вашей, — добавила Наташа.

— Судя по тому, что вы о нем рассказали, Дима не наврал.

— Дима никогда зря греметь крышкой не станет, — солидно заявил Алексей.

— Надо полагать, ты сказал, что Дима не соврал, — перевел на русский Алексееву тираду Сырцов. — Ну а что он вам рассказывал?

— Дождешься от него! — почему-то обидевшись, ответила Наташа.

— Вот первый и, я думаю, не единственный недостаток нашего общего друга — скрытность.

— Да не скрытный он! Просто не любит обременять других своими неприятностями.

— Вы сказали, Наташа, неприятности. Значит, кое-что он вам все-таки рассказал. Напрягитесь, вспомните, мне каждая мелочь важна.

— В ментовке его сначала дежурный мусоргский трепал, а к утру полкан подъехал.

— Знаю. Лапин, — подтвердил Сырцов.

— Еще что?

— Леша почти дословно передал, что по этому делу сказал нам Дима. И больше о серьезном ни слова. Только веселые байки о том, как в козлятнике алкашам лекцию о вреде пьянства читал, — добавила Наташа.

— Вот еще что! — радостно вспомнил Алексей. — Он там, в обезьяннике, с забавной девчонкой познакомился. Она потом его дождалась, накормила, денег на такси дала — Димка на движение опаздывал. Хипповая вроде, из гринписовых. Никак все, Наталья?

— Ну, до капельки! — подтвердила Наталья и открыто глянула на свои часы.

— Разопьем остатки, — приказал Сырцов. — Успеете. Я вас подвезу.

Быстренько допили и вышли на воздух. Алексей завистливо смотрел на джип.

— Такие колеса, я думаю, за большие бабки куплены.

— Так и зарабатываю я немало, Леша.

— И за это дело вам хорошо заплатят, да? — невинно поинтересовалась Наташа.

— Если я его хорошо исполню.

— А кто и для чего вас нанял? — нахально, пользуясь женскими привилегиями, спросила Наталья.

Прежде чем ответить. Сырцов открыл дверцу джипа и пригласил:

— Прошу. — Проследил, как уселись на заднем сиденье молодые, сел сам. Глядя на них в зеркальце заднего вида, сказал: — Могу ответить только на вторую часть вопроса. Я должен найти Дмитрия Колосова и попытаться снять с него все обвинения. А кто… Частный детектив обязан считать своего клиента лицом неприкасаемым и секретным для всех. — И на их сленге: — Поймали тему, закадыки вы мои найсовые?

…Черная «Волга» полковника Лапина резко тормознула у самого входа в шикарный загородный ресторан. К дверям бежал расфуфыренный швейцар, на ходу крича:

— Здесь останавливаться запрещено! Здесь нельзя!

— Мне можно, — сказал полковник Лапин и, отодвинув швейцара, направился к дверям. Уже в дверях дорогу ему преградил не склонный к рассуждениям качок.

— Не пущу!

— Позови своего бригадира, кентавр, — брезгливо распорядился Лапин. Глянув на него, качок понял, что этот силу имеет, и скрылся за дверью. За ним проскользнул швейцар, который с металлическим стуком запер дверь на засов. Лапин терпеливо ждал. Наконец дверь открылась, и появился элегантный, не в пример качку, господин. Впрочем, тоже здоровенный.

— К сожалению, должен вас огорчить. Ресторан закрыт для посетителей.

— Ты что, не узнал меня, Индеец? — удивленно спросил Лапин.

— Как вас не узнать, Константин Георгиевич. Но поймите меня правильно: ресторан полностью арендован и на сегодня принадлежит снявшим его людям. — Индеец расцвел в улыбке. — А частная собственность, извините, неприкосновенна.

— Посмотри мне за спину, — посоветовал Лапин.

Индеец шагнул в сторону, чтобы увидеть, что там за спиной. Обернулся и Лапин.

Из двух микроавтобусов бесшумно выпрыгивали граждане в камуфляже и с автоматами наперевес.

— Рассмотрел? — Лапин соболезнующе оценивал слегка под— вядшего собеседника. — У меня к тебе предложение, Индеец.

— От которого я не смогу отказаться? — нашел-таки в себе силы пошутить Индеец.

— Именно. Сейчас ты соберешь своих горилл в пучок и вместе с ними тихо отойдешь в сторонку. Это будет любезностью с твоей стороны. А с моей — я закрою глаза на незаконное приобретение стрелкового оружия и владение им. Ведь если пальба начнется, при таком соотношении сил мы найдем пукалки как у живых, так и у мертвых. В общем, тебе не о чем беспокоиться. Пока, к сожалению, против твоих верхних ничего не имею. Я просто поговорю с ними.

— Слово? — спросил Индеец.

— Слово — с тебя. А у меня сказано — сделано. И выводи своих черным ходом. У меня от одного взгляда на их вывески настроение портится.

Лапин остановился у дверей в ресторанный зал, отделанный под средневековый замок. Говоривший благопристойный господин мгновенно обернулся (хорошую школу прошел). И замолк. Вслед за ним на дверь посмотрели и все присутствующие в зале.

Сколько их здесь, за роскошными столами? С полсотни, надо полагать. Чинные, с достойными лицами, в многотысячных пиджаках, в карманах которых документы, подтверждающие полную лояльность их владельцев законам. Он знал их, если не всех, то почти всех, эту криминальную мразь, на совести которых — а совести у них нету — убийства, наглые грабежи, вымогательства, рэкет, подлости, предательства, гнусная ложь. Банкет, видите ли, солидных деловых людей. Сходка, воровская сходка, на которой мерзавцы решают, как сподручней облапошить законопослушных лохов. Положить бы их всех на пол, сковать наручниками, обшмонать как следует…

И что найдешь? Ничего не найдешь — изворотливые. А потом крик: нарушение гражданских прав, беззаконие, беспредел распоясавшейся милиции…

Полковник Лапин от ненависти на мгновение прикрыл глаза. В средневековом замке стояла тишина. Отходя, Лапин поморгал, не то подмигивая, не то смущаясь, и нарушил тишину:

— К сожалению, дорогие господа, должен слегка подпортить ваш интимный суаре. В свое оправдание скажу лишь одно: припозднился для того, чтобы вы на своем собрании смогли спокойно и не торопясь обкашлять все проблемы, — говоря это, Лапин медленно приближался к главному столу. Как только он отошел от дверей, к выходу стал тайно пробираться некто в желтой кожаной куртке. Повернув голову, Лапин бросил в убегающую спину: — Решил сменить воду в аквариуме, Мосол?

Мосол уже исчез. Но всего лишь на несколько секунд: его возвратили в зал двое с автоматами и в камуфляже. Оглядев всех присутствующих, Лапин уже яростно спросил у сидевших за главным столом:

— А теперь позвольте мне, благопристойные граждане, спросить вас, как и почему оказался в вашем обществе находящийся во всероссийском розыске Мосолов Евгений Эдуардович, киллер, проходящий по делу о трех заказных убийствах?

— Не гони пургу, стервятник! Еще ничего не доказано! — в блатной истерике завопил Мосол, дергаясь в руках спецназовцев. Не обратил внимания на вопли полковник Лапин. Все свое внимание он сосредоточил на сидящих за столом.

— Я задал вопрос и жду ответа…

Малозаметный мужичок в среднестатистическом костюмчике мило улыбнулся симпатичному полковнику и исчерпывающе ответил:

— Вы глубоко заблуждаетесь, Константин Георгиевич. Данный гражданин и, как вы говорите, «киллер», к нам ни с какого боку. Обыкновенный посетитель. Покушать в ресторан зашел.

— Который вы арендовали со всеми потрохами. Не лепи горбатого, Егорыч.

— Ваше дело, верить или не верить. Я правду говорю.

— Ты — и правда. Я смеюсь и даже улыбаюсь.

— Что вы к нам имеете, Константин Георгиевич? — настаивал Егорыч. Лапин, посматривая на столик, за которым сидел интеллигент в седой бороде, вздохнул и ответил рассеянно:

— Да пока ничего. Слегка завелся без всяких оснований. Вот когда веские основания найдутся, заведусь с вами по— настоящему. — Он кивнул в сторону бородача и полюбопытствовал: — А Укроп Помидорович как изволили сюда затесаться?

— Этой мой гость, — солидно ответил Егорыч.

— Гость на сходняке? Что-то новенькое, — театрально удивился Лапин. — Кто такой, если не секрет?

— Просто мой гость, Константин Георгиевич.

— Значит, секрет. Насколько я понимаю, оружия на вас нет. Так что до скорого свидания, законопослушные господа.

— Надеюсь, не до скорого, — ощерился Егорыч.

— Пусть и не до скорого. Но запомните: рано или поздно свидание состоится. Мое свидание с каждым из вас.

Его ждали у микроавтобуса спецназовцы.

— Он пока у нас, товарищ полковник, — доложил командир. — Вы его с собой возьмете или мы довезем?

— Я пообщаться с ним хочу, пока он тепленький. А в «Волге» не совсем удобно. Пусть четверо твоих на моей машине поедут, а я с ним у вас пообщаюсь. Договорились?

— Понял вас, товарищ полковник, — сказал командир и приказал: — Четверо в «Волгу», двое с товарищем полковником в микрик. Кто куда — сами разберитесь. Тронулись!

Поехали. В микроавтобусе Лапин выразил свое неудовольствие двум спецназерам, сидевшим по бокам от задержанного:

— А почему он у вас сидит?

Закованного гражданина Мосолова Евгения Эдуардовича, задержанного, без разговоров кинули на пол. Полковник Лапин, скользя задом по железной скамейке, устроился поудобнее. Так, чтобы быть с лежащим киллером тет-а-тет. Склонился, приблизив свое лицо к лицу Мосолова, чтобы тому страшнее стало. Впроброс, как о неважном, спросил:

— Так о чем ты сходняку отстучал, Мосол?

— Сам, что ли, не знаешь? — пробурчал Мосол.

— Ты не спрашивай, ты отвечай.

— Да пошел ты!

За эту реплику Мосол получил свое: каблуком ботинка Лапин ударил его по печени. Знал, куда бить, парня скрутило на полу. И повторил вопрос:

— Так о чем ты им доложил?

Сначала Мосол мычал, приходя в себя. Потом заныл:

— Закованного, да?

— Ты беззащитных людей убивал, поганка гнилая.

— А ты не душегуб? — Мосол разошелся: — Ты же сам на беспредел вышел. По закону с нами справиться не можешь и валишь всех подряд без понятий. Думаешь, мы не угадали, что твой актер-студак специально нас в тот овраг подвел под пушки ваши янычарские? Только поздно угадали. Какая братва заскучала! Все до одного. Я по случайности живой остался.

— Вот об этом ты паханам и проквакал?

Но Мосол не отвечал на вопросы, он бурлил, как тетерев на току:

— Считай, начальник, что твой подсадной уже в сосновом тулупе. А я живой и жить буду, пока вас всех не достану!

— Тебе пожизняк обеспечен, Мосол. И будешь ты до смерти жить в суровой зоне.

— Зубами лаз пророю и уйду, чтобы тебя, мусоряга, опустить!

— Какой храбрый! — восхитился Лапин. — Такого и отпустить не грех. — И спецназовцам: — Ребятки, попросите, чтобы машину остановили.

Водитель услышал его слова без посредников и остановился на обочине.

— Будьте добры, откройте дверь, — обратился Лапин к одному из спецназовцев, а другому приказал: — Расстегните наручники.

Открыли дверцу и отстегнули наручники. Теперь Мосол сидел на полу и смотрел на светлеющую в темном лесу дорогу.

— Зачем же зубы портить. Вот он, лаз. Беги, — предложил Лапин.

Мосол обернулся, обреченно отметил взглядом автоматы в руках у спецназовцев.

— Под ваши пули? Кончить меня при попытке к бегству, валяла? — И спецназовцу, который поигрывал наручниками, протянул обе руки. — Цепляй свои браслеты, служивый.

— Ну, как хочешь, бесстрашный уркаган. Поехали, братцы.

…У входа в институт, где преобразовывали нынешних отвязанных оболтусов в респектабельных представителей будущей творческой элиты, остановился скромный «пежо», за рулем которого был бородатый интеллигент Глеб, он же, по терминологии полковника Лапина, Укроп Помидорыч. Сидевший на заднем сиденье малозаметный мужичок в среднестатическом костюме Егорыч тронул за плечо соседа Глеба — вполне приличного гражданина достойных лет — и благословил:

— Двигай, Горбунок, с богом!

— Только забудь на полчаса, что ты Горбунок, — посоветовал Глеб, наблюдая, как Горбунок выкарабкивается из небольшого экипажа. Горбунок никак не отреагировал на полезный совет и двинулся к массивным дверям. Глеб развернулся к Егорычу: — Вроде без каких-либо физических дефектов, а погоняло с намеком — Горбунок. Как понимать, Алексей Егорович?

— Все по фамилии, Глебушка. Он Конев. Сначала Конек-Горбунок за шустрость, а потом для краткости — просто Горбунок.

— Не нашустрил бы там наш Конек-Горбунок!

Шустрый Конек-Горбунок в архивном закутке отдела кадров института положил на стол малой начальницы алую книжицу, в которой под гербами и печатями значилось: «Следователь по особо важным делам Мосгорпрокуратуры Конев Всеволод Родионович». Разглядывая его фотографию в алой книжечке, суровая дама спросила:

— И что же вы хотите?

— Личное дело студента третьего курса Дмитрия Колосова.

— Мы личных дел наших студентов никому не даем.

— Я все понимаю, дорогая, все понимаю. Но посмотреть его здесь, при вас, разве нельзя?

— Во-первых, я вам не дорогая, а во-вторых, садитесь за свободный стол. — Дама, не поднимаясь, с первого захода вытащила из открытого шкафчика нужную папочку и протянула ее следователю по особо важным делам Коневу. Уголовник Горбунок, усевшись и вынув из кармана записную книжку, приступил к делу.

В «пежо» ждали за разговором.

— Ты действительно веришь, что Колосов — фишка Лапина? — спросил Глеб.

— Мне верно сообщили, Глебушка.

— Сообщили, а не доказали.

— Вот поэтому и нужен нам этот студент. Чтобы во всем окончательно разобраться.

— Ну-ну, — неопределенно промычал Глеб.

Оживленный следователь-уголовник тут же и объявился.

Устроился на сиденье рядом с Глебом и протянул через плечо Егорычу раскрытую записную книжку. Тот, напевая мычанием «Увезу тебя я в тундру», бегло просмотрел только что записанное и сделал вывод:

— Скорее всего, в Ярославль. К родным и близким. Но думаю, к мамочке не кинется, будет общаться на расстоянии. Через местного пахана будем действовать. Пусть неводом по городу пройдется.

— Кому поручить? — осведомился Горбунок.

— Тебе и Чике, — лениво сообщил Егорыч. — Троих возьмите на двух тарантасах. Я думаю, достаточно.

Неброский солидный «мерседес», миновав убедительные ворота, которые сами раскрылись перед ним, и проехав недолго молодой аллеей, подкатил к размашистому подъезду загородной виллы. На ступенях уже почтительно ждал гостя Иван Александрович. Гость, Захар Захарович, выбрался из «мерседеса», и тогда Иван Александрович непочтительно, вместо приветствия, заметил, расплывшись в ехидной улыбке:

— А Ирки-то нету!

От легкого огорчения Захар тоже забыл поздороваться:

— Но мы договорились!

— Сам виноват. Ты же поручил ей поискать подходящих актеров по малым театрам. Вот она и мечется со спектакля на спектакль.

— Когда обещала быть? — бесцеремонно поинтересовался Захар.

— Недавно звонила, сказала, что через час. Но это по бабским часам. Считай, часа через полтора-два объявится. А мы пока с тобой посидим, потреплемся, выпьем.

— Ты же непьющий.

— Мало пьющий, — уточнил Иван Александрович. — Но люблю, когда мои гости изрядно выпивают. Я — как Сталин.

— Но я-то не Булганин, который это дело страстно любил.

— Тогда будь как Маленков. Выпей с отвращением.

Сидели в знакомой беседке над водой за знакомым столиком. Захар выпил, Иван Александрович пригубил. Вторая пошла, поэтому поймавший кайф Захар раскинулся в кресле и, описав рукой полукруг, спросил:

— Зачем тебе все это, Ванька?

— Что — это? — не совсем понял Иван Александрович.

— Крепостные ворота, охрана, парк, хоромы до небес, — пояснил Захар.

— Это-то? — малость удивился Иван Александрович. — Афишка, определяющая мой статус, не более. Подтверждение того, что я богат, уверен в себе и всесилен. Такие вот штуки — необходимейший аксессуар.

— Аксессуар — чего, к чему?

— Моей нынешней жизни, Захар. Полнокровной, деятельной, с замахом на будущее, которое я создаю уже сейчас.

— Какое будущее, Ваня? Мы старики. — Захар фыркнул: — С замахом на будущее! С замахом! С замахом не мы. С замахом та, костлявая с косой, которая уже на нашем пороге.

— Ты подлец, Захар! — всерьез разозлился Иван. — И мерзости говоришь! Прошу тебя запомнить: в моем присутствии — ни слова о смерти. — И тут же поостыл: — Вообще-то я бессмертен.

— Даже так. Уже и не Моисей, а сам Господь Бог?

— Не поминай имя Божие всуе.

— Ты что, уже и верующий?

— К сожалению, нет. Но Его опасаюсь.

— Ты говорил о бессмертии. В чем оно, твое бессмертие, Ваня?

— Ответ тривиален, Захар. В моих делах. Крестьяне пяти областей молятся на меня. Я дал им работу, достаток, строю дома. Люди, работающие на двенадцати моих заводах, уже не вспоминают рабскую справедливость совка, они не ждут милостыни, одинаковой для всех подачки, они добывают хлеб свой в поте лица. Каждый — свой, отдельный хороший кусок хлеба с хорошим своим куском масла. Я создал заводы и фермы, которые, видоизменяясь и перерождаясь, будут жить вечно. Я буду вечно жить в душах людей, которые, работая у меня, обрели свободу и человеческое достоинство. Пусть они даже и не знают меня по имени.

После этого монолога Иван Александрович разлил по рюмкам. Захар поднял свою и, чокнувшись, но не выпив, произнес насмешливо:

— Я создал, я дал… А они разве не создавали? Те, что на заводах и полях.

— Они создавали только потому, что пришел я. А не пришел бы, так бы и остались разрушенными заводы и невспаханными полями.

— Пришел бы кто-то другой.

— Возможно. Но это — сослагательное наклонение. Пришел я. — Он в забывчивости опорожнил свою рюмку и, поморщась, продолжил: — А ты? Ты что, занятый с головой в театре, пошел в институт преподавать за копейки исключительно в благотворительных целях? Нет, голубок, ты пришел к молодым, чтобы самому помолодеть и остаться в них навечно частичкой своего таланта, уменья и опыта. Выпьем за твое бессмертие, Захар. — Он посмотрел на свою пустую рюмку. — Ах да, мы уже выпили.

— Не беспокойся, я еще налью, — успокоил его Захар и разлил по рюмкам.

— Что ж, тогда выпьем за то, чтобы не было тех, кто мешает нам стать бессмертными.

Выпили. Захар похрустел соленой фисташкой и спросил:

— А кто тебе мешает?

— Всё, — с легкостью ответил Иван Александрович. — Нелепые законы, мздоимливая бюрократия, криминал. Самое непреодолимое — криминал.

— Вот уж не думал! Почему?

— Нелепые законы можно обойти, бюрократа купить за приемлемую сумму, а с уголовщиной ничего поделать нельзя. Где-то я читал, что жизнь человеческая в определенной степени повторяет историю человечества. Так, младенчество — это первобытное состояние, где главное быть сытым, жить в тепле и безопасности. От трех до семи-восьми — античность с ее незамутненной радостью познания мира и гармонией духовных и физических сил. С семи до одиннадцати — тупик, подобный тому, что привел к развалу Римской империи, то есть ощущение бессмысленности существования и постылый автоматизм как полезных, так и отвратительных действий. А с двенадцати до пятнадцати — варварство, когда необъятные возможности и всесокрушающая мощь свежей крови направлены только на механическое движение и уничтожение всего, что стоит на пути. Потом пограничные годы между отрочеством и юностью, самое трагичное время в жизни человека, — это Средневековье, с его мраком и фатализмом. Ну и так далее. Так вот, уголовники — это люди, остановившиеся в своем развитии в четырнадцатилетием возрасте. Их невозможно купить, деньги-то они, конечно, возьмут, но будут продолжать подвиг саранчи. Их тем более нельзя убедить или уговорить.

Они беда для всех: для власти, для предпринимателя, для честно и добросовестно работающего человека. Так что же с ними делать?

— По-твоему выходит — уничтожать, — понял Захар. — Не знаю, не знаю.

Беседу не дала закончить молоденькая и милая горничная, которая влетела в беседку с восторженным криком:

— Иван Александрович, Ирина Игнатьевна приехала!

— Бабушка приехала! — вспомнил знаменитую реплику из «Августа сорок четвертого» Иван Александрович. Горничная недоуменно глянула на него и с тихим возмущением сказала:

— Какая бабушка? Не бабушка, а Ирина Игнатьевна.

— Но к кому-то бабушка наверняка приехала? — спросил у нее хозяин.

— Вы, Иван Александрович, всегда уж такое скажете. — Девушка смутилась и убежала.

— Ты иди к ней, Захар, а я здесь посижу. Когда еще выпадет свободный вечерок.

— Никогда, — твердо сказал Захар. — Ты нам нужен. Еще о многом договориться с тобой надо. Мне нужны твои гарантии.

— Да, даст, даст тебе Ирка гарантии.

— Ее гарантии для меня недостаточны. Ну ладно, у тебя двадцать минут для сидения. А мы с Ириной пока займемся мелочами.

Захар ушел. Иван Александрович, поднявшись, облокотился о балюстраду и увидел безбрежную воду. Где-то вдали в черной полосе угадывался лес, мелькали по-вечернему крикливые чайки, доносились отчетливо слышные по воде далекие жизнерадостные голоса. Вывернув из канала, шел на большую воду белый теплоход, и «Машина времени» с его борта известила об этом: «Вот — новый поворот, и мотор ревет!» Но вовсе не мотор, а истошные голоса группы заглушали естественные мирные звуки. Теплоход уходил, вместо «Машины» завелся кто-то другой, но уже, слава богу, потише и совсем невнятно, так, что не разобрать.

Иван Александрович взглядом проводил теплоход и, перегнувшись через перила, посмотрел вниз и чуть направо. Там, у новоотстроенного причала, стояла красавица яхта. Он вернулся к столу, налил себе рюмочку и устроился в кресле — тихо посидеть оставшиеся пятнадцать минут.

…Он вошел в кабинет Ирины, сияя загадочной улыбкой, и сразу объявил:

— Перерыв!

— Для чего? — недовольно поинтересовался Захар, а Ирина Игнатьевна без экивоков выразила свое неудовольствие:

— Иван, тебе бы с нами делом заняться, а ты со своими штучками.

— Откуда ты знаешь, что со штучками? А может, я что-то стоящее скажу.

— Тогда говори, — разрешил Захар.

— Сидел я в беседке, смотрел на белый теплоход, слушал плеск волн, далекие мальчишеские голоса, и покой, и тихая радость, и тихая грусть нежданно-негаданно посетили меня.

— Можно без лирических вступлений и отступлений? — перебил Захар.

— Дурачок! В них самая соль. Растерял я за последние годы почти всех друзей-приятелей беспробудной нашей молодости. Только трое и остались: ты, Захар, Жозя Маркевич и Санька Смирнов. Так вот, я через два дня собираюсь совершить великое плавание на своем кораблике: Москва — Астрахань — Москва. Теперь представь, Захар: мы вчетвером на палубе в белых портках и капитанских фуражках, а перед нами бесконечно надвигающаяся на нас Волга, становой хребет России. А? Жозе я прикажу, Саньку запросто уговорю, он бездельничает в отставке, дело за тобой.

Захар прикрыл глаза, как бы сонно улыбнулся — помечтал. А ответил сухо:

— Рад бы, Ваня. Но сам знаешь: театр, институт, наша затея.

— Хоть недельку отдохни, а потом я тебя, откуда хочешь, самолетом. Ну, Захар?

— Дней на пяток, наверное, смогу, — сдался Захар.

Иван Александрович подхватил его под мышки, вытащил из кресла и расцеловал в обе щеки.

— Вот за то тебя люблю я, вот за то тебя хвалю я! — Опустил Захара, сам сел в кресло, перевил немыслимым образом ногу за ногу. — А теперь излагайте, что там у вас.

— Вроде все у нас ладком, но есть одна закавыка, которую нам без тебя не преодолеть, — с трудом начал Захар.

— Преодолевать надо советом или деньгами?

— Сам решай. Я нашел помещение для будущего театра. То, что нужно: клуб фабрики игрушек, которой уже нет. Почти центр, метро рядом, требуется, конечно, ремонт, основательный ремонт, но не капиталка. Ирина сегодня разговаривала с нынешними владельцами клуба и вместе с ними разработала два проекта возможного договора.

— То есть аренда или продажа, — догадался Иван Александрович. — Дай-ка, Ирочка, мне бумажки.

— Это в какой-то степени черновые варианты, Ваня, — страхуясь, предупредила Ирина.

— Давай, давай, — Иван Александрович взял бумаги. Мелькали страницы. — Он читал почти фотографически. Прочитал, небрежно швырнул бумаги на Иринин стол, посмотрел на нового Станиславского, посмотрел на нового Немировича-Данченко в юбке. — У меня к вам один вопрос: вы действительно затеялись всерьез? Не дамский ли это каприз, не очередной режиссерский эксперимент, к которому вы охладеете через год?

— Как ты так можешь, Иван? — обиделась Ирина.

— Ты, наверное, уже и не помнишь, что говорил полчаса назад о бессмертии, — напомнил Захар.

— Что ж, тогда покупка. На аренде вы уже на третьем году, безусловно, разоритесь.

— Я не осилю покупку, Иван. У меня в реальности только половина суммы, — сказала Ирина.

Иван Александрович рассмеялся:

— Тяжела ты, шапка герцога Саксен-Мейнингенского. Ирина, готовь окончательный договор на покупку. Перед подписанием дашь мне его посмотреть. А ты, Захар, туману напускал: гарантии, о многом надо договориться! Ограбили имеющего к вам слабость человека — всего и делов-то!

— На то ты и миллионер, чтобы тебя грабили, — изрек Захар.

— Миллионера хрен ограбишь, — не согласился Иван Александрович и, расслабившись, спросил: — С актерами как дела? Труппа-то хоть кое-как вырисовывается?

— Кое-как вырисовывается, — эхом откликнулся Захар, а Ирина оживленно вспомнила:

— Я сегодня, Иван, такую девочку нашла! Темпераментная, легко возбудимая, не боящаяся быть смешной, а как двигается!

— Девочку нашли, а мальчика потеряли, — пробормотал Иван Александрович. — Отыскался ваш Буридан?

— Ищем, — помрачнев, сказала Ирина Игнатьевна.

Сырцов уверенно зашел в отделение милиции и по переговорнику спросил у скучавшего дежурного за стеклянной перегородкой:

— Геннадий Васильевич Казаков у себя?

— Подполковник Казаков у себя. А вы кто такой?

— Скажите ему, что Георгий Сырцов просит принять.

Матерый мужик, подполковник Казаков, с удовольствием поднялся из-за стола, встречая частного детектива Сырцова. Размашисто поручкались.

— Соскучился, Жорик? К нам на работу наниматься пришел? Что ж, старшим опером я тебя пристрою, — шутил Казаков, разглядывая Сырцова и его прикид. — Но, судя по упаковке, ты не согласишься. Каковы колеса! Какой клифт! К такому клифту только генеральские погоны, — Казаков выплеснулся до конца и буднично спросил: — Ну, зачем я тебе понадобился?

— Сразу — понадобился. А может, просто так, навестить, старое вспомнить.

— Угу. Если только ты в гостях у тещиной свояченицы с соломенной крыши упал.

— Считаешь, что можно обойтись без задушевной беседы?

— Мы с тобой уже славно побеседовали. Давай спрашивай.

— Не чуткий ты, Гена, и даже грубый. Но как писал Блок: «Простим угрюмство — разве это сокрытый двигатель его?» В двух словах: не ты ли, на мою удачу, вел одиннадцать дней тому назад предварительный допрос подозреваемого в непреднамеренном убийстве Дмитрия Колосова?

— Не я, Жора. Капитан Трофимов. А потом дело передали в управление по ЦАО.

— Жаль, — огорчился Сырцов. — Непруха.

— А что тебя интересует? Я присутствовал при повторном разминочном допросе, который у меня в кабинете проводил Лапин из ЦАО.

— Гора с плеч! Значит, ты орлиным сыщицким оком кое— что узрел. Как он тебе показался, парень этот?

— Следовательно, тебя наняли, чтобы отмыть мальчишку?

— Сначала найти, а потом уж отмыть. Он пропал, Гена. Но я задал вопрос.

— Ты можешь заниматься этой работой с чистой совестью. Хороший паренек, уверен. Как я слышал, на него еще одно дельце Лапин катит. По-моему, идет крупная и хитрая подстава.

— Чья, Гена?

— Если бы я таким сообразительным был, то давно бы в Сандунах банщиком работал. Не знаю, Жора, но чую.

— Говорят, вместе с ним в отстойнике некая девица грустила и будто бы потом дождалась его, покормила и денег на дорогу дала. Случаем не знаешь, кто такая?

— А как же! Как изволил образно выразиться полковник Лапин, головная боль Центрального административного округа Ольга Горелова. Хоть она не наша, а сто восьмого, но кое— что мне о ней известно. Постоянная посетительница неслабых дискотек, отчаянная рокерша, активистка «Гринпис» и, между прочим, ведущая журналистка самого модного дамского журнала, что она, кстати, тщательно скрывает.

— Рокерша, — зацепился за важное Сырцов. — И что, у нее свой аппарат есть?

— Еще какой! «Хонда» двухтысячного года.

«Хонда» двухтысячного года мчалась по вполне приличному шоссе. Лес, лес, мелькнул верстовой столб с цифрой 17 и за ним, уже в безлесье, возникла полудеревня-полупригород, где кормятся с приусадебных участков и на работу до Ярославля добираются автобусом.

«Хонда», сбавив скорость, доехала до конца поселка, круто развернулась и совсем медленно покатила обратно. Человек в седле поднял забрало рыцарско-космонавтского шлема и оказался Димой Колосовым. Он на ходу внимательно разглядывал дома, выходящие фасадом на улицу.

У одного — кирпично-добротного, с большим гаражом и ухоженным палисадником — «хонда» притормозила и остановилась. Дима подождал, пока хозяин дома загонит свою «десятку» в гараж.

— Хозяин, можно вас на минутку?

— А что ж, на минутку можно, — здоровенный, слегка пузатый сорокалетний хозяин обернулся, увидел — нет, не Диму — «хонду» и восхищенно попытался угадать марку мотоцикла:

— «Харлей Дэвидсон»? «Субару»?

— «Хонда», — поправил его Дима. — Вот о ней и речь.

— Продаешь? — спросил хозяин, любуясь завлекательной сверкающей игрушкой, и огорчился: — Не подниму.

— Я и не продаю. Мне нужно, чтобы она у вас в гараже пару деньков постояла.

— Ворованная?

— Зачем же так? У меня есть на нее все документы.

— Покажи.

— Так разрешите мотоцикл поставить?

— Документы покажи, — сурово потребовал хозяин.

Дима достал бумажник, показал нужные бумажки.

— Не беспокойся, шеф, все в ажуре.

— Значит, по доверенности катаешься. А хозяйка кто такая?

— Любимая девушка. Я эту «хонду» ей подарил, — соврал Дима.

— Богатый, выходит.

— Поэтому и заплачу как следует. Пятьсот хватит?

— Четыреста сразу и триста, когда забирать будешь, — тотчас и решительно назвал свою цену хозяин. Из того же бумажника Дима извлек купюры и фотографию.

— Если я почему-то не смогу, то коляску заберет мой брат, — Дима дал хозяину посмотреть карточку. — Или сама хозяйка мотоцикла.

— А фотографии любимой девушки-то и нет! — уязвил хозяин.

— Я ее образ в сердце ношу. Ну, пришла беда, открывай ворота!

Вдвоем закатили «хонду» в гараж, аккуратно поставили к стенке, полюбовались. Дима — с грустью, хозяин — с плохо скрытой завистью.

— Царская тачанка! — не сдержался хозяин. Дима (актер все-таки) глянул на него устрашающе тухлым взглядом и пообещал:

— Не дай бог что случится, хозяин, запалю я твою хату с четырех концов!

…Дима с трудом влез в битком набитый автобус. Стоял, еле дотягиваясь до верхнего поручня через головы очумелых баб. Качало, при торможении кидало, но он улыбался: даже толчея была приятна после многочасового сидения в седле.

…В аппаратной перед огромным экраном с подробнейшей картой Центральной России, на которой неподвижно светилась маленькая красная точка, молодой человек откинулся в кресле, закрыл глаза, побыл недолго в неподвижности и, наконец, решительно нажал клавишу переговорника.

— Что-нибудь серьезное? — спросил голос из репродуктора.

— Точка неподвижна уже в течение полутора часов.

— Что, по-твоему, произошло?

— Считаю, что он решил не пользоваться мотоциклом и оставил его в пятнадцати километрах от Ярославля. Думаю, в дальнейшем он попытается передвигаться на других транспортных средствах.

— Что ж, вольному воля, спасенному рай. Теперь дальнейшее — его забота, — решил голос. — Отключайся и вплотную займись Москвой.

Когда Дима, солидно перекусив, вышел из кафе в центре Ярославля, уже отчетливо вечерело. Разболтанной походкой человека, которому нечего делать или некуда деваться, он дошел до уютного скверика. Уселся на свободную скамейку в глубокой тени (скамейки под лучами заходящего солнца были заняты теплолюбивыми пенсионерами), раскинул руки по спинке и уставился в одну точку.

Томная дева в короткой юбчонке и туфлях со средневековыми носами прошла мимо, помахивая сумочкой из псевдозмеиной кожи. Дима встрепенулся, вдогонку оценив весьма привлекательно раскачивающийся ядреный антифейс. Дева удалилась, и Дима снова принял позу распятого святого Себастьяна. В этого святого, как известно, пуляли стрелами. И стрела прилетела и вонзилась в Диму острым мгновенным взглядом вновь возникшей томной девы.

— Скучаешь, казачок? — спросила она, и в последнем луче заходящего солнца сверкнула ее золотая фикса. Раньше он рассмотрел ее ниже пояса, теперь увидел всю. Лет двадцати, хорошенькая даже под усиленным макияжем. Он кивнул.

— Можешь развлечь? Тогда садись.

— Развлекаю обычно лежа. Удобнее. И мои развлечения денег стоят.

— Догадался. Сама по себе или под котом?

— Я что тебе, рогожка трепаная? У меня собственный флэт.

— Ответственная квартиросъемщица, выходит. Телефон есть?

— Ты что, по телефону будешь жене рассказывать, чем мы занимаемся?

— Я холост. Хочешь, прямо сейчас на тебе женюсь?

Дева демонстративно глянула на свои причудливые часики.

— Загс уже закрыт.

— Настоящие браки свершаются на небесах. По-моему, наш там уже свершился. Наступает пора первой брачной ночи.

Подошли к весьма приличному новострою. Дева открыла дверь подъезда магнитным ключом. Миновав лифт, ухоженной лестницей поднялись на второй этаж. Она достала ключи, щелкнула замком, и тут его осенило:

— Слушай, а как тебя зовут, жена?

— Люся, — ответила она уже в прихожей.

— Люся, — повторил он. — Людмила, значит.

— А тебя?

— Дмитрий.

— Дмитрий, — повторила она. — Дима, значит.

Посмеялись. Она посмотрела на его ноги. Приказала:

— Кроссовки снимай. Носки-то не дырявые?

— А если дырявые?

— Тогда босиком.

Он разулся и в носках двинулся по коридорчику. Удивился:

— Гляди ты! Да у тебя двухкомнатная!

— В спальню иди, — распорядилась Люся, и он пошел в спальню. Действительно, цех ночной смены: в небольшой комнате центральное место занимала кровать размером три на три. Вошедшая следом за ним Люся велела: — Прими душ и переоденься во все новое. Держи.

И кинула на кровать пару заманчивых ярких пакетиков. Презервативы.

— Прямо так сразу? — недовольно удивился Дима. — А я привык к разбегу.

Он вытащил из заднего кармана джинсов плоскую бутылку виски. Она глянула и определила уверенно:

— «Чивас ригал». Шикуешь. Тогда готовь на кухне. А я все равно в ванную. — Она, на ходу раздеваясь, прошла в ванную комнату, а он, заглянув в столовую-кабинет, распахнул дверь кухни. Все осмотрев, вернулся к двери в ванную. Вода еще не шумела, и он изложил свои впечатления через дверь нормальным голосом:

— А у тебя уютно.

— …А у вас уютно! — сказал Сырцов, миновав стеклянную дверь с надписью «Женщина во всем» и оказавшись в приемной редакции перед столом заджинсованной, лихой девицы-секретарши.

— Мы женщины во всем! — повторила она название своего журнала. — Чем могу быть полезна?

— Мне необходимо срочно переговорить с одной из ваших сотрудниц, Ольгой Гореловой.

— Во-первых, у нас нет сотрудницы под такой фамилией…

— Даже так? — саркастически перебил Сырцов.

— …А во-вторых, каждый посетитель в обязательном порядке должен сначала встретиться с редактором по связям с общественностью.

Ворвавшись в кабинет редактора по связям с общественностью, Сырцов сразу взял быка за рога.

— А почему у вас такой порядок?

— Лучше такой, чем никакого, — ответила дама средних лет, одетая со скромной элегантностью. — Муж, возмущенный дурным влиянием журнала на его законную половину, в гневе забывающий здороваться? Хотя нет, не похож. Здравствуйте.

— День добрый, — Сырцов без разрешения сел в гостевое кресло. — К чему эти тайны мадридского двора? Я твердо знаю, что Ольга Горелова у вас работает и сейчас находится в редакции. А мне отвечают, что такой здесь нет вообще!

И эта тирада Сырцова не произвела особого впечатления на даму. Она угадывала:

— Рассерженный мент? Нет. Скорее неглупый частный детектив, который мнимой вздорностью пытается на всякий случай завести самодовольную дамочку. Угадала?

— Угадала, — обреченно согласился Сырцов. — Только вот я сомневаюсь в эпитете «неглупый». Я должен был первым угадать, кто передо мной.

— Не кокетничайте. Так вот, Ольги Гореловой у нас действительно нет. — Она легким взмахом руки остановила попытавшегося было протестовать Сырцова. — Но зато у нас работает ведущая журналистка Ольга Спасская. Оля по какой— то причине тщательно скрывает, что работает у нас. Это ее право, и мы согласились на псевдоним. Вы хотите поговорить с ней? Что ж, спрошу ее согласия. Впрочем, она, я думаю, согласится. Она девица бесстрашная. — Дама встала из-за стола и вышла.

Первым вопросом Сырцова Ольге Гореловой-Спасской был:

— Скажите мне, Оля, в какие края укатил Дима Колосов на вашей «хонде»?

«Хонда» была последним словом его фразы, и Оля ухватилась за него:

— Моя «хонда» преспокойно отдыхает в гараже, уважаемый Георгий Петрович.

Сырцов, умело поставивший нужное словечко, с огорчением констатировал:

— В гараже ее нет, Оля.

— Блюминга раскололи, — поняла Оля. — Крепкий, как сталь, надежный, как весь гражданский флот, и простой, как мычание. Спровоцировали, что ли?

— Слегка обманул. Ну, так куда направился Колосов?

— Я не имею права довериться вам.

— Хуже будет, если милиция заставит вас довериться ей.

— Вы угрожаете?

— Предупреждаю. Я даю вам слово, что работаю на Диму.

— Работаете вы на того, кто вам платит.

— Тогда — за него. Так будет точнее. Мои клиенты — Димин учитель, мастер курса, и один из руководителей будущего театра, в котором он мечтает работать.

— Я должна вам верить?

— Хотите, покажу контракт?

— Не надо.

— Ладно. Ваше право — верить или не верить. Но повторяю вопрос: куда направился Дима?

— Скорее не куда, а от чего. На него вешают два убийства.

— Все это дело — на жидких соплях. И вы, как женщина во всем, должны понимать это.

— Я все отлично понимаю, но у нас в России пока суд да дело…

— Так все-таки куда?

— В город, где он родился и вырос.

— Действительно, не у родственников же в Ярославле прятаться. Это вы ему посоветовали тайно уехать?

— После бурной дискуссии было выработано совместное решение.

— Ваше совместное решение может стоить ему жизни.

— Вы нарочно пугаете меня?

— Милая моя Оля, неужели вы не понимаете, что его подставляют, настойчиво подставляют. Милиции, уголовщине…

— Кто?

— А вот этого я пока не знаю.

После третьего раза, устав, они вольно раскинулись на широкоформатной постели. Дима смотрел в потолок.

— Мужики после третьего захода обязательно закуривают, — сказала Люся.

— Я не курю. Который час?

— Без десяти два.

— Через десять минут буду звонить. У тебя на руке «Филипп патек». Китайский фальшак или настоящие?

— Откуда я знаю? Подарок клиента.

— Щедрые у тебя клиенты.

— Я — телефонная девочка, мой сегодняшний муженек. И только по рекомендации.

— Меня-то на улице сняла.

— А понравился! — лихо призналась Люся.

— Все, — он решительно сел на край постели. — Пойдем звонить.

— Я-то тебе зачем?

— Нужна.

В спальне аппарата не было. Они голышом направились на кухню. Электричества не включали, было достаточно света от уличного фонаря. Дима снял трубку и перед тем, как набрать номер, распорядился:

— Сначала ты попросишь Федора, а когда он подойдет, передашь трубку мне.

Она держала трубку возле уха, а он набирал номер. Длинные гудки.

— Можно Федора? Минуточку. — Она передала Диме трубку: — Он.

— Федор, это я, не пугайся и не называй меня по имени. Мама спит? Тогда все в порядке… — он помолчал и кивнул Люсе на дверь: иди, мол, свободна.

Она фыркнула и вернулась в спальню. Долго ворочалась, укутывалась в одеяло.

Дима вернулся немного погодя. Поискал ладонью, где у мумии голова, нашел, осторожно погладил и признался:

— Я что-то замерз.

Она приподняла край одеяла и позвала:

— Иди ко мне. Согрею.

Он и пошел.

…На краю высокого обрыва над Волгой ранним-ранним утром сидели два брата. В отличие от Димы Федор был невысок, плотен, круглолиц. Мужичок-боровичок. После долгого Диминого рассказа оба молчали.

— В общем, я теперь понимаю, что зря из Москвы сорвался.

— Что было, то прошло, — утешил Федор. — Вернуться хочешь?

— А как? На вокзалах и пристани мне лучше не показываться. А на приметной «хонде» тем более. Кстати, ты ее, как я исчезну, сразу забери. Адресок не забыл?

— Все помню, — уверил Федор. — Я две недели как «девятку» купил.

— Это ты к чему?

— Так «копейка» без дела стоит.

— На ходу?

— У меня по-другому не бывает. Садись и мотай в Париж и Китай.

— Федя, ты же после покупки, наверное, в долгах, а она денег стоит. Мало ли что…

— Подгоню «копейку» к подъезду твоей шалавы, когда автомобильная суета в полном разгаре. А ты в подъезде жди, чтобы сразу за баранку.

— Спасибо, братик.

Они встали с парапета и обнялись…

…Люся открыла дверь, стараясь выглядеть недовольной.

— Ни свет ни заря, а он туда-сюда…

Он приобнял ее за голые плечи (только слегка прикрытые махровым полотенцем) и фальшиво пропел начало народной песенки из древнего фильма «Девушка с гитарой»:

— Люся, Люся, я боюся, что тобой я увлекуся…

Поздним вечером «копейка» оставила позади пригороды Ярославля…

…Ночью «копейка» неслась по свободной трассе…

…Уже рассвело, когда Дима за рулем «копейки», мчавшейся по совершенно пустынному шоссе, стал различать верстовые столбы, начинавшиеся с единицы. Вдруг «копейку» дернуло, и она стала оседать на передние колеса. Он еле успел сбросить скорость двумя тормозами.

— Ядрена Родионовна, Пушкина мать! — выругался он и вылез посмотреть, что с колесами.

И тут его страшно ударили по затылку.

Дима очнулся. Две пары тяжелых башмаков упирались ему в грудь и живот. Он поднял глаза, чтобы сориентироваться. Увидел окна объемистого «лендровера» и услышал звук мотора. Он и башмаки ехали в автомобиле.

— Оклемался, алтух из Зажопинска? — живо поинтересовался сверху плебейский тенор. И уже не Диме: — Горбунок, пионер проснулся.

— В умат, — удовлетворенно заметил жлобский баритон. — Как раз к месту подъезжаем.

— Какое место? — удивился тенор. — До биржи еще километров сто!

— Я сначала сам с ним поговорю.

— Сам-то, говорят, не ты. Но как знаешь. Здесь твой верх.

«Лендровер» в сопровождении двух «жигулей» (один из них — переобутая Димина «копейка») свернули с узкого асфальта на грунт. Остановились на тихой полянке. Первым из «лендровера» выпрыгнул Горбунок, он же следователь по особо важным делам Конев, и, оглядев полянку, позвал сидевших в машинах:

— Вываливай, братки!

Братки вывалили. Четверо, не считая самого Горбунка. Разболтанно ловкий тенор из «лендровера» поинтересовался:

— И его?

— А как же, — подтвердил свои намерения Горбунок. — И пару дудок на всякий случай прихватите.

Двое из «десятки» извлекли пару укороченных «Калашниковых», а двое из «лендровера» вытащили Диму и бросили на траву лицом вниз.

— Поставить? — спросил тенор.

— Я сам, — глухо сказал Дима.

— А сможешь? — удивился Горбунок.

Дима ответил своим знаменитым:

— Я все могу, — и приступил к обещанному. Руки были закованы за спиной, поэтому он для начала уперся лбом в землю, подтянул ноги к животу, поднялся на колени и наконец тяжело встал. Его слегка пошатывало.

— Лажово тебе, детка? — позлорадствовал Горбунок.

— А тебе от этого кайфово, портяночник? — хмуро ответил Дима.

— Разговорчивый. Тогда быстренько: по чьим рельсам паровозиком с нашими вагонами бегаешь? — Горбунок распалялся: — Говори, сучонок, на кого позвонок гнешь?!

— Я бы тебе согнул, да руки заняты.

— Еще и веселуху гонишь, мерзлота?! Всю авторитетную братву под ментовские стволы подвел и лыбишься?!

— Не всех. Ты вот остался.

— Да я твою шкуру на ремни пущу, шняга!

— Горбунок, — предостерег тенор, но не был услышан. Пугающе обнажив зубы и неизвестно откуда достав нож, Горбунок, полуприсев, медленно пошел на Диму. То ли забыл, то ли не знал, что перед ним каратист. Стремительный взмах правой ноги и удар подъемом по подбородку и челюсти. С хрустом. Горбунка откинуло метра на три, и он отключился.

А потом — бепорядочная, жестокая и мерзкая мочиловка без предела.

Еще одного Дима успел уложить, но тенор спиной кинулся ему под ноги, кто-то прыгнул сзади, и он упал. Били ногами, пока не утомились. А утомившись, тенор вспомнил:

— Горбунок-то там как?

Братва дружно обернулась, Горбунок сидел на траве и обеими руками поддерживал деформированную и сильно увеличенную левую часть своего лица.

— Живой? — поинтересовался тенор. В ответ Горбунок скорбно и шепеляво сказал:

— Вяжите его. И в машину, — посмотрел за спины братвы и инстинктивно начал шарить правой рукой по траве — искал нож. Все обернулись. Но было поздно: уже стоявший на ногах Дима нанес свой сокрушающий удар тенору. В пах. Опять безобразная свалка. Дима поднимался и падал. Его били уже не просто с уголовной жестокостью, его били со звериной ненавистью. В последний раз Дима сумел только подняться на колени. И тогда ополоумевший от боли и ярости тенор стволом автомата с размахом, как топором, ударил его по голове. Дима упал лицом в траву.

Братва притихла, глядя на неподвижное тело.

— Знаешь, что ты сотворил, Чика? — спросил Горбунок.

— Может, живой? — тоскливо, без надежды пролепетал тенор Чика.

Водила «лендровера», здоровенный, слегка медлительный мужик, перевернул Дмитрия на спину, склонился над ним, приподнял веко и сообщил:

— Навсегда зажмурился фраерок.

Изуродованный Горбунок оглядел всех и задал еще один риторический вопрос:

— Что делать будем, гасилыцики хреновы?

— Закопать его, и дело с концом! — нервически выкрикнул Чика.

— Ну, закопали. А кто за жмура ответит?

— Ты у нас верх, ты и отвечаешь.

— И ты, Чика. Ты же его опустил. Все замазаны, всем и отвечать.

Горбунок опять оглядел всех:

— Как отмазаться, пацаны?

Здоровенный водила неспешно заговорил:

— Жбанить мозги нашим верхним — тухлое дело. Никакой наш загруз не пройдет. Обязательно проверят.

— Это мы знаем, Сундук, — перебил медлительного водилу Горбунок. — Давай в тему, если мыслишка имеется.

— Когда сюда ехали, я накнокал на повороте приличный обрывчик. В общем, вырвался он у нас полуживой, потому как сопротивлялся, и — с обрыва в реку. Хотели спасти, но не успели — утонул. Ну и пустили его по течению.

…Двое под руки вытащили из «лендровера» бескостное, ускользающее из рук тело.

Раскачали и швырнули с невысокого обрыва. Из темноты донесся всплеск.

— Поплыл служивый, — констатировал Сундук. И Горбунку: — А теперь нам куда, Горбунок?

— А теперь обратно в Ярославль. Проверим, не ищет ли его кто вместе с нами. Может, связника определим.

…Шустрый стюард в положенной ему белой кацавейке, играя подносом, явился к ним, как посланец волхвов. Дарами волхвов были тяжелые стаканы с разноцветным замысловатым пойлом. Не по правилам, конечно, но стюард предложил первый стакан не гостям, а хозяину. Иван Александрович со стаканом в руке умильно глянул на гостей. Что наметил, то и осуществил: все четверо были в белых портках и лихих фуражках. Четверка сильно пожилых капитанов.

— Сопьемся, Ванька! — беря стакан, укорил хозяина могучий старикан.

— Ты сопьешься, Санек, — возразил Захар Захарович. — Я вот-вот сойду, Жозя с присущей ему еврейской хитростью прикроется язвой желудка, и останешься наедине с постоянным стаканом один ты.

— А он? — старикан Санек кивнул на хозяина.

— Легенда МУРа! Первый сыскарь страны! — саркастически воскликнул прозорливый Захар. — Ты что, не понимаешь, почему именно ему первому предлагают поднос? Чтобы он стаканы не перепутал. Он же водичку хлебает и еще морщится, артист погорелого театра.

— Помолчи, Захар, — не возражая, попросил Иван Александрович. — Лучше смотри: красота-то какая! — он взял со стола переговорник и распорядился: — Кэп, если можно, вдоль города, туда и обратно. И после этого пристаем.

Противоестественная для Волги своей европейской щеголеватостью яхта, сбавив ход, медленно шла вдоль высокого берега, на котором раскинулся родной Димин город. Действительно, красота: зеленый обрыв, на который забрались стародавние домики, бело-желтые особнячки на набережной, а по самому верху — березовые рощи и церковные купола среди дерев.

— Действительно, красота! — согласился старикан Саня. — Переехать сюда, что ли, умирать в покое и благости, а, старички?

— Покой нам только снится. Нет мира под оливами, — двумя цитатами отозвался Жозя.

— Переезжай! — чуть ли не потребовал Иван Александрович. — Переезжай, пока не поздно!

— Пока не поздно… — проворчал Саня. — Пока не сдох, так тебя понимать?

— Не так! — азартно завелся Иван Александрович и, не объяснив, почему не так, выпростался из стильного палубного креслица и решительно прошел на нос корабля. Стоял неподвижно эдаким впередсмотрящим, пока яхта не развернулась и не направилась в обратный путь к частному причалу. За его спиной велся разговор.

— Царь Петр, — съехидничал Саня. — На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн.

— Если бы пустынных, — не согласился Захар. — Он скорее капитан Кук, первооткрыватель Австралии, перед первой встречей с аборигенами.

Царь Петр, он же капитан Кук, естественно, слышал эти речи, которые и произносились, чтобы он слышал. Обернулся к говорившим:

— Как говорил давно ушедший от нас друг Эдик, ты прав и ты прав.

— То есть ты и царь Петр, и капитан Кук одновременно? — потребовал уточнений Жозя.

— Именно я открыл этот край, как Кук, и построю здесь город, как Петр.

— Этот город уже построили до тебя. Лет пятьсот тому назад, — напомнил Захар.

— Помнишь старый анекдот про доктора, который говорит пациентке: «Этот ваш ребенок полное дерьмо. Раздевайтесь, раздевайтесь, будем делать другого». Будем делать другой город, российский Лас-Вегас…

— России только Лас-Вегаса и не хватало… — ворчливо перебил Саня.

— Стереотипы совкового пошляка! — рявкнул Иван Александрович. — Ах, гнездо разврата, ах, царство мафии, ах, капиталистическая обираловка! Хренотень все это. Лас-Вегас — праздник. Раскрепощение, свобода, радость и забытье, столь необходимые современному замороченному индивидууму. Музыка, спорт, игра и блеск талантов вокруг тебя, и ты талантлив, талантлив хотя бы несколько дней, живя в роскошных отелях, общаясь с прекрасными дамами, позволяя себе все, что хочешь. Здесь, на этом берегу, будет это! Каскадные гостиницы, ступенями этажей спускающиеся к Волге, вон на том холме концертный зал, там, вон там, в овраге — крытый сад с ресторанами и кафе…

— И это будет функционировать три месяца, — вставил Жозя. — Июнь, июль и август — и все, конец волжским красотам. Химера, Ваня.

— Что ты понимаешь! Золотая осень, а потом зима. По крутым обрывам слаломные лыжные трассы, трамплин на той стороне малой речки, неохватный каток на естественном волжском льду, санные тройки с бубенцами, тулупы, валенки, ушанки. — Иван сделал паузу, чтобы передохнуть, и эту паузу стихотворно заполнил Захар:

— Откуда это? — быстро спросил Иван.

— Кузьмин, Ваня, Кузьмин. А еще говорил, что любишь Серебряный век.

— Это четверостишье будет зимой встречать всех приезжающих сюда!

— Ты, конечно, богатый, Иван, но не до такой же степени, — попытался охладить его Саня.

— Я не только богатый. Я еще и умный.

— Западные инвестиции? — догадался Жозя. — Считаешь, придут?

— А куда им деваться? Через пять-шесть лет этот город будет самым модным в Европе.

— Сколько тебе лет, Ваня? — невинно поинтересовался Захар.

— Не знаю. Не считал, — злобно огрызнулся Иван Александрович. Настроение испортилось, и он отошел к борту смотреть, как причаливает его яхта.

Настроение улучшилось, только когда они вчетвером шли по главной улице города — набережной. Иваном Александровичем опять овладел азарт созидания. Он останавливался у запущенных особняков, прикидывал, что с ними можно сделать, восхищался булыжными каменками, задирал голову, махал руками, рассказывая, что здесь будет в ближайшие пять лет.

Выпили по кружке пива под тентом и с чувством исполненного долга отправились в обратный путь.

Они не торопясь шли мимо актерского пансионата, когда с верхней площадки лестницы, на которой совсем недавно таился Мосол, донесся хорошо поставленный актерский голос:

— Захарушка!

Наверху стояла ухоженная старческая пара: он — высокий, худой, с орлиным профилем, видимо, из трагиков, она — круглая лицом и телом, скорее всего, на пенсии и поэтому в настоящее время без амплуа.

— Бахметьевы! Родные мои! — с теми же театральными интонациями отозвался Захар. Он живчиком взлетел по лестнице, расцеловался с Бахметьевой и Бахметьевым, обернулся к оставшейся внизу троице и сообщил: — Старые друзья. Вы, братцы, идите. Я через часок к вам присоединюсь.

Троица двинулась дальше. Миновали спасательную станцию. Потом городской пляж, по которому бегали и орали еще редкие пацаны. По дороге навстречу троице приближалась еще одна пара: она — юная, загорелая, стройная, с сильными руками и ногами — амазонка в маечке и шортах, он — высокий, широкоплечий, с могучей шеей, решительным подбородком, безукоризненным пробором. Когда они были метрах в двадцати, Иван Александрович радостно оценил:

— Хороши. Вот таких надо уговаривать, чтобы размножались для пользы России.

Поравнялись. Супермен с безукоризненным пробором встретился взглядом с Саней. Разошлись. Саня сказал Ивану и Жозе:

— Вы идите. Я вас догоню.

Они и пошли, изредка оглядываясь. А роскошная пара дождалась Саню.

— Знакомьтесь, Александр Иванович. Это Аня. Она мне очень помогла, — сказал Сырцов. Саня, он же Александр Иванович, склонил голову и улыбнулся:

— А Иван уже вас поженил.

Аня слегка смутилась от его старческой непосредственности. Сырцов ее успокоил:

— Все нормалек, Анюта. Это патриархи так шутят.

— Что, здесь концы? — без преамбул спросил Александр Иванович.

— Он отсюда родом и был здесь пять дней назад при весьма странных обстоятельствах. Мы с Анютой только что осмотрели одно место, где его встретили с двух сторон. Головоломка.

— Поподробнее нельзя? — потребовал Александр Иванович.

— Я же говорю — головоломка. И нам с вами в Москве придется сильно шевелить извилинами, чтобы ее разгадать. А сейчас некогда, Александр Иванович. Прямо отсюда — на колеса и в Ярославль. Боюсь опоздать. Ох, боюсь опоздать!

— Тогда до скорого, — Александр Иванович мило раскланялся.

— Кто такой? — спросил Иван Александрович, когда Саня догнал их.

— Детектив, мой ученик, который ищет Дмитрия Колосова.

— Сырцов, кажется? Так какого худенького он с девицами прохлаждается?

— Здесь концы, Ваня.

— Ишь ты! Интересно! Дай-ка я с ним поговорю. — Иван Александрович кинулся было догонять, но был остановлен твердой рукой Александра Ивановича.

— Прости, Ваня, но разве ты с ним договаривался?

— Ирина, я — какая разница? Нет, я с ним все-таки поговорю! — он опять рванулся и опять был остановлен. Теперь дружескими объятиями.

— А он тебя пошлет далеко-далеко.

— И не испугается? — удивился Иван Александрович.

— Он меня не боится, а уж тебя…

— Много о себе понимаешь. — Иван малость поостыл. — Ну, пошли тогда.

Встретились не на дискотеке, как в прошлый раз, а в симпатичной кофейне, что рядом с метро «Парк культуры». Сегодня ждал чернявый молодой человек. Оттопыря мизинец, хлебал кофе из маленькой чашечки. Ольга уселась на стул и сразу, без приветствий, потребовала:

— Ну? У меня все на клюшке.

— Сразу по полной программе. Отдохни, кофейку попей.

— Некогда, Карик. Мы же подписались. Я жду. Бобы за товар рядом. Кило подогрева, и они твои.

— Товара со мной нет, Леля, — признался Карик.

— Очко, что ли, заиграло? Зря. Не надо тебе бояться. Пока.

— Да не боюсь я! Просто не успел.

— У тебя времени было выше головы.

— Понимаешь, мой основной поставщик накрылся зонтиком. Я думал поначалу, что он слегка динамит, но потом всерьез побеседовал с его стояками. И те в недоумении. Говорят, как отбыл в Ебург к началу своей цепочки, так и стерся без концов. Сейчас по малым сусекам мету.

— Не пойдет, Карик. Полову от гнилых шанопалов не приму. Это не товар, это шелуха. Прямой постав от поставщика, и не иначе.

— Я же сказал: стерся поставщик, стерся!

— Ищи другого. В крайнем случае к конкурентам обратись.

— Когда-то еще я к ним подход найду.

— Через пять дней, — твердо решила Ольга. — За пять дней ты должен в любом случае обернуться.

— Нереально.

— Что ж, тогда возникает другая реальность. — Ольга резко встала, отошла к стойке, дождалась чашечки кофе, вернулась с ней, села, сделала первый глоток.

— Не врубился насчет реальности, — признался Карик.

— Кисло тебе станет, Карик.

— Не пугай. Я не из пугливых.

Ольга допила кофе, грустно посмотрела на него, тихо призналась:

— А я из пугливых. Потому что знаю, чего бояться. Под мое слово сделка с оговоренными сроками. Если что — абзац не только тебе, но и мне.

— На кого ты арбайтишь, Леля?

— Лучше не скажу.

— Кому лучше?

— И тебе, и мне. Расстарайся, Карик, а? У нас с тобой только пять дней.

В дверях ухоженного гаража возник Федор и спросил у Сыр— цова, возившегося с красавицей «хондой»:

— Насмотрелся на красотку?

— Занятная девушка, занятная, — Сырцов прощально похлопал мотоцикл по сиденью, как девушку по заду. — Освободился?

— Отпросился, — поправил Федор.

— Тогда поехали.

Ехали по ярославским улицам на джипе Сырцова.

— Что мне с ней делать, Жора? — задал мучивший его вопрос Федор. — Хозяйке отогнать?

— Подождем немного, Федя.

— Ты думаешь, с Димой худое случилось?

— Ничего я не думаю, потому что ничего не знаю.

— Но ты о чем-то догадываешься. Догадываешься!

— Рано дергаешься, Федя. Теперь куда?

— Второй поворот направо. Улица Жданова. Не знаю, как она теперь называется.

— Как когда-то называлась, — поправил Сырцов.

Джип подъехал к весьма приличному новострою и остановился на противоположной стороне улицы. Как раз напротив нужного подъезда.

— Иди и поговори с ней по домофону, если она дома, — распорядился Сырцов.

— О чем? — спросил Федор.

— И этому тебя учить. Ну, забыл Дима у нее какую-то вещь…

— Какую?

— Подштанники, едрена вошь! Записную книжку. Иди, иди.

— А если ее дома нет?

— Тогда совсем хорошо.

Федор набрал номер квартиры и долго слушал гудки. Никто не отзывался. Вернулся, доложил:

— Никого там нету.

— Понял, Федя. Извини, отвезти тебя обратно не могу. Мне бы ее не пропустить.

— Да что уж! Отсюда до работы десять минут пешком. — Федя повернулся уходить, но вдруг остановился. — Я на тебя надеюсь, Жора.

Груженная пластиковыми пакетами, Люся подъехала на леваке. Долго копалась в сумочке, ища ключи, нашла, открыла дверь и, подхватив пакеты, исчезла в подъезде.

Сырцов ждал. К подъезду подошел солидный господин и, не доставая ключей, набрал код. Дверь отворилась. Еще подождав, Сырцов направился к подъезду. Уверенно повторил набор и проник в помещение. По лестнице поднялся на второй этаж. Постоял у нужной двери, прислушался. Тишина. Он осмотрел замки — типовые. Достал из кармана куртки связку отмычек, без колебаний выбрал нужную. Недолго повозился, и вот он, щелчок. Тронул дверь, и она открылась.

Из ванной комнаты доносился дождевой звук душа. Сырцов бесшумно обследовал квартиру. Заглянул на кухню. На столе стояли пакеты. В одном — обильный набор хорошей пищи, в другом — бутылка виски, бутылка коньяка «Эннеси», разнообразная водичка. Прошел в столовую-кабинет. Ничего интересного. И устроился на прикроватном пуфике в спальне. Точно знал, что после ванны девица Люся проследует к зеркалу шкафа-купе во всю стену. В ожидании занялся делом: изучал содержимое сумочки, прихваченной из кухни. Веселый дамский кавардак. А вот в портмоне, в особом отделении, фотография, с которой на Сырцова глянул Дмитрий Колосов. Уложил все как было, зашвырнул сумочку на кровать.

В небрежно наброшенном на голые плечи халатике, на ходу вытирая махровым полотенцем голову, Люся, не глядя, автоматом проследовала к зеркалу. Стащила с головы полотенце и увидела в зеркале странную пару: себя и раскрепощенно сидящего на пуфике незнакомца. В зеркале же встретилась со взглядом злодея и смогла вымолвить только:

— Я… я, — и стала оседать на ковер. Сырцов встал с пуфика, подошел к ней, помог подняться. Сказал:

— Запахнись. Не искушай меня без нужды. А главное — не ори.

Она почему-то прикрылась полотенцем и, естественно, заплакала, сморщив личико.

— Успокойся, и поговорим.

— Все забирайте, все-все! Только не бейте меня!

Он отбросил полотенце, запахнул на ней халатик, перевязал пояском. Она в ужасе, неотрывно глядя в его непонятные глаза, дрожала.

— Да не дрожи ты! Бить я тебя не собираюсь. — Он слегка толкнул ее ладонью в плечо, и она утрюхалась на край кровати. — Не рыпайся и отвечай на мои вопросы.

— Какие вопросы, какие вопросы? — растерянно лепетала Люся.

— Прямые. Которые я тебе задам. Вопрос первый: кто тебе велел приручить Дмитрия Колосова? Кормилец?

— Не знаю никакого Дмитрия Колосова! — запричитала она.

— Я сказал, не ори, — поморщился Сырцов. — Дима Колосов — это тот, чья фотка хранится у тебя в сумочке.

Люся постепенно приходила в себя. Тихонько высморкалась в полу халатика, поморгала глазками и как бы обрадованно вспомнила:

— Ах, Димочка! Ну, конечно, Димочка! Совсем спятила со страху. Никто меня не заставлял. Я сама сняла его на плешке.

— А ты что, проститутка? — поинтересовался Сырцов.

— Я телефонная Барби. А Дима мне понравился, вот и сняла мальчика.

— И ты ему, видно, понравилась, раз фотографию подарил.

— Ага. Подарил и сказал, что мечтает со мной встретиться еще.

Сырцов открыл сумочку, достал карточку, демонстративно осмотрел ее со всех сторон.

— А где дарственная надпись? «Люби меня, как я тебя, и будем вечные друзья». А?

— Нету. Ну и что? Он мне без надписи подарил.

Сырцов с некоторым даже восхищением смотрел на нее.

— Быстро же ты оклемалась, и сразу мульку гнать…

— Я не вру, я, ей-богу, не вру!

— Ей-богу. Постыдилась бы имя Божье трепать. Так вот, моя Люсенька, только простодушный Дмитрий, которому при его фигуре и фейсе любая девица счастлива дать с первого раза, мог принять тебя за раскладушку с бульвара, при такой-то квартире. Теперь я не спрашиваю, кто тебе велел с ним познакомиться, теперь я задам вопрос попроще: кто тебя содержит?

— Никто меня не содержит! Я сама себя содержу. Я работаю. На заводе работаю. Могу пропуск показать! — чтобы показать пропуск, она схватила сумочку, лежащую на кровати. Порылась недолго и вдруг, швырнув сумочку Сырцову в лицо, рванулась к двери, заорав пронзительно:

— Помогите!

И не такое видывал Георгий Сырцов. Широко шагнув, он носком ботинка легко ударил по взлетевшей в беге пятке. Люся, споткнувшись о свою же ногу, рухнула на паркет.

— Я же предупреждал: не ори и не рыпайся, — сказал Сырцов, помогая ей встать.

Она поднялась и горестно сообщила:

— Коленку ушибла. Теперь синяк будет.

— Который оскорбит тонкие эстетические чувства твоего бобра. — Они вернулись в спальню, и он усадил ее на кровать. — Так кто же он?

— Ну, кто-кто! Мужик! — Люся энергично растирала свое пострадавшее колено.

— Старый?

— Пожилой. Сорок два ему.

— Чем занимается?

— Онанизмом! — огрызнулась Люся.

— Это когда ты ему по какой-то уважительной причине не даешь. Ну а в свободное от онанизма время чем увлечен? Бизнес, уголовщина?

— Все ярославские рынки его.

— И криминал, и бизнес, — понял Сырцов. — Из блатных?

— Откуда мне знать?

— По наколкам, Люся. Татушки у него где?

— На плечах. Вроде как погоны.

— Ого! Симпатичный клиент, с ним можно поговорить по-простому. Когда сегодня объявится?

— Он сегодня не придет.

— Опять пурга, — огорченно заметил Сырцов. — Поедуху с подливой, что ты приволокла, одной тебе не съесть и не выпить. Так когда?

— После двенадцати. Не раньше, — покорно ответила присмиревшая Люся. Сырцов глянул на свои наручные и констатировал с тоской:

— Почти три часа ждать.

— Тебя как звать, хулиган? — неожиданно спросила она.

— Георгием, — откликнулся Сырцов. Он опять сидел на пуфике, для удобства привалившись к стене.

— Георгий, Жорж, — забыв про ушибленную коленку, она бабочкой вспорхнула (полы халата разлетелись крыльями) и, развернувшись, показала все свои прелести. — Как проведем время, Жорж?

— Если ты считаешь, что мне надо тебя трахнуть, то трахну с удовольствием, — лениво сказал Сырцов. — Но учти, после трудов праведных я не задремлю, не отключусь и даже не расслаблюсь. Так что зря на это не надейся.

— Тогда в подкидного дурака сыграем, — она по кровати доползла до тумбочки, извлекла из ящика трепаную колоду карт и, по-турецки усевшись на ложе, быстренько сдала. Взяла свои и обрадовалась:

— У меня шестерка. Я хожу. — И бросила первую карту. Сырцов вдумчиво изучил свои картишки и стал отбиваться. Отбился, добрал из колоды и пошел. Теперь азартно отбивалась Люся. Не отбилась, пришлось принять.

— Дурында ты, дурында, — пожалел ее Сырцов.

— Еще не вечер. Ты тоже успеешь накушаться.

— Да я не о том, Люська. Что ж ты, когда Димку захомутала, фотку-то не порвала?

Она серьезно взглянула на него и серьезно ответила:

— Он мне очень понравился, Жора.

Сырцов стоял у окна и смотрел на ночную улицу. Редко мелькали негромкие автомобили и совсем редко — тихие прохожие, в основном молодые, парами. Наконец-то! К подъезду подкатил шестисотый «мерседес», из него не торопясь выпростался упитанный господин и, сказав что-то водиле, направился к дверям с уже приготовленными ключами. «Мерседес» уехал.

Сырцов, отойдя от окна, включил свет и сообщил Люсе, прикованной одними наручниками за две руки к отопительной батарее:

— Приехал. Пойду встречу.

Она гневно промычала залепленным ртом. Он, на всякий случай навертев на пистолет глушитель, направился к входной двери. Щелкнул замок, и дверь отворилась, слегка задев стоявшего у стены Сырцова. Упитанный господин с порога фальшиво и ласково осведомился:

— Небось уже спишь, моя мармеладка?

Вместо ответа его кинули в глубь коридора, приставили к затылку что-то устрашающе-холодное и только после этого ответили сзади, из-за спины:

— Она не спит. А ты можешь заснуть надолго, если попытаешься взбрыкнуть. Не оборачивайся и иди в спальню.

Господин слышал, как за его спиной захлопнулась дверь, но не обернулся и пошел в спальню. Вошел, увидел на полу безмолвную Люсю и остановился, опять же не оборачиваясь.

— Повернись, — приказал могучий мэн с пистолетом в одной руке и наручниками в другой. — Пожалею, спереди застегну. Руки. — Господин покорно протянул обе. Мэн с артистической ловкостью одной рукой защелкнул браслеты на обеих руках господина.

— Цветной? — подал голос господин.

— Разноцветный, — поправил его Сырцов. — Стреножить бы тебя не мешало, да уж поздно. Ну что, посушим фиксы, митрофан?

— Смотря о чем.

— О том, куда и кому ты Дмитрия Колосова сбыл.

— Не поймал тему. О чем это ты?

Коротко замахнувшись, Сырцов левой врезал в печень. Господина скрутило. Сырцов заботливо усадил его на кровать и подсказал:

— А теперь поймал. Да? — затем подошел к Люсе и резко сорвал пластырь с ее лица. — Скажи нам что-нибудь про Диму, Люсенька.

— Ой-ой-ой! — поблажила Люся. Отблажив, мрачно сказала почти басом: — Оба вы — козлы и говнюки. А Дима, как и я, дурачок, который вам, злодеям, в руки попал.

Заметив, что господин слегка отогрелся, Сырцов сказал:

— Тебе, как я понимаю, Колосов этот по желтому барабану. Но кому-то вплотную понадобился. Кому?

— Московские попросили охомутать фраерка.

— Попросили или придавили?

— А тебе-то какая разница? Ну, придавили.

— Что ты должен был для них начертить?

— И начертил. Отсмотрел и сдал, как подписывались.

— Кому и где?

— Мои пацаны его «копейку» верст за тридцать до Перееловки их команде передали.

— Для чего?

— Мне лучше не знать. Я и не знаю.

— Встань, — приказал Сырцов. Господин встал. Сырцов подвел его к батарее, надавив на плечи, усадил рядом с Люсей, отстегнул один наручник, перекинул его через трубу и снова застегнул. Господин был покорен: печень еще побаливала. Дошла очередь до Люси. Сырцов отцепил ее от батареи, помог подняться. Но вместо благодарности получил удар ногой. Люся метила по его нижним гландам, но он увернулся.

— Верткий, кобель, — огорчилась она, растирая затекшую поясницу.

— Переоденься. Поедешь со мной, — приказал Сырцов.

— Это куда еще?

— По дороге скажу.

— А я возьму и не поеду. Что тогда?

— Тогда я врежу тебе по башке и отнесу в свой джип.

Люся фыркнула и отодвинула зеркальную стену шкафа — выбрать, во что переодеться. Сырцов присел перед господином, похлопал его по карманам, извлек пистолет и мобильный телефон. Бросив пистолет в угол комнаты, спросил:

— От кого бережешься?

— От таких, как ты.

— Выходит, не уберегся, — Сырцов положил мобильник на пол, поднялся. С большим удовольствием раздавил каблуком изящную разговорную штучку.

— Ты что делаешь-то? — огорчился господин. — Он же денег строит.

— Не обеднеешь. — Сырцов подобрал пистолет, сунул в карман. — Машинку «Магнум» свою ты мне подарил.

В джипе Люська виском привалилась к Сырцовскому плечу, сладко зевнула и без особого интереса спросила:

— Так куда едем-то?

— Едем мы, друзья, в дальние края. Станем новоселами и ты, и я! — спел беззаботно Сырцов, и вдруг его заинтересовало в зеркальце нечто, видимое только ему: — Личка твоего бобра всю ночь у подъезда пасется?

— Телохранители, что ли? Так у него один Петька. Да и то только днем.

— Интересное кино. Придется по городу покататься.

В зеркале заднего обзора маячила белая «десятка». Джип резко затормозил и приткнулся к тротуару. «Десятка» проскочила мимо и резко свернула направо в ближайший переулок.

Началась бешеная гонка по ночным ярославским улицам. Джип на недозволенной скорости непредсказуемо метался по городу, дерзко срезая углы на неожиданных поворотах. Он вроде бы ушел от «десятки», но в зеркале появился «лендровер». Оторвался от «лендровера», и вновь возникла «десятка».

— На связи, — догадался Сырцов и повернулся к Люсе, которая от страха всем телом прижималась к его боку. — Путешествие отменяется, Люся. Думал, поймаю часа четыре форы, но этой форы не дают мне. — Джип уже спокойно и по правилам остановился.

— Сейчас тебя домой отвезу, и в гостиницу — полежу на спине минут триста. Держи ключи, отстегнешь своего Ромео от теплотрассы.

— А можно мне с тобой в гостиницу? — спросила Люся, подбрасывая на ладони маленькие ключики. Он с изумлением глянул на нее. Она поняла его выразительный взгляд и успокоила: — Да не трахаться, не бойся. Переждать часочка два-три, чтобы этот козел безрогий штаны намочил. Он пивосос, через каждые полчаса в туалет бегает. Вот я и посмотрю на него, обоссанного.

— Садистка, что ли?

— Да нет. Пусть свои пальцы веером в кулачок соберет. А то сопли пузырем. Я такой, я сякой!

Сырцов глянул на часы.

— По твоем раскладу он уже уперся струей в стенку. Поехали.

У подъезда она выскочила из джипа, обежала радиатор и открыла дверцу Сырцова.

— Наклонись, я тебя поцеловать хочу, Жорик.

— За что? — удивился Сырцов.

— Авансом. На счастье. Чтобы тебе повезло.

— Спасибо, — серьезно сказал Сырцов и подставил щеку. Она ее и поцеловала.

— Спаси Диму, Жора, очень тебя прошу.

— Спасу, — заверил Сырцов, помолчал и добавил: — Если не опоздал.

Милашка Витольд в темных очках, в каскетке, тень от гнутого козырька которой закрывала пол-лица, с видимым удовольствием уничтожал половину курицы-гриль у палатки между выходом из метро и входом на безграничный рынок Теплого Стана. Неизвестно откуда возник полковник Лапин (в штатском) и брезгливо пожелал:

— Приятного аппетита.

— Мерси, — откликнулся Витольд, вытирая руки бумажной салфеткой. — А вот от тебя спасибо никогда не дождешься.

— Не за что тебя благодарить, Витя. Какого хрена ты здесь назначил?

— Ну не могу я в твоей конуре общаться! С души воротит!

— А я не могу на виду, где тебя все узнают, а меня блатари просекают.

— Здесь рыночная суета, Костя. Не до певцов людям, они пищу приобретают. Меня ни разу никто не узнал.

— Давай-ка лучше пойдем в овощные ряды. Там одни пенсионеры.

Они шли мимо ранних овощей и фруктов.

— Сегодня я с Чубаровым завтракал, — начал Витольд и многозначительно умолк.

— Он не Чубаров, Витя, он Чабан, а если без погоняла, то Егорыч. Что ж он тебя не накормил как следует? Курочку ты хавал со страшной силой.

— Он не успел. Только за стол уселись, как к нему фиганутый дружбан в бороде подбежал. Пошептались они, и Чубаров, извинившись, вместе с бородачом смылся.

— И только-то?

— А тебе этого мало?

— Недостаточно. Хотя бородач — это уже интересно. — Лапин быстро даванул косяка на Витольда. Тот загадочно улыбался. — Улыбаешься. Есть что-то еще?

— Не еще. В дополнение. Отчетливо слышал в их шепоте два слова: название и фамилию. Ярославль и Сырцов. Тебе это что-нибудь говорит?

Лапин подошел к прилавку, взял яблоко и с удовольствием понюхал.

— Значит, Жора вышел на Колосова, — подкинул яблоко, поймал и попросил у чернявого продавца подтверждения: — Не так ли, мой азербайджанский друг?

Трое в белых портках и лихих фуражках сидели так, будто и не трогались с места. Правда, Захар Захарович исчез куда-то. На одного пожилого капитана стало меньше. Иван Александрович оседлал любимого конька:

— Криминал страшен не только тем, что отбирает чужое, злорадно уничтожая полезные начинания, не только тем, что убивает и запугивает людей. Самое страшное — он развращает, показывая и доказывая привлекательность роскошной жизни без труда и честных человеческих отношений. Не надо думать, не надо напрягаться, не надо изобретать, не надо работать — просто укради, просто напугай, просто убей, но так, чтобы не попасться, и ты в полном порядке. Мир сегодня страшен из-за криминала.

— Мир страшен! — передразнил его Саня, Александр Иванович, разглядывая вишенку в опустевшем стакане. — Мир сегодня страшен! Голубок ты мой сизокрылый, мир такой, каким он был и десять, и пятнадцать, и сто лет назад. Страшным для обывателя сделали его вы — богатеи-паникеры и принадлежащие вам телевидение и пресса. Я мысленно сравниваю сегодняшние ежедневные сводки преступлений со сводками пятидесятилетней давности по Москве. Правда, в те далекие времена сводки такого рода были под тремя крестами секретности. Так вот в той, в три-четыре раза меньшей, чем нынешняя, Москве, ежедневно совершалось приблизительно столько же убийств, сколько и сейчас. Количество гоп-стопов на порядок меньше: кому сейчас продашь поношенное пальто и старенькие часы?

— Оставим людей в блаженном неведении, и все будет хорошо. Так? — ехидно заметил Жозя.

— Не так. Американцы ничего не скрывали от своего народа о событиях 11 сентября. Но вы видели на экранах хоть одно изуродованное тело? А у нас кровоточащий кусок человеческого мяса с Котляковского кладбища демонстрировался всеми каналами с идиотической регулярностью на протяжении не то что многих дней, многих лет! Одно преступление смакуется у нас всеми каналами в натуралистических подробностях несколько раз на дню. Вы обезоруживаете людей, вгоняете их в безнадегу. Вы запугиваете сами себя и от страха сами же бессознательно плодите преступность.

— Не понял, Саня, — холодно сказал Иван Александрович. — Это каким же образом?

— Вы окружили себя, свои конторы, свои предприятия телохранителями, секьюрити, охранниками. Вам кажется, что вы в безопасности, когда вас сопровождают мордатые качки с толстыми ляжками. Но был хоть один случай, чтобы они спасли хозяина от киллерской пули? Вы создали армию бездельников, Ваня. Их сейчас, по моим подсчетам, где-то около миллиона. Рано или поздно тысячи лоботрясов лишаются этой малины. Но они привыкли каждодневно хорошо выпивать, сладко жрать и ни хрена не делать. А далее как ты сам рассказывал.

— Направо пойдешь — ни черта не найдешь, налево пойдешь — башки не сносишь…

Глухой звонок мобильного не дал Жозе закончить тираду. Иван требовательно спросил:

— У кого?

— У меня, Ваня. — Александр Иванович извлек из брючного кармана мобильник и откликнулся: — Да. Да… Я поговорил с Сергиевским. Содействие будет оказано по всему твоему маршруту, обращайся к ним без всякого стеснения, им приказано, и они помогут… Ни пуха ни пера.

— У нас на борту некий тайный штаб, Жозя, — пожаловался на Саню Иван Александрович. И Сане: — Когда же ты успел всех обзвонить?

— Когда ты еще спал, миллионер.

Еще не старый, веселый милицейский майор, словесно отстрелявшись, теперь безмолвно разглядывал Сырцова. Майор был начальником районного отделения. Окна его кабинета выходили на пыльную площадь старинного городка. Сырцов, закончив изучать взглядом уютную площадь, вздохнул и попросил:

— Подробности, Андрей Витальевич.

— Ну, какие там подробности… Обнаружили его на берегу мальчишки — на утреннюю рыбалку шли. Он от воды из последних сил полз. Увидел их и разом потерял сознание. А дальше — скорая, больница…

Сырцов вдруг невпопад спросил:

— Вон там, у магазина, крутой «лендровер» стоит. Местный?

И кивком указал на окно. Майор Андрей Витальевич глянул на чудо зарубежного автостроения и, угрожающе растягивая слова, ответил:

— Таких не держим. Не наш.

— Значит, мой. — понял Сырцов.

— А может, просто туристы?

— Может, и туристы. По мою душу.

— Если не секрет, Георгий Петрович, почему управление этим случаем заинтересовалось?

— Не управление, а я. И по своим каналам попросил, чтобы управление мне в помощь подпустило официального туману.

— А эти что? — теперь майор кивнул на «лендровер».

— А эти хотят понять, что я в твоем городке делаю.

— Поймут — тогда что?

— Тогда меня кончать будут.

Будто услышав их разговор, «лендровер» взревел мотором и рванул с места.

— Зачем тебе эта заваруха, Жора? — интимно поинтересовался майор.

— Паренька хочу спасти, Андрей, — честно признался Сырцов.

…Сырцов и молодой врач в щегольском, круто накрахмаленном халате молча шли длинным коридором. В самом торце врач остановился и сказал:

— Он здесь.

Сырцов беззвучно приоткрыл дверь. В боксе на кровати лежал Дмитрий Колосов и неотрывно смотрел в потолок. Сырцов так же осторожно прикрыл дверь и, повернувшись, посмотрел в глаза доктору.

Сидели в кабинете врача. Врач жаловался.

— Он молчит, неделю молчит. И я, если серьезно, не знаю, что с ним. В принципе он физически здоров. Да, ушибы, которые, кстати, заживают на нем, как на собаке. Да, сотрясение мозга. Но он молчит. Отчего? Шок? Повреждение части мозга, которая контролирует речь? Потеря памяти? У меня нет современной аппаратуры, позволяющей это определить. Область хочет его забрать, но пока в их специальной клинике нет свободных мест.

— Он может как-то передвигаться? — осторожно спросил Сырцов.

— Ха! — насмешливо выдохнул врач. — Он уже четвертый день с пунктуальностью и упорством робота делает с утра полуторачасовую интенсивную зарядку. Мы было попытались запретить, но куда там…

— Следовательно, практически здоров. — удовлетворенно произнес Сырцов.

— Кто он, Георгий Петрович?

— Мой приятель, доктор, — односложно ответил Сырцов.

…Майор ждал его в уютном кафе на Центральной площади. Когда Сырцов появился в дверях, крикнул буфетчику:

— Вот теперь действуй. — Дождался, пока Сырцов усядется, заботливо заметил: — Голодный небось.

— Как волк, — подтвердил Сырцов, и тут же перед ним на столе возникли салатик в четырехугольной высокой тарелочке, длинная металлическая посудина с шашлыком и кружка пива. Сырцов глянул на кружку, засомневался: — Не надо бы, а хочется.

— Да выпей, выпей! У меня в районе тебя гаишники не тронут, — успокоил майор и, глядя, как Сырцов сосет пиво, вскользь спросил: — Это он?

— Он, — со стуком поставив пустую кружку на стол, ответил Сырцов. — Как ты думаешь, где его документы?

— Скорее всего, у злодеев, — твердо ответил майор.

— Которые следят за мной, — дополнил Сырцов, доедая салат.

— Чтобы кончить тебя и его.

— Именно так, Андрюша.

— Тогда моя засада, а, Георгий?

— Здесь для них все на просвет. Затаятся и будут ждать. И дождутся.

— У тебя план?

— Угу, — Сырцов уже метал шашлык.

— Посвятишь?

— А тебе это надо?

— Как знаешь. Но я чем-то могу помочь?

— Безусловно. Мне нужен дубль-прикид на меня. Штанцы, курточка, маечка, кроссовки сорок пятого размера. Светиться, покупая это в ваших супермаркетах, — ненужный риск. Кто-нибудь из твоих ребят с меня вымахал? Я за все щедро заплачу.

— Антипенко, — решил майор. — Давай пару сотен баксов.

— Одежонку доставь в больницу. Не сам, конечно, и не твои ребятишки. Хорошо бы, если дамочка просто принесет передачу больному страдальцу или страдалице. К шести часам.

— Будет тебе дамочка с передачей. А чем до шести займешься?

— Осмотром окрестностей, Андрюша.

…Он действительно обозревал окрестности. Его джип кружил вокруг городка. Магистральное шоссе, асфальтовые дороги областного значения, грунтовые районные, самодельные тропы между деревнями и дачными поселками…

Без десяти шесть Сырцов подъехал к продовольственному магазину и закупил набор для тяжелобольного: сок в пакетах, связку бананов, апельсины, творожок, печенье с конфетами.

В шесть часов он с пакетом в руке вошел в приемную больницы. Симпатичная дамочка встретилась с ним взглядом и взглядом же указала на еще один пакет, неприметно стоявший сбоку от скамейки. И ушла. Сырцов присел на скамейку, подождал, пока на него обратит внимание дежурная, и сообщил ей:

— Мне к главврачу на шесть назначено.

— Так чего ждать? Идите, — недовольно сказала дежурная. С двумя пакетами он и направился к главврачу, который уже собирался домой: в цивильном костюмчике складывал бумаги в шкаф.

— Вы разрешите мне у него посидеть, док? — спросил Сырцов.

— А смысл?

— Может, разговорю.

— Вряд ли. Хотя попытка не пытка. Уж вы-то наговоритесь всласть.

— Все-таки попробую, — настоял на своем Сырцов.

…Сырцов оторвал от обоймы банан, очистил и без особого желания зажевал тропический фрукт. Без желания, но быстро. Кинул кожуру в корзину для мусора, вытер пальцы носовым платком, в него же высморкался и в усталой безнадеге согласился на не свои правила игры:

— Ладно. Не хочешь говорить — не говори. Пусть вместо диалога будет монолог. Мой монолог, который постарайся выслушать внимательно. Еще раз повторяю: я по поручению Захара Захаровича и Ирины Игнатьевны должен отыскать и защитить тебя. Еще раз повторяю: на твой след я вышел благодаря твоему брату Федору. Это припев. Ты можешь мысленно исполнять его после каждого куплета песни, которую я тебе пропою. Здесь в городе сейчас находится уголовная команда, цель которой — кончить тебя и меня. За что тебя хотят убрать, я пока лишь догадываюсь, а меня — только за то, что я хочу помочь тебе сохранить жизнь. Их пятеро на двух машинах. Наш маленький козырь в том, что им неизвестно, в каком ты состоянии, и поэтому надо сделать все возможное, чтобы они поверили в твою полную нетранспортабельность. Пока они думают, что я тебя заберу с собой, и с радостью ждут момента, когда можно будет в удобном месте изрешетить мой джип из калашей. Но ты нетранспортабелен, и я, видимо, за подмогой кинусь в Москву. Меня, здорового и вооруженного, с кондачка не возьмешь. Следовательно, их основные силы на «лендровере» устремятся в погоню за мной. А уж на тебя, «хворого», нацелят пару беспечных исполнителей, которым и делать-то всего ничего: всадить бесшумную очередь в неподвижного инвалида. — Сырцов заглянул в пакет, который передала ему дама в приемной. — Здесь одежонка, которая тебе подойдет. — Он вынул из внутреннего кармана пистолет и положил на тумбочку. — А это «магнум», позаимствовал у одного мерзавца. Я затяну со своим отъездом до темноты, чтобы дать тебе время подготовиться. Проезжая мимо, я дам три протяжных гудка. И тебе, и мне придется действовать автономно, но другого выхода у нас нет. Ты должен справиться с оставшейся шпаной.

Дима наконец оторвал взгляд от потолка, взял с тумбочки «магнум», выщелкнул обойму.

— Запасной у меня, к сожалению, нет, — повинился Сырцов. — Но, я думаю, обоймы на них хватит. Хоть что-нибудь скажи мне на прощание. Спой, светик, не стыдись! — В ответ Дима лишь неумело улыбнулся. — Ну и хрен с тобой! — решил Сырцов и двинулся к выходу. В дверях остановился, вспомнив нечто важное: — Да! Бананчиков пожуй, подкрепляют силы. Недаром их теннисисты трескают между геймами.

Сырцов ушел. Дима сел на кровати, загнал обойму, положил «магнум» на тумбочку. Потом встал, вытряхнул из пакета одежонку и стал, не торопясь, одеваться. Оделся и выглянул в коридор. Пусто. Он на всякий случай просунул ножку табурета в дверную ручку и приступил к делу: создавал из матраца болвана. Осмотрел дело рук своих. Болван лежал на кровати уютным полукалачиком, с головой накрывшись одеялом, и достоверно спал. Дима устроился на полу и по совету Сырцова стал жевать банан. Жевал и ждал.

…Бесповоротно стемнело. Дима по-прежнему сидел на полу и ждал. И вот он, сигнал: три глубоких и протяжных гудка дорогого автомобиля.

Скрипуче завизжал алмаз по окну. Послышался легкий хруп выдавливаемого стекла. И два щелчка: отодвигались оконные задвижки.

Из-за слегка приоткрытой двери сортира Дима видел, как легкая тень в тусклой полутьме удалялась по коридору.

У двери Диминого бокса человек постоял, прислушиваясь. Тихо. Тогда он правой рукой с пистолетом толкнул дверь, а левой, нащупав выключатель, зажег свет. Дима, накрывшись с головой, мирно спал.

Пук-пук-пук-пук, — сработал пистолет с глушителем. Попукал — и хватит. Человек еще не успел сообразить, почему даже на рефлекторном уровне не дернулся его клиент, как сообразилка отключилась напрочь.

Дима страшно ударил его за ухом рукоятью «магнума», прицельно и от всей души — за все ударил. Человек завалился набок, потом бескостно раскинулся на спине. Дима заглянул ему в лицо.

— Вот и поквитались, Чика, — впервые за неделю хрипло заговорил Дима.

…За городом Сырцов сбросил скорость до шестидесяти. Откуда-то сквозь тихое урчание мощного мотора прорезался писк. Не в моторе. Метрах в трехстах позади. Автомобиля не было видно, но уже обнаружилось слабое подвижное свечение от земли к небу — асфальтовое отражение ослепительных фар. С перерывами застрочила швейная машина — стреляли по нему, из калашей.

Сырцов нажал на газ. Стрелка спидометра подползла к двумстам. «Лендровер» отстал метров на пятьсот. Сырцов безжалостно тормознул и развернул свой джип на сто восемьдесят градусов. А теперь вперед, на них. Стрелки из «лендровера» заметили джип, мчавшийся на них с выключенными фарами, в самый последний момент, и расшатанные уголовные нервишки водилы не выдержали. Спасаясь, он вывернул руль, и дивный вездеход кинуло в кювет.

«Лендровер», дважды перевернувшись, подпрыгивая, катился по пологому склону к буколическим березкам.

Нет, не зря сегодня днем Сырцов обозревал окрестности. Он с трудом, двумя тормозами остановил джип и ступил на землю. Искореженный «лендровер», придержанный березами, валялся на боку. Водила, видимо, успел выключить мотор, и в тишине были слышны два голоса: один стонал, другой слабо и плачуще матерился.

— Адье, портяночники! — громко попрощался с пассажирами «лендровера» Сырцов, сел за баранку и дал скоростенку. Он возвращался в город.

…Когда Дима тайно подобрался к «десятке», водила панически спрашивал у мобильника:

— Сколько же вас живых осталось?… Ага, ага. У нас-то все в ажуре, сейчас Чика подкатит, и мы — к вам.

— И Чика не подкатит, и не все у вас в ажуре, — сказал голос совсем рядом. Водила поднял глаза и увидел Диму.

— Уходите сами, меня винтят! — провизжал водила в трубку.

Дима уловил движение правой лапы водилы за пазуху и без раздумья выстрелил из Чикиного ПМ.

— Скот! Все плечо раскурочил, — плачущим шепотом сообщил водила. Дима открыл дверцу и за шиворот выкинул его на землю. Тот взвыл и, пока Дима его обыскивал, извергал жалкие угрозы: — Не добили тебя, пидер гнойный. Но в другой раз промашки не будет. Еще заверещишь, от страха делая в портки, еще у меня в ногах поваляешься, рогатик!

«Стечкин» был за пазухой, ПМ за поясом. Дима кинул пистолеты на заднее сиденье «десятки», а сам сел на переднее. Открыл бардачок, пошарил в нем рукой. Вот они, его документы. Спрятал их в карман и сказал водиле, сидевшему на земле:

— Мобильник я тебе оставляю. Обменяйся опытом с теми, кого Сырцов достал.

«Десятка» рванула с места.

Но не успел обменяться опытом водила. Он только еще пытался левой рукой набрать нужный номер, когда его ослепили два немыслимо ярких глаза. Сырцов выскочил из джипа, поинтересовался буднично:

— Давно Дмитрий уехал?

— Да пошел ты! — огрызнулся водила. И напрасно: за это Сырцов легонько пнул его в простреленное плечо. Тот страстно взвыл.

— Тебя по-хорошему спрашивают, — пригрозил Сырцов.

— Да только что! — простонал понятливый водила. — По плечу-то зачем?

— Дай-ка телефон, — Сырцов вырвал из левой руки водилы мобильник и по памяти набрал номер. — Андрюха? Сырцов. У тебя сегодня урожайный вечерок: клиентов навалом. Поднимай своих ребят. Один, оставшийся без колес, у больницы, а второй, надо полагать, в боксе вместо Колосова отдыхает. И еще трое на грунтовке после тридцать третьего километра попали в автомобильную катастрофу… А я откуда знаю? Такие вот они неосторожные… Ну, будя, будя! Еще и медаль заработаешь: по моей прикидке, большинство, если не все, во всероссийском розыске… Спасибо, и не кашляй… Как куда? Куда зовет меня мой жалкий жребий.

…«Десятка», конечно, хорошая машина, но все-таки не американский джип. Минут через пятнадцать Сырцов заметил впереди светлую машину. Догоняя ее, джип три раза мигнул фарами и дал три продолжительных гудка. «Десятка», сбросив скорость, послушно прибилась к обочине. Вплотную к ней затормозил джип.

Они одновременно хлопнули дверцами и встали друг против друга, рассматривая визави будто впервые. Молчание прервал Сырцов:

— Может, теперь что-нибудь скажешь?

— Спасибо, — сказал Дима и протянул руку. За эту руку Сырцов притянул его к себе, обнял за плечи.

— И тебе спасибо. Но делу время, а потехе час. Полезай в джип. Дальше поедем на моей.

— Ее же до утра растащат на запчасти. — Дима с жалостью посмотрел на «десятку».

— Не успеют. Ее скоро менты заберут.

— На заднем сиденье целый арсенал, Георгий. — Дима впервые назвал Сырцова по имени.

— Тогда я их потороплю, — решил Сырцов и на этот раз номер набрал по своему мобильнику. — Андрюха, как дела?… Понимаю, что запарка. Но тут вот какое дело: на сто девятнадцатом километре магистрали их брошенная «десятка» с набором братоубийственных механизмов… Как кто бросил? Твои злодеи, Андрюша… И не ори, зря время теряешь. Привет семье. — Он положил трубку в карман. — Поехали?

В Ярославль въезжали в предрассветных сумерках.

— Тебя куда? — спросил Сырцов.

— Домой, наверное, — нерешительно сказал Дима. — Только маму не хочется беспокоить.

— Тогда к Люське, — бодро предложил Сырцов. — Она к тебе неровно дышит и с восторгом раскроет теплые объятия. Представляешь, Димон?

— Уж ты скажешь… — засмущался Дима.

— Хотя велика вероятность, что твое место на ложе любви в данный момент занимает обоссанный мажор, — избавляя себя от усталости, развлекался Сырцов.

— Какой еще мажор?

— Тот, чей «магнум» у тебя в кармане. Дима, простая ты душа, неужели ты не мог понять, что Люська никакая не проститутка?

— Откуда же мне понять, если я до этого никогда с проститутками дела не имел? — обиженно ответил Дима. Сырцов заржал, как сытый конь.

— Так что же делать будем?

— Жора, позвони домой ты, а? Если мама подойдет, попроси Федора, ну а если Федор…

— Передам трубку тебе, — закончил за него Сырцов.

Звонил Сырцов уже от подъезда. Долго слушал гудки, потом сказал:

— Федор? Это Сырцов. Выходи встречать братца. — Теперь не надо было передавать трубку. Глядя на дверь подъезда, Сырцов давал советы: — Дома можешь денек побыть без опаски. Но только денек. И на «хонде» — в Москву, ко мне. Там и попытаемся во всем разобраться. — На ступени крыльца выскочил Федор в одной маечке. — Иди к брательнику.

Открывая дверцу, Дима поинтересовался:

— А ты?

— А я к себе домой черепашьим ходом.

Братья обнялись. Сырцов не долго наблюдал трогательную сцену. Джип свирепо развернулся и исчез в конце улицы.

Сергей Владиленович обаятельно улыбнулся секретарше Наде, которая попыталась радостно догадаться:

— Опять испаряетесь, Сергей Владиленович?

— На этот раз улетучиваюсь, Наденька.

— Когда ждать?

— Часика через полтора. Обшнусь с нужным свидетелем — и сюда.

…Дослушав Горбунка, который вместе с водилой Сундуком сидел на скамейке у стены занюханного подвала, Сергей Владиленович осторожно погладил редкие свои волосенки, снял очки и положил их на обшарпанный конторский стол.

— Ты понимаешь, что наделал, Горбунок?

— Понимаю, — ответил Горбунок.

— Понимаешь, что я имею право за фуфель тебя по уши в землю вбить и в ноздрю цветочек вставить?

— Имеешь право, раз тебе Чабан доверил, — тяжело согласился Горбунок. — Кто же знал, что он не зажмурился и на твердых ногах?

— Сколько вас в живых осталось?

— Вот мы с Сундуком успели по звонку ноги сделать…

— У ментов, у ментов я имею в виду, — перебил Сергей Владиленович.

— Скорее всего, Чика, Барсук и Конюх. У него только нога сломана.

— Как ты думаешь, когда они там заговорят?

— Они не заговорят.

— Сами не заговорят, так их разговорят. Со временем. Ты не только портач и тупой беспределыцик, Горбунок, ты — покойник.

— Я терплю, Рупор, — тихо напомнил Горбунок.

— И не такое еще вытерпишь. Захочу — дерьмо жрать будешь.

— Ты пока плаваешь сверху, — с угрозой сказал Горбунок. — Но я тебя в Иваны не выбирал. Ты — назначенный. Я могу уйти. По закону.

— Куда ты уйдешь? Куда? — с презрением спросил Сергей Владиленович.

Наконец-то подал голос и Сундук.

— Мы достанем их обоих. И студента, и сыскаря.

— Это каким же образом?

— Наше дело, — сказал Горбунок.

— Ваше дело вы уже исполнили. Так, что нам харкать кровью приходится.

— Дай нам срок, Рупор, — попросил Сундук.

— Срок дают в суде. А вам положено по вашим статьям без срока. Пожизненно.

— Три дня, Рупор, — потребовал Горбунок. Сергей Владиленович посмотрел на одного, другого, решительно надел очки и вынес резюме:

— Что ж, подумаем. Но сутки вы здесь, безвылазно. Понятно?

— Куда понятнее, — догадался Горбунок. — Ты ведь нас под замок, да?

— А ты как думал?

Сергей Владиленович вышел из старомодного кирпичного гаража, прикрыл ржавые двери и действительно повесил на них внушительный замок.

Это недешевое тихое кафе было любимым вечерним пристанищем холостяка Сырцова. Он сидел за стойкой с бокалом замысловатого пойла и мирно беседовал с живым, как макака, чернявым барменом Арсеном, который, обслужив дальнего, вернулся к наболевшему.

— Вы русский, Георгий Петрович, а я — аварец. Вы — блондин, я — брюнет. Вот и вся разница. Небольшая, правда?

— Небольшая, небольшая, — подтвердил Сырцов и глянул на свои наручные часы.

— Но почему, когда что-нибудь случается в нашем кафе, в ментовку волокут не блондина, а брюнета?

— Если ты по национальному вопросу, то тебе лучше обратиться к трудам Иосифа Виссарионовича Сталина. Я не специалист.

— Э-э-э! — Арсен темпераментно вскинул руки. — Вы во всем специалист!

Ирина Игнатьевна присела на высокий стульчик по соседству, стянула тончайшие перчатки (сверкнули перстни) и поинтересовалась у Сырцова:

— Что вы пьете, Георгий?

— Какое-то фирменное изобретение Арсена. На вкус довольно противное.

— Тогда и мне то же самое, — Ирина Игнатьевна улыбнулась Арсену, и тот ринулся к станку. Она обернулась к Сырцову: — Почему вы не захотели заехать ко мне?

— В последний раз я получал жалованье в окошке кассы лет семь-восемь тому назад. Теперь же гонорар мне доставляют. Обычно чеком через банк.

— Вы грубы. Отчего? Внезапно проснулась классовая ненависть?

— Откуда ей взяться у прислужника капитала?

— Вот-вот. Плохо скрываемая тайная классовая ненависть. — Она вдруг взмолилась: — Я здесь как курица на насесте. Пригласите меня к столику.

— Прошу. — Сырцов слез со стульчика и протянул ей руку. Она, живописно опираясь на его ладонь, спрыгнула. — Арсенчик, пойло в мою кабину.

В кабине Ирина Игнатьевна щелкнула сумочкой и достала пачку сигарет.

— А я думал, вы за конвертом с моим гонораром. Оказывается — за сигаретами, — насмешливо высказался Сырцов. Она щелкнула зажигалкой, закурила и пустила струю дыма ему в лицо. — Некультурно!

— Это вы мне говорите о культуре? — вполне правдоподобно удивилась Ирина Игнатьевна.

— Считаете, что я при слове «культура» хватаюсь за пистолет?

— Ну, вы не Геббельс.

— Хуже? Лучше?

Подошедший Арсен своим появлением прервал перебрех. Поставил перед Ириной полный стакан и вопросительно посмотрел на Сырцова.

— Мне покрепче, Арсенчик. И зажевать. Орешков, что ли.

Арсен отошел. Ирина невинно вспомнила:

— Помнится, кто-то вещал о завязке, о физической форме. Я ничего не напутала?

— Как говорится, кончил дело — гуляй смело.

— Что ж, заслужили. Есть что отметить.

— Вы действительно считаете, что я кончил дело?

— Все, Георгий, все! — взмолилась Ирина. — Прекращаем перебрех. Так недолго и поссориться по-настоящему. Теперь я буду говорить абсолютно серьезно Я, мы все глубоко благодарны вам за блестяще проведенную работу…

— Вот сейчас должен появиться долгожданный конверт! — восторженно перебил Сырцов.

Ирина вскинулась от возмущения, но сдержалась, сказала только:

— Как вам угодно.

Вдруг посерьезнел и Сырцов.

— Мне угодно знать, почему вы решили не продолжать это дело.

— Но ведь дело-то в принципе закончено! Зачем понапрасну еще и еще раз нервировать мальчика?

— Мальчик — это ваш муж Иван Александрович?

— Ну, этого мальчика нервировать могу только я. Я говорю о Диме. Он уже поговорил с Захаром Захаровичем по телефону, он счастлив, он готов с завтрашнего дня приступить к репетициям. Герольд заверил, что все обвинения против него, в сущности, сняты…

— Единственная свидетельница, понятное дело, отказалась от своих показаний, — предположил вслух Сырцов. Наконец вернулся Арсен со стаканом и тарелкой.

Ирина глянула на стакан и полюбопытствовала:

— Это у вас виски? — Арсен подтверждающе склонил голову: — Тогда и мне.

Сырцов молча указал на стакан и поднял два пальца. Ему, значит, и второй. Арсен все понял и ушел. Сырцов сказал задумчиво:

— Иногда вы кажетесь умной женщиной, иногда — полной дурой. Какая вы?

— Вы опять хотите, чтобы я обиделась?

— Да нет, хочу понять. Или все просто, как у Фицджеральда: богатые — не такие, как мы с вами? Даже когда они нисходят в наш мир и опускаются ниже нас, они все равно думают, что они лучше нас?

— Вы, как я вижу, хорошо знакомы с его творчеством.

— С творчеством! — хмыкнул Сырцов. — Нет, я хорошо знаком с богатыми, на которых мне приходится работать.

— Ради чего?

— Ради денег. Мне надо существовать.

— И поэтому вам не терпится продолжить дело, за которое уже заплачено? — она вновь щелкнула сумкой и извлекла пухлый конверт. Сырцов взял конверт и вытянул из него радужную бумажку — пятьсот евро.

— Теперь считается престижным расплачиваться евро? — он вернул ассигнацию в конверт, а конверт протянул Ирине. — Я не могу дать гарантий, что не буду нарушать ваш покой, покой богатых. Я доведу дело до конца. Тогда вы со мной и расплатитесь.

— Ирина, — непонятно сказала она.

— Что — Ирина? — удивился он.

— Вы за все это время ни разу не обратились ко мне по имени, Георгий.

Опять вовремя возвратился Арсен. Она взяла стакан, и тогда Сырцов, подняв свой, предложил:

— Давайте выпьем за вас, Ирина.

Яхта проплывала Самару. На этот раз не сидели вольно, трое в белых портках стояли у борта и смотрели на приближавшийся город. Иван Александрович приобнял Александра Ивановича за плечи и обольщающе заныл:

— Санек, может, все-таки до Астрахани? А там под браконьерскую икорку. Знаешь, как она пойдет?

— Извини, дела, — огорченно (представил стопку и рядом бутерброд с обильной икоркой) ответил Александр Иванович. Иван Александрович укоризненно глянул на него.

— Ну какие у старого хрена-пенсионера могут быть дела?

— Такие же, как у старого хрена-миллионера.

— Не скажи. Я создаю новое, а ты ковыряешься в старом.

— Тебе виднее, — миролюбиво сказал Александр Иванович, помолчал и вдруг: — Что тебе надо в этой жизни, Иван?

— Еще двадцать лет без маразма, — тут же ответил Иван Александрович. — Хочу успеть.

— Ты будто на поезд опаздываешь. Успеть!

— Санечка, дружочек мой, мы все опоздали на наш поезд. Лет на двадцать, которые я сейчас прошу у судьбы. Чтобы сделать то, что я могу, и чтобы с удовлетворением посмотреть на сделанное.

— Другие, у которых в запасе эти двадцать лет, сделают все без нас.

— Другие, а не я, — грустно сказал Иван Александрович и посмотрел на берег. Посмотрел и Александр Иванович. Обеспокоился (проплывали пристань):

— Где же мы швартоваться будем? Мне же сходить!

— А мы не будем швартоваться.

— Ты что — сдурел, купчишка сраный?! — взревел Александр Иванович.

— Успокойся, Саня, — подал голос молчавший до этого Изя.

— Вон, смотри, за тобой персональный кораблик идет.

И точно: к яхте стремительно приближался щегольской катерок. Александр Иванович глянул на катерок, глянул на Ивана Александровича.

— Нарочно дотянул, чтобы я запаниковал? — догадался Александр Иванович, глядя на расплывшегося в довольной улыбке приятеля: — Ну что ж, пойду за вещичками.

— Не ходи, — посоветовал Изя. — Твои вещички уже у трапа.

Действительно, у трапа, к которому причаливал катерок, стоял стюард, уважительно придерживая чемодан на колесиках.

— Раз так, тогда бывайте, — Александр Иванович обнял Изю, ткнул кулаком в брюхо Ивана Александровича. — А портки поменять?

— Я тебе их дарю. До Москвы побудешь морским волком.

— Тогда и фуражку прихвачу. Спасибо за любовь и ласку, но пора и честь знать.

— Кстати, о делах, — прервал благодарственную тираду Иван Александрович. — Звонила Ирина, сказала, что с Колосовым все в полном порядке. Цел, невредим, готов к выполнению любого театрального задания. Все обвинения против него сняты. Тут уж Геральд расстарался. Дело закончено, Саня.

— Ты так считаешь?

— А ты?

— А я не знаю, Ваня.

Еще раз обнялись, и Александр Иванович, раскорячась, сполз по трапу в катерок. Катерок тронулся. Двое на яхте прощально махали ручками, а третий на катере, стоя навытяжку, строго брал под козырек.

— Как был безобразником, так безобразником и остался, — ностальгически констатировал Изя. Иван Александрович приобнял его и сказал твердо:

— Все, Изенька, побезобразничали — и хватит. Какие вести из Заволжья?

— Всякие, Иван.

— Что-то новенькое, — слегка удивился Иван Александрович. — Как прикажешь понимать — всякие?

— Всякие — это все вперемешку, каша, которую нам с тобой придется расхлебывать.

— Что ж, доплывем и расхлебаем.

В роскошном ресторанном кабинете дообедывали. С пищей покончили, развлекались замечательным коньячком. Егорыч, он же Чебаков, он же Чабан, умильно улыбался, согласно кивая.

Дослушал, высказался:

— Голова, ничего не скажешь, голова! Все как есть по полочкам разложил. Ну а что ты предлагаешь?

Бородач Глеб, рассматривая бокал на просвет, ответил впроброс:

— Полную ликвидацию фирмы «Спи спокойно».

— Ты всерьез или прикалываешься? — недобро поинтересовался Егорыч.

— Куда уж серьезнее.

— Ты понимаешь, что лепишь? Это же наш основной приварок. Заказы со всех концов необъятной!

— А кто эти заказы будет выполнять?

— Как кто? Фирма, которую ты хочешь прикрыть.

— Не прикрыть, а ликвидировать, — поправил Глеб. — Хотя, по сути, и ликвидировать нечего. Ты знаешь, сколько настоящих исполнителей у нас осталось?

— Не знаю и знать не хочу. Твоя епархия, ты и считай.

— А считать-то уже нечего. Истинных профессиональных гасилыциков самих погасили. Остались отморозки, шпана, сявки, которые становятся опасными и для нас с тобой. Мы совершили ошибку, согласясь на уничтожение этого мальчишки. Кто-то — я не знаю, кто, и знать не хочу, — нарочито передразнил Егорыча Глеб, — спустил тебе дезу, и лучших ребят, как телят на веревочке, потащили на убой.

Ничего не ответил на упрек Егорыч, его заинтересовало другое.

— Чем для нас опасны отморозки?

— Неуправляемостью, Чабан. Они зациклились на отмщении, а зацикленных поймать — плевое дело. Поймают и расколют этих истериков наверняка. Я-то для них — капитан Немо, а про тебя Горбунок, Серега и Чика многое знают. Ох, и наломали мы дров!

— По-твоему, охотились на подставленного?

— Во всяком случае, не на того, на кого надо.

— Считаешь, самого Лапина надо было убирать? Нет, Глеб, пусть он и беспределыцик, но я на беспредел пойти не могу. И не потому, что я такой уж законник, а потому, что он мент. Завалим, и такое начнется, что его беспредел детской веселухой покажется.

— Ты считаешь, что нынешний беспредел — Лапинский?

— А ты не помнишь, что он тогда на стрелке пообещал?

— Не знаю, не знаю. Думаю, что битва при Калке — не по его весьма ограниченным возможностям. Но об этом попозже. А сейчас надо решать с фирмой «Спи спокойно». Прямая ниточка к нам.

— К тебе, Глебушка, к тебе.

— А от меня к тебе.

— Ликвидировать — это, по-твоему, как?

— Так, чтобы никого из фирмы в живых не осталось.

— Мягкий интеллигент, а никого не жалеешь.

— Я себя жалею. И тебя.

— А закадыку своего, адвокатишку этого, Серегу?

— Он в растерянности, Чабан. И поэтому не под контролем.

— Значит, сдаешь другана. Тогда все на мазу.

— Что-нибудь уже надумал?

— Чесать репу — это твое занятие. А я прикину.

— Надо спешить, Чабан.

— Поспешишь — людей насмешишь, Глеб Станиславович, — со значением, после «Чабана», обозначил имя, отчество собеседника Егорыч.

— Извини, Алексей Егорыч. Я полагал, что с погонялой уважительнее.

— С погонялой! И что вас, интеллигентов, к месту и ни к месту на феню тянет?

— Игра, Алексей Егорыч. Так как же?

— Ты ведь и своего приварка лишишься.

— Приварок, лавандер, подъем — будто нищие, доходы считаем, обираем сердобольных и наивных и считаем по копейке. Заунывно и без куража.

— Твой кураж-то в чем?

— Игра, Алексей Егорыч. Игра с людьми, игра людьми. Выигрывает самый умный и самый изобретательный.

— Как ты.

— Как я. Иначе бы и не играл. И хватит о лавэ. Нечего прибедняться. Худо-бедно на наркотическом толкуне мы монополисты. Главное: фирма «Спи спокойно» должна заснуть вечным сном. Пока мы тут порожняк гоняли, ты, как я понимаю, все прикинул. Что решил?

— Есть у меня один планчик, Глебушка.

Видимо, полюбилось это местечко Карику и Ольге. Они мирно сидели за столиком, чинно прихлебывали кофеек и о чем— то разговаривали. Кофейня эта — на просвет, сугубо стеклянная, и Василий, стоя у одноместных будочек платного сортира (как бы в очереди), мог спокойно наблюдать за этой беседой.

А там допили кофеек, мило улыбнулись друг другу, и Карик, попрощавшись, покинул заведение. Василий увидел, как он исчез в дверях метрополитена, и перевел взгляд на кофейню, на Ольгу. Та не собиралась уходить: подошла к стойке, снабдилась еще одной чашечкой и пристроилась к столику— стояку. Василий в легком раздражении машинально хлопнул ладонью по железной стенке бундесрата.

— Гражданин, если так невтерпеж, проходите без очереди, вон кабина освободилась, — смилостивилась сортирная ключница.

Василий развернулся и направился в кофейню. Сзади захихикали две девицы, стоявшие в очереди. Но входить в кофейню уже не надо было: на высокой приступочке его встречала Ольга.

— Заждался, Василек? — спросила она участливо.

— Ужимки и прыжки! Ужимки и прыжки! Без этого нельзя?

— Не поняла. О чем это ты?

Не до словесной перестрелки было Василию.

— Ладно. Проехали. И нечего тут светиться. Пошли.

Они устьем Комсомольского проспекта шли мимо строя магазинчиков.

— Тебе это сразу передать? — Ольга на ходу снимала с плеч рюкзачок.

— В машине. А сейчас давай подробности.

— Он в полном кобзоне. Кофемолит, что на лягушку с икрой вышел и теперь ему любой наш заказ — с полпинка.

— Остынь, Оля. И посмотри внимательнее: это я, Вася, а не шенопал Карик. Со мной можно по-русски.

— Шенопал — это по-русски? — невинно поинтересовалась Оля.

— Ты ему заказ сделала?

— Он сам предложил. На сто тысяч с их серьезной скидкой.

— Ого! Скорее всего, это выход на коренного.

— Соглашаться? Я взяла сутки на размышление. Завтра я опять с ним встречаюсь.

— Скажешь, что товар анализ не прошел. И проси еще сутки.

Они подошли к торговому центру с удивительным названием «Азбука вкуса», где была автомобильная стоянка, на которой их ждал неприметный «фольксваген». Уселись на переднем сиденье, и она, сняв с плеч рюкзак, передала ему сверток. Он небрежно кинул его в бардачок и, возвращая руку на баранку, попутно погладил ее коленку. Сказал, включая мотор:

— Ты давно меня не навещала, Оля, — просяще сказал.

— Ты давно меня не приглашал, Вася, — насмешливо ответила она.

— Ко мне, да? — обрадовался он.

— Сегодня не получится. Жду гостей.

— Может, гостя?

— Да ты ревнивый!

— Я не ревнивый, я информированный. Сегодня днем на твоей «хонде» прибыл Дмитрий Колосов. Он твой гость?

— Дима подгонит «хонду» к половине двенадцатого.

— В двадцать три тридцать, — поправил ее Василий. Глянул на часы: — Так поздно для того, чтобы сразу от «хонды» — в койку?

— По-моему, ты пошляк, Вася.

— Извини. Поехали? Я тебя прямо к «хонде» доставлю.

Она открыла дверцу, нацепила рюкзачок на спину.

— Я лучше на метро.

— Почему же это лучше?

— Не хочу, чтобы ты наделал глупостей.

Он ухватил ее за лямки рюкзачка, чтобы не ушла, чтобы успеть высказаться:

— У меня, кроме тебя, в жизни никого нет. Что мне сделать, чтобы вновь завоевать тебя?

— Не завоевывать, — она бегло поцеловала его в щеку и выпрыгнула на асфальт. Склонилась, чтобы увидеть его глаза, улыбнулась: — Завоеватели не пользуются любовью у завоеванных. Будь здоров, Василий.

Дима, полуприсев сбоку на сиденье «хонды», смотрел, как, свернув в переулок из-за угла, на полурыси приближалась к подъезду Ольга. Дима был в стороне, в тени от козырька соседнего крыльца. Со стороны и смотрел. Ольга дорысила до своей двери, растерянно огляделась. Глаз-алмаз сразу же просек тусклое сиянье «хонды».

— Ты чего спрятался? — спросила она недовольно.

— Тебя боюсь, — непонятно даже для себя ответил Дима. Но она поняла. По-своему:

— Агрегат, что ли, покорежил?

— Держи свой агрегат! — предложил он и ловко толкнул мотоцикл, который покатил прямо на нее. Она еле успела увернуться и перехватить «хонду» за рога. Дима оказался рядом почти одновременно с агрегатом и деловито поцеловал Ольгу в щеку.

— Байк подкинул, чтобы я не сопротивлялась? — осведомилась она.

— А ты хотела сопротивляться?

— Да надо вроде для проформы. — Она притянула рукой его за ухо и поцеловала. Тоже в щеку. — Могу в гости пригласить, но предупреждаю: олды в дупле.

— И разговаривать надо будет?!

— Еще как! Они профессиональные собеседники.

— Тогда расстанемся друзьями. Давай я машину в подъезд загоню.

— Слушай, покатай меня! — вдруг осенило Ольгу. — Или я тебя. По открытой скорости соскучилась.

— Я, — твердо решил Дима. — Ты без шлемака.

— Поехали, — приказала Ольга и влезла на заднее сиденье.

— Куда?

— Куда глаза глядят.

— А куда глядят твои глаза?

— Стоп, — грустно сказала она. — Этот разговор я уже проходила.

Уселись, и «хонда» тронулась. Пользуясь малой пока еще скоростью, он смог спросить, не оборачиваясь:

— Так все же куда, девушка без адреса?

— Все же ко мне в гости, — сказала ему в ухо.

— Не врубинштейн.

— Фазер-мазер — с дачи, мы — на дачу.

— Гости съезжались на дачу! — заблажил Дима и дал настоящую скорость.

От Остоженки через Пречистенку и Гагаринский к Сивцеву Вражку, поворот — и свободным уже Садовым. Когда по ее указанию на Сухаревке сделали разворот на сто восемьдесят градусов, он крикнул:

— Опять Ярославское! Далеко?!

— Чуть ближе Ярославля.

— Тогда держись!

Промелькнул Крестовский мост, потом мост над железной дорогой у Северянина, миновали МКАД. За Королевым на путепроводе она подсказала:

— Сразу направо.

Первый городок, второй городок, шлагбаум, Клязьма, и пошли старинные дачные места. На пятачке у Новых горок «хонда» замерла. Освещенная тремя фонарями площадь была началом зеленых улочек, расходившихся во все стороны.

— Теперь пешком метров триста, — распорядилась Ольга.

— Почему пешком-то?

— Чтобы соседи не заметили. Они мою нравственность блюдут. Чуть что — сразу родителям по телефону: мол, дочка-то ваша, а?

Ольга открыла калитку, и они бесшумно вкатили «хонду» на участок. Советских времен еще, но вполне ухоженная деревянная дача. Ольга открыла дверь. Вошли. Тьма.

— Электричество тоже включать не будем? — почему-то шепотом спросил Дима.

Из черного коридора — в серый каминный зальчик. Здесь еле светились окна. Ольга задернула занавески, на ощупь добралась до каминной полки и чиркнула спичкой. На полке стоял канделябр с пятью свечами. Спички не хватило, пришлось зажигать еще одну. Поочередно маленькими огоньками загорались свечи. Ольга поставила канделябр на пол и принялась разжигать камин, в котором складным маленьким колодцем уже были уложены березовые полешки.

— Зачем камин? Тепло же! — удивился Дима.

— Эх ты, практичный провинциал! — осудила его Ольга и вытянула задвижку.

Камин потихоньку разгорался. Она поставила канделябр на журнальный стол. Колеблющееся полыхание костерка, желтое пятиголовое пламя свечей — мир иной, мир четвертого измерения.

— Красиво, — признал Дима.

— Подожди, пойду на кухню, выпить что-нибудь поищу. У отца всегда есть.

— Пьющий, что ли? — бестактно поинтересовался Дима.

— У пьющих как раз ничего нет.

За журнальным столиком пили стаканами нечто черно-красное из фигурной бутылки с этикеткой «Черри-бренди».

— Отец не заругается? Напиток-то дорогой, — обеспокоился Дима.

— Тоже мне дегустант! — презрела его Ольга. — Напиток этот — самопальная вишневая наливка из ягод нашего сада, гордость предков.

— Вкусно, — одобрил он.

— Расскажи, что с тобой было, Дима, — попросила Ольга.

— Нет.

— Почему?

— Потому что противно станет и тебе, и мне.

— Так худо было?

— Противно. Я сказал: противно. — Он поднялся из-за столика, подошел к камину, присел на корточки посмотреть, как перескакивают на черно-багровых полешках сине-желтые проворные огненные язычки. Она подобралась сзади, положила ладони ему на плечи. Он склонил голову и щекой потерся об ее руку. — А сейчас мне хорошо!

— Давай потанцуем, — предложила она.

— А музыка? — он обернулся, улыбнулся, встал.

— В запыленной пачке старых писем мне случайно встретилось одно… — тихо напела она. Он целомудренно приобнял ее за талию, и они, сонно переступая, вошли в танго. — Где строка, похожая на бисер, расплылась в лиловое пятно…

— Что же мы тогда не поделили, разорвав любви живую нить? — продолжил он.

— Вспомнил наш первый вечер, да? — еле слышно спросила Ольга. Видимо, музыка где-то там звучала для них, и они продолжали танцевать без пения.

— Я его не забывал никогда, — столь же тихо ответил он.

В танце она осторожно расстегнула на нем рубашку до пупа и виском, щекой, пульсирующей шеей прижалась к его груди. Поплыла, бабенка, поплыла. Он потерся подбородком о ее макушку и глухо сказал:

— В Ярославле я от полной безнадеги с проституткой переспал.

Она отшатнулась от него и, глядя бешеными глазами, спросила шипяще:

— Ты зачем об этом сказал? Зачем?

— Ну, мало ли что… — обреченно промямлил он.

Она кулачком колотила по каминной полке и кричала, не боясь соседей:

— Дурак! Дурак! Дурак!

Он отошел к журнальному столику, налил себе полный стакан, не отрываясь, выпил до дна и, глядя в стену, твердо довел до сведения:

— Я не имел права не сказать об этом, — покосился на нее. Ольга уже сидела в кресле и тихо плакала. — Пойду я, Оля, а?

Она высморкалась в неизвестно откуда появившийся платочек, им же промокнула глаза и сухо спросила:

— Куда это?

— Куда глаза глядят, — ответил ее словами Дима и чуть улыбнулся. Тоскливо. И она, шмыгнув носом и глубоко вздохнув, улыбнулась, встала и подошла к нему.

— Господи, ну почему ты такой балда? Боишься меня СПИДом заразить? Так знай, проститутки — самый берегущийся от этого дела и предусмотрительный народ. — Она обняла его за шею и бесповоротно прижалась к нему. — Уж скорее я тебя заражу.

— Заражай, — счастливо согласился он и как следует поцеловал ее. В губы, в десны, в зубы, в рот. Замерли. Потом она задохнулась, оторвалась на мгновение, чтобы радостно сообщить:

— Уже один разок заразила. Ты что, забыл?

Александр Иванович в сопровождении безукоризненного клерка, который вез его чемодан на колесиках, шел по суперперрону Казанского вокзала.

— Минуточку, — попросил он клерка. — Я на ходу по телефону разговаривать не умею. — И остановился. Остановился и клерк. Александр Иванович набрал, неумело тыча пальцем в мини-кнопки, номер на мобильнике. — Жорик? Здоров, это я… Да нет, не надо, меня встретили, Ванька все предусмотрел. А ты куда едешь-то?… В свою конуру? И когда будешь? Ну и я через пятнадцать минут там буду… Не так чтобы очень срочно, но есть о чем поговорить именно сейчас.

Представительский «мерседес», миновав магазин «Руслан» и кинотеатр «Стрела», остановился у арки дореволюционного жилого дома. Александр Иванович, кряхтя, выпростался из чудо-машины. Рядом оказался услужливый клерк, который поспешно извлек чемодан.

— Я вам помогу, Александр Иванович.

— Да езжай, езжай. Здесь я уже и сам как-нибудь управлюсь.

Александр Иванович, проводив взглядом «мерседес», направился к арке, волоча за собой чемодан. В арке его пропустили трое элегантных молодых людей. Они вежливо подождали, когда он прокатит мимо свой чемодан.

В глухом дворе находилась пристройка, в прошлом, скорее всего, дворницкая, у двери которой висела табличка «Сырцов Г.П. Консультант по правовым вопросам». Дверь была приоткрыта. Александр Иванович миновал предбанник и, подойдя собственно к офису, увидел на полу перед дверью распростертое тело. Тело консультанта по правовым вопросам Сырцова Г.П.

Александр Иванович, постанывая, перевернул (Сырцов лежал ничком) тело на спину, отдохнул малость, приподнял веко правого глаза Сырцова, поискал на шее пульс, нашел и с трудом поднялся. В уютном кабинете офиса без труда отыскал аптечку (висела на видном месте), позвенел пузырьками, отыскал нужный и вернулся к поверженному сыскарю. Подсунул руку под бессознательную голову и дал нюхнуть нашатыря. Не открывая глаз, Сырцов замычал жалобно и в конце концов распахнул голубые очи. Перед ним маячило нечто несфокусированное. Опять закрыл глаза — темно-серое бескрайнее небо с наплывающими оранжевыми кругами. Решился и снова глянул. Над ним склонилось озабоченное немолодое лицо учителя и друга. Почему-то под козырьком лихой капитанской фуражки. Еле ворочая языком, Сырцов попытался спеть:

— Капитан, капитан, улыбнитесь… — и замолк, потому что сразу же ослаб.

— Ершишься, — скрипуче отметил учитель и друг. — И я тебе стишок: «Он лежит себе, не дышит, ручкой, ножкой не колышет». Судя по всему, для начала дубинкой в резине по башке, а потом по печени и почкам. Личико-то у тебя — хоть сейчас на свадьбу. Мастера.

— Долго я так валяюсь? — с трудом спросил Сырцов.

— Откуда ж мне знать?

Сырцов неимоверным усилием поднял левую руку к глазам и глянул на часы.

— Семь минут! Всего-то! — удивленно прохрипел он.

— Знали и подгадали или случайно вышло? — задумчиво спросил сам у себя Александр Иванович.

— О чем вы?

— Так, печки-лавочки. — Александр Иванович поднялся и сообщил: — О делах потом, Жора. Сейчас надо скорую вызывать.

— Это еще зачем? — возмутился Сырцов и попытался сесть.

— Мало ли что. Может, повредили тебе что-нибудь всерьез.

— Да я лучше всяких врачей знаю, что мне повредили, — усиленно помогая руками, Сырцов задом придвинулся к стенке и облегченно привалился к ней спиной. — Во! Кости целы.

— А печень с почками?

— Отойдут денька через два. Я здоровый.

— Здоровый! — передразнил его Александр Иванович. — Ну-ка, попытайся встать, здоровый.

Ноги в коленях работали плохо, но Сырцов, упираясь в стену спиной и помогая ей ладонями, все-таки поднялся и остался в позе с раскинутыми руками.

— Миледи под пистолетом Атоса, — оценил позу Александр Иванович. — Помню, была такая картинка в «Трех мушкетерах». Но молодец, молодец. Теперь решай, как будешь дальше жить.

— Отвезите меня домой, — решил Сырцов, вздохнул и задал главный вопрос: — Что это было, Александр Иванович? И зачем?

— Если не случайное совпадение, то серьезное предупреждение тебе и мне. А если случайное — то только тебе. Оно первое, Жора?

— Вроде да.

— Ни словесных угроз, ни предложений, ни намеков?

— Да нет. — И вдруг Сырцов вспомнил: — Правда, Ирина просила, чтобы я прекратил поиски.

— Какая Ирина? Ирина Игнатьевна? Уже интересно. Ты из тех, кто тебя обработал, никого не засек?

— Откуда? Затемнили сзади.

— Боже ж ты мой, ну что мы с тобой за дураки! — наконец опомнился Александр Иванович. — Неужто дома поговорить не сможем? — Он подхватил Сырцова за талию. — И рукой за меня зацепись. Ну как, идти сможешь?

— Попробую.

Они осторожно двинулись в предбанник, где чуть не упали, споткнувшись о чемодан с колесиками.

— Черт! — ругнулся Александр Иванович. — Тебя усажу, а потом его заберу.

На нелегком пути к джипу, стоявшему метрах в двадцати от Сырцовской конторы, им повстречалась энергичная дворничиха, которая при виде еле бредущего Сырцова скорбно осведомилась:

— Что с вами, Георгий Петрович?

— Сердце прихватило, — ответил за Сырцова Александр Иванович.

— Такой молодой — и сердце, — огорчилась дворничиха. — Вот ведь время какое!

Иван Александрович в последний раз осмотрел громадный и неправдоподобно чистый коровник и восхищенно оценил увиденное:

— Дания! Голландия! Черт-те что! В такие сроки и за такие деньги! Вы — Кио, Илья Львович, Копперфильд!

Изящный и не по-русски элегантный сорокалетний господин ответил с улыбкой:

— Ну нет, Иван Александрович, у нас все без фокусов.

— Но слишком много фокусников вокруг, — небрежно вступил в разговор Изя.

Втроем они вышли наружу и устроились на скамейке у молодого цветника.

— Теперь насчет фокусников, Илюша, — предложил тему для беседы Иван Александрович. — Что, местные братки поддавливают?

— Не меня. Нас напрямую давить пока не решаются.

— А на кривую?

— Терроризируют моих основных поставщиков кормов, которым вы в свое время помогли стать на ноги.

— Я? — удивился Иван Александрович. — Это когда же?

— Когда три года тому назад кредитовали пятерых молодых фермеров. Как вам удалось угадать в выборе именно этих пятерых — ума не приложу, — признался Илья Львович. Иван Александрович хитро улыбнулся.

— Интуиция, Илюша. И фарт, конечно. Я фартовый. Ну и как пареньки?

— Пареньки замечательные. Сорок пять процентов нашей кормовой базы — дело их рук. Они бы вполне могли стать и монополистами, но их бессовестно и нагло грабят.

— Кто?

— Братва, естественно.

— Кто конкретно? Кто здесь верхушку держит?

— Некто Калмыков, Большой Калмык.

— Ребята в милицию заявляли?

— Они боятся.

— Такие робкие?

— И ты на их месте был бы робким, — как всегда к месту вступил в беседу Изя. — Они беззащитны у себя в степи на отшибе.

— А вы, Илья Львович, — перешел на официальный тон Иван Александрович, — со своей стороны обращались в правоохранительные органы?

— И неоднократно, Иван Александрович. Однако начальник районного отдела милиции подполковник Запрягаев…

— Не надо дальше, Илюша, — перебил его Иван Александрович. — Запрягаев, говоришь? Ну, я его запрягу!

…Подполковник Запрягаев, пузатый молодец в мундире, распростер объятия и лучезарно улыбнулся при виде знатного гостя.

— Рад, рад вас приветствовать у себя, Иван Александрович! — подполковник Запрягаев двинулся навстречу гостю с протянутой рукой. — Вы даже не представляете, что вы сделали для нашего района.

— Представляю, — не согласился Иван Александрович, без особой охоты, вяло пожимая протянутую руку. Не отпуская его руки, подполковник накрыл ее и левой своей лапой. Прихватил, что называется.

— Нет, не представляете! — восторженно воскликнул милиционер. — Добрая половина населения, которая трудится на ваших предприятиях, можно сказать, каждодневно молится на вас.

— Счастлив был бы сказать и вам нечто комплиментарное, но, к сожалению, не нахожу причин для этого. У меня к вам несколько вопросов. Вопрос первый: кто такой Большой Калмык, Калмыков?

— Юрий Анатольевич Калмыков — известный в нашем городе предприниматель.

— И что он предпринимает?

— Не совсем вас понимаю, Иван Александрович.

— Ладно, проехали. Вам известно, что предприниматель Калмыков внаглую грабит фермеров Купцова, Лосева, Григорьева, Лапшина и Топильского?

Иван Александрович уселся на стул у письменного стола, и подполковник вернулся на свое рабочее место. Здесь он вновь ощутил себя начальником и ответил сухо:

— Нет, неизвестно. Почему мне должно быть это известно, если от упомянутых вами граждан никаких заявлений не поступало?

— А неоднократные обращения генерального директора комбината Ильи Львовича Храмцова к вам не поступали?

— Обращения третьих лиц не имеют юридической силы.

— А ты имеешь. И со страшной юридической силой крышуешь преступную банду.

— Я попрошу! — взревел мент.

— Проси, — тихо разрешил Иван Александрович. Помолчали, остывая и не зная, о чем говорить. Первым прервал молчание гость. — Где я могу повидать известного предпринимателя Юрия Анатольевича Калмыкова?

— Я бы не советовал вам встречаться с ним.

— Вот и не советуй. Так где?

…В белом костюме от Версаче, в белой легкой шляпе на глаза, с тростью через локоть Иван Александрович остановился в дверях ресторана «Большая Волга» и оглядел зал. Судя по дикарскому прикиду (цветные пиджаки, под распахнутыми воротами рубашек — желтые цепуры), зальчик был заселен братвой. Видимо, что-то просек половой в вышитой рубашке с подпояской: подбежал, склонил голову, вежливо спросил:

— Чего изволите, господин хороший?

— Организуй-ка столик и позови хозяина, — распорядился Иван Александрович.

Половой провел его к столу у окна, смахнул полотенцем с петушками несуществующие крошки и бодро удалился. Очень скоро его сменил мужичок в смокинге с лицом сильно пьющего актера.

— Слушаю вас, — и осклабился. Глядя на атласные борта смокинга, Иван Александрович определил.

— Ты метр, а мне нужен хозяин этого заведения.

— Хозяин этого заведения — общество с ограниченной ответственностью «Волна».

— Вот и позови того, кто эту волну делает.

— По-моему, это вы делаете волну, — не сдержавшись, нахамил метр.

— Зови Калмыкова, тебе что сказано?! — рявкнул Иван Александрович. Сила солому ломит: метр поморгал глазками и почтительно удалился. А подошли запоздавшие Илья Львович и Изя. Отодвинули стулья, устроились поудобнее.

— И что это тебе даст, Ваня? — устало полюбопытствовал Изя.

— Для начала хотя бы прикину его размер, чтобы гроб по росту заказать.

— Ты в переносном смысле, а если он в прямом тебе закажет?

— Остережется.

— Он беспредельщик, Иван Александрович, — предупредил Храмцов. И будто представил: к их столу подходил небольшой, складный и, несмотря на русское имя-отчество, действительно смахивающий на калмыка гражданин средних лет. Приблизился — ни здравствуй, ни прощай.

— Слушаю вас.

— Здравствуйте, здравствуйте, Юрий Анатольевич! — сморщился в приветственной улыбке Иван Александрович. — Присаживайтесь, прошу вас.

— Зачем? — неласково спросил Калмык, усаживаясь.

— Пообщаться, дружески пообщаться.

— Некогда мне.

— Понимаю, понимаю. У нас у всех дел выше головы. Но удели мне пару минуток, а?

— Говорите, что надо?

Умильная улыбка не сходила с лица Ивана Александровича.

— Мальчик мой, у меня к тебе одна маленькая просьба. Будь добр, перестань душить моих фермеров.

— Я никаких фермеров не душу.

— Ну, не душишь, не душишь. Обираешь до нитки.

— Вы-то что булки тусуете? Вас не трогают. И комбинат ваш арбайтен унд копайтен, и директор вон, — Калмык кивком указал на Храмцова, — в полном ажуре.

— Юрочка! — взмолился Иван Александрович. — Пареньки в степи тоже мои! Ну не трогай их, голубок ты мой ненаглядный! Хочешь, на колени встану?

И встал. Отодвинул стул и бухнулся коленями на пол, не жалея белоснежных брюк. Калмык инстинктивно убрал ноги под стул и заявил:

— Мне твои колени по барабану, батя.

— А что тебе не по барабану, сыночек? — опираясь о столешницу, Иван Александрович воздвигался во весь свой немалый рост. Под его невыносимо приказным взглядом непроизвольно поднялся и Калмык. Объяснил. Уже менее уверенно.

— Чтоб ты не лез, куда не надо.

— Не надо — тебе. А мне?

— Ты босс у себя в первопрестольной. А я — босс здесь. Мы на своей территории.

Иван Александрович страшно раздул ноздри и вдруг крюком-рукояткой своей роскошной трости зацепил Калмыка за шею и притянул к себе поближе.

— Это я на своей территории. В России. Запомни это, сявка.

При виде сей завлекательной картинки разноцветная братва, как по команде, поднялась из-за столиков. Иван Александрович полусонным презрительным взором оглядел приблатненных ванек-встанек, снял рукоятку трости с шеи Калмыка, ею же легонько ткнул его в живот, сказал негромко:

— Я тебе не беззащитный фермер в степи. Тронешь меня — конец и тебе, и крыше твоей — Запрягаеву. Хоть это ты понимаешь? — Калмык молчал. — Прикажи-ка своим орангутангам, чтобы не дергались.

Калмык круто развернулся и направился к двери внутренних своих апартаментов, на ходу четко и громко объявив:

— Все в масть, друганы.

Иван Александрович уселся, весело посмотрел на Изю, на Илью Львовича.

— Он вам этого не простит, Иван Александрович, — сказал Храмцов.

— А мне плевать. Ну что, пить-есть будем?

— Поломался, поигрался всласть, и будя, — решил Изя. — Нечего им глаза мозолить, ты их достаточно унизил. Пошли отсюда, Ваня.

Они проследовали через зал под недоуменными взглядами братвы. Когда подходили к дверям, Изя тихонько угадал:

— Ты ведь, мерзавец, обернуться хочешь. Не надо, Ваня.

— Раз ты угадал, то не буду, — заверил Иван Александрович.

Вечерело. Как только они вышли из ресторана, затрещали, разгораясь, неоновые буквы названия «Большая Волга».

— «Большая Волга», — прочитал Иван Александрович. — По-моему, даже слишком большая. Вот что, Илюшенька, собери-ка завтра с утра ребятишек этих, фермеров. Я с ними поговорить хочу.

Дима раздраженно выскочил из кресла и, распахнув до отказа дверь, решительно вышел на балкон. С седьмого этажа рассмотрел переулок, в котором пристроился этот дом-башня. Переулок от Садового спускался к Москве-реке, бликующей под лучами дневного июньского солнца. Успокоился и вернулся в комнату. Сырцов, сидевший в парном кресле, с легкой подначкой смотрел на него.

— Еще что скажешь?

— Хорошо устроились, самый центр, и в то же время довольно тихо.

— Я так и не могу понять: ты со мной на «вы» или на «ты»?

— На «вы», когда вы изволите разговаривать со мной, как с мальчишкой.

— Очень мы обидчивые. Я просто по-дружески попросил тебя не соваться в это дело.

— Вот-вот! Соваться! Будто я от нечего делать, как азартный идиот, ни с того ни с сего решил поиграться в детектива.

— А разве не так?

— Не так! Мерзавцы с двух сторон пинали меня, как футбольный мяч, пугали, травили, как охотники зайца, загоняли под пули. А теперь, когда отпала надобность, оставили меня в покое, уверенные, что я, обливаясь счастливыми слезами, притихну где-нибудь в безопасной норке. Но нет. Не дождутся! Я их достану. У меня появились концы, зацепочки, по которым я выйду на них.

— Какие концы? Какие зацепочки? — устало сказал Сырцов. — То, что человека в желтом пальто зовут Игорем Сергеевичем и что он с неким Валюном прокатил тебя на катере? Ну а дальше что? — Помолчали. — Я тебя очень прошу: не лезь в эту вонючую грязь.

— Ты-то лезешь!

— По долгу службы. Затронуто мое профессиональное достоинство.

— А мое достоинство не затронуто?

— Нет. Ты как законопослушный гражданин — просто потерпевшая сторона.

— И на свою защиту должен призывать правоохранительные органы?

— Или профессионального сыщика вроде меня. Пойми, Дима, ты недостаточно толстокож и циничен, чтобы всерьез заниматься сыскным делом. Ты столкнешься с изнанкой вроде бы благопристойной жизни и ужаснешься. Предательство, коварство и обман там, где ты меньше всего их ожидаешь, могут (и я очень боюсь этого) сломать или искорежить твое призвание, твою цель, смысл твоей жизни.

— Что я институтка, по-твоему? — И тут грянул дверной звонок. — Звонят.

— Открой, Дима, мне что-то лень.

— Не лень, а боль, — уличил его Дима, ушел в прихожую, щелкнул английским замком и распахнул дверь. На пороге стояла Ирина Игнатьевна. — Здравствуйте, Ирина Игнатьевна.

— Здравствуйте, Дима, — весьма холодно откликнулась она. — А почему вы не на репетиции?

— До трех репетируют картины, в которых я не занят.

— Ах, Дима, Дима! У нас же студия, братское единение, можно сказать, семья, в которой никто не должен думать о том, сколько часов он занят. Мы одно целое, все вместе идущие к великой цели — новому нашему театру.

Слегка офонарев от столь звучной тирады, Дима промямлил невразумительно:

— Так ведь Захар сам сказал, чтобы я к трем… — И крикнул так, чтобы в комнате слышал Сырцов: — Жора, я пошел, опаздываю!

В ответ донесся Сырцовский вопль-приказ:

— Мы не договорили! Ничего не предпринимай без меня!

— Хоп! — согласился Дима и исчез.

Сырцов изобразил попытку встать, но Ирина Игнатьевна первой репликой остановила его:

— Сидите, сидите! — Подошла, легко погладила его по коротким волосам, спросила: — Как вы себя чувствуете, Георгий?

— Замечательно! — жизнерадостно откликнулся он.

— Не врите. — Она без разрешения устроилась в кресле, в котором недавно сидел Дима. — Мне звонил Александр Иванович. Он все рассказал об этом кошмарном случае. И еще сказал, что вы отказались от какой-либо медицинской помощи. Ну, ладно, не стационар, но определенные процедуры на дому… У меня хороший врач…

— Какие процедуры? — перебил Сырцов. — Банки, припарки, пиявки, клизмы? К этому случаю стишок из Заболоцкого: как хорошо, что дырочку для клизмы имеют все живые организмы.

— Вы ненужно образованны для детектива, — обиженно заметила Ирина Игнатьевна.

— Ненужной образованности не бывает. К сожалению, я не столько образован, сколько нахватан.

— Скромен и самокритичен, — поняла она.

— В отличие от вас. Что вы там, в прихожей, за хреновину несли Димке? Как всегда, нарочно дурой прикидывались?

— Вашу грубость, если не оправдать, то объяснить может только… как бы вежливее выразиться… ваше нездоровье, что ли.

— По-моему, мы опять цапаемся, — понял он. Она ничего не сказала. Пришлось ему продолжить беседу: — Абсолютно безобидный вопрос. Зачем вы пришли ко мне?

— Ничего себе безобидный! Просто хамский!

— Помимо тревоги за мое здоровье, чем еще вы обеспокоены?

— Эх, вы! — Ирина резко поднялась и, подобно Диме, вышла на балкон. Он, кряхтя, выбрался из кресла и проследовал за ней. Опершись локтями о поручень, она смотрела на Москву-реку.

— Эх, я, — сказал он ей в спину. Повинился. Она резко обернулась, выпрямилась.

— У меня сердце заболело, когда я узнала, что вас зверски избили.

— Что он Гекубе? Что она ему? — цитата из него выскочила непроизвольно.

— Что она ему? — эхом повторила вторую часть цитаты Ирина. Задала прямой вопрос. Он не нашелся, что ответить. Еще раз повторила: — Что она ему?

Нашелся, наконец, и сказал глухо:

— Работодательница, с которой у детектива могут быть только деловые отношения.

— Работодательница, — брезгливо произнесла она. — Слово-то где выискали? У Заболоцкого? У Шекспира?

— Канцеляризм всегда отрезвляет, Ирина.

— Вас или меня должен отрезвить канцеляризм?

— И меня, и вас.

— Меня не отрезвил, — она положила ладони ему на плечи, открыто глянула в лицо, призналась: — Я страшно боялась увидеть ваше изуродованное лицо. А вы…

— А я душою чист и ликом светел. Били меня профессионалы. Мягкой дубинкой по темечку, ею же по почкам, а ногами — в печень.

— Перестаньте! — выкрикнула она. Он снял со своих плеч ее ладони и поочередно поцеловал обе.

— Премного благодарен за сочувствие и ласку.

— Не я дура. Это ты дурак, Сырцов! — отчаянно объявила она и, притянув его за шею, поцеловала в губы. Длительно и умело. Когда она отстранилась, он безнадежно попытался держать марку:

— На виду у всей Москвы мультимиллионерша целует занюханного детектива.

— Георгий, ты по-человечески говорить можешь? — жалобно спросила Ирина.

— Могу, — ответил он и вместо того, чтобы произнести эти самые человеческие слова, привлек ее к себе и поцеловал. По собственному желанию.

— У нас все дела — срочные, — недовольно глядя на полковника Лапина, сказал генерал. — Ну что там у тебя, Лапин?

— У меня-то пока ничего. Это у них.

— Без ребусов, Костя. По порядку и внятно. Что ты хочешь?

— Я хочу ликвидировать группу киллеров, большинство из которых находится во всероссийском розыске.

— А кто этого не хочет? И я хочу. Но не получается.

— По моим сведениям, через три дня, в четверг вечером, на даче адвоката Василькова состоится сходка всех членов киллерской организации.

— Организация! — фыркнул генерал. — Считаешь, что есть такая?

— Есть, Виталий Петрович, — твердо заверил Лапин.

— Сведения откуда? Агент?

— Агент.

— Надежный?

— Никогда не подводил.

— Зачем же дело стало? Бери группу захвата и действуй.

— Вот именно, захвата. Поймите меня правильно, Виталий Петрович, но в данном случае традиционная операция не пройдет. Захват при любом раскладе не получится. Они конченые, и ясно понимают это. Будут отстреливаться до конца! А я ребятами рисковать не хочу.

— Мы не можем действовать на уничтожение, не предъявив ультиматума.

— Мы и предъявим. За пять секунд до штурма.

— Я слышал только, что мы предъявим. Больше ничего.

— Спасибо, Виталий Петрович.

— А я хочу сказать тебе спасибо через три дня. Очень хочу, Костя.

Карик ждал ее у метро «Кропоткинская». Она вышла из дверей метрополитена в толпе пиковых москвичей, и он, пристроясь сзади (она его не видела), сказал тихо:

— Меня здесь нет, Оля. Иди до Гоголя.

Хорошие нервы у Ольги: она, не оборачиваясь, двинулась по бульвару. Карик, отстав метров на двадцать, шел за ней, незаметно оглядываясь и приглядываясь. Когда кончились магазинчики, он круто развернулся и вбежал в платный сортир. Дамочка в кассе не успела и вскрикнуть, как он через вход в женское отделение выскочил на зеленую травку и быстро зашагал по газону вдоль чугунной оградки, сбоку догоняя неторопливую Ольгу.

Вышли к памятнику. Поочередно. Ольга уселась на скамейку. Подождав немного за кустами, пристроился рядом и Карик. Глядя на Гоголя, Оля сказала:

— Мы как хиппи из системы: прямо к Гоголям.

— Ты все шкварки кидаешь, а нам с тобой не до пошутилок.

— Нам с тобой — это как понимать? Я это я, а ты это ты. Встретились и разошлись.

— Не скажи. Мы с тобой наркотой повязаны. И сейчас в полном бидоне: идет охота на волков.

— Пушеров твоих подмели, что ли? Так ты ямщик, ты в стороне.

— Если бы пушеров. Низь — хрен с ними. Верхи повалились. Главный канал прорвало на всех шлюзах.

— Не словила тему, Карик.

— До меня последний добежал. С полными штанами. По шелковому пути все лобаны на перевалах исчезли неизвестно куда.

— Значит, заказ медным тазом накрылся?

— Ты что, крезанутая? Какой заказ? Ноги надо делать, ноги! Обесточили всю цепочку, скоро и до нас доберутся.

— Меня не достанут, Карик.

— Не надейся, и тебя достанут.

— С чего это ты вдруг обо мне заботишься?

— Ты моя клиентка.

— И твои башли в перспективе, — поняла она. — Куда срываешься?

— К зербам, в Баку. Через два часа самолет. Малость отдохну.

— А потом?

— А потом вернусь с новым каналом. А ты пока притихни.

— Бугор не поймет.

— Объяснишь все как есть, и поймет. Главное сейчас — притихнуть, Оля. — Карик поднялся со скамейки, незаметно огляделся и решил: — Пока не ведут. Ну, будь.

Она видела, как он, перейдя бульварную протоку, зашагал к Арбату.

Опершись плечом о дверной косяк, Сырцов наблюдал за Ириной, ловко моющей в его кухне немногочисленную посуду. Домыла и распределила в шкафчике по местам: тарелки к тарелкам, рюмки и фужеры — к рюмкам и фужерам. Обернулась, улыбнулась Сырцову и сказала:

— Вот вроде и все, Георгий.

— Вроде все, — невесело согласился он. — Давно посуду сама мыла?

— Давно, — насторожилась Ирина.

— В дому-то посудомойки?

— Посудомоечная машина. Еще вопросы будут?

— К тебе — нет.

— А к кому?

— К самому себе.

— Первый: и зачем я связался с этой бабой. Так? — Ирина бешено раздувала ноздри.

— Не так, — тихо возразил он.

— Так! Так! Отрезвел, отряхнулся, одумался и понял, что оказался в лапах нимфоманки не первой молодости. Прощай, свобода и независимость! Вместо них — бессмысленные, запутанные отношения с дамочкой, которая, обманывая своего старика, будет надоедливо и неотвратимо преследовать тебя. Действительно, кому нужна такая собачья жизнь? — Ирина выговорилась, подошла к Сырцову, уткнулась лбом в его грудь и заплакала. Он обнял ее, летуче поцеловал в затылок.

— Это неправда, Ирина. Мне хорошо с тобой. Вот и все.

Она тихонько высвободилась из объятий, чтобы счастливо взглянуть в его лицо.

— Я истеричка, да?

— Да, — согласился он и поцеловал ее в нос. — Останься, Ира.

Она вздохнула, закрыла глаза, потрясла головой, освобождаясь от морока.

— Нет. Поеду. Поеду!

В прихожей смотрел, как она беспорядочно искала свою сумочку. Нашла, наконец, и с сумочкой в руках прощально замерла у дверей.

— Я ощущаю себя виноватым. Почему? — спросил он.

— Потому что недостаточно любишь меня, — ответила Ирина и щелкнула английским замком.

С балкона было видно, как плоская двухместная «альфа-ромео», в сумерках вспыхнув нестерпимо кровавыми задними огнями, круто развернулась и помчалась к Садовому. Сырцов вернулся в комнату. Посидел в кресле, прикрыв глаза.

Она мало что знает, да и вообще ничего по идее не должна знать. Если задействована, то почти наверняка втемную. Выходит, для того, чтобы уяснить это, ему обязательно надо было переспать с ней? Нет, не настолько он циничен в своем сыщицком усердии. Просто красивая и желанная женщина, а он — мужик. Хватит об этом — цейтнот. И пока не пал его контрольный флажок в этой шахматной партии, существует всего лишь один верный ход — провокация. Совсем недавно, только что предупреждал Диму, что не следует влезать в болото вонючей изнанки жизни, а уже сейчас решил сам столкнуть его туда. Другого пути к концам у него, Сырцова, нет. Ничего, паренек молодой, здоровый, побарахтается, выкарабкается и отряхнется. Да и не врать он собирается Диме, просто слегка поможет приоткрыть наивные глазки.

Сырцов резко поднялся, сморщился от боли в пояснице. Раскрыл шкаф-купе и, не торопясь, переоделся. Снова сел в кресло и потянулся к телефону, набрал номер, недолго подождал и заговорил.

— Руслан? Здорово, Сырцов. Есть непыльная работенка на троих. Как когда? Сегодня. Вечерок, ночь и, может быть, утро… Сначала паренек, а потом, скорее всего, девушка. Просто и гладко, как обезьянья задница: куда, к кому, как долго… Оплата по восьмому разряду… У метро «Проспект Мира» через двадцать минут… Ну, через час. За час-то успеешь ребят собрать!

Сырцовский джип на минутку притормозил у метро «Проспект Мира», и на его заднее сиденье быстренько забрались трое неприметных граждан. С проспекта джип вскорости свернул на Галушкина и остановился у входа в артистическую общагу. Не оборачиваясь, Сырцов протянул троице пачку фотографий.

— В общем-то, его перепутать с кем-то нельзя. Он под метр девяносто. Но возьмите на всякий случай.

Троица растворилась в полутьме, а Сырцов пошел в общагу.

В комнате девочек (у них уютнее) после трудов праведных с устатку выпивали чинно и по малости.

— И ты, Жорж Данден! — воскликнул при виде Сырцова образованный Алексей.

— Жорж, но не Данден, а Сырцов, — поправил его детектив. — Вам бы безоглядно искусству отдаваться, а вы водку трескаете.

— Во-первых, не водку, а вино «Мускатель», — возразила боевая Ксюшка, — а во-вторых, не трескаем, а репетируем. — И звонко объявила: — «Маленькие трагедии» Пушкина А.С.! «Пир во время чумы»!

Сырцов оглядел порядком разоренный стол и констатировал:

— Есть упоение в бою… Слово-то какое подходящее: упоение! Ну, как, еще не упились?

— Георгий Петрович, а вы начитанный! — восхитилась пьянеющая Наташа.

— Все-все. На начитанном Чапаевском глазе из старого анекдота и закончим, — решил Сырцов. — Дима, нам бы с тобой, как говорится, тет-а-тет.

Серьезный Дима встал из-за стола.

— Пойдем в мою комнату. — Они миновали маленький тамбур и вошли в комнатку напротив. Солдатский порядок: прибрано, расставлено, заправлено. Дима кивком указал на кресло, а сам сел на кровать. — Что случилось, Жора?

— Ничего. Просто не выходит из головы твоя опасная решимость ввязаться в это грязное дело.

— Опасная — для кого?

— В первую очередь для тебя.

— Ты уже об этом говорил.

— Повторенье — мать ученья.

— Учения чему? Трусливой осторожности? Бездействию, которое никогда не встречает противодействия? Всяк сверчок знай свой шесток?

— Я тебя предупредил, Дима.

— Что-то не верится, что ты вдруг примчался ко мне только для того, чтобы предупредить в очередной раз.

— Ты мужик, тебе и решать. — Сырцов порылся во внутреннем кармане и положил на стол некую круглую штучку размером в полтинник времен НЭПа: — Тогда держи.

— Что это такое? — спросил Дима, разглядывая лжеполтинник.

— Радиомаячок, который я нашел в Ярославле под сиденьем «хонды». Тебя зряче вели и уверенно подводили туда, куда им нужно.

— Кто? — сдавленно спросил Дима.

— Вот этого я пока не знаю. Но узнаю. Но ведь и ты стремишься узнать?

Дима подкинул полтинник на ладони.

Сырцов поднялся.

— Мне пора. А ты думай, серьезно думай. Надеюсь, я помог тебе в этом занятии, лишив кое-каких ненужных иллюзий.

Сырцов ушел. Дима большим пальцем кинул вверх штучку, как монету при игре в орлянку. Поймал, раскрыл ладонь. Но ни орла, ни решки не было на лжеполтиннике.

Он вернулся к веселому столу, уселся, осмотрел бутылки. Поинтересовался:

— А водки не осталось?

— Только для меня, — сообщил Алексей и, откинувшись, достал из-за кровати ополовиненную пол-литру. — Но если очень попросишь, то и для тебя.

— Попрошу, — без выражения проговорил Дима. Наталья с тревогой смотрела на него.

— Сыскарь тебя чем-то огорчил? — спросила она.

Глядя, как Алексей наполняет его стакан, Дима кинул саркастически:

— Чем может огорчить сыскарь законопослушного гражданина? — В два глубоких глотка полностью принял дозу, занюхал рукавом и бойко приступил к разговору: — Так на чем мы остановились, господа артисты?

— Мы остановились на том, что у тебя вдруг испортилось настроение, — упрямо стояла на своем Наташа.

— Не о чем беспокоиться. Считай, что я его уже поправил. — Дима поднял пустой стакан.

— Но что-то все-таки случилось, Димон? — сердито и осторожно спросил Алексей.

— Да ну вас! — гаркнул Дима и направился к двери.

— Дима, Дима, ты куда? — забеспокоилась Ксюша.

— На веселые дела! — из тамбура ответил Дима и исчез, только дверь хлопнула.

Изысканно элегантная великосветская девушка Ольга изящно выпрыгнула из левака и вприпрыжку побежала к своему подъезду, где на ступеньках сидел невеселый Дима. Она приблизилась, и он поднялся.

— И давно меня ждешь? — ласково прощебетала она.

— С тех пор как твой папа сказал мне через дверь, что тебя нет дома.

— Бедненький, — она протянула руку, чтобы потрепать его по щеке, но он инстинктивно отпрянул. — Да ты выпивши!

— Выпивши, — согласился он, — но это не имеет никакого значения.

Она наконец рассмотрела его жесткое и несчастное лицо.

— У тебя неприятности? Ты хочешь мне что-то сказать?

— Нет, я хочу спросить, — он с трудом подбирал слова: — Ты — наседка с тех пор, с обезьянника, с первого нашего дня?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь?

— Да все ты прекрасно понимаешь! Тебя приставили ко мне сразу после того, как Игорь Сергеевич, господин в желтом пальто, на моих глазах убил паренька. Уж не знаю, по указке или по собственной инициативе ты уговорила меня уехать и великодушно одолжила свою «хонду» с радиомаячком, по которому меня отыскали и подставили под пули. Зачем теперь ты не отпускаешь меня? Что тебе от меня нужно? Какую еще каверзу ты готовишь?!

— Что ты говоришь? Что ты говоришь? — повторяла и повторяла Ольга.

— Я знаю, что ты не скажешь, кто твои хозяева, тебе хорошо заплатили. Но можешь передать им, что я их отыщу, и они ответят мне за все. — Он повернулся, чтобы уйти, но вдруг вспомнил: — Держи. Может, пригодится для следующего вахлака. — Лжеполтинник со звоном упал на ступеньку. — Ты — сука, продажная и подлая сука.

Он ушел. Она присела на ступеньку и подобрала радиомаячок. Подкинула, как в игре в орлянку, поймала и разжала ладонь. Но ни орла, ни решки не было на лжеполтиннике.

Василий заговорил с радостной настороженностью:

— Не предупредила, не позвонила… Ну, заходи, заходи!

— Зайду, — угрожающе согласилась Ольга и мимо него проследовала в глубь квартиры. Уверенно проследовала: бывала когда-то здесь неоднократно. Села в гостиной на диванчик и без слов со стуком брякнула на журнальный столик полтинник-радиомаячок: — Без благодарности возвращаю.

Василий присел на кресло и рассмотрел, не беря в руки, радиомаячок.

— Сама отыскала?

— А какое это имеет значение?

— Большое. — Василий взял-таки полтинник и щелчком подкинул, любопытствуя, что будет: орел или решка. И в очередной раз — ни орла, ни решки.

— Хочешь знать, откуда исходит опасность для тебя? Считай, что от меня. Что собираешься со мной делать?

— Я собираюсь… — начал он, потом поправился: — Во всяком случае, собирался жениться на тебе.

— Теперь же передумал, — насмешливо заметила Ольга.

— Передумала ты.

— Передумала и я, — согласилась она. — После того как ты подло и ловко использовал меня. Я — наседка и провокаторша — по твоей деликатной подсказке загнала парня под бандитские пули, чтобы твои люди, борцы за высокую справедливость и отчаянные Робин Гуды, комфортно и в полной собственной безопасности осуществили, так сказать, акцию возмездия. Ну а паренек… Выживет — хорошо, погибнет — ничего страшного: издержки производства, лес рубят — щепки летят. А он не щепка, он человек!

— Человек этот жив и невредим, Оля, — напомнил Василий.

— Вы не Робин Гуды, — устало проговорила Ольга. — Вы стая шакалов. Господи, уговорили меня, чтобы я посоветовала Диме для его же пользы уехать из Москвы, а сами, тайно прилепив маяк, выжидали, затаившись в сторонке, удобного момента.

— Радиомаяк на твоей «хонде» был установлен давным-давно, — признался Василий. Ольга брезгливо глянула на него:

— Влюбленный Вася контролировал и меня?

— Влюбленный Вася старался обеспечивать твою безопасность.

Ольга резко поднялась.

— Рухнули высокие идеи, развеялись великие иллюзии, отгремели громкие слова. И что в остатке? Вонь, грязь, кровь. Мне с вами не по пути, Вася.

— Ты просто влюбилась в красивого мальчика. Только и всего.

— Может быть. Но это по другую сторону границы.

Они прошли в прихожую, и он открыл дверь. Ольга уже на площадке обернулась.

— Исчезновение резидентов по всему шелковому пути — ваших рук дело?

— И твоих, — напомнил он.

— Вы их убили?

— Ты же сама как-то сказала, что нелюдь, ради выгоды уничтожающая наркотиками молодое поколение, не должна существовать на земле.

Василий вернулся в гостиную. На месте Ольги сидел Игорь Сергеевич.

— Подслушивал?

— А что мне оставалось делать?

— Тогда говори.

— Опасные осложнения, шеф.

— Она никому ничего не скажет, Игорек.

— Не в этом дело. Чтобы отыскать маячок, который я собственноручно устанавливал, надо было быть профессионалом высокого класса.

Утром профессионал высокого класса Сырцов, прогнав свой джип сквозь арку, затормозил на привычной стоянке, небрежно захлопнул дверцу и направился ко входу в свой офис, у наружной двери которого его ждали двое: цивильный господин в безупречном костюме и темных очках и элегантный молодой человек.

— А мы вас заждались, Георгий Петрович! — весело сообщил цивильный господин.

В предвкушении шокинга, который он приготовился осуществить, Сырцов от удовольствия сморщил нос и как бы простительно улыбнулся.

— Вы уж извините меня, Игорь Сергеевич.

Маленькая бомбочка с именем-отчеством произвела впечатление. Сырцов продолжал улыбаться. После некоторого оцепенения заулыбался и Игорь Сергеевич.

— Замечательная зрительная память у Димы Колосова, замечательная. В таком состоянии запомнить…

— Вы бы еще для полного ливера сегодня желтое пальтишко надели…

Игорь Сергеевич услужливо посмеялся, оценив Сырцовскую шутку. Отсмеялся — и:

— Видите, как удачно получилось: все на своих местах, и не надо туманных преамбул, объяснительных речей и предварительной беседы с многозначительными намеками. Сразу к делу, да?

— А это кто? — невежливо осведомился Сырцов, бесцеремонно разглядывая молодого человека.

— Ваш тезка. Тоже Георгий и мой друг.

— Старый друг лучше новых двух, — неизвестно к чему вспомнил пословицу Сырцов и, не отрывая взгляда от молодого человека, пригласил: — Прошу в контору.

Устроился за своим столом, подождал, пока рассядутся в креслах посетители, и сразу, как выразился Игорь Сергеевич, к делу. Прямым вопросом:

— Цель вашего визита ко мне?

— Можно и мне начать с вопроса? — вежливо спросил Игорь Сергеевич.

— Валяйте, — невежливо разрешил Сырцов. Игорь Сергеевич извлек из кармана хорошие сигареты, щелкнул зажигалкой, сделал первую затяжку и начал:

— Тебе больше всех надо, Жора? Да?

— Это ты мне или своему другу? — тихо поинтересовался Сырцов.

— Тебе, Георгий Петрович. Друга своего я Горой зову.

— Понял. — Сырцов разогнул конторскую скрепку, поковырял ею в ухе, огорчился лицом и негромко посоветовал: — Иди-ка ты отсюда к едрене матери, Игорек.

— Ищешь приключений на свою задницу?

— Да ты меня пугаешь! — восторженно догадался Сырцов. — А почему Гора молчит? Ему бы по долгу произнести: «На кого ты наезжаешь, ломовой?» Или он у тебя интеллигент?

Игорь Сергеевич глазами поискал пепельницу, нашел на Сырцовском столе, поднялся, стряхнул в нее пепел и, приблизив лицо к лицу Сырцова, сказал доверительно:

— Не с того начали, Жора, и не в той тональности.

— Начал ты.

— Тогда начну по новой, — прихватив пепельницу (поставил ее на подлокотник), Игорь Сергеевич вернулся в кресло и начал по новой: — Ты блестяще выполнил порученную тебе работу: то, как ты обнаружил и прикрыл Колосова, что называется, высший пилотаж. Молодой артист в полной безопасности и с него сняты все обвинения благодаря тебе.

— Мерси за комплимент. А дальше что?

— А дальше все тот же вопрос: на хрена попу гармонь, когда есть кадило? Ты хорошо сделал свое дело, и все довольны.

— И ты доволен, Игорек?

— В какой-то степени. Насколько я понимаю, ты в свое время ушел из ментовки и занялся частным сыском не только для того, чтобы бескорыстно защищать сирых и обездоленных. Ты получаешь хорошие деньги за помощь состоятельным людям, попавшим в щекотливые ситуации. За Колосова ты уже получил. Но можешь получить еще.

— Отступные, — понял Сырцов. — За что?

— Мы не просим тебя сделать что-то. Мы предлагаем тебе не делать кое-чего.

— Конкретнее, Игорек, конкретнее!

— Перестань копаться в связях уж закрытого дела Колосова. Зачем тебе это?

— Интересно. А я любопытный.

— Да ладно придуриваться, Жора! Я-то знаю цену таким, как ты. Успешное дело за большие бабки, а потом шум вокруг него для рекламы, которая дает тебе возможность хватать ртом и задницей еще большие бабки. Не надо шума и рекламы, Жора, а очень хорошие бабки будут и так.

— Считаешь, что за очень хорошие бабки меня можно купить с потрохами?

— Покупают же пузатые быки, темные деляги, богатые истерички и подозрительные старички. Ты весь на продажу, Жора.

— А ты сколько стоишь?

— Я не продаюсь.

Сырцов поднялся из-за стола. Под его взглядом встали и Гора с Игорем Сергеевичем.

— И начал не с того, и кончаешь не так, — рассудил вслух Сырцов и, выйдя к посетителям, сказал вежливо: — Не смею вас задерживать.

— Что ж, не будем отвлекать тебя от общественно полезной деятельности, Жора. Не договорились — значит, не договорились, что ж поделаешь!

— Только потом не пожалейте, Георгий Петрович, — впервые подал голос Гора.

— Смотри ты! И друг, который лучше новых двух, заговорил! — громко удивился Сырцов и вдруг, сделав шаг к Горе, нанес короткий и страшный удар с левой в печень. Гору согнуло, и тогда Сырцов, ухватив за волосы, кинул Горину голову навстречу своему вскинутому колену: лязг зубов, и Сырцов за волосы же откинул Гору, который рухнул на пол. Не поворачивая головы, Сырцов предупредил Игоря Сергеевича: — Только не пытайся почесать под мышкой, Игорек, а то я со страху могу невесть что нагородить.

— У меня нет пушки, Жора, — успокоил его Игорь Сергеевич.

— А у него?

— И он безоружный. За что ты его?

— Замечательная зрительная память не только у Димы Колосова. Мне мой учитель подробно описал троих, которых он встретил в арке. — Сырцов ожидал, когда очнется Гора. Свершилось, наконец: Гора растопырил мутноватые глаза. — Ты меня тогда как — дубинкой по башке или ногой в печень?

Гора, цепляясь за кресло, с трудом воздвигся на слабых ногах. Раскрыл рот. Неуверенным пальцем потрогал зубы. Сказал хрипло:

— Вы меня еще узнаете, Георгий Петрович.

— Да я и так тебя знаю, шестерка. Когда мне надо будет ботинки почистить, я тебя с твоим полотенцем через руку позову.

— Не добивай его, Жора, — попросил Игорь Сергеевич. — И на время разойдемся, как в море корабли.

— Тогда отчаливайте. И побыстрее.

Загримированный и одетый под статую, артист с замечательной зрительной памятью стоял в кулисе и, глядя на свой пьедестал, злобно и тихо, чтобы не слышали толпившиеся рядом артисты и обслуга, полушепотом выговаривал только что подошедшему к нему любимому учителю:

— Что же это получается, Захар Захарович? Вчера вы сказали, что мой выход на сцену в этом спектакле последний, а сегодня в приказном порядке вызываете меня снова. Мы же договорились!

— Прости, прости, Димочка, — униженно заныл Захар Захарович. — Был уверен, что культурист этот подойдет. Но с утра попробовал — и, как вы говорите, полный облом. Он даже стоять неподвижно не умеет. Выручи, ученичок ты мой ненаглядный! Сегодня — последний премьерный, и все, все!

— Захар Захарович, третий звонок, — мягко напомнил стоявший неподалеку помреж. И деловито Диме: — Димон, громоздись, пора!

Дима отвернулся от просящих глаз Захара Захаровича, проследовал на сцену, по незаметным ступенькам сзади забрался на пьедестал и оттуда продекламировал:

— На ель ворона взгромоздясь, позавтракать совсем уж было собралась, да призадумалась…

Дима призадумался и замер. Беломраморный атлет замер перед неотвратимым рывком в битву, в смерть, в бессмертие. Хламида, спустившаяся сверху, накрыла его. И пошел, открываясь, занавес.

Людские фигуры не были различимы во тьме, не было и теней. Глазом ощущалось только невидимое движение. В травяной канавке притих полковник Лапин в камуфляже без знаков различия. Бесшумно и неизвестно откуда приполз могучий спецназовец и сообщил шепотом:

— Охрана обезврежена.

— Сколько их?

— Трое. По всем правилам. Начинаем? Ребята на старте.

— Начали, — решил Лапин в переговорник, и тотчас три сильных прожектора осветили милую дачку. Лапин поднялся сам и поднял матюгальник, через который отчетливо сообщил: — Вы окружены. Сопротивление бесполезно. На размышление пять секунд. Через пять секунд — штурм.

Глухо завыли в дачке, и прозвучали первые выстрелы. Теперь в матюгальник отдал приказ могучий спецназовец:

— Штурм!

Вылетели стекла в окнах дачки, с треском распахнулись двери, и невидимые ранее тени превратились в устрашающие силуэты, которые через окна и двери неотвратимо ринулись в дом.

Выстрелы, панический визгливый мат, яростные вскрики, надсадные стоны. И все. Тихо стало. Спецназовец сказал:

— И все. Пошли, Костя. — Пошли. Вошли в распахнутую дверь. И вот он — каминный зал. Спецназовец спросил у забронированного старшего: — Наши все в порядке?

— Да вроде все.

Перешагивая через трупы, Лапин добрался до тела адвоката Василькова, которому одна-единственная пуля попала точно в лоб. Лапин склонился над ним.

— Это не мы, товарищ полковник, — дал пояснения старший. — Его свои завалили. Видимо, им показалось, что это он их заложил.

Лапин выпрямился, тоскливо осмотрел десяток насмерть поверженных.

— Пейзаж после битвы, — чтобы что-то сказать, сказал он.

— После бойни, — поправил могучий спецназовец. — Ты ведь этого хотел, Костя?

Скульптурный юноша подхватил Ксюшку в шортах и лифчике под мышки и вознес к себе на пьедестал. Она обеими руками обняла его за шею.

— А я его старым хреном обозвала. Ужель он прав — и он гений?

Скульптура расстегивала на Ксюшке лифчик.

Пошел занавес. Занавес закрылся.

Ольга стояла в последних рядах партера в тени балкона и смотрела, как выходят на поклон артисты. Сияющий Захар Захарович. Занюханный интеллектуальный (в очках и бороде) графоман-автор. Ксюшка в халатике. Пожилая пара (он и она) театральных знаменитостей. И Димка в легких джинсах и свитерочке в обтяжку. Кланялись артисты. Радостно кланялись.

Ольга дождалась третьего выхода и в полном одиночестве медленно пошла к двустворчатым дверям. Вон из театра.

Опять мелкий теплый дождь орошал Москву. Ольга подняла лицо к небу, и капли потекли по ее щекам. Водяные брызги? Слезы? Она раскрыла зонтик и медленно побрела вверх по Петровскому бульвару.

…В мужскую гримерную, где в бездействии сидел у зеркала одинокий Дима, заглянула окончательно упакованная Ксюшка и сообщила Диминой спине. С подначкой и участием:

— Твоя подкрученная и вчера была на спектакле, и сегодня. Видел ее?

— Ну.

— Не нукай, а то Захар тебе башку отвинтит. Поссорились, что ли?

— Ну, — упрямо повторил Дима.

— Так помирись! Первым. Ты же мужик и должен прощать все наши бабские закидоны.

— Закидоны простил бы.

— А что не простил?

— Предательство, Ксюха.

— Может, это и не предательство вовсе, а просто новый закидон, в котором ты не разобрался. Вся наша жизнь — сплошные закидоны.

— Мать, ты что, свахой заделалась?

— Так ты действительно на ней жениться собираешься?

— Все, Ксения, прекрати. Я устал.

— За чем же дело стало? Давай расслабимся с устатку. Тем более повод есть: ты сегодня сыграл скульптуру в последний раз.

— Я хочу побыть один. Хоть это ты понимаешь?

— Ну и сиди здесь пень пнем! — слегка обиделась Ксюшка. — А я гордо удаляюсь.

Она ушла, но и он сидел пнем недолго: натянул куртку, состроил себе рожу в зеркале и покинул гримерную.

Теплый летний дождь орошал Москву. Он поднял голову, и капли потекли по его лицу. Водяные брызги? Слезы? Поднялся по Петровскому бульвару, свернул на Петровку направо и пошел знакомым путем. Садовое, Тверская-Ямская, кондоминиум, церковь, дырка-вход в подземный метродворец. Поднялся на эскалаторе и вышел к павильону станции «Белорусская-кольцевая». И вот он, родной до слез магазин, с которого все и началось. Он открыл дверь.

Вездесущая Ксюшка выскочила на середину зала и исполнила то, что когда-то, очень давно и совсем недавно исполняла Наталья:

— К нам приехал, к нам приехал, Дмитрий Дмитрич дорогой! — с цыганскими фиоритурами и задорной дрожью плечами.

— У Наташки лучше получается, — решил Дима и спохватился. — Ты откуда здесь?

— Откуда и ты, — резонно ответила Ксения. — А здесь — потому что надо было предупредить Леху с Натальей о твоем предстоящем визите.

— Психолог, — пробурчал Дима. Леха отвлек его внимание:

— Димон, алле! — и швырнул ему бутылку «Гжелки».

— Ап! — ловя одной рукой бутылку, ответствовал Дима.

— Молотки! — похвалила их Ксюшка. — Два брата акробата. Ну что ж, кто не рискует, тот не пьет шампанское. Сдавай, Димон.

Отвинчивая пробку, Дима заметил:

— Бутылку шампузеи я бы одной рукой не поймал. Придется тебе водочки откушать. — Он уже разливал по пластмассовым стаканчикам, заботливо выставленным на витрину-прилавок Натальей. — За что пьем?

— За удачное завершение твоего театрального дебюта, — негромко предложила Наталья.

— Завершение… — повторил за ней Дима, болтая водочку в стакане. — Точно, завершение. Только вот удачное ли?

— Ты кончай нести свою хохлому, — пригрозил Алексей. — Дети в твою честь собрались на бутылочку наехать, а ты ноешь. Молчи, груздь, молчи! Все запупок! Нормальный ход поршня! Жизнь прекрасна и удивительна!

— Так за жизнь или за меня? — поинтересовался Дима.

— За твою жизнь, — пояснила Наталья.

Как-то незаметно появился в магазине хорошо одетый пожилой господин. Видимо, решил здесь дождь переждать. Заметили его перед самым приемом и выжидательно замерли со стаканами в руках. Первой опомнилась Наталья. Поставила свой стаканчик за кассу и переместилась поближе к господину.

— Слушаю вас. Что бы вы хотели?

Господин брезгливо равнодушным взглядом окинул стандартный ассортимент и перевел взор на компашку. Улыбнулся.

— Вы не отвлекайтесь, ребятки. Сказано — сделано. — И повторил за Лешей: — Нормальный ход поршня!

— А вы вполне конкретный папик! — восхитилась Ксюша. — Гляжу, подмокли слегка под дождем. Пятьдесят граммов антизнобина вместе с нами, чтобы не простудиться, а?

Господин весело глянул на бойкую девушку и согласился.

— Заметьте, я не напрашивался. Сдавайте. — И протянул Наталье сотню: — Бутылку «Гжелки», пожалуйста.

— Распивочно или навынос? — лукаво осведомилась Наталья.

— Это как у нас с вами карта ляжет.

Господин поставил непочатую рядом с початой и взял протянутый ему стаканчик.

— Скажи-ка, дядя, ведь недаром? — лермонтовским вопросом потребовал тоста от господина образованный Леша.

— Почему же дяде не сказать? Дядя скажет, — согласился господин, поднял стаканчик, в подробностях рассмотрел окружавшие его молодые лица. — Вы собрались здесь, чтобы отметить какое-то событие. Приятное, малоприятное, совсем неприятное — не знаю. Но вы собрались, вы вместе, и это замечательно. Не заранее обдуманное и обстоятельно обставленное чинное торжество, а одномоментный душевный порыв, и вы рядом друг с другом, плечом к плечу. Мне выпала случайная удача с умильной старческой слезой видеть ваше молодое счастье. — Господин заглянул в Димины глаза: — Да, парень, счастье. Тебе, как я догадываюсь, сегодня скверно, но поверь мне, пройдет время, и ты будешь вспоминать эту ночь в магазинчике как счастье. Счастье быть среди друзей, счастье понимания, счастье неунывающего сочувствия, счастье неразрывной общности, которую, дай вам это Бог, должны сохранить на всю оставшуюся жизнь. За вас, мои молодые и прекрасные человеки!

Все молча выпили и закусили непонятными стружками бледно-серого цвета.

— Что это? — недовольно спросил надкусивший стружку господин.

— Кальмар, — испуганно призналась Наталья.

— Предупреждать надо! — отчитал ее господин. — Чуть любимую искусственную челюсть об этого морского гада не сломал.

— Как вас зовут? — спросил Дима.

— Олег Всеволодович, — ответил господин и отвлекся на стеклянную стену. — Гляди ты! Дождь кончился! Я пойду, ребятки. Всего вам самого лучшего. — И направился к выходу. Леша остановил его последним криком:

— Кто вы, Олег Всеволодович?

Стоя в раздвинувшихся уже дверях, Олег Всеволодович улыбнулся им в последний раз.

— Так и не догадались? Летний Дед Мороз!

Ольга шла к своей Остоженке арбатским переулком. Дождь утих, но в мокрых тротуарах отражался свет фонарей, слабый и размытый. Вдруг яркое полотнище света преградило ей дорогу. Ольга подняла голову. За сплошным стеклянным окном существовало уютное кафе. Несколько парочек за кабинными столиками, человек на высоком стульчике у стойки по-домашнему беседовал с барменом. Покой, отрешенность, бездумное времяпрепровождение. Ольга было взялась за ручку двери привлекательного заведения, но тут человек за стойкой, говоря что-то отошедшему бармену, слегка повернул голову, и Ольга увидела Сырцова. Она не вошла в кафе, она пошла дальше. Опять посыпал дождь.

Сырцов глянул на свои наручные часы и спросил Арсена:

— Почему в Дагестане пальмы не растут, Арсенчик?

— Почему не растут? — слегка обиделся Арсен. — Растут. В городском парке в Махачкале, а у некоторых — прямо перед домами.

— Да какие это пальмы? Одна видимость. Где, я спрашиваю, кокосы?

— Скучно вам, Георгий Петрович, да? — догадался Арсен.

— Есть самую малость, — признался Сырцов. — Сообрази мне еще твоего ноу-хау и в фужерчик приличного коньяку. До краев.

— Даму в перстнях сразу споить хотите?

— Много себе позволяешь, дорогой ты мой бармен.

— Виноват, — спохватился Арсен.

— Так загладь вину. И побыстрее.

Арсенчик отошел к столу и приступил к созиданию. Действительно, ему надо было торопиться: к Сырцову подсел кряжистый мужичок лет тридцати с хвостом. Устроился поудобнее, вздохнул и положил перед Сырцовым плотный конверт.

— В общем-то, по телефону тебе все изложил, но для порядка здесь подробный отчет, чтобы ты помнил, за что нам деньги платишь.

— Молодец! — похвалил его Сырцов. — Весьма элегантно ввинтил про мой должок, — и выложил на стойку свой конверт. — В расчете.

Обменялись конвертами и упрятали их по карманам. Тут вовремя подоспели напитки. Мужичок поднял фужер, полюбовался на просвет цветом коньяка.

— Помнишь мои слабости, Жора. Новостей хочешь?

— Ничего-то я не хочу, Руслан, — признался Сырцов. — Но послушаю.

— Вчера Лапин спецназом с киллерами разобрался. Как говорят, весь выводок под корень.

— Ишь ты! — завистливо восхитился Сырцов. — Ай да Костя! Всех, говоришь, повязал?

— Он их зажмурил, Жора. Огневое сопротивление при задержании.

— Откуда знаешь?

— Да вся ментовка гудит. Ничего такого не высказывают, но хмыком и улыбочками намекают.

— На что, по-твоему?

— На то, что Лапин это сопротивление сам устроил.

— Может, зря на Костю грешат?

— Мое дело — сообщить, твое — думать. Думай. — Руслан по-простецки выхлебал половину фужера.

— Выводок, — вспомнил вслух слова Руслана Сырцов. — И много в том выводке?

— Двенадцать, Жора, двенадцать. — Руслан вторым заходом опустошил фужер и со стуком поставил его на стойку. Сырцов предложил:

— Продолжишь?

— Нет. Сегодня хочу быть веселым, а не поддатым. Лапин снайперски вышел на их всеобщую стрелку.

— Не вышел, вывели, — поправил Сырцов. — Агент, глубокий крот.

— Я ж и говорю: тебе думать. — Руслан с удовольствием закурил и решил: — Докурю и к ребяткам пойду. Ждут.

В зеркале на стене бара Сырцов увидел, как на освещенный тротуар под окном кафе правыми колесами взобралась «альфа-ромео» и остановилась. Хлопнула дверца, и дама в перстнях направилась к входу.

— Что ж, иди, порадуй корефанов, — поспешно согласился Сырцов.

Ирина Игнатьевна от двери глянула на спины сидящих за стойкой и, на ходу стягивая перчатки и обнажая столь любезные Арсену перстни, прошла к кабине, к той самой. Благо столик там был свободен. Положила сумочку и присела выжидательно. Двое у стойки прощально поручкались. Руслан ушел, а Сырцов, сказав что-то Арсену, неспешно и без улыбки направился к Ирине. Подошел, сел, поздоровался:

— Здравствуй.

— Здравствуй. Я тебе весь вечер звонила. Домой, в офис. И по мобильнику, но ты его, наверное, отключил.

— Отключил, — согласился он.

— Почему не спросишь, зачем я звонила?

— Зачем ты звонила?

— Хотелось, — ответила она и улыбнулась в первый раз. Улыбнулся и он. Вяло. Подошел Арсен, молча поставил на стол два стакана, мисочку с орешками.

— Виски? — полюбопытствовала она.

— Виски, — подтвердил он. Слегка поболтал в стакане вышеназванный напиток и спросил. Не у нее, не у себя, у всех: — Почему я один?

— Как это — один? Только что с приятелем попрощался, вот и я пришла.

Продолжая вертеть жидкость в стакане и глядя в него, он задал второй вопрос:

— Завтра Иван Александрович приезжает, да?

— Приплывает, — уточнила она. — Да, завтра приплывает Иван Александрович.

— Почему я один? — повторил свой вопрос Сырцов.

— Тебе удобнее одному, Георгий.

— А если я скажу: давай будем вдвоем, Ирина?

— Безопасное для тебя предложение. Ты заранее знаешь ответ. Мы не будем вдвоем.

— По причине?

— Я люблю Ивана.

— А меня?

— И тебя. Но совсем по-другому.

— То есть по Пушкину, — зло догадался Сырцов. — Благочестивая жена душою мужу предана, а грешной плотию — архимандриту Фотию.

— Ты не архимандрит, ты просто безжалостный ублюдок.

— А кого мне жалеть остается кроме себя?

— Господи, что мы говорим, что мы говорим?! — отчаянно спохватилась Ирина и тихо заплакала. Он прикрыл ладонью ее нервное запястье и сказал виновато и опять-таки гаерски:

— Не плачь, девчонка, пройдут дожди.

— Ты без цитат можешь? — сквозь слезы попросила она.

— Прости, — повинился он и поднял стакан. — Давай выпьем за наше беззлобное последнее прощание.

— Не буду, — твердо возразила она.

— Гаишников опасаешься? — изволил пошутить он.

— Не будет последнего прощания. Вот и все.

— А что будет?

— Не знаю. Но что-то будет.

— Хочешь, скажу, что?

— Я знаю, что ты собираешься сказать. Распутная дамочка в удобное для нее время станет прибегать к одинокому, глубоко несчастному и достойному лучшей участи Георгию Петровичу для удовлетворения своих низменных страстей, растравляя его душевные раны. А он этого не хочет.

— Еще как хочу, — тихо признался он.

Ранним утром яхта пришвартовалась к частному причалу в Химках, где ее прямо у воды ждал солидный «мерседес». И водитель ждал, стоя по стойке «смирно» у распахнутой дверцы салона. Первым на пристань сошел энергичный Иван Александрович. Остановился, огляделся. Заорал во всю глотку:

— Изя, долго я тебя ждать буду?!

Изя, на ходу складывая мобильник, сбежал по ступенькам и сразу объяснил:

— Звонил Храмцов. Там, в Заволжье, ЧП, Ваня.

— Почему не мне, а тебе? — встревоженно и ревниво поинтересовался Иван Александрович. Изя подошел к нему, участливо обнял за плечи.

— Не хотел тебя огорчать и для амортизации выбрал меня.

— Что там произошло, Изя?

— Ты порекомендовал фермерам не платить Калмыку ни копейки. Они прислушались к твоему совету. Так вот, неизвестные безжалостно вырезали всю семью фермера Топильского, хутор которого самый отдаленный от райцентра.

— Мерзавцы… — только и мог сказать Иван Александрович.

— А ты только сейчас об этом догадался, — недобро заметил Изя. — Я предупреждал тебя, предупреждал! Калмык же сказал тебе, что он на своей территории.

— Теперь он на моей территории! — в ярости произнес Иван Александрович. — И скоро, очень скоро он перестанет поганить ее!

— Успокойся, Иван, — холодно потребовал Изя. И из Ивана тотчас вышел пар: он обмяк, постарел лицом и признался в отчаянии:

— Что же я наделал, Изька!

— Не надрывай себя, Ваня, — уже ласково попросил Изя и, тихонько подталкивая того в спину, напомнил: — Надо ехать.

— Уже доехали, — понял Иван Александрович и полез в лимузин.

Этим же утром (позднее) скромный «фольксваген» остановился у солидного, капитально отремонтированного замоскворецкого особняка, рядом с роскошной дверью которого висела неброская и богатая бронзовая таблица с надписью строгими буквами: «Транспортное агентство „Глобал-транс“» и буквами помельче: «Грузовые перевозки по Европе и Азии». Достойный и нетолстый охранник открыл дверцу «фольксвагена» и без подхалимства поздоровался:

— Доброе утро, Василий Андреевич.

— Доброе, доброе… — рассеянно откликнулся Василий и вошел в агентство. Контора как контора: роскошная приемная, обширные офисы с новейшей аппаратурой, оживление, координированная суета клерков. Одна особенность, не так уж и бросавшаяся в глаза — почти полное отсутствие женского персонала. Только в предбаннике перед кабинетом молодая сдержанная секретарша, которая, увидев вошедшего Василия, сообщила:

— Я предупредила всех. Вызывать, Василий Андреевич?

— Сначала Игоря. — Поправился: — Игоря Сергеевича.

— Минуточку, — она нажала на кнопку: — Игорь Сергеевич, вас ждет Василий Андреевич.

Игорь Сергеевич попытался догадаться:

— Насчет Сырцова, Вася?

— Сырцов подождет.

— Он, к сожалению, не желает ждать.

— Тогда мы подождем, — решил Василий. — У нас форс— мажор, Игорек. Тебе предстоит экспедиция.

— Когда и куда?

— Об этом узнаешь через пять часов. А пока готовь свою команду.

— Но именно для подготовки мне необходимо знать: когда и куда.

— Через пять часов, когда вы будете уже в пути. Я боюсь утечек, Игорь.

— Ты уже и мне не доверяешь?

— Я не доверяю обстоятельствам, при которых придется проводить операцию. Впервые в нашей акции мы обнаружим себя как реальная сила.

— А нам это надо?

— Делу надо, Игорек. Это не должно быть незаметной ликвидацией. Это должно быть понятным и прочувствованным всеми громким актом возмездия.

— Мудрено, но я понял главное: мы засветимся.

— Рано или поздно это все равно произойдет. — Василий глянул на Игоря и добавил раздумчиво: — Момент истины. Настало время проверки нашей организации на прочность.

— В общем, я получил ответ на оба своих вопроса, — без энтузиазма понял Игорь. — Через пять часов. Это когда. А как — тоже понятно: дерзкая демонстрация.

От храма Христа Спасителя прошлись пешком. Во двор тщательно охраняемого жилого дома-новостроя вошли беспрепятственно. Охранники при виде них вытягивались в струну. Пересекли двор, идя к нужному подъезду.

— Хорошо ты их вымуштровал, — заметил Егорыч.

— Я им хорошо плачу. В этом комплексе живут те, присмотр за которыми может в любой момент дать поразительные результаты.

— Не жалеешь ты моих денег, Глебушка.

— На таких волков не жалко, Алексей Егорыч. Они без тылов. Я их легализовал, и им ничего не остается, как только выполнять наши приказы.

— Твои приказы, — поправил Егорыч.

Они вошли в подъезд. Еще один охранник вскочил из-за конторки и вытянулся. Из лифта выбрались на последнем пятом этаже. Егорыч позвонил в нужную дверь. Открыл молодой человек в спортивном костюме.

— Мы к Витольду, — сообщил Глеб.

— Виталий Евгеньевич, к вам пришли! — крикнул в глубь квартиры молодой человек.

И вот он, сладкая мечта девиц-тинейджеров: легкий, обаятельно-неотразимый знаменитый сингер Витольд. В алой рубашке и безукоризненных голубых брюках. Увидел сладкую парочку, не удивился, но и не особо обрадовался.

— Алексей Егорович! Глеб Станиславович! Чем могу служить?

— На вечерний кофеек к тебе завернули, — сказал Егорыч. — Сообразишь нам кофеек, Витя?

— Прошу, — Витольд вытянул руку, указывая, куда идти гостям. Ласково и настойчиво глядя в глаза молодому человеку, распорядился: — Ваня, и в службу, и в дружбу, приготовь кофе и — к нам в гостиную. Обслужи нас по первому разряду, будь так добр.

В гостиной Егорыч и Глеб устроились на полуциркульном низком кожаном диване, через журнальный стол от них уселся в кресло Витольд. И сразу в беседу, как в омут:

— Кофеек кофейком — это само собой. Но зачем-то вы пришли?

— Не зачем, а почему, — тяжело сказал Егорыч. — Потому что ментура уложила двенадцать лучших наших исполнителей.

— Искренние мои соболезнования. Но не вижу связи этого, так сказать, драматического события с вашим визитом ко мне.

— А я вижу, очень хорошо вижу, — не согласился Егорыч. — Тебя Лапин давно завербовал?

— Не понимаю, о чем вы?

— На наркоте прихватил? — продолжал задавать вопросы Егорыч. И тут прикатил тележку с кофейником и чашками молодой человек Ваня. Витольд пристально посмотрел на него и обернулся к гостям:

— Вы не будете возражать, если мой телохранитель поприсутствует при нашей беседе?

— Не будем, — милостиво согласился Егорыч.

— Присаживайся, Ваня, — приказал Витольд, переставляя кофейник и чашки на журнальный столик. Ваня скромно присел на краешек полукруглого дивана.

— Он не Ваня. Он Ванилин, — сказал молчавший до этого Глеб. — Кстати, откуда у тебя такое необычное кондитерское погоняло?

— Не Ванилин, а Ванялин, — улыбаясь, ответствовал Ваня-Ванялин. — От имени и фамилии. Моя фамилия Линьков. Вот и получается Ванялин.

— Ты уже до конца жизни не Линьков. И советую тебе помнить только последнюю свою фамилию. — Глеб перевел взгляд на Витольда. — Он не ваш телохранитель, Витольд, он мой человек. — И Егорычу: — Так на чем мы остановились?

— Кого ты еще сдал Лапину? — спросил Егорыч.

Витольд помолчал, поглядел поочередно на всех троих. Трое убийц перед ним.

— Зачем спрашивать? Посчитай, сколько твоей мрази за решеткой, и не ошибешься. — И Ванялину: — Ты, что ли, наперсник мой задушевный, мочить меня должен?

— А это уж какой расклад выйдет, — весело ответил Ваня-Ванялин.

— Жалко, что до тебя не успел добраться, вурдалак. — Это Егорычу. И Глебу: — И до тебя, интеллектуальная вонючка. Вы не должны жить среди людей.

— Красиво говорит! — поделился с Глебом Егорыч.

— Артист, — согласился тот. — Можешь продолжить свой монолог. У нас еще есть время, с удовольствием тебя послушаем.

— Грязные и подлые подонки. Сволота. Нелюди, — только и сказал Витольд.

— Засохни, фраер! — не выдержал Ванялин.

Вот этого Витольд выдержать не мог. Пружинисто вскочил, за грудки рванул Ванялина на себя, попытался ударить в челюсть с левой. Но не успел. Телохранитель профессионально ткнул его жесткой ладонью в солнечное сплетение. Витольд потерял дыхание, согнулся крючком. Ванялин прицелился, чтобы врезать своему работодателю по-настоящему, но был остановлен Егорычем.

— Не прессуй! Он должен быть без синяков.

Ванялин брезгливо кинул Витольда на диван. Вернулось наконец дыхание. Витольд разогнулся, поднял голову и увидел еще четверых, стоявших у подвижной двери-стены гостиной. Увидел и сказал им всем:

— Я вас не боюсь. И не буду стоять на коленях, молить о пощаде. Убивайте меня, скоты!

Егорыч, покряхтывая, встал из-за журнального столика.

— А зачем нам тебя убивать? Ты сам себя убьешь. Пошли отсюда, Глебушка.

Вдвоем они вышли со двора миллионерского дома и стали по Обыденскому пешком подниматься к Остоженке. Еле-еле, на самой малой скорости плелся за ними здоровенный «паккард».

Молчали. Вдруг Егорыч оживился:

— А не поужинать ли нам, Глеб? Здесь, на Остоженке, у грузин вполне прилично кормят.

— Выпить желаешь после трудов праведных, Чабан? — спросил Глеб.

— Да нет, просто проголодался.

И в «Генацвале» им был предоставлен отдельный кабинет. Егорыч с удовлетворением осмотрел первый стол с закусками и решил:

— Для начала — ледяной водочки! — Разлил по стопарям. Поднял свою рюмку. Глеб спросил:

— А зачем все-таки нам с тобой надо было туда приходить?

— Как зачем? Проконтролировать и удостовериться.

— Да нет. Помимо театральных эффектов, которые вы, блатные, обожаете, мы с тобой хотели ощутить себя властителями чужих жизней и судеб. Мы ведь наслаждались своим всемогуществом, да, Чабан?

— Давай лучше насладимся хорошей водкой. Рано что-то ты начал философствовать. Обычно вы, интеллигенты, после третьей рассуждать начинаете.

— Давай, — согласился Глеб. Выпили, закусили острой закусочкой. Глеб осторожно промокнул рот салфеткой и приступил к серьезному разговору. — После окончательной ликвидации фирмы «Спи спокойно» я, по сути, оказался вне каких-либо дел. Чабан. Что ты по этому поводу скажешь?

— Скажу, что все правильно, Глебушка. Так и должно быть. Кончил дело — гуляй смело. Ты хорошо поработал, теперь отдыхай. И вообще нам на некоторое время придется лечь на дно. Я вот думаю, а не поехать ли мне на месяцок на Мальдивы?

— Не дури мне голову. Чабан. Почему ты не выводишь меня на шелковый путь? Не доверяешь?

— Шелковый путь — дорожка отмороженных, которым терять нечего. А тебе есть что терять. Я тут прикинул: у тебя от наших щедрот лимона три за бугром. Это во-первых. А во-вторых, тебя на том сходняке сратый полкаш Лапин просек, и ты с тех пор у него на прицеле. Давай-ка по второй! — Егорыч опять разлил по стопарям. Поднял.

— Ладно, выпьем. — Выпили. Поморщившись, Глеб опять завел о своем: — С того сходняка столько времени прошло, Чабан. А в отставку ты меня отправляешь сейчас. Объясни, почему?

— Я рисковал, Глебушка. Но без тебя мне бы не разобраться до конца с этой убойной фирмой, — откровенно признался Егорыч.

— Как говорится, поматросил и бросил, — понял Глеб.

— Мы тебя щедро матросили. А теперь ты вольная птаха. Взмахни крылышками, и по странам и континентам. Неужели не хочется?

— Не хочется.

— А чего хочется? Властвовать?

— Жить полной и рискованной жизнью.

— Так живи, кто тебе мешает? Только сначала передай всю систему безопасности Глухарю. — Егорыч, твердо глядя Глебу в глаза, попаузил. — Завтра. Глухарь в курсе.

Полковник Лапин прибыл на место происшествия, когда тело еще осматривал врач. В спальне на широкой кровати, раскинув руки, лежал спокойно умиротворенный и мертвый Витольд. Лапин присел на прикроватный пуфик, положил ладонь на холодную руку Витольда и замер надолго. Молча прощался с агентом и другом.

— Вы его знали, Константин Георгиевич? — осторожно спросил врач.

Лапин резко поднялся и подтвердил:

— Да. — И, не расшифровывая свое «да», потребовал: — Ваше заключение, доктор.

— До заключения еще далеко. Оно последует только после вскрытия. — Врач уже складывал медицинские вещички в свой походный чемоданчик. — Но взгляните на вену его левой руки и эти вон цацки.

Врач кивком указал на тумбочку с противоположной от Лапина стороны кровати, на которой валялись два шприца и с пяток опорожненных ампул.

— Взглянул. Ну и что?

— Скорее всего, наркотическая передозировка. По моим сведениям, наш любимец тинейджеров — наркоман со стажем.

— Он три года тому назад окончательно слез с иглы.

— Наркоманы непредсказуемы, Константин Георгиевич. Извините, но мы должны забрать тело.

— Тело, — повторил за врачом Лапин и склонился над Витольдом. Осмотрел многочисленные следы уколов на левой руке. — Прощай и прости, Витя.

Вошли санитары с носилками, а Лапин стремительно удалился.

В кабинете майор Гриша и капитан Юра трепали телохранителя.

— Что говорит? — спросил Лапин.

— Говорит, что у Витольда окончательно башню сорвало. Три последних дня подогревался, мол, беспрерывно, — ответил Гриша.

— Кто ему наркоту поставлял? — это уже спросил у Ванилина.

— Ну, я. А что мне делать, если он требовал?

— Замечательно. Значит, можем тебя как пушера задержать. Документы проверили?

— На первый взгляд, полный фильдеперс. И паспорт не туфтовый, и лицензия на охранную деятельность в ажуре, — сообщил Юра.

— Смотри, какой безупречный! — восхитился Лапин. — Эксперты пальчики откатали?

— Нет еще, — признался Гриша.

— Так пусть откатают!

— Не имеете права, — гордо заявил Ванилин.

— Я сейчас на все имею право, — тихо сказал Лапин и, левой подняв Ванилина со стула, правой нанес страшный удар в челюсть. Ушедший ненадолго в небытие Ванилин проехал на спине по паркету метра три.

— Костя, уймись, — попросил майор Гриша. Но Лапин только отмахнулся и, подойдя к Ванилину, за шиворот поднял его на ноги. Доблестный телохранитель покачивался, как на ветру, мало что соображая. Лапин два раза хлестнул его ладонью по щекам, и глазки страдальца малость прояснились.

— Как же вы руки перепутали, твари подколодные? Ты что, по запарке забыл, змееныш, что Витя — левша?

Ванилин увидел беспощадные глаза Лапина и залепетал:

— Какая рука, о чем вы говорите?

Лапин ударил еще разок. На этот раз придерживая Ванилина за грудки. Тот оплыл.

— Только челюсть ему не сломай, — предупредил Гриша. — Ему ведь теперь много говорить придется.

Дима вошел в Сырцовский офис с претензиями:

— Я тебя, Жора, со вчерашнего вечера поймать не могу. Ни один телефон не отвечает.

— Так то телефон, а не я, — бодро возразил Сырцов. — А я вот он, — перед тобой. Следовательно, все в порядке.

— Все в непорядке, — возразил Дима.

— Тогда излагай.

— Ты меня за лоха держишь, а я по ниточке на Игоря Сергеевича в желтом пальто вышел-таки, — с тихой гордостью объявил Дима.

— Ясное дело, — без удивления сказал Сырцов. — Зря, что ли, я тебе радиомаячок презентовал? Значит, Ольга Горелова, Василий Андреевич Лосев, трансагентство «Глобал-транс» и дорогой Игорь Сергеевич при нем.

— Выходит, ты все знаешь, — пораженно огорчился Дима. — Откуда?

— От верблюда. То есть от тебя. Верблюд по ниточке побежал, а я — за ним.

— Так какого худенького мы сидим, сложа руки?

— Ждем. Голубок ты мой, что мы им можем предъявить? Убийство в магазине? Твое купание в Волге? Я кое-что уже знаю и о Лосеве, и об Игоре Сергеевиче Мостовом. Побеседуют с нами на улыбке и потом пошлют к какой-нибудь маме. А мы засветимся окончательно. Ждать надо, Дима.

— Чего?

— Их действия, акции, когда их можно прихватить на деле.

— Дождались, Жора, — язвительно заметил Дима. — Они уже действуют.

— То есть? — грозно спросил Сырцов.

— Вчера в восемь вечера от трансагентства «Глобал-транс» отъехал микроавтобус «мерседес», в котором было десять человек с аккуратными спортивными баулами во главе с Игорем Сергеевичем. Судя по баулам, отправились в дальний путь. Я среди них Валюна узнал и еще одного с катера.

— Так какого хрена ты сообщаешь мне об этом только сегодня? — заорал Сырцов.

— Я ж тебе говорил — не мог дозвониться! — Дима разозлился и был готов вступить в словесную перепалку. Но из Сырцова пар уже вышел. Он посмотрел на Диму собачьими глазами и признался:

— Обосрался я, Димон. С ног до головы. — Но вдруг раздражение опять вскипело в нем. — Зажравшиеся ленивые козлы! За что я им деньги плачу?!

— Какие козлы? — поинтересовался Дима. Сырцов опять остыл.

— Неважно. Считай, что главный козел — я, Сырцов Георгий Петрович.

— Что делать будем, Жора?

— А что делать? Частый бредень в руки и — по мелководью. Авось повезет.

— А конкретнее?

— Пойду коллегам в погонах в ножки кланяться, чтобы информацией поделились.

В диспетчерской молодой человек перед экраном внимательно следил за красной точкой, которая медленно-медленно приближалась к тонкой голубой ленточке — Волге. Раздался строгий селекторный голос, голос Василия Андреевича.

— Как у них дела?

— Идут по графику. К двадцати трем часам будут у Волги, — сообщил молодой человек.

— Никаких непредвиденных остановок?

— Никаких. Только у запланированных заправок.

— Я не хочу связываться с ними по телефону. Вся информация — от тебя. Сообщишь, когда они переберутся на ту сторону. Ну и, естественно, если что — форс-мажорное. Понял?

— Так точно. — Селектор умолк, и молодой человек вновь вернулся к экрану.

Полуприсев на корточки и длинно вытянув искривленную шею, телохранитель Ванилин висел на самодельной веревке, прикрепленной одним концом к прутьям решетки камеры. А другой конец был петлей, которая и лишила жизни так необходимого Лапину свидетеля. Составляли протокол дознаватели, громко перечисляя все предметы по часовой стрелке, снимал отпечатки эксперт, рассматривал, осторожно прикасаясь, мертвое тело тюремный врач. Лапин равнодушно стоял в стороне рядом с красномордым битюгом надзирателем, который коряво объяснял:

— Я, как положено по распорядку, через каждые пятнадцать минут. Уходил — он на койке лежал, на очередной обход пошел, а он уже висит. — И постарался заглянуть Лапину в глаза. — Когда он успел из рубашки веревку свить, ну никак не пойму!

— Вот и я не пойму, — солидаризовался с ним Лапин и, зайдя в камеру, поднял с пола рвань — остатки рубашки, из которой была сделана роковая петля.

— Юра, — позвал Лапин. Юра подошел к нему. — Ты не помнишь, в какой рубашке он был, когда мы его брали?

— Да вроде в этой, — сказал Юра и добавил, честно признаваясь: — Хотя не помню.

— Именно «вроде», — согласился с ним Лапин и вернулся к надзирателю с лоскутом в руках: — Ты его видел в этой рубашке?

— Так точно. У нас жарковато, и он сразу снял пиджак. И в этой рубашке остался.

— Может, он у вас переоделся?

— Никак нет, товарищ полковник. Переодеваться у нас запрещено.

— По-моему, мы привезли его в рубашке со светло-голубыми полосками. — Лапин поднес к глазам надзирателя лоскут. — Здесь какие?

— Зеленые, — определил цвет надзиратель. — А, может, вам показалось, товарищ полковник?

— Я тебе не товарищ, — тихо сказал Лапин. — За пятнадцать минут и переодеться успел, и крепкую веревку из тряпочек соорудить… За сколько тебя затарили, вертухай?

Не дожидаясь ответа, Лапин развернулся и пошел к выходу. Уже в коридоре его догнал сильно сочувствующий Юра.

— Константин Георгиевич, вы куда?

— Думать, Юра, — не поворачивая головы, ответил Лапин.

— О чем? — беспокойно поинтересовался Юра.

— Обо всем. О том, что у нас теперь нет главного свидетеля. О том, что у нас никогда не будет убийцы. О том, что два убийства чудесным образом на наших глазах превращаются в два самоубийства. О том, что мы, лишенные каких-либо доказательств, должны послушно с этим согласиться.

У себя в кабинете подполковник Геннадий Васильевич Казаков как бы в недоумении широко распахнул глаза и сказал укоризненно:

— Ты, Жора, как будто никогда по земле не топал, все забыл. Ну какие в рядовом отделении могут быть всероссийские сводки? Хорошо, что пока хоть московскую присылают. Тебе, как сталинскому соколу, надо все выше и выше!

— А тебе, как горьковскому буревестнику, не кажется, что меня там ожидает буря?

— Вполне возможная вещь. Верхнее начальство не любит вашего брата.

— Если бы только брата. Ну посоветуй что-нибудь, Гена.

— Это пожалуйста, потому как родом из Страны Советов. Что-что, а насоветовать могу по всем вопросам такого…

— Ты давай по моему вопросу.

Подполковник Казаков сморщился, лицом изображая думу. Потом спросил:

— Какие у тебя отношения с Костей Лапиным?

— Всякие, — мутно ответил Сырцов.

— То-то и оно. Вы все время с ним цепляетесь не по делу. Но все-таки попытайся раздобыть сводки у него. Он нынче в замечательном настроении: какую организацию киллеров ликвидировал! Может, и снизойдет до тебя по причине временного добродушия.

— Ты его когда-нибудь добродушным видел? — ехидно полюбопытствовал Сырцов.

— Видел. Однажды. Когда он тебя с теми ювелирами умыл.

— Считаешь, что можно ему личико подставить, чтобы он еще раз умыл?

— Тебе эти сводки обязательно нужны?

— Обязательно. И чем быстрее, тем лучше.

— Тогда подставляй.

Они сидели в кабинете Лапина. Тихо сидели, то есть молча. Лапин на своем месте, привалившись грудью к краю письменного стола, и Юра на стульчике в углу. В дверь деликатно постучали. Лапин поднял голову и спросил у Юры:

— Кого еще там черт несет?

— Не знаю, — закономерно ответил Юра.

— Входите! — крикнул Лапин, и на пороге вмиг оказался Сырцов.

— Привет, — дружелюбно сказал незваный гость.

— Тебя кто сюда пустил? — недобро поинтересовался Лапин.

— Я при входе в вашу контору Гришу встретил. Он меня и впустил. И рассказал кое-что.

— Трепло несчастное.

— Он, Костя, подо мной в МУРе два года ходил. Вот и поделился по старой памяти с бывшим начальством. — Сырцов без спроса подошел к письменному столу и уселся на стул при гостевом аппендиксе. — Решил поначалу не беспокоить тебя своими делами, а потом подумал, что смываться при таком раскладе непристойно.

— А ты, как всегда, чистюля. Пристойно, непристойно.

— Певец этот, Витольд, был твоим агентом, Костя?

— Витольд был моим другом. — Лапин вдруг резко встал, в три шага добрался до сейфа, со звоном открыл и извлек оттуда ноль семь «Черноголовки». — Юра, иди к столу. И стаканы прихвати. Витьку помянем.

Закусон был походный: треугольники порции плавленого сыра «Виола» в круглой коробочке, а разлив — капитанский: каждому по полному стакану. За красные хвостики раздели мягкие сырки, подняли емкости. Глядя только на стакан, Лапин произнес:

— Я виноват перед тобой, Витя. Не смог уберечь. Прости.

И в три глотка опорожнил стакан. Молча — а что говорить? — приняли свои дозы и Сырцов с Юрой. Уничтожая сивушный дух, не то жевали, не то сосали податливые сырки. После паузы первым вступил в разговор утешитель Юра:

— Вы ни в чем не виноваты, Константин Георгиевич. Просто так сложилось…

— Ничего не складывается просто так, Юра, — горько сказал Лапин. — Я спокойно смотрел, как он ходит по лезвию бритвы, и спокойно получал от него информацию, добытую за гранью риска. Я же знал, с кем он имеет дело, а теперь точно знаю, кто его убил. — Лапин в первый раз взглянул на Сырцова: — Я все знаю, Жора, но ничего не могу доказать. Даже то, что Витю убили.

— Еще не было серьезной медицинской экспертизы, Костя, — напомнил Сырцов.

— А что она даст? У них все сойдется, уж поверь мне. А два их кикса — с левой рукой и рубашкой — ни один суд не признает за улики.

— Не о том мы говорим, Костя, — Сырцов смял двумя пальцами серебряную бумажку и щелчком кинул ее в угол. — Ты все про то, что у них. А что у тебя?

— А что у меня? — с угрозой спросил Лапин.

— У тебя — провал. Вот об этом и надо думать.

— Провал, — повторил Лапин. — И только ты один понял это.

— Ты можешь не заводиться, Костя? — всерьез спросил Сырцов.

— Дальше. — Лапин прикрыл глаза, вздохнул. — Трудно, но я постараюсь.

— А если подстава? — осторожно начал Сырцов. — Точно просчитав твою мгновенную реакцию, тебе через агента отдали конченых отморозков. От которых они хотели отрубиться.

— Эти отморозки — убийцы. Каждый их день на земле — смерть для людей, которых я, мент, должен защищать.

— Ты не сделал нужной паузы, и они быстренько просчитали твоего агента.

— Выходит, я погубил Витю?

— Я не об этом.

— А я об этом. Сырцов, только об этом!

— Все, замолкли. А то серьезно поругаемся.

— Замолкнешь ты, чистюля. — Лапин встал, тяжело выбрался из-за стола и вышел на середину кабинета. — А я скажу речь, которую давно уже сочинил. Только случая, чтобы ее произнести, не было. Слава богу, ты явился: добрый, проницательный, готовый прийти на помощь попавшему в беду. Правда, такому, который может заплатить частному детективу Сырцову хорошие бабки. А я мент, которому наше бедное государство платит столько, сколько может заплатить. Ты улыбчив, предупредителен, ты все понимаешь, ты спасаешь. А я груб, туп и несообразителен, и поэтому меня не любят. Нас, ментов, вообще никто не любит. Да и за что? За то, что нам приходится каждый день рыться в чужом грязном белье? Нюхать смрадную пасть нашырянного под завязку подонка с пистолетом в руках? Бить по ребрам гада, который только случайно не зарезал моего опера? Все, что мы ни делаем, все не так. Если мы получаем признание, значит, мы его выбили. И продажный адвокатик, вооруженный аргументами такого ловкача, как ты, скалит зубы, издеваясь над нашими недоработками, и, одержимый купленным гражданским гневом, обзывает нас гестаповцами. И, победив на процессе, гордо уходит, обняв за плечи так помогшего ему частного сыщика. Тебя, б…, Сырцов.

Достал его Лапин. Сырцов поднялся. Стояли друг против друга, раздувая ноздри. Как успел Юра перехватить правую Лапина, нацеленную в челюсть Сырцова, — непонятно. Но успел. Обхватив начальника обеими руками, он попросил жалобно:

— Дядя Костя, не надо!

Пяткой по яйцам, левым локтем в поддых, правой назад наотмашь — и Юру откинуло к стене. Сделав это, Лапин застыл в торчковом непонимании. Застыл и Сырцов. Сказал только:

— Мы дураки, Костя.

Лапин, потерянно посмотрел на него — кто это? — обернулся, увидел Юру, который, стараясь не показать, как ему больно, медленно вставал, испуганно спросил:

— Я тебя ударил, Юра?

— Меня никто не бил, Константин Георгиевич, — заверил Юра, подошел к столу и неуверенной рукой разлил «Черноголовку» по стаканам. До конца. Посмотрел на двух остывших уже мужиков, улыбнулся через силу и предложил: — Давайте выпьем, а?

Правильно предложил: уселись по своим местам. Чокнулись, молча выпили. Жевали сырки, не глядя друг на друга. Молчать уже было некуда, и Лапин спросил:

— Тебе ведь что-то надо было, Жора? Зачем пришел?

— Мне нужны всероссийские сводки за последние три дня. Если можно.

— Можно. Теперь все можно. — Лапин посмотрел на Юру. — Уважь Георгия Петровича, Юрик, — бросил ключи от сейфа на стол. — А я пойду.

И ушел. Сырцов ласково потребовал:

— Давай бумажки, Юра.

…Лапин вышел на Большой Каменный мост. Остановился, посмотрел на Кремль, плюнул через парапет в Москву-реку. Волхонка, Пушкинский музей, боевой Фридрих Энгельс. Он сел на длинную скамейку. Пустынно. Смотрел на идущих от метро «Кропоткинская». Немного их было. Снова светофор.

Оля Горелова шла от метро. Он крикнул:

— Горелова!

Она увидела его и злобно спросила:

— Что тебе, полкаш?

— Ничего, — сказал он.

Надо бы и разойтись после такого. Но они — молча и не любя — смотрели друг другу в глаза, интуитивно ощущая непонятную и тоскливую общность. Знать бы ей о его позорном и необратимом проигрыше. Знать бы ему о ее безвозвратной потере. Но не дано ни ей, ни ему все знать.

Она ушла. А он остался сидеть под Фридрихом Энгельсом.

Сырцовский джип с милицейской наглостью с шумом затормозил у симпатичного загородного домика и рявкнул клаксоном. Прервав механические звуки, водитель сам подал голос, тоже довольно нахальный:

— Александр Иванович! Дед!

Окошко резко распахнулось, и последовал наказующий ответ:

— Я тебе, засранцу, дам деда! Привез?

— Привез.

— Ума хватило по дороге сделать предварительные прикидки?

— А то!

— Опять этот ментовский форс! Ну, заходи.

Сырцов сразу же отодвинул в сторону толстую стопку бумаг и осторожно уложил на середину стола два листочка. Александр Иванович не проявил любопытства к секретным документам, даже с кресла не поднялся. Спросил для проформы, лениво:

— Костромская область и Заволжье?

Сырцов малость заторчал, но быстро отошел:

— Вы-то как вышли?

— Я, Жорик, как Цезарь, могу делать три дела сразу: смотреть телевизор, читать вонючие газетенки и думать. Дедукция, брат, дедукция.

— Да ладно уж вола за хвост крутить! — рассердился наконец Сырцов. — Старые дружки небось кое-что подкинули?

— Подкинули, — согласился Александр Иванович. — Сами того не понимая. Кострому — в сторону, Жора. Преступление вроде по профилю, но обстановка в области по нынешним параметрам подконтрольна. Заволжье. Только считай, что мы опоздали.

— Время еще есть, Александр Иванович, можем успеть!

— У тебя что — президентский самолет под парами? Считать— то хоть умеешь? При супершоферах на смене они… — Дед глянул на часы, — три-четыре часа как на месте. Уже все проверено, просчитано, расставлено. Умело сведены в одну точку клиенты, да их и сводить не надо: такие всегда вместе жируют, ликуя от хозяйской власти над такой легкой и сладкой жизнью. — Дед опять посмотрел на стрелки. — У них там уже двадцать три сорок две. Надо полагать, все начнется через восемнадцать минут.

— Что же делать, Дед?

— Водочки выпьем.

Внизу дежурными огнями светилась яхта. Ах, как хороша! Ей бы меж греческих островов с изысканными названиями красотой маневров восхищать добропорядочных пиндосов (правда, добропорядочность пиндосов весьма сомнительна, ну да ладно), а она по тайным протокам пробирается, чтобы найти жульническую шваль и напуганных ею людей, лавирует в не отмеченных ни в каких лоциях затонах, отыскивая замаскированные причалы, с которых шустрые твои работнички раскидывают твой товар по чужим лодчонкам. Ну да ладно. Иван Александрович щелчком выстрелил сигаретным окурком в воду. Долетел огонек до речной влаги и даже вполне слышно коротко прошипел. Иван Александрович отошел от парапета и приблизился к драгоценному столику, за которым на полную мощь играли в шахматы Ирина Игнатьевна и Изя.

— Мат в три хода! — заявил Иван Александрович.

Изя глянул на него ироничным еврейским взглядом, все понял и как бы про себя просчитал:

— Раз, два, три… В общем, я понял, куда ты нас послал.

— Иван, ты действительно беззвучно выматерился? — с подначкой удивилась Ирина.

— Еще как звучно! Но зато эвфемистически! — показал эрудицию Иван Александрович.

— Продолжением твоего эвфемизма должен быть мой уход?

— Она без обиды смотрела на него. А ему муторно было. Все же признался.

— Да, Ирок.

— Изенька, уберите шахматы в ящики, будьте добры. Не дай бог, ветром такое сдует.

Изя убрал берилловые и гранатовые фигуры в ящики из слоновой кости.

Иван извлек из кармана мобильник, снял с руки простой хороший хронометр и положил их рядом на стол. Часы показывали ровно одиннадцать по Москве. Сразу же зазвонил телефон.

— Ну? — для порядка спросил Иван Александрович.

— Зачем спрашиваешь? Ты уже решил.

— А ты как бы решил?

Телефон звонил.

— Одна операция на устрашение и последнее предупреждение.

Телефон звонил.

— У ботаников есть такое понятие: нормальному существованию степи необходимы животные для намеренного утаптывания.

Телефон звонил.

— Мы не животные, Ваня.

— Но и они не пышный ковыль.

Телефон звонил.

— Я не могу. Приказывай сам.

— Ах, Изя, Изя… — не то укорил, не то пожалел Иван Александрович. Оба неотрывно смотрели на трубку. Наконец Иван решился. Взял трубку, нажал на кнопку и сказал одно слово:

— Да.

Элегантный Игорь Сергеевич сложил трубку и спросил у по— новорусски одетого Валюна, который без особого интереса смотрел на затухавшую вывеску «Большая Волга»:

— Точно знаешь, что ни одного случайного посетителя там нет?

— Да уж час, как закрылись и столы в ряд вытянули — праздновать командой будут.

— Обслуга?

— Полчаса назад отпущена с щедрыми дарами.

— Охрана?

— Вон эти двое в тени кустов и еще один притертый у заднего входа. Начинаем, Игорь Сергеевич? А то ребята застоялись.

Игорь Сергеевич ничего не сказал, он слушал, как за ресторанными столиками гунявый бас славил Калмыка.

— Тебе их жалко, Валюн?

— Не-а, — легко ответил он.

— Тогда иди, — ласково приказал Игорь Сергеевич.

Валюн развалисто, как ходят хорошо поддатые крепкие мужики, подошел к двери «Большой Волги» и громко постучал. Не откликались. Тогда он развернулся и затарабанил каблуками. Грозными тенями возникли двое из кустов.

— Тебе что здесь надо, чухарик? — спросил тот, что за главного.

— Ладошку и чем занюхать.

— После двенадцати не подаем. Иди на пристань, там круглосуточно.

— Я что — бомж? Я на скатерти хочу.

— Скатерть — это пожалуйста. Асфальтовую хочешь? — главный сделал резкий выпад, но опоздал. Валюн ребром ладони по шее убил голос и одновременно усадил. А второй лежал уже как бы сам по себе. Напарник Валюна, нацепив на него наручники, лепил на сявую пасть широкий пластырь.

Приблизился Игорь Сергеевич, автоматически поправил очки.

— Третий где?

— В плотной упаковке.

— Ключи, я полагаю, у разговорчивого, — решил Игорь Сергеевич и оказался прав. Поигрывая связкой, он мягко распорядился по переговорнику:

— Я произношу: «Добрый вечер, господа». И на последнем слоге последнего слова полный синхрон.

Знакомый, по заволжским понятиям двусветный европейский зал. Калмык сидел с одного торца стола-доминошной кишки, а с оборотки продолжал бубнить гунявый бас. Стоявший в боковой двери Игорь Сергеевич дождался-таки малой паузы и негромко произнес:

— Добрый вечер, господа.

На последнем слоге «да» одновременно и бесшумно распахнулись окна с обеих сторон. Одновременно и бесшумно впрыгнули на пол десять хорошо одетых молодых людей, в руках которых так же одновременно и бесшумно появились десять новейших укороченных автоматов «хопер» с глушителями. Чуть погромче Игорь Сергеевич добавил, опять поправив некстати сползшие очки.

— Всем руки за головы. Малейшее не разрешенное нами движение — прицельный выстрел на полное поражение.

Понадеялся на себя один: потянулась рука за борт розового блейзера. Хлопок, будто стариковский нежданчик, и понадеявшийся, роняя стул, сполз на пол.

Игорь Сергеевич опять поправил очки и продолжил:

— Я, майор запаса Мостовой Игорь Сергеевич, бывший командир роты десантников…

От раздирающей бессильной ярости гунявый бас позволил себе сострить:

— Так в очках и прыгал?

— Во время парашютных прыжков я использовал линзы. Я ответил на ваш вопрос. Теперь ответьте на мой: кто из вас Калмык?

— Здесь все русские, — опять подал реплику бас.

— Извините. В подобном обществе непроизвольно переходишь на погоняло. Кто из вас господин Калмыков?

Деваться было некуда, да и стыдно перед братвой. Калмык вышел из-за стола. Пришло время распоряжаться Валюну:

— В угол. И двумя пальцами — большим и указательным — каждый из твоих стволов кладешь на сервировочный столик. — Калмык, как и положено по полученной инструкции, выложил на скатерть убойного «грача» и небольшой кольт. — Теперь — в противоположный угол и жди.

Противоположный угол уже держали под контролем трое молодых людей с автоматами.

— Остальные с интервалом в десять секунд повторяют ту же операцию, — дал последнее указание Валюн. Потянулась унылая очередь. Арсенал получился вполне приличный, а в противоположном углу кучкой топталась двадцатка отстойных.

— Теперь позвольте представить моего друга Валентина. — Игорь Сергеевич положил ладонь на плечо Валюна. — Капитан запаса Валентин Викторович Топильский. Именно по его совету Виталий Викторович Топильский обосновался на постоянное место жительства в качестве фермера в вашем районе. Теперь у Валентина нет брата, нет племянников, нет жены брата. В смерти самых близких ему людей Валентин винит себя. А я, по простоте душевной, считаю, что виноваты вы, рванина гнилая, и только вы! Сегодня вам платить по счетам. Нам нужны идейный вдохновитель, организаторы и группа исполнителей. Об идейном вдохновителе и спорить не стоит. — И вдруг Игорь Сергеевич рявкнул, как старшина на плацу: — Калмыков, ко мне! — Ничего не соображая, Калмык четко выполнил приказ. И Валюну: — Займись с ним самолично. Так, чтобы про всех рассказал. И при всех.

Не было сил у Калмыка смотреть в лицо Валентина, а у того — охоты. С брезгливостью глядя на свои башмаки, Валентин, не распаляясь, буднично задал первый вопрос:

— Кто отрабатывал подходы к стене мастерской и устанавливал взрывное устройство?

Терять Калмыку было нечего, и он приблатненно ответил:

— Митрофань с мусорами. А мне язык жевать не о чем.

Тихий выстрел оторвал Калмыку правое ухо.

— И с мусорами поговорим, — заверил Валентин. Игорь Сергеевич протянул Калмыку салфетку, и он страстно прижал ее к багровому бугорку. Теперь Валентин обратился к левому уху: — Отвечай, шняга. Следующим будет нос.

— Мухан и Сударик. Они и взрывали. Атасники — Пуха с Рваным, — отчаянно пропел-проплакал окровавленный Калмык.

— А теперь кто? — уже плохо скрывая ярость, спросил Валентин. — Кто убивал спящего моего брата, пытавшуюся убежать его жену и беззащитных детей!?

— Самоха, Бердан и Сизый, вон он лежит, — Калмык кивком указал на подстреленного.

Названы были все. Те, о которых не говорили, даже видимо не передвигаясь, отдалялись и отдалялись от названной шестерки. От седьмого можно было не отдаляться: он залег навсегда.

— Гарик, весь арсенал заверни в скатерть — и в багажник. Всерьез изучим потом. Всем кроме Мухана, Сударика, Пухи, Рваного, Самохи и Бердана на кухню, под ваш присмотр, Сережа. И Колю на всякий случай прихвати. — Обладавший хорошей памятью, Игорь Сергеевич взором пересчитал всех и спросил у Валентина, продолжавшего рассматривать свои шузы: — Тебе помочь, Валя?

Бердан, один из тех, кто убивал Валиных племянников, неожиданным броском ухватился за горло Калмыка, затряс, затряс и заорал:

— Они же сейчас нас корзать на мелкие листочки будут, лабан дешевый! И все из-за тебя, из-за тебя!

Одним рывком отделив Бердана от Калмыка, Валентин пообещал:

— Не буду я тебя терзать, гнилой сучок, просто застрелю, как бешеную собаку. — И уже к хорошо одетым молодым людям: — Парни, дайте-ка мне автомат. — Ему протянули щеголеватый «хопер», он проверил, все ли на месте (на месте было все), и впервые оторвал глаза от пола, чтобы посмотреть на человеческие лица соратников. — Покедова, братцы. Встретимся у микрика через час.

Тяжело, ох и тяжело насильственно просыпаться среди ночи после того, как первую часть этой ночи квасил без мензурки и продыха. Но уж очень ловко и больно хлестали по мордасам. Пришлось подполковнику Запрягаеву продирать глаза. С трудом обиженно спросил:

— За что, Лилька?!

— За дело, — ответил за Лильку интеллигентный мужской голос. — За дело, подполковник Запрягаев. — На пуфике у двуспальной кровати сидел интеллигент в очках, который, как только подполковник подал голос, прекратил его избивать.

— А Лилька где? — тупо поинтересовался боевой милиционер.

— В командировке.

— Это я в командировке! — возмутился Запрягаев.

— Ты не в командировке, а на блядках за казенный счет, — уточнил Игорь Сергеевич. — Но на время, на нужное нам время, не будем придавать этому особого значения. Пока ты здесь, за сорок километров от райцентра, где ты самая главная кокарда, там в «Большой Волге» произошла глухая разборка между залетным беспределом и твоими заволжскими. По странной случайности в перестрелке были убиты гопники из твоей блатоты. И только те, кто кончал семью Топильского. Остальные, как они клятвенно заверяют, твердо решили вернуться на путь честной жизни.

— А Калмык? — с тихой радостной надеждой спросил Запрягаев.

— Калмык, как настоящий командир, первым бросился на врага и… — Игорь Сергеевич развел руками.

— Этот козел первым бросается от врага… — заметил подполковник, а Игорь Сергеевич слегка изменил время:

— Бросался, — и поднялся с пуфика. Последние слова договаривал стоя: — Сейчас мы вернем Лильку из командировки, и ты советуйся с ней хоть до утра. Но, я думаю, тебе и без Лильки расклад понятен. — Уже в дверях Игорь Сергеевич остановился, обернулся: — Тебя же просили, тебя же уговаривали, тебя же предупреждали, бизнес-мент при звездах! Запомни раз и навсегда: не дай бог, что случится, тогда летучий беспредел объявится незамедлительно. И по твою душу.

Он прошел богатую по всем понятиям столовую, где за столом, пригорюнившись о локоток, покорно ждала своей судьбы командировочная телесная Лилька, вышел во двор добротного дома, миновал калитку и направился к стоящему неподалеку микроавтобусу. Уселся рядом с водителем и, осмотрев — все ли? — приличных молодых людей, приказал шоферу:

— Домой. Теперь можно и не спешить.

Репетиция шла в выгородке. Финал первого акта «Нельской башни».

ФИЛИПП-ЛЕША (входит, пятясь, он окровавлен): На помощь! На помощь, брат мой. Ко мне, ко мне, брат! (Падает.)

МАРГАРИТА (входит с факелом в руке): Увидеть твое лицо и умереть — сказал ты. Пусть же твое желание исполнится. (Срывает с лица маску.) Взгляни и умри.

ФИЛИПП: Маргарита Бургундская! Королева Франции! (Умирает.)

НОЧНОЙ СТОРОЖ (голос за сценой): Три часа ночи. Все спокойно вокруг. Спите, парижане.

Захар Захарович за столиком, обхватив голову обеими руками, так старательно сделал вид рыдающего навзрыд, что даже хрюкнул. На момент отчаяния было отведено секунд пять, не более. Далее последовал разгон:

— Сколько раз говорить: не играйте слова, играйте мимо слов!

Строптивый Леша нашел в себе силы пробурчать:

— Хоть слова, хоть мимо слов, хоть вокруг них — все одно: выспренная жеребятина.

— А ты в жизни по большей части что несешь? Прислушайся как-нибудь сам к себе! — окрысился Захар. — Да еще вроде за интеллектуала проходишь.

— Навозну кучу разрывая, — взвыла Маргарита-Ксения. — Все разрыли, а нетути жемчужного зерна, Захар Захарович, нетути!

— Вот тут-то я тебя и поймаю, восходящая звезда! — страшно обрадовался Захар и выскочил из-за стола. — Ты давишь на прямой текст: смотри, несчастный, перед тобой королева Франции! А надо что? — задал вопрос Захар и нужно замолк.

— А что надо? — напросилась на указания Ксюша.

— Самое элементарное: указать на царапину от булавки. И тогда «взгляни и умри» будут не капризом чудовища, а единственным выходом для дрянной, сексуально озабоченной бабенки, в принципе — тип, узнаваемый и в наше время.

Ксюша с ходу загорелась:

— Леш, давай попробуем, а?

— А мне что делать? К «Маргарите Бургундской» и «королеве Франции» еще и протяжно-трагичное «О!» добавить?

— Лешенька! Да просто сделать его мужиком! «Маргарита Бургундская» — не изумление, нет — узнавание! А «королева Франции» — горькое и безнадежное презрение.

— Те же слова, Захар Захарович, — торжествующе констатировал Алексей.

— Те да не те! — столь же торжествующе возразил Захар. — Назовем их словами автоматического произнесения.

— А во всей «Нельской башне» есть хоть одно слово не автоматического произнесения, Захар Захарович? — задал вопрос неизвестно откуда явившийся Дима.

— Есть! — темпераментно вскричал Захар. — Твой монолог о знатных дамах…

И в это время за матерчатой перегородкой, видимо, от скуки, зловещий голос повторил:

— Три часа ночи. Все спокойно вокруг. Спите, парижане.

— И вот эти слова! — радостно вскричал Захар. — Слова, слова и только слова.

— Это уже Шекспир, — сказал Дима и подошел к режиссерскому столу. Захар вырвал из его руки свежую газету и, брезгливо перелистав, остановился на полосе с крупной фотографией, пробежал глазами и заметил:

— Господи, что же вы читаете! «Кровавая разборка в Заволжье!» И пичкают, и пичкают нас уголовщиной! Запомните раз и навсегда: убивали, убивают и будут убивать, уж такова человеческая природа. Наше дело — если не улучшать, то усмирять нравы. А для этого необходима отделенность от суетной бытовухи. — И он крикнул тому, за выгородкой: — А ну-ка, Витенька, еще раз!

— Три часа ночи. Все спокойно вокруг. Спите, парижане.

Скромный «фольксваген» стоял у нескромного антрэ редакции журнала «Женщина во всем». «Фольксваген» стоял так, чтобы сидевший за рулем Василий мог видеть через боковое зеркало всех входивших и выходивших посетителей этого заведения.

Ольга Горелова-Спасская вышла из редакции, когда уже начинал желто сереть длинный московский день. Она увидела «фольксваген», не шарахнулась, не побежала. Подошла. Василий, потянувшись, распахнул дверцу с противоположной стороны. Ольга без колебаний села рядом с ним и тупо спросила:

— И что?

— Поговорить не с кем, Оля, — признался он.

— А надо?

— Не знаю. Посиди хотя бы рядом, сколько можешь.

— Сижу, — сказала она и добавила: — Мне тоже поговорить не с кем.

— Когда ты после больницы пришла ко мне в первый раз, я был слишком несчастным, чтобы отказаться от тебя. Или слишком слабым, не знаю. Я старше тебя на двадцать лет и, наверное, увидел тебя не такой, какая ты на самом деле. И до самого последнего дня я не ощущал ничего, кроме идиотского чувства счастья, которого я боялся всю свою жизнь, счастья, которое приходит по ту сторону холма, счастья уступать и мечтать о сладком будущем, вместо того, чтобы сопротивляться и действовать.

— Теперь все кончено, Вася, — успокоила она. — Все полетело к чертовой бабушке. Высокие идеи, активные действия во спасение, жажда обезопасить если не человечество, то хотя бы одного человека, — оказались фикцией, большим самообманом. Чтобы спасти одного, вам, тебе, мне надо было уничтожать десятерых. Не слишком ли высока цена?

— Ты старательно недоговариваешь. Спасти одного человека и уничтожить десяток нелюдей.

Ольга рванула молнию на своей сумочке и рывком извлекла из нее знакомую газету. Глядя на восемь трупов в ресторане «Большая Волга», спросила:

— Ты таким же образом и по шелковому пути прошелся, на который я тебя через Карика вывела?

— С теми было проще, — нарочито цинично подтвердил Василий. — Большинство шанопалов — нелегалы, поэтому их исчезновение никого не колышет.

— А меня колышет, Вася. Их кровь — на мне.

— Ты видела их? Ты знала их? — Василий кричал полушепотом. — Какая там кровь?! Яд, которым они травили мальчишек и девчонок!

— Да знаю я. Только от этого не легче. Все равно не отмыться мне до конца жизни.

— Двадцать три года тому назад в Афгане я думал точно так же.

— И притерпелось, позабылось, прошло?

— Скорее притерпелось.

— Жалко мне тебя, Васенька. И себя.

— Ты любишь его, Оля?

— Теперь это не имеет никакого значения. Во всяком случае, для него. — Она спрятала газету в сумку, затянула молнию.

— Тебя домой отвезти или еще куда? — спросил он.

— Да нет, опять в офис, дел невпроворот.

— А куда же шла?

— Увидела твой «ваген» в окошко и решила: не до ночи же тебе здесь торчать. Вот и спустилась поговорить, — она поцеловала его в щеку по-сестрински и, уже ступив на тротуар, сказала: — Прощай, Вася.

Юра встретил Лапина за углом.

— Что же не прямо у ресторана? Запросто слинять может! — сделал выговор Лапин.

— Там четверо топчутся. И двое из них мой хохотальник как свой различают.

— Тогда напрямую, не таясь, Юра.

Двое быков у входа в элитный ресторан проводили их пустыми глазами, но один сразу же, как пара ментов прошла внутрь, схватился за мобильник. Вторая пара встретила их у дверей кабинета-зала. Один даже позволил себе наставнически сообщить:

— Это зало занято, господа, — на что получил назидательный Лапинский ответ:

— Зато у меня в КПЗ несколько помещений освободилось. Запомни это, бандерол.

Егорыч ужинал в обществе лощеного официанта, который боялся упустить малейшее желание почетного посетителя. На некотором отдалении и склонившись, естественно, Егорыч с аппетитом выпивал рюмку, когда под ударом Лапинской ноги распахнулась дверь. Так и встретились глазами. Лапин (на полшага за ним — Юра) подошел к роскошному четырехместному столу, сел сам и предложил Юре:

— Садись, Юрик, посмотришь, чем питаются современные людоеды. — И Егорычу: — За что пьешь, Чабан?

— Дружка поминаю, Константин Георгиевич, — грустно поведал Егорыч.

— Уж не моего ли?

— А что, и у вас друг погиб? Беда-то какая!

Дернулся Лапин, дернулся, но сдержался. Только оскалился:

— Откуда знаешь, что погиб? Может, он от рака помер.

— Теперь все больше погибают. Тем более при вашем деле, Константин Георгиевич.

— Мой дружок был певец, хороший певец. А твой?

— И мой. Вот ведь какое совпадение! Витольдом звали, Витей.

— Один и тот же, значит, у нас дружок был, Чабан. А ведь такого не может быть, что у нас общий дружок.

— В нашей жизни всякое бывает, Константин Георгиевич.

— Живешь ты, Егорыч, как в раю! — сказал Лапин. — Ни в чем не замешан, ото всего охранен, не участвовал, не привлекался. Круговое, так сказать, алиби. Но вот только, к сожалению, приходится друга поминать. — Лапин стремительно схватил Егорыча за редкие волосенки и трижды ткнул его мордой в кровавый бифштекс. — Моего друга, поганка, моего! И только так!

Тянул что-то из-за пазухи официант, в зале возникла парочка накачанных, тех, что у дверей. Но пистолет Юры уже был наведен в лоб Егорычу.

— Если кто-нибудь из этих троих покажет дудку, стреляю сразу. Самооборона, — до конца прояснил ситуацию Юра.

Замерли молодцы в дверях. Официант забыл про свой инстинктивный жест и, подхватив с комода миску с благовонной водичкой, старался смыть ею черную кровь с Егорычевой вывески. А Лапин остыл. Смотрел, ухмыляясь, как умывают скромного пожилого господина, который сквозь салфетку все же сумел на приблатненном хрипе пообещать:

— Ты еще увидишь небо в алмазах, вошь цветная!

— Согласен. Но сначала посмотрю, как ты кеды в угол поставишь.

Он поднялся, пригладил слегка взлохмаченные Егорычевы волосики и направился к дверям. Следом, на ходу пряча пистолет, двинулся и Юра. Охранникам ничего не оставалось делать, как только пугать их неумело устрашающими взглядами. Менты, наконец, ушли. Официант, сюсюкая, осведомился:

— Может быть, компресс, Алексей Егорыч?

— Захлопни калитку, халдей!

Официант покорно отошел в сторонку. Егорыч уже своим носовым платком наводил на лице последний глянец, когда, тихо и незаметно войдя, присел рядом с ним бородатый Глеб. Егорыч высморкался в использованный не по делу платок и спросил:

— Зачем он приходил, Глебушка?

— Разрядиться, — коротко ответил бородатый.

— Считаешь, разрядился?

— На время. А потом пойдет косить.

— Опять беспредел?

— На беспредел у него нет ни сил, ни возможностей. Но Витольда он тебе не простит.

— Но дела-то нет, нет дела, Глеб!

— Ты думаешь, он об этом не знает? Простенько так бывает: автокатастрофа, острый аппендицит, бытовое отравление газом… Но это заботы твоей службы безопасности. Кстати, мы так и не договорились насчет бакинской трубы, Чабан. Она — моя?

— Глеб, не я один решаю. А если честно, не твое это дело.

Глеб хлопнул обеими ладонями по столешнице, вздохнул и поднялся.

— Все. Дела Глухарю уже переданы. Завтра жду окончательной и документированной расплаты со мной по всем пунктам. Счастливо оставаться. А я, как ты любишь говорить, взмахну крылышками и в теплые края.

— Ты что-то знаешь? — осторожно спросил Егорыч.

— Как сказал один из древних мудрецов, я знаю только то, что ничего не знаю.

Пили в ухоженном саду наглухо огороженной виллы. Стол как стол, солдатский стол. Непочатая и слегка початая «Смирновские» на столешнице (две опорожненных — на траве) рядом с четко нарезанным салом, блюдом с картошкой, грубо вскрытыми консервными банками с килькой, оливками, красным перцем и огурцами. Подходили настоящие сумерки. Игорь Сергеевич потянулся было к выключателю стоячей электрической лампы под колпаком. Но Валюн попросил:

— Не надо света, Игорек.

— Не надо так не надо, раз моя рожа тебе опротивела.

— Да при чем тут твоя рожа! После того как я сегодня всех своих рядом с папой и мамой на Вешняковском закопал, все кончилось: тьмы нет, света нет, жизни нет. Тоска и серость. Зачем дальше жить, Игорек?

— Нет твоей вины, что все так произошло, Валюн. А жить надо.

— Вот я и спрашиваю: зачем?

— Зачем люди живут? Строят свой дом, любят своих жен, растят своих детей. И забывают прошлое. — Игорь Сергеевич разлил по стаканам. — За то, чтобы как можно скорее прошло прошлое!

— Прошлое не проходит. Оно уходит и вновь приходит. Уходит и приходит, уходит и приходит! И не избавиться от него никогда!

— Тогда за что пьем. Валя?

— За нас с тобой, горемычных.

— И мне налейте, если свободный стакан найдется, — вступил в разговор вышедший на террасу Василий.

— На троих — это уже по-нашему, — грустно обрадовался Валюн. — А мы с Игорем думали, что вы в городе у себя заночуете.

Василий подтащил к столу третий стул, без размышлений включил свет, осмотрел неряшливый стол и по-командирски решил:

— Бардак у вас тут, братцы.

— Бардак, — согласился Игорь. — Полный бардак, Вася.

— Про душевный бардак потом. А пока быстренько разберемся с бардаком на столе. Игорь, всю грязную посуду — в посудомойку, а эти драные банки — в помойное ведро. Валя, за тобой напитки: напитки, а не тошнотная водяра. Они в баре второго этажа. «Чивас ригал», «Арманьяк», «Черри», тоник, содовая и лед из холодильника. Подходящую посуду я подберу сам. Планы намечены, пути определены, за работу, товарищи!

Хороший фарфор, пирамидальные салфетки, пузатые рюмки под коньяк, тонкие стаканы для виски. Вазочки с маслинами, икрой, белыми грибами, тарелки с семгой и белорыбицей. И букет алых роз в развратно извилистой вазе. Три источника света освещали этот старт пиршества: верхний и два боковых.

— Красиво, — признал Валюн.

— По-моему, Декарт сказал: «Порядок освобождает мысль». Ну а я, полковник запаса Василий Андреевич Лосев, добавлю: а бардак забивает голову вонючим дерьмом ненужных и бесцельных славянских мудрствований. Так на чем мы остановились, мои дорогие друзья?

— Мы не остановились. Мы изготовились к старту, — сказал Игорь.

— Или, открыв второе дыхание, начинаем финишировать, — добавил Валентин.

— Финиша, к сожалению, в нашем забеге не предвидится, — возразил Василий.

— Бег по кругу, — догадался Валентин.

— Бег до конца, — жестко поправил Василий. — До нашего конца, ребята. Всемирное зло нам не удастся уничтожить, но накинуть веревку на шею криминальному беспредельному отстою и затянуть петлю так, чтобы у него надолго свело уродливые клешни, нам по силам. И чтобы в страхе дрожали оставшиеся в живых гнилые пузыри и лопались, как детские шарики.

— И так всю жизнь? — спросил Валентин.

— Мы поклялись, — сказал Игорь.

— Мы поклялись бороться за справедливость, — напомнил Валентин. — А пока только убиваем.

— Мы не убиваем, — возразил Василий. — Мы уничтожаем то, что мешает справедливости существовать.

— Ты умный, командир, — сдался Валентин. — И тебя не было с нами, когда мы помянули моих.

Игорь Сергеевич умело разлил виски по стаканам, и они не чокаясь, выпили.

Твердое уперлось в левую лопатку Ольги, и голос с легким кавказским акцентом приказал:

— Не оборачивайся. Не дергайся. Пистолет с глушителем. Умрешь — никто не заметит. Иди к «мерседесу». Видишь, дверца открыта?

«Мерседес» с открытой дверцей откровенно стоял у ночного светившегося входа в редакцию «Женщина во всем».

Опершись спиной о противоположную дверцу, в обширном салоне сидел толстый человек, который, чтобы она увидела его лицо, щелкнул зажигалкой, прикуривая. Все как положено: весовой чернослив кавказской национальности. Затянулся и поздоровался:

— Здравствуй, девушка. Рад видеть тебя, красавица.

Ольга, подталкиваемая вооруженным спутником, уселась посреди дивана и, нахально оглядев говорившего, ответила злобно:

— А я не рада, красавец.

Толстый красавец рассмеялся и попросил водителя:

— Поедем, а? — И тому, что с пистолетом: — Аты, Хачик, к нему, за стекло, да?

Уселись, как приказано, и машина тронулась. Хозяин поднял стекло.

— Немножко отдохни, и поговорим.

— А я думала, вы меня трахнуть собрались.

— Вах! — огорчился хозяин. — Ну почему московские девушки такие грубые?

— Мы не грубые, мы сообразительные. Тебя-то как зовут, азер?

— Максуд Ибрагимович, — слегка растерянно представился хозяин.

— За Макса пройдешь. Ты что, от Карика?

— Кто такой Карик? Что такое Карик? Нету никакого Карика! Он в Баку.

— А ты откуда?

— Как откуда? Из Баку.

— Один в Баку, другой из Баку… Мутно и путано, Макс. Разговора не будет.

«Мерседес» как-то незаметно взобрался на Воробьевы горы и остановился неподалеку от храма.

— Тогда погуляем? — предложил Макс, открывая дверцу. — Я отсюда на Москву люблю смотреть.

— А я на Баку с Девичьей башни. У тебя пукалка при себе?

— Чего? — не понял Макс.

— Пистолет-то в кармане?

— А как же!

— Отдай дудку Хачику, вот тогда и погуляем.

— А ты не убежишь?

— Ты вон какой здоровый и толстый. И «мерседес» при тебе. Куда же я убегу?

Макс вынул «магнум» из заплечной кобуры и незаметно протянул пистолет в окошко Хачику.

— Теперь пошли? — обиженно спросил Макс.

Они шли вдоль балюстрады, изредка поглядывая на сияющую Москву.

— Хочешь очень много денег? — остановившись и выпучив глаза, спросил Макс.

— Это ты хочешь очень много денег, — осадила его Ольга. — А мне — что в осадок выпадет.

— А ты знаешь, сколько в осадке?! Тысячи и тысячи!

— А тебе, значит, миллионы и миллионы. Что ты от меня хочешь? И без кавказских междометий, всплескиваний руками и вращения глазами.

— Шелковый путь накрылся. Остался мелкий узбекский базар банщиков. Мой бакинский канал теперь монополия. Но нужны сбытчики. Ты в последнее время трижды крупно заказывала. Ясное дело, заказчик — не ты. Ты проверенный и проверяющий посредник. Сведи меня со своим бугром, Оля. Хорошо получишь.

— Не сведу, Максик. Только через меня.

— Твои посреднические оплачиваю я.

— Вот это-то мне и не нравится.

— А как же расходиться будем?

— Я назначаю цену, и расходимся полюбовно.

— Ты же меня грабить будешь!

— И его.

— Он согласен на такие условия?

— Он согласен.

— Но все-таки сведи нас, Олечка.

— Что ж, один раз сведу. Только после того, как мы с тобой сойдемся в цене первой партии.

Они уже вернулись к «мерседесу». Открывая дверцу, Макс сказал:

— Не хотел бы я с такой волчицей в горах повстречаться!

— В Москве такая встреча еще опаснее — успокоила Ольга. — Да, вот еще что: на следующую нашу встречу Хачика не бери. Нервный очень. Да и личико говенное.

Большой огонь в большом камине. Он и летом хорош, не потому что греет, а потому что вольно и непредсказуемо существует в тепле и зелени, отрицая прикладное свое назначение и утверждая свою сакральную суть.

Трое уже не пили — непринужденно выпивали. Василий изящной кочергой поправил новое березовое поленце и сказал:

— Все равно тебе, Валя, придется отдохнуть где-нибудь на Сейшелах пару месяцев. Ты был самым приметным.

— Может, зря перестраховываешься? — возразил Игорь Сергеевич. — В этом Заволжье запомнится только справедливое возмездие. А тем, которым оставили жизнь, самое благоразумное — молчать.

— Я не перестраховываюсь, Игорь, я подстраховываюсь. При каждой нашей операции, как у цирковых акробатов, внизу должна быть предохраняющая сетка, способная защитить нас от мелких промашек, случайностей, вдруг возникших форс-мажорных обстоятельств.

— И столь скрупулезно собираемая тобой картотека именно для этого? — понял догадливый Игорь Сергеевич. — Если что — они тебя за горло, а ты в ответ мгновенно за мошонку?

— В принципе ты прав, — согласился Василий. — Но в данном случае Валентину необходимо просто встряхнуться, развеяться, отдохнуть.

— Отдохнуть, — повторил Валюн и хлебнул из стакана.

Вдруг громко прозвонила трубка, возвестившая о незваном визитере. Василий вывел звук на громкость и снял трубку.

— Добрый вечер, Василий Лосев слушает вас. С кем имею честь?

— Скорее недобрая ночь. Здравствуйте, Василий Андреевич. Константин Георгиевич Лапин. Мне необходимо переговорить с вами.

— Подождите минутку, я только открою ворота.

— Я без машины, Василий Андреевич.

— Опасаетесь чего-либо?

— Ментовская болезнь — мания преследования.

— Тогда я сам открою вам калитку, — Василий повесил трубку и сообщил всем известное: — Вот и полковник Лапин к нам пожаловал.

— Что ж, рано или поздно это должно было произойти, — философски заметил Игорь.

— Я приму его в кабинете, а вы здесь меня подождите.

…Лапин осмотрел громадный кабинет.

— Богато, богато живете, Василий Андреевич.

— К сожалению, Константин Георгиевич, вилла не моя. Она принадлежит нашему трансагентству. Резиденция для почетных гостей и дом приемов. Это до некоторой степени филиал конторы, а иногда даже гостиница для наших иногородних сослуживцев. Так сказать, многопрофильное здание. — Василий, поддерживая под ручку, подвел Лапина к круглому заседательскому столу, усадил, уселся сам. — Так я не понял: вы хотите поговорить или переговорить? Есть разница.

— Сначала поговорить, а потом переговорить, Василий Андреевич.

— Вот что, Костя, — резко сменил тональность разговора Василий. — Давай не будем друг перед другом ваньку валять. Не один месяц в Афгане бок о бок терлись, да и на первой Чечне все время где-то рядышком. Ты-то потом в чистую ментовку ударился и даже в чинах меня обошел.

— А ты куда ударился, Вася, если не секрет?

— Централизованные перевозки, — весело объявил Василий. — Фирма «Глобал-транс».

— Глобал, оно, конечно, глобал, но вот транс…

— Ты давно просчитал меня, Костя?

— По-настоящему только с Колосова. А догадывался давно.

— Но доказательств-то у тебя никаких.

— Никаких, — согласился Лапин. — Но в данном деле отсутствие доказательств меня не волнует. Меня бесит отсутствие доказательств в другом, где все ясно, открыто, нагло, бесчеловечно и — не подступишься.

— И настал отвратительнейший момент в твоей государственной милицейской жизни: единственный выход — обратиться к нам. Так?

— Так, Вася, так, — признался Лапин и прикрыл ладонью глаза.

— Излагай.

— Зверски, я бы даже сказал, садистски убит известный певец Витольд. Они не просто убили, они испоганили память о нем.

— Витольд был твой агент?

— Да.

— Что ж, с агентами такое случается нередко.

— Он был моим другом.

— Трогательно, но пока недостаточно. Кому он так понадобился?

— Слыхал про такого — Чебакова Алексея Егорыча? Кликуха — Чабан.

— А кто про него не слыхал?

— Теперь слушай меня внимательно, Вася, очень внимательно. За последние два месяца Чабан выиграл дважды, по-крупному, переиграв сначала тебя, а потом и меня.

— Как у Галича: давай подробности.

— Организация киллеров, которую он не без сногсшибательной выгоды включал по заказам в работу в течение двух лет, в последнее время стала для него угрожающей обузой, и он, подставив ее нам, ликвидировал всю свою свору гасильщиков. Автономная команда наемных убийц полностью уничтожена, а вместе с ней уничтожены и ее связи с ним. Кроме того, в его руках шелковый путь через Урал…

— Нету уже этого пути, Костя.

— Да знаю я. Нет ниточки — появится веревочка. Поставщики со всего Востока обязательно подтянутся к нему, ощущая его неуязвимость, его разветвленную сеть и связи. — Лапин замолчал, неотрывно глядя в глаза Василию. — Я в сыщицком кураже и азарте потерял лучшего друга. Выводи, немедленно выводи из марафетной акции Ольгу.

— Ты хороший мент, Костя, — признал Василий. Он пальцем рисовал на слегка запыленной лаковой поверхности стола скрипичный ключ. — Ее не надо выводить. Она уже сама вышла. А если точнее — ушла. — Ключ был нарисован даже с неким изяществом. Василий ладонью решительно стер его. Широкая блестящая полоса — только и всего. — Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы Чабана не было на этом свете.

Сырцов открыл глаза, оттого что померк тусклый предутренний свет балконной стеклянной двери. Ирина, уже одетая, опершись руками о створки (к нему спиной), смотрела неизвестно куда.

— Это ты куда же собралась? — с сонным недовольством спросил он. Ирина резко обернулась, улыбнулась (в полумраке лишь зубы сверкнули) и, сделав два шага, присела на угол тахты. Прикрыла простыней его голые ноги и ответила:

— Домой.

— Когда ты говоришь: «домой», меня одолевает тоска, — признался он. — Мой дом, твой дом, ваш дом. И никогда — наш дом, Ира.

— Его, наверное, и не будет никогда, — горько сказала она. — Ничего не надо ждать, потому что в нашем положении придется ждать только одного: смерти моей, твоей, его…

— Я не хочу ничьей смерти, — твердо сказал он.

— И я. — Ирина потянулась к нему, слегка прилегла на него, поцеловала в подбородок. — Я пойду, Жора.

— Не уходи, тебе же сегодня некуда спешить.

— Я боюсь дневного света, при котором ты увидишь морщинки у моих глаз, подвядшие титьки, жилистые пальцы, жировую чересполосицу на животе…

— По кускам тела изучают патологоанатомы, а человек, который любит, видит тебя всю. Какая ты была, какая ты есть, какой ты останешься со мной навсегда.

— Опять навсегда. Не будет навсегда. Я твоя вечерняя звезда, которая скоро растворится в ночном небе. И вот это — навсегда. Ты еще молодой по сравнению со мной, очень молодой. Жди своей утренней звезды.

— Ты дура! — заорал он и скинул ноги с кровати. — Отвернись, я штаны надену.

Она поцеловала его, уже сидящего, в щеку и направилась к двери.

— До свиданья, милый. — И ушла.

— Ты дура! — крикнул еще раз ей вслед Сырцов и от нечего делать снова улегся.

Джип влетел под арку, как сорвавшийся с цепи бультерьер, но при виде дворничихи смирился и дисциплинированно встал на положенное место.

— Рановато сегодня, Георгий Петрович! — отметила дворничиха.

— Не спится, няня. Здесь так душно, — пробурчал Сырцов, захлопывая дверцу. Про няню дворничиха не поняла, но ей было, что сообщить.

— А вас уже ждут! — и, эдак так, с намеком, потому что у дверей конторы терпеливо стояла хорошенькая дамочка, Ольга Горелова-Спасская.

— Утренняя звезда, — бормотнул на ходу Сырцов, а подойдя поближе, осклабился в вежливой и малость фальшивой улыбке: — Здравствуйте, Оля. Вы по делу или как интервьюер знаменитого печатного органа?

— По делу, Георгий Петрович, — без улыбки ответила Оля.

Сев в гостевое кресло, она, видя пепельницу на подлокотнике, свободно закурила и, твердо глядя Сырцову в глаза, призналась:

— Не знаю, с чего начать.

— С того, что сегодня главное, — дал он совет. — Кое-что я знаю, кое о чем догадываюсь, на кое-какие ваши сведения рассчитываю. А для начала хочу повиниться перед вами. Это я обнаружил под сиденьем «хонды» радиомаяк. И совершил по крайней необходимости, в общем-то, недостойную провокацию, не сказав Диме, что про это устройство вам ничего не известно. Теперь решайте, хотите вы иметь со мной дело или нет.

Ольга воткнула недокуренную сигарету в пепельницу и холодно полюбопытствовала:

— А что, частному детективу обязательно быть провокатором?

— Не всегда, конечно, но иногда приходится.

— И это был тот случай?

— Да, — просто ответил Сырцов.

— Оскорбленный Димка, разъяренная Ольга Горелова, а далее Василий Лосев — и по всей цепочке со всеми остановками. Так?

— Приблизительно.

— Зачем это вам? Вам жалко закоренелых убийц, вам жалко обезьян, которые, чтобы ухватить свой банан, готовы отравить род человеческий, вам жалко тех, кто командует и убийцами, и обезьянами и ощущает себя властителями мира? Вы их хотите спасти и защитить? От кого? Для чего?

— Я не столько хочу, сколько не хочу, Оля. Я не хочу большой крови.

— Чьей большой крови? Виноватых или невиноватых?

— Виноватые мы все. Перед Богом, перед прекрасным миром, перед хорошими и доверчивыми людьми. Виновный — вот наш злейший враг, виновный в определенном преступлении, за что и должен предстать в такой своей мерзости, чтобы люди ужаснулись. А любой убитый — просто жертва, которую еще и пожалеть можно.

— Значит — не убий?

— Убий того, кто уже сейчас, сию минуту, сие мгновение убьет безвинного.

— Что же теперь делать мне? — Ольга опять закурила. — Как сделать, чтобы сейчас, сию минуту, сие мгновение не начали с моей помощью медленно убивать безвинных?

— На вас как на посредницу вышли новые оптовые поставщики подогрева? — догадался Сырцов.

— Я хочу, чтобы вы занялись этим делом, Георгий.

— Два обязательных условия. Все удержать не по моим плечам. Условие первое: я привлекаю милицию на локал.

— Только не полковника Лапина, — полусогласилась Ольга.

— Условие второе: за вашу личную безопасность будет отвечать Дмитрий Колосов.

— Он не захочет, — тихо сказала она и вдруг заплакала. Сырцов вылез из-за стола, неумело погладил по головке, пообещал, как маленькой:

— Захочет, еще как захочет.

По извилистым тропкам английского парка они пестрыми ручейками утомленно тянулись к обширной автостоянке. Автостоянка стала озером, в которое втекли ручейки. Все гости собрались уезжать. Стоявший на правах хозяина посреди некоего малого магического круга Алексей Егорович Чебаков предупредительно поднял руку.

— Заметьте, не мои дела (я бы их сию же минуту отложил), не ревность моих многочисленных жен, — Егорыч, как ему показалось, сострил и хихикнул, — не усталость поваров и виночерпиев — только вы, только ваши капризы заставили меня этот наш праздник так рано завершить. Кончен, кончен день забав, стреляй, мой маленький зуав! — И Егорыч сделал вид, что заплакал. Ему дружно зааплодировали. Поаплодировали и стали рассаживаться по автомобилям. Четыре девицы, толпясь у шестидверного «линкольна», настырно допрашивали хозяина авточуда, милейшего Алексея Егорыча.

— Алексей Егорыч, а почему у вас посреди салона сундук? — спросила блондинка.

— Это не сундук, лапочка, это ложе, на котором я отдыхаю в пути.

— Зачем же тогда крышка? — потребовала ответа брюнетка.

— Чтобы меня не беспокоили, золотце мое. А то ведь в богатых людей иногда постреливают.

— Значит, сундук бронированный?! Ой, как интересно!

Услышав такое, любопытная Люська, стоявшая неподалеку, без сожаления покинула своего ярославского бобра и, ворвавшись в пеструю стайку, восхитилась:

— Все-то у вас продумано, Алексей Егорыч!

— Можно, мы с вами? — попросила блондинка. — Вы будете мирно подремывать, а мы вам сказки рассказывать.

— А ведь неплохо придумано! — сказал Егорыч. — Ну что ж, залезайте!

Люська первой впорхнула в роскошное чрево «линкольна».

Кавалькада машин, медленно миновав ворота парка, уже набирала и набирала скорость на приватном шоссе.

Сидевший за пультом внимательно наблюдал, как по экрану неспешно ползла красная точка. Голос из репродуктора сообщил:

— На отрезке с двенадцатого по двадцать девятый никаких посторонних объектов нет.

— Понял, — ответил тот, что за пультом.

Красная точка на экране потухла. Диспетчер за пультом откинулся в кресле и закрыл глаза.

…Бежевые куски шестидверного «линкольна» на миг как бы замерли в воздухе, а потом, паря, пали на асфальт, на придорожные кусты, на крыши машин, которые были впереди и сзади только что существовавшего «линкольна». Автомобили, в которые попали осколки, панически тормозили, из них выпрыгивали люди, сразу же, сориентировавшись, мчались к спасительному лесу. Автомобили, избежавшие повреждений, в разные стороны понеслись от аккуратной воронки — места мощного взрыва.

Трое из тех, кто счастливо убежал от взрыва на автомобилях, на малозаметной даче в подмосковном поселке, дома которого почти по городскому прижимались друг к другу гаражами, выпивали. Сидели в кухне-столовой и выпивали по уголовной старинке. Без прибамбасов заграничных. Хорошая водка, хорошая селедка, хорошая картошка, хорошая колбаса. Выпили очередную, и тот, который когда-то произносил речь в загородном ресторане, ограничился одной раздраженной фразой:

— Ну и где же ваш бородатый гений?

Второй, тридцатилетний быстроглазый малый, успокоил:

— Обещал в три, значит, будет в три. Он никогда не опаздывает.

Вошел в столовую четвертый и молча уставился на третьего, жирного красавца, который, почти отвечая на вопрос, спросил:

— Не говорит?

— Говорит, но не о том, Боб.

— Все то же?

— Все то же. Прибыл, мол, выводить свою самостоятельную трубу на Москву, потому что слыхал, что на шелковом пути мосты рухнули.

— А, может, он правду говорит? — сказал пятый, приход которого не сразу заметили. Этим пятым был бородатый Глеб. — Здравствуйте, господа.

— Садись, Глебушка, — пригласил первый и налил в чистый стакан «Гжелки».

Глеб сел, насмешливо посмотрел на говорившего, поднял стакан:

— Слава богу, уже Глебушка. Значит, понадобился вам, граждане главные кикер-резиденты. — Все молчали, пока он принимал стакан. Принял, закусил селедочкой. — Обратились бы пораньше, может, и Чабан был бы жив. Так-то, гостеприимный Петр Иванович.

— Зря порожняк гонишь, Укроп Помидорыч, — обиделся Петр Иванович.

— То Глебушка, то Укроп Помидорыч, — слегка удивился Глеб, но не стал обижаться. Времени не было. — Почему решили, что убийство Егорыча подготовил этот бакинский шашлычник?

— Больше некому, Глеб, — вступил в разговор тот, которого звали Бобом. — Он единственный серьезный конкурент на нашем рынке.

— К которому вы меня не допускали, — добавил за него Глеб.

— Чабан тебя берег. Наше дело знаешь какое: одна промашка — и отстегивай копыта. А ты у него за ребе был, — все объяснил самый молодой, быстроглазый.

— Да ладно, Миша, мозги мне жбанить. В долю брать не хотели, и вся наука. И от жадности совершили роковую ошибку: образовали две абсолютно автономные структуры — фирму «Спи спокойно» и вашу наркопаутину. Фирму так прижали, что нам самим пришлось участвовать в ее ликвидации. А вы даже не удосужились связать это с провалами шелкового пути. Нас душат на всех фронтах, неужели не понятно? И, наконец, для того чтобы так грохнуть, как грохнули Чабана, нужны мастера высочайшего класса. Откуда они у окраинного чернослива? Где он?

— С ним ребята Ляха, — Миша кивнул на пришедшего с информацией, — в гараже работают. Сходи туда, если общнуться с ним хочешь.

— Вот туда-то я и не пойду. Сильно вы его изуродовали?

— Да нет, слегка по суставам прошлись, — скромно признался Лях.

— Ходить-то может?

— Отдохнет часика три и сможет.

— Афиша хоть цела?

— Что мы, варвары, что ли? — обиделся Лях.

— Приведите его в порядок и, хоть волоком, к нам за стол, — уже приказывал Глеб.

Лях повернулся к Петру Ивановичу. Тот разрешающе кивнул.

Максуд Ибрагимович сидел перед стаканом водки. В хорошей двойке, в крахмальной рубашке, при галстуке. Сидел и тихо плакал.

— Что ж вы не выпьете, Максуд Ибрагимович? — вежливо осведомился Глеб. — Или религиозные предрассудки не позволяют?

— Позволяют, — тоненько сказал Максуд. — Руки не слушаются.

Миша заботливо поднес стакан к робким устам Максуда. Тот сделал два глотка, запаузил, но Миша настоял на своем: стакан был опорожнен до дна. Прокашлялся Максуд, отплакался, нашел силы прожевать кусок колбасы.

— Ну и как? — осведомился Миша.

— Теперь лучше, — перейдя с альта на баритон, признался Максуд.

— Поговорим? — предложил Глеб.

— О чем? — покорно спросил Максуд.

— О том, как вы свой канал на Москву хотели выводить.

— Я не убивал Чабана, — сказал Максуд и опять заплакал.

— Допустим, в это мы поверили. Но рынок-то хотели прибрать. Каким образом?

— Меня Карик Абушев на богатые концы пообещал вывести.

Глеб молча посмотрел на Петра Ивановича и перевел взгляд на Ляха. Все понял тертый-перетертый Петр Иванович. Ласково попросил Ляха:

— Присмотри, чтобы в гараже порядок навели. Ваши инструменты, я думаю, больше не понадобятся, а лишних следов нам не надо.

Лях кивнул, с нехорошей улыбкой посмотрел на Глеба и удалился.

— Карика вы, естественно, привезли в Москву? — вопросом догадался Глеб. — Где он сейчас?

Деваться было некуда, и Максуд признался:

— Я его у своего двоюродного брата в Мытищах прячу.

— Успел он вас с кем-нибудь из тех богатых концов познакомить?

— Только со связной-посредницей.

— Она обещала что-нибудь?

— Через несколько дней конкретного клиента.

Глеб налил себе в стакан (немного), откинулся на спинку стула и решил:

— Что ж, отдохните часочка три-четыре, Максуд Ибрагимович.

— А потом они меня опять? — тихо ужаснулся Максуд.

— Исключено. Просто вы сейчас назовете адрес и пароль Карика, его доставят сюда, и мы все вместе дружески поговорим.

…Карик в страхе смотрел на Глеба, а тот, еще раз хлестнув этого дешевого пушера раскрытой ладонью по лицу, спросил брезгливо:

— Ты такой неграмотный, что не мог просчитать самую простую вещь: после каждой твоей крупной продажи через эту девицу рушился один из мостов на шелковом пути. Ты действительно такой неграмотный или просто жадность фраера сгубила?

— Жадность этого фраера сгубила не его, она сгубила хорошо поставленное дело, — ответил Миша. Схватил Карика за волосы и, заглянув ему в глаза, задал простой и приведший клиента в оцепенение вопрос: — Помимо законного процента ты с этого еще имел?

— Платила, если оборачивался раньше срока.

— Поспешишь — людей насмешишь, — сказал Глеб. — Вот ты и смешил их людей, которые шли по цепочке, на которую ты, поспешая, наводил их.

Максуд Ибрагимович, сидевший в стороне, укоризненно покачал головой — осуждал легкомысленного молодого человека. Помолчали. Потом Глеб стал размышлять вслух, обращаясь к Петру Ивановичу, Мише и Бобу:

— Что-то с ним делать надо. Если больше ни черта не знает, зачем он нам? Только лишний фонарик для засветки. Ведь не знаешь ничего? — это уже к Карику.

— Знаю-знаю! — в паническом азарте закричал Карик. — Дважды эту Ольгу с ее лабаном видели, и машину его — «фольксваген»!

— Опознать можешь? — лениво спросил Петр Иванович.

— Кого? — не понял Карик.

— Лабана и его машину, раздолбай.

— Так не я видел, а мои макилы, которые у меня на атасе.

— Ишь ты, — удивился Глеб, — даже у такого пионера — служба безопасности.

Петру же Ивановичу нужно было дело:

— Куда-нибудь твои секари «фольксваген» довели? Не до случайной остановки, а до серьезного постоянного адреса.

— А как же! — Карик теперь был рад услужить. — «Фольксваген» этот чуть ли не каждый день паркуется у транспортной фирмы «Глобал-транс». Фирма всерьез, что ни на есть плюсовая.

— Миша, пусть он пока посидит где-нибудь рядом. Надежное место найдется? Такое, чтобы ему шум не мешал, — приказно попросил Глеб.

— Найдется, — заверил Миша и сказал Карику: — Пошли.

Дождались, чтобы вернулся Миша, и Петр Иванович спросил у Глеба:

— Есть предложения?

— Есть, — подтвердил Глеб и кивком указал на Максуда: — Максуду от нас.

Максуд Ибрагимович вдруг почувствовал себя человеком:

— С удовольствием выслушаю вас.

— Ну, особого удовольствия гарантировать не могу… Сразу и без лишних слов: реализация в европейской части России и собственно Европе, все технические, организационные и связанные с безопасностью вопросы — наши. Транспортировка — как мы предполагаем, дипломатическая — товара в Москву и, естественно, товар — ваши. Шестьдесят процентов за нами, сорок вам.

— Грабеж, — тихо констатировал Максуд.

— Зато никаких накладных, побочных и откупных. Идет?

— А что делать? — откровенно сказал Максуд. — Мне от вас никуда не деться.

— И еще, — добавил Глеб. — Игру с этой девицей вам придется продолжить.

Сырцов спросил у Юры:

— Сегодня-то как он?

Юра, сидевший у себя в закутке, весело сообщил:

— Второй день цветет и пахнет.

— Значит, если навещу — не убьет?

— Вас убьешь, — посмеялся Юра. — Смотрите, не опоздайте, он домой собирается.

Полковник Лапин хлопнул дверцей шкафа, а частный детектив Сырцов с легким стуком прикрыл за собой дверь. Лапин обернулся:

— Здравствуйте. Как вы поживаете? Что вам угодно? — издевательски обходительно и весело приветствовал он вошедшего.

— Здравствуй. Я поживаю так себе. А угодно… Так, поговорить…

— Садись, — разрешил Лапин, и они уселись друг напротив друга. — Если так… поговорить… Значит, о прошлом, о выпивке, о бабах… Начинай.

— Тогда о бабах. Правда, что при взрыве, которым в клочья разнесло твоего старого дружка Чабана, погибли четыре женщины?

— Жорик, ровно два часа тому назад я передал дело в другие службы. Так что интересуйся там.

Сырцов пропустил эту тираду мимо ушей.

— Что за женщины, Костя?

— Обычные грелки во весь рост. Вроде бы из кордебалета. Ты сам знаешь, какие кордебалеты устраивал на своих суточных гульбариях наш незабвенный Алексей Егорыч Чебаков. Мир праху его и осиновый кол в могилу!

— Как получилось, что девицы-то попали?

— Совершенно случайно влезли в его «линкольн» в самый последний момент, и учесть это исполнителям было уже никак нельзя.

— Кто исполнители, Костя?

— Вот чего не знаю, того не знаю, — с удовольствием поведал Лапин. — И вряд ли узнаю: дело в связи с высочайшим классом осуществления точечного теракта взяла к себе ФСБ. Как сработали, как сработали! Представляешь, даже водитель «линкольна», отделенный от салона бронированной стенкой, выжил, — восхитился Лапин и вдруг слегка притих: — А ты, собственно, к этому делу с какого припеку? Какой-нибудь твой богатый клиент, оказавшийся на Чабанском разгуляеве, морально пострадал?

— Я, Костя, хочу быть информирован во всем, что каким— то образом связано с нашей профессией.

— Нынче с нашей профессией связан маленький праздник: первого пахана Москвы не стало.

— И четырех ни в чем не повинных девушек, — добавил Сырцов.

— Да ты посмотри на них! — разозлясь, Лапин вернулся к столу, извлек тоненькую пачку фотографий. — Биксы рваные, за воровскую зелень готовые на все!

— Это для тебя. А у каждой — мать, отец, братья, сестры… Москвички?

— Кроме одной. Вот эта дуреха, кстати, наиболее приличная. со своим бритым шкафом издалека на веселуху прикатила. — Лапин кинул одну из карточек Сырцову, на которого с нее глянули веселые глаза ярославской Люси.

— Подари, — глухо попросил Сырцов.

— Да пожалуйста. Ты, оказывается, помимо всероссийских сводок еще и фотки коллекционируешь. Кстати, в тех сводках, что я тебе по горячке позволил взять, нашел что надо?

— Нашел, — деревянно ответил Сырцов.

— Заволжье? — быстро спросил Лапин. Но Сырцов уже закрывал дверь.

«Фольксваген» Василия Андреевича по метрам нудно передвигался в пробке на Садовом. Звучавшая из радиоприемника боевая поп-группа «Фабрика» замолкла на полуфразе, и вместо девичьих голосов раздался даже не мужской, а механический голос:

— Внимание. Внимание. Внимание. По срочной информации проверочной группы сопровождения. Вас ведут.

Василий включил переговорник и спросил:

— Предполагаемый контингент?

— Группе удалось пока зафиксировать три машины.

— Группа подготовлена к операции по окончательному определению состава преследователей?

— Да. По инструкции уже отдан приказ на объединение.

— Я включаюсь в охоту. Мой начальный приблизительный маршрут: Садовая, Фрунзенская набережная, Третье кольцо до Кутузовского, «Макдоналдс» у Киевского вокзала, Бережковская набережная, Мосфильмовская, Матвеевское. Возможны непредсказуемые действия с моей стороны, которые следует использовать с целью выявить преследователей. Для этого же необходимо осторожно задействовать и наш отряд ГАИ. У меня все.

…По громадному экрану-карте мегаполиса медленно-медленно тащилась зеленая точка. Диспетчер подключил вторую систему, и на экране появились желтые точки. Три неподалеку от зеленой, а четыре неспешно направлялись к местам, мимо которых должен был проехать «фольксваген».

— …«Горький мед на губах. Этот вкус мне знаком. Никому не отдам все, что в сердце моем», — пел по радио какой-то нахал. Василий Андреевич у Крымского моста сделал правый поворот без зеленой стрелки и был остановлен лихим жаждущим милицейским свистком.

Пока владелец «фольксвагена» объяснялся с владельцем всемогущего жезла, уже на зеленую стрелку проскочило несколько легковых автомобилей. Один из них, небольшой «пежо», притормозил где-то у «Фитиля», и водитель его вышел на дорогу, чтобы осмотреть свои колеса сзади. Удовлетворился осмотром только тогда, когда владелец «фольксвагена» закончил беседу с милиционером. Потом так и поехали: впереди «фольксваген», а за ним — «пежо». Третье кольцо. Кутузовский. Напротив Поклонной горы «пежо» остановил лимузин ГБДД. Два мента еще подходили к водителю, когда он уже что-то сообщил по переговорнику. Менты попросили открыть багажник и, небрежно глянув внутрь, пренебрежительным жестом отпустили «пежо».

…На экране-карте у диспетчера возникла первая красная точка…

…Видимо, захотелось Василию Андреевичу перекусить по-быстрому. «Фольксваген» хитро развернулся на Дорогомиловке и прибился к «Макдоналдсу». Неподалеку остановилась «субару», хозяин которой тоже направился в пункт быстрого питания. Впритык к «субару» пристроилась немолодая «Волга».

…На экране-карте у диспетчера появился еще один красный огонек…

…На Бережковской, сразу же за мостом Третьего кольца «фольксваген» ни с того ни с сего резко тормознул, хотя и был зеленый, и ему в хвост несильно (опытный водила попался) врезалась «фелиция». А уж в нее — добротный «опель».

Василий Андреевич, стоя перед водителем «фелиции», жалко извинялся:

— Ну поймите же, прямо перед носом — черная кошка. Ну, я на автомате и… Трех сотен баксов хватит?

— Да хватит, — скромно согласился водила.

Но более нахальные шофер и пассажир «опеля» не были столь покладисты.

— Мне один бампер в пятьсот обойдется! А работа?

…На экране-карте у диспетчера загорелась третья красная точка…

…Деловой Игорь Сергеевич без стука вошел в кабинет Лосева, который, стоя у окна, с живым интересом наблюдал жизнь замоскворецкой улочки.

— Вася, — строго позвал Игорь Сергеевич. Василий обернулся с улыбкой.

— Один все еще продолжает меня караулить! С чем пожаловал? Первые прикидки или уже кое-какие выводы?

Игорь Сергеевич свободно рухнул в кресло, а кепочку, которую держал в руке, осторожно положил на колени. Глянул на мощную видеосистему — с уважением, и скептически — на Лосева.

— Какие там выводы! Уже полностью обнаружены главные объекты двух серьезнейших наркокриминальных систем, которые вышли на тебя и, естественно, на нас. Наша силиконовая долина уже успела просчитать до мельчайших подробностей…

— И это они сумели сделать, всего лишь изучив передвижение по Москве — сколько их там отловили, двенадцать? — И на кивок Игоря: — Двенадцати занюханных автомобилей? Они что — гении?

— Они высокие профессионалы, Вася, — Игорь Сергеевич раскрыл папочку, извлек дискету и пачку бумажных распечаток. — На экране весь расклад поглядишь, или тебе, как неграмотному, лучше словами?

— Лучше словами, Игорек, — заискивающе попросил Василий.

— Ох, и надоели все эти видеофобы! — возмутился Игорь. — Да еще и гордятся своим невежеством.

— Быстренько согласились: ты умный, я дурак. Скажи мне, дядя.

— Любишь ты прикидываться темным неврубантом, а у кого сейчас самая крупная видеокартотека с компроматом на всех, на кого можно и на кого нельзя?

— Без комментариев. Давай, Игорь.

— На шелковый путь мы выходили с самого низа, чуть ли не от рядовых пушеров, и дошли до серьезнейших поставщиков, благодаря которым нам и удалось разрушить их отработанную колею. Но, но, но! Заметь, весь товар, шедший через этих поставщиков, даже в самых своих крупных партиях, был если не низкого, то весьма грубого качества. Но по Москве и многим другим крупным городам гуляло, да и продолжает гулять ширево самой высокой выделки, для производства которого необходимы последние открытия в этой области, ноу-хау. Теперь можно сказать с абсолютной точностью: производственная база находится здесь, в Москве, а мы, ликуя по поводу ликвидации шелкового пути, не смогли обнаружить, да что там не смогли, просто в азарте проскочили мимо этого страшного и живучего монстра, которым руководил покойный Чабан. Я так думаю, что его наследники уже вступили в свои права. Для них крушение шелкового пути, безусловно, крупная неприятность, но не смертельная. Среднеазиатский наркорынок безбрежен, и рано или поздно, скорее рано, чем поздно, поставщики должны были выйти на московский синдикат. И они вышли. Первой — бакинская труба Максуда Ибрагимовича. Навел на Ольгу (мы приглядывали за ней), скорее всего, эта гнида Карик, который, между прочим, просек тебя, а мы не придали этому значения.

— И хорошо, что не придали. Может, благодаря этому сегодня и на синдикат вышли, — перебил Василий. — Предложения?

— Активное ожидание поступления по неизвестным нам каналам. Для мелкооптового сбыта, они, скорее всего, пустят, используя контрабандную цепочку, проверочный середняк, ганджубас. Посмотрят, подождут, удостоверятся и только после этого откроют главный канал.

— Считаешь, дипломатический?

— Считаю, дипломатический. И только тогда, когда и канал, и синдикат заработают в полную силу, так сказать, по— стахановски, мы проводим завершающую операцию.

— Согласен, — решил Лосев, но не было особого торжества в его глазах. Он опять вернулся к окну. Глядя ему в спину, Игорь Сергеевич сказал:

— Судя по всему, предстоит еще одна встреча этого Максуда с Ольгой.

— Наверное, — согласился, не оборачиваясь, Василий.

— Что предпримем?

— Ничего! — вдруг заорал Лосев и повернулся к Игорю искаженным лицом. — А что мы можем предпринять?!

Сырцов что-то писал за письменным столом, когда в его рабочий кабинет без стука вошел Александр Иванович в сопровождении весьма и весьма пожилого, но отчаянно щеголеватого господина.

— И пишет, пишет комсомолка письмо в райком секретарю, — вместо приветствия продекламировал Александр Иванович. — Это при живом-то компьютере! Знакомься, Жора, Климентий Данилович Градов, о котором я тебе говорил.

Сырцов вышел из-за стола, пожал руку Градову, сказал, чтобы порадовать отставника:

— Климентием вас родители назвали, наверное, в честь Ворошилова?

— Совсем наоборот, — не без юмора возразил Градов. — В честь Тимирязева.

Сырцов расставил кресла вокруг журнального столика и предложил:

— Присаживайтесь.

— Ты что, всухую нас принимаешь? — горестно удивился, усаживаясь, Александр Иванович. — А старички шли сюда в вожделении: поднесут, мол, с барского стола.

— Ну не успел, просто не успел! — обиженно оправдываясь, Сырцов раскрыл книжный шкаф и быстренько извлек оттуда массивную бутылку хорошего коньяка, бутылку «Смирновской», нарезанный лимончик с сахаром, так же аккуратно нарезанное сальце (это для старого мента), малюсенькие огурчики в салатнице, сухие хлебцы и три пластика с разной водичкой. Уселся сам, спросил капризных посетителей: — С чего начнем? С коньячка? С водочки?

— Климу коньяку, он к нему в заграницах привык, а мне, плебею, косорыловки.

Тотчас было разлито.

— Со свиданьицем, — поздравил Александр Иванович присутствующих, опрокинул свой солидный стопарь, зажевал сальцем, дождался отставших, любовно глянул на сосавшего дольку лимона Градова, предложил: — А теперь излагай, Климушка, все, что прочитал и просчитал.

Градов дожевал лимончик, запил кислоту сладкой водичкой, извлек из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист, отодвинул рюмку и стаканы и развернул лист на столе.

— Все это пока грубо, — начал он, — но если не простительно, то вполне объяснимо: моя уже порядком устаревшая аппаратура, да и я сам, довольно сильно отставший от новых достижений…

— Короче, Склифосовский! — перебил его Александр Иванович. — И будя прибедняться: к тебе, лучшему специалисту по радиоперехвату времен холодной борьбы за мир, до сих пор со всех секретных контор слухачи за консультацией бегают. Дэло надо дэлать, дэло! Как говорят наши недавние грузинские друзья.

— И это он призывал меня к краткости! — кинул реплику «а парт» Градов. — Так вот, судя по филигранной направленности взрыва камеры безопасности Чебакова, взрывное устройство не могло быть просто магнитной миной. Это устройство было заложено внутри собственно камеры. Кем, когда и как — это уже не по моей специальности. Часовой механизм исключается полностью: малейшая поспешность или, наоборот, задержка и — крах операции. Проводная система невозможна — автомобиль был на ходу. Остается радиосигнал, действие которого подтверждается всей цепью событий. Взрыв произведен зряче, так, чтобы не нанести ни малейшего вреда кому-либо из посторонних. И, что интересно, в тот момент, когда «линкольн» был на наибольшем расстоянии от других машин. Налицо радио— или визуальное наблюдение. Наблюдение пристальное и скрупулезное. Визуальное — маловероятно, оно зависит от многих случайностей природного и человеческого свойства и, кроме того, чрезвычайно опасно. Итак, радиоточность в реагировании — первейшая аксиома. Самые малые помехи: брошенные бетонные трубы, железные заборы, свалки, где возможен металл, все это может непредсказуемо изменить направление или ослабить действие решающего радиосигнала. Я внимательно изучил специальную карту-двухсотку этого района и приблизительно определил местонахождение мощной радиоустановки.

— Площадь местонахождения? — быстро спросил Сырцов. Палец Градова очертил кружок на разложенной на столе ксерокопированной части карты.

— Возможен вариант с передвижной установкой?

— Полностью исключается. Очень высок процент неудачи.

Сырцов внимательно вглядывался в очерченный кружок.

— Что-нибудь около гектара?

— Даже меньше. — Градов сложил лист и передал Сырцову, который спросил:

— По этому вопросу к вам обращался кто-нибудь из спецслужб?

— Вопросу! — передразнил его Градов. — Нет, не обращался.

— Значит, стационар, — вроде как про себя бормотал Сырцов. — Значит, радиоцентр и, скорее всего, общая диспетчерская…

— Именно, — подтвердил Градов и уже сам разлил по рюмкам. — Пару-тройку не особо тупых пареньков с щекотунчиками, — и вы хозяин положения. Найдется у вас пара толковых пареньков?

— Найдется, — сказал Сырцов. — Козлы, конечно, но с этим справятся.

— Щекотунчик — это, по-моему, что-то из мужских половых органов, — задумчиво произнес Александр Иванович. — И что же козлы эти своими щекотунчиками делать будут? Размахивать?

Сырцов и Градов весело посмеялись.

— Которыми размахивать — эти при твоей молодости были, Саня, — дал пояснение Градов. — А сейчас щекотунчик — это прибор для обнаружения различной радиотехники. Он слегка вибрирует, когда его тайно на теле носят. Ну, за начало ваших грядущих успехов, бойцы! — Все выпили, и он задал вопрос: — Кстати, а на кой хрен вам все это надо?

У дубовых дверей с шиком отремонтированного, но пока мало кому известного театрика весьма интенсивно клубился народец, и народец неслучайный: известные актеры, желающие быть известными журналисты, кое-какие депутаты, олигархи, солидные предприниматели. И дамы. Дамы — тоже знаменитости: жены, дочери и любовницы вышеупомянутых мужчин. Все, все валили на безафишную генеральную репетицию на зрителе в таинственное заведение — детище энтузиазма театрального чудотворца Захара Захаровича.

Сам же чудотворец скромно стоял в сторонке вместе с Ириной Игнатьевной и умильно восхищался своей спутницей:

— Ирочка, вы — Савва Мамонтов, вы — Савва Морозов, вы — Дягилев, в конце концов! Как вам удалось организовать такой ажиотаж?

— Во-первых, по какому праву вы сравниваете меня исключительно с мужчинами? — весело отбрехивалась Ирина. — Что, у вас имеются сомнения по поводу моей сексуальной ориентации?

— Как вы могли такое подумать?! — всерьез возмутился Захар и скоренько поцеловал даме ручку.

— А во-вторых, — как ни в чем не бывало продолжила Ирина, — вы что, не знаете своего друга Ивана? Он, с его, так сказать, великодержавным размахом, предпринимательской хитростью и безудержным авантюризмом устроил так, что вся московская элита, коллективно и поодиночке, слезно вымаливала пропуска на эту нашу неофициальную премьеру.

— В общем, мы все молодцы! — решил Захар.

— Нам еще покажут, какие мы молодцы! — суеверно и угрожающе предрекла Ирина.

У входа в театр попадались и знакомые лица. Вот и сам Иван Александрович с Александром Ивановичем и Изей. Вот и Герольд Иович в компании адвокатов. Прошли и волжские друзья Димы — Анюта и Володя. Лапин, Сырцов. Мелькнула и Ольга.

Стоящему за кустами Захару надоело это зрелище. Он предложил:

— Давайте, Ирочка, Димку навестим, отвлечем самую малость. Колотит его наверняка.

— Это вас колотит, Захар Захарович, — догадалась Ирина.

Умопомрачительно красив был Димон в костюме французского дворянина четырнадцатого века. Но сам Дима этого не видел, хотя сидел в гримерной перед громадным зеркалом. Отрешенный от всего, он не заметил и Захара с Ириной, отражением в зеркале объявившихся в уборной. Очнулся только тогда, когда Захар положил ему руку на плечо.

— Трясешься, дурашка? — ласково спросил Захар. Дима не ответил. — А чего, собственно, трястись? Текст знаешь назубок, в любой мизансцене можешь двигаться с закрытыми глазами. Наше дело простое. Помнишь, в «Горячем сердце»: — «Подай, прими, поди вон» — вот и все. Ты знаешь, что я в том спектакле от твоих дублеров отказался? Один умелец мне механическую скульптуру сделал — полное подобие тебя! И играет ведь, зараза, уж наверняка не хуже дублеров.

Достал-таки Захар Диму, он, глядя через зеркало на мастера, мрачно пробурчал:

— Вот вы бы и организовали театр марионеток.

Но педагог Захар тут же перешел на задушевный тон:

— Многому я вас научил, ребятки. Снабдил собственным опытом, открыл древние актерские секреты, заставил правильно говорить и точно двигаться, то есть дал вам то, что называется высоким ремеслом. Но я не смогу (да и кто сможет?) вселить в вас истинную страсть, подлинную искренность, неукротимый темперамент — то, что в совокупности становится настоящим талантом. У тебя в первом действии монолог о знатных женщинах. Так вот, в данном случае забудь все мои сентенции по поводу игры мимо текста. Но и не текст играй, играй гневные слова оскорбленного своей ролью в этой ситуации мужика этими так называемыми знатными дамами. Выбери в зале одну из им подобных и обрушься на нее.

— Можете выбрать меня, Дима, — вдруг предложила Ирина Игнатьевна.

— Почему именно вас? — удивился Дима. Ирина встряхнулась, рассмеялась резко и сама себя опровергла:

— Действительно, почему меня? Я думаю, сегодня таких знатных дам ползала. Выбирай любую.

…Он, наконец, нашел ее, свою знатную даму, скромно сидевшую в предпоследнем ряду у самого выхода. И еще до реплики Филиппа знал, к кому обратиться.

ФИЛИПП-АЛЕКСЕЙ. Вы что-то взволнованы, Буридан.

БУРИДАН-ДМИТРИЙ. Эти женщины. Вы не подозреваете, кто они?

ФИЛИПП. Нет.

БУРИДАН. Неужели вам в голову не приходила мысль, что это, вероятно, очень знатные дамы? Обратили ли вы внимание на эти пышные наряды, на эти нежные голоса, на эти надменные улыбки? О, конечно, это знатные дамы! По их приказанию нас разыскала старуха, прикрывающая лицо платком. Медовыми словами заманила она нас сюда. О, это, несомненно, знатные дамы! Едва мы вошли в эту благоухающую роскошную комнату, как они кинулись нам на шею, ласкали нас, отдались нам без оглядки и промедлений, хотя они видели нас в первый раз и мы промокли под грязным дождем. Можно ли после этого сомневаться, что это — знатные дамы! За столом они предавались всему, на что толкает любовь и хмель. Пылко и самозабвенно они богохульствовали, вели непотребные речи, их уста изрыгали гнусные ругательства, они потеряли всякий стыд, потеряли человеческий облик, забыли о земле, забыли о небе. Да, это знатные дамы, поверьте мне, очень знатные дамы!

ФИЛИПП. Ну и что же?

БУРИДАН. И это не внушает вам страха?

Тихо приоткрылась и закрылась дверь. Ольга Горелова покинула зал.

ФИЛИПП. Страха? Почему страха?

На этой реплике вышел и присматривавший за Ольгой Сырцов.

Он догнал ее уже на улице, пошел рядом. Ольга глянула на него мокрыми глазами, слезно высморкалась в платочек и сказала жалобно:

— Дурак! Дурак! Сумасшедший дурак! Господи, какой он дурак!

— Он — это, слава богу, уже не я, — миролюбиво заметил Сырцов. — Димка, что ли?

— А кто же еще?! И все видели, что он говорил эти слова мне, все!

— Я думаю, каждая вторая в зале приняла слова о знатных дамах на свой счет. Но, в общем-то, немного виноват перед вами я, Оля. Я пока ничего не рассказал Димке о вашей роли во всей этой истории.

— Но почему? Вы же обещали!

— На то есть причины.

Ольга уже малость успокоилась. Съязвила даже:

— Хотели, чтобы, глядя на меня, наш артист свой гневный монолог о продвинутых метелках зарядил на полную катушку?

Он за локоток развернул ее к себе, заглянул в глаза.

— Оклемалась, надо полагать, раз на молодежную феню перешла.

— Зачем вы это сделали?

— Узнав обо всем, Димка стал бы непредсказуем. А нашему делу могли сильно помешать ваши пылкие, а потому неосторожные встречи.

— Вы так уверены, что эти встречи состоялись бы?

— Абсолютно. Я же знаю Димку.

— Но не знаете меня.

— Узнаю помаленьку. Так вот, я даю тебе слово, что сразу после спектакля все расскажу Диме.

— Не суетитесь, Эркюль Пуаро. Наш договор остается в силе.

— Вот и ладушки, — расцвел Сырцов. — Тогда пошли спектакль досматривать?

— Не пойду, — решительно заявила Ольга. — Пусть сытые телки любуются на Буридана и распускают вожделенные слюни без меня.

Тем же вечером в кабине знакомого кафе встретились трое: Сырцов, Дмитрий и его брат Федор. Служебно выпивали и серьезно беседовали. Сырцов откинулся на спинку стула и с удовлетворением отметил:

— Тамбов — это замечательно.

— Чего там замечательного? — удивился Федор. — Город как город.

— Замечательно, что ты его хорошо знаешь. А еще замечательней, что, по моим сведениям, у команды, с которой мы теперь играем, концов в этом городе нету. Так что косить под тамбовского, Федя, тебе можно без опаски. Наезжай на азера на полную блатную железку. Чем наглее, тем лучше. — И Диме: — Ты с ним хоть малость феню репетировал?

— Репетировал, репетировал, — успокоил его Дима. — Да и репетировать особо не надо было: Федька молодняком в Ярославле в приблатненных ходил.

— Ай-ай-ай, Федя! — шутливо укорил Сырцов. Шутить изволили и не заметили, как рядом с их кабиной остановилась Ольга. Она стояла, рассматривала их и молчала. И только когда они заметили ее, спросила:

— Вы Федор? Здравствуйте, — и протянула ему руку. Федор встал, схватил ее руку, примерился было поцеловать, но застеснялся, просто потряс.

— Здравствуйте, здравствуйте! Вы Ольга, да?

— Ольга, — подтвердила она, села на четвертый стул и, холодно Диме: — Здравствуй.

Понятливый Федя, с одного взгляда просекший нелады, быстренько отыскал тему, на которую можно говорить до бесконечности:

— Знаете, Ольга, я вокруг вашей «хонды», как медведь вокруг бочки с медом, ходил! Вот — байк так байк! Давно он у вас?

— Второй год, — кратко ответила Ольга. Разговор не желал развиваться.

Тогда Сырцов строго предложил:

— Федя, отойдем к стойке, у меня к тебе пара секретных вопросов имеется. Заодно и по стаканчику пропустим, нам, немолодым, можно, — и направился к Арсенчику, Федор — за ним. Уселись на высокие табуретки.

— Какие вопросы-то? — спросил Федор.

— Вопрос первый. Ты не видишь разве, что там любовь?

— Ну, — тупо подтвердил Федор.

— Вопрос второй. А какого худенького нам им мешать?

— И то верно, — обрадовался Федор. — Граммчиков по сто за их счастье, а?

— Арсен! — позвал Сырцов. Арсен — тут как тут. — Желаем выпить за счастье!

— За чье, Георгий Петрович? — включился в игру Арсен.

— За чье, за чье! Обязательно за чье! За всеобщее, мой аварский друг!

Они принимали уже по второй, когда к уху Сырцова склонился Дима.

— Я Ольгу провожу, Жора.

— Валяй, — согласился Сырцов. — Но чтобы к завтрашнему вечеру — в полной форме.

— Обижаешь, шеф, — Дима был весел и раскрепощен. — И тебе, братик, в общагу пора, в койку. Ты же полночи за рулем.

— Младшенький, а какой строгий! — делано испугался Федор.

— Пойдем, пойдем, мы тебя до метро проводим, — командовал Дима.

Они втроем вышли в дождь. Федор сморщил нос, на который упала крупная капля с крыши, и солидно сообщил:

— Начинать в дождь — хорошая примета. К удаче.

— Типун тебе на язык! — рявкнул суеверный, как все актеры, младший брат. — Один дорогу к общаге отыщешь?

— Нам, тамбовским, это как до лампады! — бойко ответил уже входивший в роль Федор.

— Тогда с Богом! — благословил его Дима. Федор поднял воротник соответствующего оранжевого пиджака и, перед тем как завернуть за угол, обернулся, чтобы улыбнуться молодым.

Ольга и Дима, не желая уступать дождю, медленно шли переулками. Она двумя руками взяла его под руку и виском прижалась к мощному плечу.

— Дождь, как тогда… — почти шепотом вспомнила она.

— Тогда — это когда? — с подозрением спросил он.

— Когда я в первый раз увидела, как ты скульптуру играл.

— Далась вам эта скульптура! То Захар, то ты… — И вдруг он спохватился: — В первый? Ты что, еще раз меня в этом разрисованном скафандре видела?

— И раз, и два. Тайно, — призналась она и тихо рассмеялась.

— Может, еще разок сходишь? Там теперь манекен. Захар говорит: вылитый я.

— А зачем мне манекен? Мне нужен ты.

Они замедлили шаги и нежно поцеловались. Уже подходили к ее подъезду. Встали под козырек. Дима спросил:

— Начальство дома?

— Олды-то? А где им быть? — она погладила его по щеке и добавила: — И байк в дальней конюшне. Ничего у нас сегодня не получится, Дима.

— Да и нельзя нам… — постарался утешить себя и ее Дима. Она поднялась на две подъездные ступеньки так, чтобы быть лицом к лицу, ухватила его за уши и наотмашь поцеловала. За уши чуть отодвинула его голову — видеть глаза — и решила яростно:

— Можно, Дима, можно! Нам с тобой теперь все можно, — ласково, мягким толчком в грудь отодвинула его и приказала: — Все. Иди. Может, и Федора сумеешь догнать.

…Сырцов допил остатки, сполз с астенического стульчика и двинул к дальней угловой кабине. Там, почти невидимые из зала, сидели Володя и Анюта. К ним и подсел детектив Сырцов. Вздохнул жалостно и понял:

— Ох, и сырые вы, ребятишки! Но, к сожалению, у меня другого выхода нет, уж больно приметные своей характерной направленностью портреты моих платных. — И с горестной любовью посмотрел на румяных провинциалов. Те подавленно молчали. — Хорошо запомнили Ольгу-то? В темноте и при естественном мандраже ни с кем не перепутаете?

Слегка обиженная Анюта высказалась первой:

— Такую дамочку вряд ли с кем перепутаешь.

— Не понравилась? — быстро спросил Сырцов.

— Наоборот. Очень даже. Теперь наш Димка как за каменной стеной. — И добавила: — Просто я на вас обиделась, что не доверяете нам.

— Да доверяю, доверяю! — успокоил ее Сырцов. — Вова, повтори-ка, что вы должны делать. Так, как мы с вами договорились.

Володя вздохнул, устроил брови домиком и изложил:

— Первое звено охраны Ольги — сам Димка. Он будет рядом, но не с ней, а чуть в сторонке. Мы с Анькой, так сказать, второе кольцо, и основная наша задача — с самого возможного отдаления наблюдать за Димкой, не прицепился ли к нему какой-нибудь незаметный хвост. При малейшем подозрении немедленно звонить Димке, а при намеке на опасность — вам, Георгий Петрович. Уф! Все правильно?

— Все правильно, — похвалил Сырцов. И сразу вопрос: — Вы сегодня своими трубками много пользовались?

— Да и не трогали их вовсе! — опять обиделась Анюта. — Казенная же вещь!

— Вот и молодцы. А то со мной не раз бывало: забудешься, наговоришь в трубу с три короба, потом вдруг понадобилось срочно позвонить — хвать, а тебя отключили за неуплату.

Арсен уже притушил огненную рампу у стойки (последние посетители сидели за двумя столиками) и пристроился к Сырцову в его любимой кабинке для душевной беседы. Но беседе помешала Ирина Игнатьевна. Она кивнула Арсену, присела на стул и взволнованно спросила:

— Что случилось, Георгий Петрович?

Понятливый Арсен тотчас отошел к месту работы, а Сырцов беспечно ответил:

— Да, собственно, ничего не случилось.

— Господи, как ты меня напугал своим «срочно»! — Ирина Игнатьевна открыла сумочку и выложила на стол толстенький конверт. — То вообще отказываешься, то откладываешь получение на неопределенное время и обязательно чеком, и вот вдруг срочно и обязательно наличными. Зачем тебе понадобились наличные, Жора?

— С агентами расплатиться нечем, — честно признался Жора.

— Все-таки продолжаешь и дальше копаться в этом деле?

— Почему в этом? А если уже в другом?

— Для другого ты бы денег от меня не принял. Ну что мне с тобой делать? Все успокоилось, все стало на свои места, все довольны и благодарны тебе, а ты… Зачем все это, Жора?

Сырцов вынул бумажник, из бумажника извлек фото и протянул Ирине. На нее весело смотрела ярославская Люся.

— Все это из-за нее, — сказал Сырцов. Гневно раздувая ноздри, Ирина рассматривала карточку. Вернула ее Сырцову и, стараясь быть спокойной, признала:

— Хорошенькая, немного вульгарна, правда… И таких больших денег стоит?

— Ты по рассеянности подзабыла: деньги — агентам… — он, глядя на фотографию, объяснил: — Фотограф снял ее на роскошном празднике, где она веселилась, кокетничала, радовалась жизни. А через полчаса ее мощным взрывом разорвало на куски, понимаешь, на мелкие куски…

— Замолчи, — попросила она.

И был следующий вечер. Ольга стояла у дырки метро «Кропоткинская», которая выходит к храму Христа Спасителя и троллейбусной остановке. Опершись спиной о боковую стеклянную стенку транспортного павильончика, она внимательно изучала подъезжавшие и медленно проезжавшие автомобили. Знакомый «мерседес» пешком проехал мимо и свернул направо, где можно незаметно остановиться. Остановился. И Ольга увидела, как, открыв переднюю дверцу, с трудом выбрался из него Максуд Ибрагимович. Она пошла ему навстречу. Встретились у начата парапета, окружающего храм.

— Вас, мусульманина, не коробит, что я назначила встречу у православного храма? — вместо приветствия спросила Ольга.

— Вах! — нарочито прикидываясь восточным человеком, воскликнул Максуд. — Все стараются не оскорбить мои религиозные чувства! Не коробит, золотая моя. Но все-таки почему здесь?

— Я живу поблизости. Идти недолго.

— Ай, такая молодая и уже усталая! — изволил пошутить Максуд. — А где же твой человек?

— Ну, раз не коробит, тогда пошли. — Ольга небрежно взяла его под руку и повела к ступенькам. Спустились вниз и вошли во двор храма, довольно пустынный в это время. Ночная темнота уже наваливалась на Москву. На дальней скамейке сидел человек в ярко-оранжевом (даже в темноте ощущалось) пиджаке. Подошли к нему. Ольга сказала:

— Это Федор, а это Максуд. Договаривайтесь. А я вокруг храма пройдусь.

— Не беспокойся, орлица, — заверил Максуд. — Ты сказала, что не хочешь видеть Хачика, значит, и не увидишь. Нету его здесь, нету!

— Здесь нету, следовательно, где-то рядом, — решила Ольга и ушла.

Двое сидели на скамейке, не глядя друг на друга. Оранжевый Федор, любуясь храмом, сказал негромко:

— С чего бы это Лялька стойку взяла? Учти, если что — я с менжи заменструячить такого могу… — он отвел в сторону полу своего апельсинового одеяния и слегка показал рукоять пистолета.

— Зачем так? Зачем так? — не столько испугался, сколько обиделся Максуд. — Мы же нормальные люди, встретились о деле поговорить…

— Знаю я вас, басмачей.

— Басмачи по ту сторону Каспия, — сказал Максуд.

Федор доброжелательно скривился — так улыбнулся — и вроде как извинился: — Ну не басмач, так персик. Уж извини, что рамсы перепутал.

Но не перешел на шутливый тон Максуд, строго спросил:

— Что тебе надо, Федор?

— Любой гаррик, карахан, ганджубас. Много и сейчас.

— Как много и когда — сейчас?

— Сейчас — это прямо сейчас. Мой банк — за углом. А твой товар?

— Мой товар в надежном месте, но не за углом. Так сколько же тебе?

— Для пробы возьму по пятерке каждого.

— Столько добра на один маленький Тамбов? — удивился Максуд.

— Я все Черноземье держу. Запомни это, Максуд. — Федор впервые назвал собеседника по имени. — Можешь?

— Могу, — ответил Максуд. — Через три дня. Твоя цена.

— Сегодняшние расценки знаешь?

— Я же купец.

— По самому оптовому низу, Максудик. Все-таки партия. Ну, подписались?

— Через три дня я в это же время здесь. Только ты и я. А с товаром и бабками разберемся по раскладу.

— Скантовались. — Федор поднялся со скамейки. — Но запомни: устроишь прогон — тебе не жить.

Он поднялся по ступеням на Волхонку. Сырцов сказал одному из своих платных агентов, сидевшему рядом с ним в джипе:

— Иди к нему за баранку. И учти, если Федору хвост пришьете, ни копейки не заплачу. А то и уже выданные отниму.

Когда Федор подошел к «мицубиси» с немосковскими номерами, этот услужливый агент уже открывал ему дверцу.

Ольга в одиночестве шла Курсовым переулком, потом свернула в Пожарский. Стоявший в тени грандиозного подъезда дома для миллионеров Володя тихо сообщил в трубку:

— Димка, за Олей метрах в двадцати — подозрительный тип.

И точно: стараясь избегать явных освещенностей, за Олей шел человек-силуэт.

— Вижу. Он метрах в десяти от меня, — подтвердил Димин голос.

— А тебя я не вижу, — удивился Володя.

Ольга поднялась по Пожарскому и дворами, знакомыми только ей местными тропами направилась к Зачатьевскому. Анюта, притаившаяся на детской площадке во дворе кондоминиума, бурно зашептала в мобильник:

— Дима, за вами следуют.

— Знаю, — ответил Дима.

— Да не тот, еще один! Он из Бутиковского вышел, сейчас метрах в шестидесяти от вас!

— Звони Георгию, — приказал Дима, засунул мобильник в карман, в три шага догнал первого преследователя, в два удара отключил его, помчался к Ольге. Схватил ее за руку и заорал:

— Бежим!

Ее «хонда» стояла (старые добрые связи) при будке автозаправки у ворот монастыря.

— Спасибо! — только и успела крикнуть в окошечко будки Ольга, когда «хонда» уже поворачивала на Остоженку.

Сырцовский джип слегка запоздал: тяжелый «лендровер» опередил его секунд на десять. И эти десять секунд решили все. Первой очередью из автомата с глушителем был уничтожен Карик (это он был вторым), а следующей добили первого (это был столь нелюбимый Ольгой Хачик).

На Остоженке Дима слегка придержал «хонду».

— Ты чего? — удивилась Ольга.

— По-моему, стреляли там, за нами, — начал было объяснять Дима, но его ревом прервал мощный «лендровер», следом за ними выскочивший из Зачатьевского и, сделав левый поворот, помчавшийся к Комсомольскому проспекту. — Слезай, тебя Жора подберет!

Ольга соскочила с седла, а «хонда» ринулась вслед за «лендровером». Они исчезли, но Дима оказался прав: через несколько секунд рядом с Ольгой затормозил джип Сырцова, который спросил через окошко:

— Димка где?!

— «Лендровер» догоняет, — спокойно ответила Ольга.

Александр Иванович и Сырцов стояли на балконе Сырцовской квартиры, прилегши животами на хилый металлический заборчик, и внимательно наблюдали жизнь московского переулка в разгар столичной суеты. Не отрывая глаз от мелькающих пыльных крыш автомобилей и разноцветных голов пешеходов, Александр Иванович философски вопросил:

— Еле сдерживаюсь, чтобы не плюнуть с твоего восьмого этажа кому-нибудь на башку. Не хулиган какой-нибудь отвязанный, не мальчишка с первобытными инстинктами — старый хрен в двух шагах от последней земной ямы, а хочется — страсть! Что это, Жора? Старческий маразм?

— Маразм, может, и действительно маразм. Но не старческий. Думаете, мне не хочется?

— Так давай плюнем! Интересно, в кого попадем. Ну, давай! Ты первый, я за тобой.

— Да ну вас! — вдруг рассердился Сырцов. — Все отвлекаете во утешение. Я-то вчера наплевался — будь здоров. И ни разу не попал.

Теперь Александр Иванович, развернувшись, рассматривал внутреннее убранство квартиры. Пришлось развернуться и Сырцову.

— Ты все правильно делал, Жора, — успокаивал Сырцова Александр Иванович. — Твоя главная задача была обезопасить Ольгу и Федора. И ты решил ее. Но мы не смогли просчитать, что у них для ликвидации концов может быть и другой вариант. Ты от приятелей из нашей родной что-нибудь получил? Кто эти двое?

— Москвич Карен Абушев, он же Карик, и гражданин Азербайджана, проживающий некоторое время в Москве без регистрации Хасан Салихов. Ольга слышала, как Максуд его Хачиком называл.

— Все правильно. Зачем им Ольгу Горелову, фигуру на Москве известную, убирать. Проще и безопаснее ликвидировать этих двоих, которых, и только их, она могла опознать и изобличить. Ну а Максуда, господина крайне им необходимого, они упрячут так, что ни мы, ни милиция, ни братья по оружию, даже вместе с Интерполом, не найдем. Меня сейчас больше всего беспокоит твой Димка. Где он?

— Откуда я знаю? — огрызнулся Сырцов. — Не звонит, не отвечает. Только Ольге позвонил, чтобы сказать, где «хонду» оставил. А ребята из общаги говорят, что ночью Федор по чьему-то звонку быстренько слинял.

— Еще одна забота, — констатировал Александр. — Теперь твои слухачи. Что они своими щекотунчиками выискали?

— Радиоцентр. Небольшой такой домик на отшибе. Сейчас пытаются на основную линию выйти, чтобы главную штаб-квартиру определить. Уже кое-какую схему составили.

— Ты мне эту схему дай. Мой Климентий, я думаю, и по ней все вычислить сможет.

— Дам, — сказал Сырцов. — Александр Иванович, мне все близкие люди, люди, которых я люблю и которым доверяю, задают один и тот же вопрос: зачем это нам?

— Я так понимаю, что этот вопрос ты задал мне. Крови, большой крови не хочу, Жора, любой — пролитой ради корысти, злобы, ненависти, отмщения, во имя справедливости, не хочу. И Ивана, друга своего, хочу прикрыть, остановить на краю, за которым грязь, беспредел, позор.

Ярославская Федина «девятка», невидимая за кустами с проезжей части, стояла так, чтобы сразу последовать за машиной, которая только отсюда, из узкого проулочка, могла выехать на трассу. Федор сейчас был на атасе: сидел на заднем сиденье, спустив ноги на землю и полувысунувшись из салона. А Дима, аккуратно положив руки на баранку, а на руки голову, дремал.

— Дима, — тихо позвал Федор. В бесконечный коридор между боксами въезжал немолодой уже, но еще шикарный «вольво». Дима отряхнулся от дремы, тихо, не гремя дверцей, ступил на землю и из-за угла проследил за тем, где остановится «вольво». Шведская байда прибилась к одному из недалеких боксов, и прибранный старичок принялся загонять ее в стойло. Дима подошел к Федору. Было где-то между десятью и одиннадцатью — время, когда все работающие автовладельцы уже уехали по делам. Потому и пустыня такая.

— Не туда, — понял Дима.

— Дим, а может, они вчера тебя на «хонде» засекли?

— Скорее всего, нет, — ответил Дима. И решительно: — Нет. Если бы засекли, то на моих глазах автоматом номера бы не поменяли. А самое главное — азера этого жирного никогда бы к себе из «мерса» не перетащили.

Федор подумал, подумал и высказал еще одно предположение:

— А ты случаем не вздремнул ночью-то, когда я «хонду» отгонял?

— Перестань хреновину молоть, братец! — разозлился Дима.

— Если перестану, то засну, — признался Федор. — На солнышке совсем сморило.

Как-то незаметно подкатил к гаражам этот микроавтобус «Тойота» с зашторенными оконцами. Первым его заметил сонный Федор.

— Дима.

На этот раз Дима кошкой вскарабкался на крышу ближайшего бокса и прилег. Почти невидимый со стороны длинной гаражной улочки, он наблюдал за маневрами «тойоты», которая, притормозив у предпоследнего бокса и чуть повернув, начала медленно въезжать в неведомо кем раскрытые воротца.

— Есть! — не сдержавшись, прошипел сверху Дима. Федор выглянул из-за угла, убедился, что «тойота» въехала в бокс, захлопнул задние дверцы и негромко предупредил Диму, который уже сполз с крыши:

— За рулем ты. Я Москву плохо знаю.

Расселись по своим местам и стали ждать. Первой выехала «тойота», а вслед за ней — «лендровер», который, притормаживая, определил дистанцию между ними метров в десять-пятнадцать. Две машины неспешно катили по асфальту, а третья — «девятка», — отделенная от них высокими кустами, ехала параллельной грунтовкой. Так и выбрались на трассу, где «девятка» в общем, довольно плотном строю хвостом увязалась за «лендровером».

— Если они свою скорость дадут, нам не угнаться, — озабоченно заметил Федор.

— Не дадут, — уверенно заметил Дима. — Им у ментов отмечаться ни к чему.

И вдруг форс-мажор: на подъезде к Ярославке «лендровер» перестроился на правый поворот, а «тойота» рванула к Звездному бульвару.

— За кем мы, Дима? — прорыдал Федор.

Секунды оставались, секунды. И Дима пошел за «тойотой».

Плутали, долго плутали. Выбрались, наконец, на Сущевский Вал. Потом Беговая. Третье транспортное кольцо, по которому добрались до Ленинского проспекта. Вывернули на МКАД и километров через десять свернули направо. Сначала Газпром, а затем новострои, новострои, новострои. И еще раз направо. Попетляли и прибыли к дачному кооперативу среднего класса «Сосны», где дома через гаражи стояли вплотную друг к другу, а между рядами таких домов располагались скромные приусадебные участки. Охранник, поговорив с водителем, нажатием кнопки открыл электрические ворота, и микрик въехал на территорию кооператива. Ворота не успели закрыться, потому что их уже проезжала «девятка».

— Телевизионные мастера в двадцать четвертый! — заявил охраннику Дима и помахал какой-то бумажкой. Охранник кивнул и пропустил «девятку».

— А где этот двадцать четвертый? — спросил Федор и чуть не прикусил язык — подкинул лежачий полицейский.

— Таблички смотри, — приказал Дима, а сам продолжал наблюдать за «тойотой», которая, прокатив по главному проезду, свернула к первому гаражу последнего ряда. Автоматически поднялась дверь, и микроавтобус въехал в гараж.

— Сворачивай налево! — сказал Федор. — Угловой — двадцать второй, а через дом — двадцать четвертый.

Свернули в тихий проулок. Дима решил:

— Ты здесь посиди, подожди. А я прогуляюсь. Время же нужно, чтобы телевизионную установку двадцать четвертого проверить.

Он вылез из «девятки» и гуляючи проследовал к последнему ряду. Странный это был ряд: формальные заборчики меж участками, никаких палисадников. Так, небрежно посеянная разросшаяся травка. Никаких беседок, детских качелей, скамеечек, гамаков и шезлонгов. Этот ряд действительно был последним: за бетонной с сеточными просветами оградой — уже жидкий перелесок, а за ним поляна, еле заметно на глаз спускавшаяся к извилистой речушке. Более увидеть особо и нечего, за исключением двух дюжих как бы садовников, которые вместо того, чтобы травку косить или розы сажать, бездельно прохаживались. Один в начале ряда, второй в конце. Дима вернулся в «девятку».

— Надыбал что-нибудь? — поинтересовался Федор.

— Надыбал, надыбал, — рассеянно подтвердил Дима. — Теперь главное, чтобы они нас не надыбали.

Микроавтобус «Тойота» стоял в гараже. А рядом с ним, в ожидании, Максуд и Миша. Водила и двое быков «тойоту» не покидали. Открылась дверь, и по лесенке в три ступеньки в гараж спустились Глеб и Петр Иванович, который, поручавшись с Максудом и Мишей, сказал водителю:

— Свободны до завтра. Отдыхайте.

Вновь поднялась дверь, и «тойота», пятясь, выбралась из гаража. Когда дверь закрывалась, шофер, еще разворачиваясь, врубил громкую музыку, под которую и проследовал мимо проулка, где притаилась «девятка».

— «Левый, левый, левый берег Дона…» — пел Шафутинский.

— За ними? — вопросом предложил Федор.

— Обслуга отдыхает, — понял Дима. — А до тех, кто делом занят, нам не добраться, да и добираться не следует. Подождем немного, и в общагу. Поспим малость.

Петр Иванович, Глеб, Миша и Максуд поднялись по трем ступенькам и коридором вошли в комнату, где состоялся их первый общий разговор. Петр Иванович подошел к книжным стеллажам, вставил в неприметную щель сейфовый ключ, и стенка свободно отошла в сторону, открывая темный дверной проем. Снова ступени вниз. Петр Иванович включил свет, и все четверо по двум пролетам спустились вниз, где коротким коридором начиналась освещенная неживыми неоновыми палками анфилада белых подземных комнат. Миша обнял Максуда за плечи и сообщил:

— Экскурсия для тебя, Максуд, как для самого почетного гостя.

Они двигались узким проходом меж столов с непонятным оборудованием, за которыми сосредоточенно трудились над ретортами, колбами и сложными, мелко вращающимися аппаратами люди в белых халатах — все как один явно азиатского происхождения. Не поднимая голов, трудились и тогда, когда мимо них проходила важная четверка. Шесть обширных помещений, шесть цехов-лабораторий. Ни пояснений, ни объяснений, ни похвальбы. Петр Иванович вел гостя по тайному тайных наркотического производства неторопливо и молча. Миновали все цеха и остановились в предбаннике перед новой дверью. И опять коридор, на этот раз длиннющий, метров в тридцать. Еще дверь — и за ней апартаменты: широкая прихожая в зеркалах, столовая с кухней, обширная гостиная, мягкое, спрятанное, существующее в отражениях освещение. Бункер.

Уселись за круглый стол в круглом же зале заседаний. И Максуд Ибрагимович точно подытожил впечатления.

— Бункер. — И, подумав, добавил: — Прямо как у Гитлера.

— Лучше, — безапелляционно отметил Глеб и с ходу приступил к главному: — И как вам наше производство, Максуд Ибрагимович?

— Такого еще не видел, — честно признался Максуд. — Америка!

— Скорее Колумбия, чем Америка, — поправил Глеб. — Теперь вы понимаете, компаньоном какого дела с почти контрольным пакетом акций вы стали?

— Почти, — с легкой иронией заметил Максуд. — Почти контрольного пакета почти стал.

— Ты не веришь нашему слову? — удивился Петр Иванович.

— Слово — как птичка бюль-бюль. Как это по-русски? Соловей, кажется. Помахала крылышками и улетела. И не узнаешь, куда.

— Договор уже подготовлен. Сегодня мы подпишем его, — успокоил восточного человека Глеб. — Но сразу, сейчас необходимо решить неотложные вопросы.

— Я тоже хочу начать с неотложного вопроса, — твердо сказал Максуд. — Мои джигиты сделали свое дело? Конец отрублен?

— Конец отрублен, — вполне искренне подтвердил Петр Иванович. — А твоих джигитов мы спрятали в надежном месте. Тебе не о чем беспокоиться.

— Хоп. Теперь буду слушать ваши неотложные вопросы.

— Наши, — уточнил Глеб. — Наши общие вопросы. Необходимо как можно скорее доставить в Москву ваше сырье. По меньшей мере тонну.

— Тонну сразу — очень трудно. А доставить срочно — еще труднее.

— Пока тонны не будет, вам, Максуд Ибрагимович, придется погостить здесь, в этом симпатичном бункере. Таков один из пунктов договора, который мы сегодня с вами подпишем, — внес полную ясность в положение дел Глеб.

— Но я не могу так долго задерживаться! Меня ждут на работе!

— Какая еще работа? — в недоумении осведомился Петр Иванович.

— Я директор департамента растениеводства Министерства сельского хозяйства, — с достоинством отрекомендовался Максуд. — Там у меня куча нерешенных проблем.

— Главная проблема сейчас — доставка сырья по дипломатическим каналам в Москву. Ну а вашему министру — срочный факс: прихворнули, мол. Он поймет и согласится: утомившемуся на важном государственном посту человеку иногда необходимо отдохнуть и расслабиться. — Глеб сочувственно глянул в грустные Максудовы глаза, а Миша бодро добавил:

— Девочек тебе доставим, хороших девочек. Любишь девочек, Максудик?

— Люблю, — скромно и честно признался Максуд Ибрагимович.

…Сырцов недовольно глянул на Диму и спросил раздраженно:

— И что же все это значит?

Дима выскочил из неудобного кресла, в ажитации сделал несколько малых кругов по тесному офису и остановился, наконец, прислонившись спиной к стене.

— А ты не понимаешь?

— Не понимаю.

— Повторяю еще раз, — с издевкой сказал Дима, — шесть соединенных между собой стоящих на отшибе домов, в которых никто не живет. И именно туда привозят крупнейшего наркоторговца. Там производство, завод наркотической отравы, неужели не понятно?

— Это как раз мне понятно. Мне непонятно, что ты собираешься, получив эту информацию, делать дальше?

— Как — что? Я хочу, чтобы об этом узнала милиция. А так как мне не совсем удобно к ним являться, я прошу сделать это тебя.

Сырцов вздохнул, пригорюнился и начал:

— По правилам я должен предоставить эту информацию отделу милиции того района, где находится этот дачный поселок. Работники этого отдела наверняка сверхурочно трудятся в охране дачного кооператива… Как он там называется? Да, вспомнил, — «Сосны», и даже если начальство их еще не прикормлено (что маловероятно), рейд местных ментов окажется пустышкой: к моменту их посещения у твоих клиентов все будет тип-топ. Другой вариант: я обращаюсь в более высокие инстанции — и результат тот же: даже спецгруппам в любом случае приходится сотрудничать с местной милицией, заранее предупреждая их. Мы с тобой будем выглядеть шизофренически бдительными идиотами, а хозяева этих шести домов будут по-прежнему производить свою продукцию. Ну а если уж очень осторожные — быстренько передислоцируют свою фабрику в такое укромное место, что даже хитроумному детективу Дмитрию Колосову сразу не докопаться.

— Шутишь все, Жора, — устало понял Дима.

— Шучу только насчет хитроумного детектива. А в остальном серьезен до отвращения.

Дима вернулся в кресло. Пар вышел, и он спросил почти жалобно:

— Но есть хоть одна возможность достать их по-настоящему?

— Есть, — уверенно ответил Сырцов. — Прихватить их на транспортировке и доставке сырья для этого заведения. Но только тогда, когда товар будет переходить из рук в руки именно там, так сказать, в проходной образцового завода по производству высококачественного героина. Иначе от всего открестятся. Но есть два вопроса. Кто это будет делать и по какой причине? Кто устроит многодневное наблюдение и засаду? Только потому, что некто Колосов или Сырцов наговорили кучу бездоказательных слов о подозрительных дачах? Глухо, Дима, глухо.

— Я все-таки пойду в милицию, — решил Дима и встал. Встал и Сырцов.

— Твое право. Но насколько мне помнится, кто-то собирался встретиться и по гамбургскому счету рассчитаться с теми, кто безжалостно и цинично подставлял его под уголовную косилку. Ты сейчас идешь не в ту сторону, Дмитрий Колосов.

— Все-все связано через Ольгу! И по этой связи я узнаю, как выйти и на тех, и на других!

— «И паутины тонкий волос дрожит на праздной борозде», — негромко процитировал Сырцов, подразумевая под волосом бедного Диму, который уже приготовил язвительный ответ. Но ему помешал без стука объявившийся в кабинете Александр Иванович, тут же бойко поздоровкавшийся с неизвестным молодым человеком:

— Здравствуйте, здравствуйте! Вы ведь Дима? Давно хотел с вами познакомиться.

— Здравствуйте. — Дима протянул руку. Поручкались. — И я с вами, Александр Иванович. Тоже ведь не ошибся?

— Не ошибся, не ошибся, — подтвердил Александр Иванович, с удовольствием рассматривая Диму, который, для приличия попаузив, сказал:

— Так я пойду, Жора?

— Что ж, иди, — разрешил Сырцов, и Дима, культурно откланявшись, удалился. Александр Иванович, покряхтывая, устроился в кресле и решил:

— Замечательный паренек. Хорошо, что живой.

— Даже слишком живой, — пробурчал Сырцов.

— Слишком живым, а также слишком мертвым человеку быть не положено. Что он натворил?

— Он, не представляя, какой опасности подвергается, самодеятельно, вместе со своим братцем, определил местонахождение главной производственной наркобазы команды покойного Егорыча. Димка как прицепился на «хонде» к «лендроверу», так и не отцепился. А потом на Фединой «девятке» за микриком, который азера на место доставил, проследовали до конца.

— Вот ведь везет отчаянным! — восхитился Александр Иванович. — Но ведь никуда сейчас эту информацию не пристроишь, а, Жора?

— О том и говорю.

Помолчали. Александр Иванович закурил «Беломорину» и строго спросил:

— Зачем меня вызванивал? В чем срочность?

Сырцов глянул на свои наручные часы и скорбно сообщил:

— Четырнадцать часов двадцать две минуты назад их радиоцентр полностью вырубился, так сказать, перестал существовать в эфире. Мои козлы с прослушкой звонят мне каждые полчаса. Все в лопухах.

— А ты хотел, чтобы все в розах и орхидеях? Не того класса твои щекотунчики, — очень нравилось Александру Ивановичу это слово.

— Думаешь, наследили?

— А как же! Теперь наши подопечные что-нибудь новенькое для связи и тотального наблюдения придумают. Вот у них мастера — не чета твоим козлам.

— Наверняка! — согласился Сырцов. — Так что выйти на их штаб-квартиру нам не удалось. Как говорят мои юные друзья, пролетели, как трусы без резинки.

— А мои старые, очень старые друзья говорят совсем наоборот, — с мефистофельской улыбкой сказал Александр Иванович. — Тезка Ворошилова и Тимирязева по не очень, как он раздраженно заметил, толковой схеме твоих щекотунчиков сумел вычислить эту штаб-квартиру. Ставку их верховного командования, если можно так выразиться.

— Как? — ахнул Сырцов.

— Чего не знаю, того не знаю. Секрет волшебника. Мы с ним туда на моей гнилой «шестерке» смотались и глянули. По вторичным половым признакам, там, Жора, там!

…Полковник Лапин мило улыбнулся сидевшему в некотором отдалении от полковничьего стола Дмитрию Колосову и сказал задушевно:

— Я весьма и весьма благодарен за сообщенные вами сведения.

И продолжал уже безмолвно улыбаться, давая понять, что разговор окончен.

Дима не улыбался. Он в недоумении смотрел на полковника. Спросил зло:

— И все?

Лапин откинулся на спинку своего полукресла и приступил к приватной беседе:

— Жорка Сырцов — умный. Он вам все правильно объяснил, Дима.

— Но надо же что-то делать! — возмутился Дима.

— Надо, — согласился Лапин и тут же поинтересовался: — А как?

— Вы профессионал, вам виднее.

— Виднее, — опять согласился Лапин. — Но любая наша акция при наличии столь сомнительных улик будет расценена как злостное нарушение законности и правопорядка. Да, надо. Надо и преступность окончательно искоренить. А как?

Дима резко встал со стула. Теперь и он улыбался. Презрительно.

— Извините, что отнял у вас столько времени. Спасибо за внимание. Всего хорошего.

И ушел. Лапин прикрыл глаза, откинул голову на спинку полукресла. Сидел, думал. И решился: поднял телефонную трубку и набрал номер. Слушал долгие гудки. Не отвечали. Набрал другой. По этому ответили.

— Здравствуй, Игорь. Мне крайне необходим Василий… Как это — никто не знает, где шеф? Что ж, тогда немедленно встречаемся с тобой… Для чего, для чего! Срочный нетелефонный разговор.

Оля вышла из малолюдного по позднему времени павильона метро «Белорусская-кольцевая» и, повернув направо, медленным шагом двинулась вдоль палаток и магазинчиков. Ступила на брусчатку, обеспечивающую комфортный вход в уже респектабельные магазины. Здесь совсем замедлилась, внимательно рассматривая сквозь стеклянные стены продавцов и редких посетителей ночных торговых точек. И вот они, четверо, за стеклом. Пристроились у самой дальней витрины-прилавка, оживленно и беззвучно переговариваются, улыбаются.

Ольга нервно вздохнула, шагнула к дверям, которые раскрылись перед ней, и остановилась на пороге. Неизвестно как ощутив ее взгляд, Дима резко обернулся. Так и замерли ненадолго — глаза в глаза.

— Летняя Снегурочка, — прервал паузу Алексей, а Наталья спросила:

— Вас ведь Олей зовут, правда?

— Да, меня зовут Ольгой, — отчужденно подтвердила Оля.

— А по отчеству? — детским голоском поинтересовалась Ксюша.

— Вы хотите сказать, что я много старше вас? Извините, но так получилось.

Короткое неловкое молчание, которое прервал Алексей.

— Димка, а не пора ли нам Ксюшке лампочку встряхнуть? Поднялась в полный рост. Это уж вы нас извините. За лоховитую девицу. — Он шагнул к Оле, необидно приобнял за плечи и интимно спросил: — Выпить хочешь, Оля?

Все уладил Алексей. Оля виновато рассмотрела и Наталью, и Ксюшку и осторожно, чтобы не обидеть, освободясь от руки Алексея, тихонько ответила:

— Хочу, Леша. — Глядя, как Алексей наполняет пластиковый стаканчик сухинцом, не стерпела. Полюбопытствовала: — А почему летняя Снегурочка?

— Повадился тут к нам летний Дед Мороз. Чуть ли не каждый наш дежурный день навещает, — протягивая полный стаканчик, объяснил Леша. — А сегодня не соизволил. Вот я и подумал, что он вместо себя Снегурочку к нам направил. — И, видя, что Ольга на стакан смотрит в нерешительности, добавил: — Выпьешь до дна — дадим с Димкой в углу пошептаться.

Добрая Наталья ненавязчиво посоветовала:

— Смелее, Олечка. Как это там хохлацкий трансвестит поет? — и очень музыкально сымитировала: — Все будет хорошо, все будет хорошо, все будет хорошо. Я это знаю! Знаю!

Оля решительно, крупными глотками опорожнила стаканчик, откусила от бутерброда с сыром, протянутого Натальей, кусочек и свободно вздохнула, наконец.

— Можете с Димкой делать отскок, — разрешил Алексей. — Но имейте в виду: на пять минут. Через пять минут наезжаем на следующую бутылочку.

— Спасибо вам, Леша, — поблагодарила Ольга. — Спасибо вам, Наташа. И вам спасибо, Ксюша.

— Мне-то за что? — искренне удивилась притихшая было Ксюшка.

— За то, что старших уважаете, — лучезарно улыбнувшись, ответила Ольга.

Леша заржал как буденновский конь, Наталья прыснула, а Ксения не успела сделать свой выпад, потому что Ольга и Дима уже отошли к дверям.

Взбодренная сухинцом Ольга вполголоса яростно атаковала:

— Ты хоть понимаешь, в каком я состоянии после твоего звонка насчет «хонды»? Почти сутки я не знаю, что с тобой!

— Ну а что со мной, что со мной? — не зная, что сказать, бормотал Дима. — Со мной все в порядке.

— Вот об этом и сказал бы мне пораньше. Разве трудно было это сделать?

— Ей-богу, некогда было. Мотался как собака, — признался Дима и тупо поинтересовался: — А как ты узнала, что я здесь?

— Я всю вашу общагу на ноги подняла.

— У меня, Оля, сегодня прокол за проколом, — признался он.

— И поэтому ты приплелся сюда. А почему не ко мне?

…С другой стороны улицы как раз напротив этого магазина стоял Василий Андреевич Лосев и наблюдал происходящее за стеклом.

Как тать в ночи, пешком, прячась за углы, преследовал, чтобы она его по машине не опознала. Как ревнивый муж, у которого нежданно-негаданно увели жену, принадлежащую ему и только ему, ненавистно любимую жену. Он не муж, и нет у него морального права надеяться на то, что Ольга почувствует себя виноватой перед ним. Он спас ее. Но это она так говорит. Он знал, что просто в нужный момент протянул ей руку. Сестру свою, ее подругу, ведь не спас, а как, до разрывной сердечной боли, старался, но та в паре с любимым сидела на игле, а такую пару никто и ничто не остановит. Ольга сама себя спасла, потому что в ней — несгибаемый витальный стержень. И ничем она ему не обязана.

Далекие Дима и Ольга о чем-то говорили. Вот Дима попытался ее обнять, но она отстранилась. Опять говорили. Дима взял ее руки в свои. Она, не вырывая рук, поговорила еще немного и вдруг припала щекой к Диминой груди — видимо, всплакнула. Дима осторожно поцеловал ее в затылок. Василий Андреевич отвернулся и двинулся к Белорусскому вокзалу. На ходу достал из кармана пиджака мобильник. Набрал номер и приказал:

— Машину мне на стоянку у Белорусского вокзала. Через пять минут.

…Сырцовский джип миновал забитые по обочинам автомобилями торговые хоромы московского предместья и дал наконец по Владимирке настоящую скорость. Володя, в одиночестве возлежавший на заднем сиденье, сказал просяще:

— Вы нас, Георгий Петрович, только до Владимира, ладно? А там мы на автобусе — и порядок.

Через зеркальце Сырцов общаться с ним не пожелал, а оборачиваться — себе дороже. Ответил он не Володе, а сидевшей рядом с ним Ане:

— Доставлю я вас, голубки, прямо к дому. Так что не дергайтесь. Доставлю, а сам, наконец-то, в Волге искупаюсь. В прошлый раз не успел.

— Георгий Петрович, а как вы частным детективом стали? — ни с того ни с сего спросила Аня.

— Случайно, — кратко ответил Сырцов.

— Не хотите отвечать, и не надо, — обиделась Аня.

— Действительно случайно, — исправился он. — Выперли из ментовки, и ничего мне не оставалось, как податься в детективы.

— А в ментовку как попали? — спросила мстительная девушка. — Тоже случайно? Еще откуда-нибудь выперли?

— Выперли, — согласился он. — Из Афгана. Со всей армией.

— Я, наверное, бестактная, да? — смущенно пролепетала Аня.

— Любознательная, — миролюбиво уточнил он. Володя с заднего сиденья сказал:

— Но не в ту сторону. Наверное, интересная у вас работа, Георгий Петрович?

— Иногда. Редко. А в основном, как говорит мой учитель и друг, серая маета.

— Но ведь точно уж опасная! — темпераментно определил Володя.

— Откуда? Это в кино — смертельное оружие один, два, три, смертельная опасность без счета. А у нас главное — разговоры да бумажки.

— Знаю я ваши бумажки! — разоблачила его Аня. — Димка мне кое-что рассказывал.

— Ты его больше слушай, — недовольно отбрехнулся Сырцов.

— Считаете, что он приврал? Так вот, знайте: Димка никогда не врет.

— Ну уж! — усомнился Сырцов.

Светало, когда джип, свернув налево и миновав окраину Владимира, выбрался на трассу в Иваново. Сзади Володя шумно зевнул во всю пасть и объявил:

— Вы уж извините, а я спать буду.

— Извиняем, — за себя и Аню ответил Сырцов.

Прямая дорога, поля, перелески, причудливо извилистые, в кустах и осоке речушки — милая российская сторона. Незаметно рассвет убаюкал и Аню. Глаза слипались, голову слегка мотало. И вдруг стало удобно и покойно: Аня в дреме непроизвольно приткнулась виском к Сырцовскому плечу. Он глянул на нее и малость сбросил скорость, чтобы ей комфортнее было спать.

Откуда такие возникают на Руси? Он и родителей ее видел: малорослые, корявые, со смытыми лицами. Так откуда эта мощная стать с гордым поставом головы на высокой шее, с роскошными плечами, с тонкой талией, с длинными, идеальной формы ногами? Дурацкий вопрос. Есенин — из захолустного рязанского села? Шаляпин — из глухого предместья? Лемешев — из неведомой тверской деревушки? Из России они все, из России.

Аня спала на его плече и даже с закрытыми глазами была прекрасна. На сколько же он старше ее? Прикинул: лет на пятнадцать, по крайней мере. Не следует думать об этом, не надо. Надо только осторожней вести машину, чтобы девушка спала на его плече как можно дольше.

Аня и Володя проснулись в безлюдном по раннему делу городе Иванове, когда джип непроизвольно подпрыгнул на трамвайных путях. Аня подняла голову и поняла, что спала на плече Сырцова. Застеснялась и от этого обвинила:

— Что ж вы мою бестолковку с плеча не скинули? Мешала же вам машину вести.

— Мешала, — подтвердил Сырцов. — Но приятно мешала.

Вогнал-таки в смущение. Аня подумала, подумала и ляпнула:

— Это вы из вежливости.

— Как говорил какой-то Людовик, точность — это вежливость королей. Откинем короля и перевернем афоризм. Вежливость — это точность. Точность моих ощущений.

Пришедшая в себя окончательно Аня догадалась:

— А вы словоблуд, Георгий Петрович.

— Есть самую малость, — признался он.

— О чем это вы? — спросил сзади еще немного чумовой после сна Володя.

— О том, что Иваново проехали. И что скоро дома будем, — раздраженно ответила Аня.

Вот они, первые домики родного города. Когда выехали на дорогу, спускающуюся к набережной. Аня вдруг попросила:

— Вон на том углу свернем налево, можно?

— Можно. Но зачем? — поворачивая, поинтересовался Сырцов.

— Хочу с Шарихиного обрыва на Волгу посмотреть.

— Неужели за двадцать лет не насмотрелась?

Джип оставили у церковной ограды и втроем тропкой вышли к Шарихинскому обрыву, который корабельным носом выходил к Волге. Низкое солнце светило справа, и солнечные зайчики прыгали по морщинистой воде — дул свое устойчивый ветер.

— Здравствуй, родная, — сказал Волге Володя и, помолчав, уже спутникам: — Я пойду. Кончились мои отгульные денечки. Через два часа на работу. А вы здесь посидите, здесь прекрасно, — он пожал руку Сырцову. — Спасибо вам, Георгий Петрович. Анюта, можно, я через твой двор?

И не дожидаясь разрешения, отчаянно ринулся по невероятно крутой тропинке вниз.

Глядя на его головокружительный спуск, Сырцов спросил:

— Традиция такая у вас — с Волгой здороваться?

— Инстинкт скорее. У вас еще есть время? Давайте на травке посидим, — беспорядочно ответила Аня и первой присела на мягкую среднерусскую траву. Присел и Сырцов. — Вон видите там, на изгибе, высокие сосны? Рядом с ними прямо по-над Волгой дорога идет. Пять лет тому назад возвращался на своем грузовичке по этой дороге мой дядя Боря, сильно тепленький, конечно. И с пьяных глаз на пенек налетел. Грузовичок перевернулся, и дядю Борю выкинуло на обочину. Неизвестно чем ему распороло живот так, что кишки наружу. Так он, одной рукой придерживая кишки, прополз метров двадцать, чтобы до просвета меж кустами добраться, Волгу увидеть. Дополз, увидел, попрощался и потерял сознание.

— Умер?

— Кто бы мне тогда об этом рассказал? На его счастье, следом попутка шла. Подобрала его. И живой, и пьет по-прежнему.

— Значит, живее всех живых, — помня Маяковского и забыв подковырку по похожему поводу учителя и друга, вяло решил Сырцов и осторожно положил себя на спину: — Все-таки лучше лежать, чем сидеть.

Он заснул почти мгновенно. В неудобной позе, с откинутой головой. Звучно дышал, всхлипнул пару раз и вдруг раскатисто всхрапнул. Аня осторожно придвинулась к нему и переложила его голову себе на колени. Он задышал ровнее и уснул всерьез. Она рассматривала его лицо. Без деятельной подвижности лицо это сильно постарело: не от улыбок, оказывается, морщины у глаз и рта, да и седина, невидимая на отдалении в светлых волосах, сейчас виделась отчетливо. Вылез, вылез наружу сороковник. Аня одним пальцем осторожно потрогала глубокую складку у горестных во сне губ. Совсем рядом с лету присела синичка, что-то искала, мелко подпрыгивая в траве. Все тем же пальцем Аня коснулась седины на виске, потом, упершись о землю обеими руками, откинулась слегка и подняла, голову, чтобы смотреть на небо, на солнце, на облака, на Волгу. Совсем некстати завыла сирена — вестник беды. То ли менты на колесах свое молодечество подтверждали, то ли скорая спешила туда, где действительно беда.

Условный рефлекс мгновенно разбудил Сырцова. Он вскинул голову, спросил непроизвольно:

— Где? — увидев березы и Волгу, понял, где. Понял и то, что спал у Ани на коленях. — Извини, бога ради. — Тут же вспомнил кое-что, улыбнулся: — Что ж ты мою понималку с колен не сбросила? Ведь мешала тебе природой любоваться.

Неприметный «ситроен» Глеба обогнала черная «Волга» с явно форсированным мотором. Обгоняя, вдруг вильнула вправо. Глебу пришлось посторониться на широкую в этом месте обочину Калужского шоссе. Прижимаясь к «ситроену», «Волга» вытеснила его на песчаный грунт, рванувшись вперед и сделав мягкое движение к обочине, резко тормознула. Бампер «ситроена» ударил по углу багажника «Волги». Слава богу, скоростенка была мизерная, где-то около пятидесяти. Глеба всего лишь тряхнуло в ремнях безопасности. Обе машины замерли.

Глеб выскочил из «ситроена», кинулся к «Волге», в ярости распахнул правую переднюю дверцу и, сдерживаясь, сказал ядовито:

— Я эти дорожные игры знаю. Но на этот раз у вас прокол, господин хороший. Мы на обочине. И ежу понятно, что вы нарочно подставились. Следовательно, вы не получите от меня ни копейки. Скорее даже наоборот. Я сейчас же звоню в милицию…

— Не надо, — перебив, жестко посоветовал водитель «Волги». — В какой-то мере я и есть милиция. Не опасайтесь, компенсации я с вас не потребую. И присаживайтесь, Глеб Станиславович. В связи с некоторыми событиями последнего времени у меня возникло непреодолимое желание срочно побеседовать с вами.

— Кто вы такой? — настороженно спросил Глеб, наклонясь и разглядывая лицо водителя. За рулем сидел полковник Лапин в штатском.

— Неужели забыли? Мы же с вами на ресторанном сходняке у Егорыча в гляделки поиграли самую малость. Вы садитесь, садитесь!

Глеб выпрямился и осмотрелся. Машину быстро не развернешь, бежать — глупо и смешно. Он решительно уселся рядом с Лапиным и небрежно сказал:

— Ничего не понимаю, но готов выслушать вас.

— Это я готов выслушать вас, — возразил Лапин. Он, правда, не спешил задавать вопросы: — Десять минут тому назад мимо меня на трех мощных «рейнджерах» с охраной промчались ваши компаньоны. А вы один, в дешевеньком автомобильчике. Как всегда, надеетесь быть в стороне, эдаким человеком-невидимкой?

— По-моему, вы меня с кем-то перепутали. Я согласился, несмотря на странную, если не сказать хулиганскую, вашу выходку, побеседовать с вами, но теперь понимаю, что это бессмысленно. — Глеб глянул на часы. — Всего хорошего. Мне некогда. — И сделал вид, что открывает дверцу. Движение это Лапина не обеспокоило.

— Кончай под интеллигентную целку косить, недоучившийся математик, а в дальнейшем поездной карточный катала. Думаешь, после той встречи я тебя без пригляда оставил? Где же тогда твое натренированное преферансом и покером знаменитое умение просчитывать?

— Ну и что приглядели? — насмешливо поинтересовался Глеб.

— Твои связи с криминальными паханами, начиная с покойного Егорыча.

— Но связи-то не криминальные. Так, встречаемся, общаемся, выпиваем. Неужели я не имею права дружить с кем хочу?

— Имеешь, Бородулин, имеешь. Кстати, бороду отрастил под свою фамилию?

— Вам это так важно знать?

— Да нет, просто к слову пришлось.

— И что же еще приглядели ваши оперы?

— Три квартиры в Москве, виллу с гектарным участком на Московском водохранилище.

— Иметь недвижимость, насколько мне известно, теперь у нас не запрещается. А далее что?

— Далее самое страшное, Бородулин. Далее — тот заводик, замаскированный под дачи, который ты только что посетил вместе с паханами. Заводик этот промышленным способом высокосортную наркоту бодяжит. Ты повязан с наркобизнесом. А ты знаешь, сколько годков без запроса за это отваливают?

Тяжеленько стало Глебу. Необходимо было время, чтобы все просчитать, и он, откинувшись на сиденье и полуприкрыв глаза, миролюбиво спросил:

— Что вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы ты в день, когда должна прибыть на ваш объект партия товара и когда для взаимных расчетов там соберутся все основные фигуранты, тихонько сообщил мне по телефону точное время доставки и состав участников тусняка. Затем ты делаешь ноги, и у меня не будет причин привлекать тебя по этому делу. Только и всего.

Чело Глеба Бородулина прояснилось, он улыбнулся и ответил вежливо:

— К сожалению, вы хотите невозможного, полковник… э-э… Лапин. Что может знать человек, на часик-другой посетивший миленькую дачу доброго приятеля?

— Следовательно, сотрудничать с милицией ты отказываешься?

— Нет причин. Да и возможностей тоже нет, — твердо заявил Глеб.

— Что ж, вольному воля, спасенному рай. Ты не захотел нам помочь, и мы снимаем всякую ответственность за твою безопасность. Будь здоров. Пока. — Слово «пока» в устах Лапина прозвучало двусмысленно: то ли прощался, то ли грозно предупреждал.

— До свиданья, — сухо попрощался Глеб, вышел и ненужно резко захлопнул дверцу.

«Волга» лихо взяла с места. Лапин, управляя левой рукой, правой достал из кармана мобильник, нажал нужную кнопку и, дождавшись ответа, сказал:

— Он отказался сотрудничать с милицией, — и больше ничего.

Глеб Бородулин тронулся с места, глядя на стремительно удалявшийся черный зад «Волги». Когда «ситроен» набрал хорошую скорость, его обогнал мощный БМВ и, вильнув, вышел на его полосу. Сзади пристроился «опель». Глеб попытался обогнать БМВ, но ему не дали этого сделать: могучий вездеход «Лексус» с затемненными стеклами, выскочив неизвестно откуда, уже впритирку бок о бок шел рядом с ним. Тут и понял Глеб все невыгоды своей хитрости прикидываться рядовым и скромным автолюбителем, которому и в голову не придет ездить в сопровождении и с охраной. Тройка вела «ситроен» до поворота, где без усилий заставила Глеба свернуть на лесную дорогу, по которой он под присмотром проехал еще около километра. Затем БМВ задним красным светом показал, что тормозит. Все четыре машины остановились почти одновременно.

Из «лексуса» выпрыгнул элегантный интеллигент в очках и подошел к «ситроену».

— Что вам от меня надо?! — истерически прокричал в полуоткрытое оконце Глеб.

— Об этом чуть позже, — сказал интеллигентный Игорь Сергеевич. — А сейчас я попрошу вас, Глеб Станиславович, пересесть в мой автомобиль.

— Я не могу. Я спешу, — бездарно пролепетал Глеб.

Двое приличных молодых людей покинули «опель» и подошли к «ситроену». Один из них рывком открыл дверцу рядом с Глебом и сказал:

— Вас ведь пока только просят.

Глеб обреченно выбрался из машины. Вот он, лесок, совсем рядом. И в руках этих троих нет оружия. Пока опомнятся, пока прицелятся… Глеб перепрыгнул придорожную канавку и кинулся к спасительному лесу. Но куда ему, давно потерявшему хорошую физическую форму, до этих тренированных парней. Его мигом догнали, завалили, защелкнули на руках наручники и подвели к «лексусу» с гостеприимно распахнутой дверцей. Усадили. Рядом с ним пристроился Игорь Сергеевич. Один из приличных молодых людей сел за руль «ситроена», и кавалькада неспешно тронулась с места.

В «лексусе» Игорь Сергеевич отечески укорил Глеба:

— Бежать так нелепо, так бессмысленно, так по-детски. Вы же хладнокровный, расчетливый игрок… Надеюсь, больше глупостей не наделаете? — и, ловко орудуя ключиками, снял наручники с Глеба, который, придя в себя, заметил:

— По-моему, это вы делаете глупости.

— Ваша реплика, Глеб Станиславович, всего лишь попытка начать не нужную ни вам, ни мне словесную пикировку. А мне необходим серьезный разговор с вами.

— Что же вам мешает начать его?

— Собственно говоря, ничего. Но я не люблю разговаривать на ходу, в суетной и некомфортной обстановке. Для разговора с вами нужен соответствующий антураж. Приедем в такое место и там побеседуем.

— В узилище? В пыточную камеру?

— Ну зачем же! В уютный загородный дом, где все располагает к откровенности.

— Вот что я вам скажу, господин хороший… — начал было Глеб, но его перебили:

— Зовите меня по имени-отчеству, Игорем Сергеевичем. Как я вас.

— Так вот, Игорь Сергеевич, — продолжил Глеб. — Вам меня не запугать!

— То-то вы в лес зайчиком поскакали. Не от страху ли? — На этот вопрос ответа не последовало. — А пока о другом, в чем вы великий спец: объясните, будьте добры, почему я, игрок в принципе неплохой, постоянно проигрываю в покер?

— Вы весьма неудачно острите, Игорь Сергеевич.

— Я действительно проигрываюсь, и довольно крупно. Почему, Глеб Станиславович?

Кавалькада въехала в ворота загородной резиденции фирмы «Глобал-транс». Три машины остались на стоянке у проходной, а «лексус» подкатил к подъезду. Первым приземлился Игорь Сергеевич и вежливо пригласил:

— Прошу вас, Глеб Станиславович.

Поднялись по ступенькам и, миновав обширный вестибюль, вдвоем вошли в каминный зал. В притемненном полупрозрачными занавесками помещении ярким огнем обозначал свое главенство раскочегаренный вовсю камин, рядом с которым, прислонившись к изразцовой стене в вольной позе отдыхающего после трудов праведных, стоял Валюн.

— Как наши дела, Валя? — спросил Игорь Сергеевич.

— Все готово. Только вот вас заждались, — доложил Валюн и, поручкавшись с шефом, достал из кармана пачку сигарет. — Ваши любимые. Покурим для начала?

— С удовольствием, — поблагодарил Игорь Сергеевич и взял сигарету. Валюн, заложив свою за ухо, прошел к камину и присел на корточки. На каминной решетке концами на бурно пламенеющих полешках лежали кочерга и лопаточка с изящными бронзовыми рукоятками. Валюн взял кочергу и поднес ее Игорю Сергеевичу, который спокойно прикурил от раскаленного добела металла. Прикурил и Валюн, сделал первую затяжку и наконец-то заметил Глеба. Не выпуская кочерги из рук, приблизился к нему. Глеб неотрывно смотрел на бледно-желтый (уже остывал слегка) загиб кочерги. Не для его пылкого воображения была картинка. Валюн поинтересовался:

— Ты Бородулин?

— Да, — ответил Глеб. «Да» от нелегкого волнения получилось корявое: не то «ды-ы», не то спазматический выдох.

— Все расскажешь, таракан?

Говорить уже не было сил, и Глеб поспешно закивал — утвердительно.

Этот чистенький вагон, испещренный строгими фразами на английском языке, среди которых особо выделялась надпись «Дипломатическая служба», тепловоз подцепил с осторожностью и уважительно отогнал к специальной платформе, где в ожидании уже стоял трейлер-контейнеровоз. Тепловоз аккуратно отцепился от вагона и побежал рельсами по другим делам. Неподалеку от трейлера стоял «мерседес» с дипломатическими номерами. Когда тепловоз ушел, из «мерседеса» выбрался безукоризненно одетый видный седовласый господин и направился к вагону. Тщательно изучив пломбы, он поочередно сорвал их и приказно махнул рукой, подзывая грузчиков в новенькой униформе, которые строгой кучкой стояли у кабины трейлера. Грузчики мигом откатили дверь-ворота, запрыгнули в вагон и подготовили мостки. Слегка развернувшись, шофер подогнал трейлер с распахнутым задом прямо к вагонной дыре. По мосткам из вагона в трейлер весело покатились тяжеленные контейнеры на роликах. Господин тоже забрался в вагон, чтобы указать, какие два контейнера должны быть последними. Впереди «мерседес», за ним — трейлер. Проехали вдоль ограды Сокольнического парка, свернули налево, пятым лучевым просеком добрались до громадного надувного гаража, почти незаметного в мелколесье, и въехали в уже открытые ворота. К трейлеру задом подобрался микроавтобус, и в него быстро переложили ящики из первого контейнера. Микрик отъехал, и его место занял другой. Та же операция и со вторым контейнером. Колонну из двух микроавтобусов опять возглавил «мерседес». По Маленковской выбрались на третье транспортное кольцо.

Наливая коньяк в толстый стакан, Сырцов ворчал:

— И плачу вам деньги, и плачу… А за что, собственно? За то, что ты и твои козлы каждодневно отслеживают маршруты любимых моих Васи и Игорька? Ну и что? Ты мне прямо скажи: хоть какую-нибудь малую зацепку, чтобы выйти на их техническую базу, вы нашли?

Верный Руслан оторвал взор от стакана с коньяком, виновато опустил голову и признался:

— Пока глухо, как в танке, Жора. Мы и два гаража со стоянками этого треклятого «Глобал-транса», можно сказать, на пузе облазили. Там все чисто. Скорее всего, эта база — на полной автономии. Или в данный момент лежит на дне.

…«Мерседес» и два микроавтобуса свернули с шоссе и предместьем проехали небольшой город. Повороты, деревни, поселки…

…Близ «Сосен» на малом взгорье стоял дачный недострой — несколько законсервированных пока кирпичных коробок— домов. В ближнем к «Соснам» домике на втором этаже был не без удобств оборудован наблюдательный пункт. Добросовестный братец Федор, сидя за самодельным столиком у окна, старательно изучал в бинокль последний ряд дачного кооператива «Сосны». Первыми подкатили три мощных «рейнджера» и скромный «ситроен», которые сразу же скрылись в первом гараже. Почти вслед за ними подкатила кавалькада — «мерседес» и два микроавтобуса. Для них уже подняли ворота второго гаража — посредине ряда.

Федор положил бинокль на стол, достал мобильник и набрал номер.

…Дима переулком выходил у театра Вахтангова на Арбат, когда зазвонил его мобильник. Не останавливаясь, он поднес трубку к уху.

— Да. Я, я… — долгая, долгая пауза, после которой Дима заорал: — Мы с тобой герои и молодцы, Федька. А сейчас уноси ноги, мало ли что. — Отключился от Феди и стремительно потыкал пальцем в кнопки. Ждал недолго. — Слава богу, на месте! Это Дима, Дима. Жора, слушай меня внимательно и с уважением. Свершилось то, чего ты так желал: в их загородное логово прибыл товар на двух микроавтобусах. И одновременно прибыли, судя по автомобилям, все паханы… Как откуда? У нас там сменное с Федей круглосуточное дежурство… Федя только что мне позвонил.

…Сырцов кричал в трубку:

— Где ты сейчас? Я не спрашиваю, зачем ты на Арбате, мне это до лампы. Черт, ни на чем не доедешь… Беги, кролик, беги! Ты спортсмен, тебе до моего офиса добежать — пять минут. — Он бросил трубку и тупо уставился на Руслана. Опомнился: — Быстренько допивай свой коньяк, и ноги в руки!

— Исполнено, шеф! — заверил Руслан, хватил без продыха стакан и, не закусывая, ринулся к дверям. Сырцов растер ладонями лицо и вновь взялся за трубку.

— Дежурный? Срочное сообщение особой важности. Немедленно соедините меня с полковником Лапиным. — Он с удовольствием услышал щелчок подключения к магнитофонной записи и, с не меньшим удовольствием, голос Лапина. — Костя, это Сырцов. Теперь официально: я, Сырцов Георгий Петрович, сообщаю вам, полковник Лапин, что на тайный завод, производящий наркотики, только что прибыла крупная партия сырья-полуфабриката. Лицо, сопровождавшее этот груз, встречали несколько криминальных авторитетов — владельцев этого завода. Сведения получены из самых достоверных источников. Есть великолепная возможность прихватить всю шарагу с поличным… Да, я ручаюсь… Пойми, всякое промедление сведет к нулю все шансы… Вот что, Костя. Я сейчас же выезжаю в этот дачный кооператив «Сосны». Если со мной что-нибудь случится, виноват будешь ты. Как я понял, наш разговор официально записывается. Решай… Что ж, тогда до свидания в «Соснах», — и положил трубку.

Бурно дыша, в кабинет ворвался Дима. Извлек из кармана свернутый лист бумаги.

— Жора, мы с Федей подробнейший план всего этого заведения составили. Ты ментам позвонил?

— Позвонил.

— Планчик этот надо им передать, чтобы знали, куда и как.

— Планчик этот ты передашь мне. Мы с тобой сейчас же едем туда. А группа захвата еще по крайней мере минут двадцать собираться будет. Если в ментовке у них ухо имеется, уйдут паханы. Ты за рулем, а я в это время ваш планчик изучать буду.

…Полковник Лапин приказал дежурному:

— Экстренный сбор группы захвата. Выезжаем немедленно.

…В бункере в роскошном зале заседаний сидели шесть человек: Петр Иванович, Миша, Глеб, мрачный толстяк Максуд Ибрагимович и седовласый господин, к которому и обращался Глеб:

— Мы рады, что мелкие недоразумения устранены, расчеты произведены… — Все шестеро непроизвольно глянули на объемистый кейс, лежавший на столе перед седовласым. — …И оговорены планы на будущее. Остается один нерешенный вопрос: местопребывание нашего дорогого Максуда. Дальнейшее его пребывание в Москве опасно для него, для нас, да и для вас, Арсан Муслимович…

— Максуд завтра же отбудет по нашим каналам на родину, — уверенно заявил седовласый Арсан Муслимович.

— Что ж, — весело подвел итоги Петр Иванович. — Теперь надо хорошо отметить это знаменательное событие.

И нажал на невидимую кнопку. Тотчас распахнулась дверь, и два дюжих молодца вкатили в зал здоровенные столы на колесиках. На одном — многочисленные и разнообразные напитки, на другом — изысканнейшая закуска. И тут в кармане Глеба запел мобильник. Он встал, отошел в сторону:

— Да… Как где я пропадаю, пусик? Дела, дела… Ну, прости меня, забыл напрочь. Забыл… Но пока я не могу, у нас важное совещание… Не говори так! Дороже тебя ничего на свете нет… Ну, постараюсь, постараюсь… И я тебя тоже… — Он раздраженно засунул трубку в карман и обратился к присутствующим, которые, нейтрально не глядя в его сторону, покровительственно улыбались. — Извините, господа. Но мне придется покинуть вас.

— Ох, бабы, бабы… — посочувствовал ему Петр Иванович, а Миша, наоборот, укорил:

— Седина в бороду, а бес в ребро.

Пожав всем руки, Глеб покинул-таки зал.

…Сырцовский джип шел по трассе. Сидя рядом с Димой, который вел машину, Сырцов изучал план и бормотал то ли для себя, то ли для Димы.

— Так-так. В подобных заведениях, по-нашему схронах, помимо видимых, так сказать, наружных, должен быть и секретный выход-лаз, скорее всего, подземный. Где же он может быть и куда он выходит? — Сырцов, оторвавшись от бумаг, глянул на спидометр и заорал: — Что ты плетешься как черепаха? Ведь опоздать можем!

Джип уже мчался узким шоссе. Деревня, дачные поселки. На последнем повороте мимо них пролетел неприметный «ситроен».

…Под вой сирен черная «Волга» и два зеленых рафика вырвались из Москвы и, проскочив под мостом МКАД, выбрались на трассу.

…Когда Сырцовский джип уже подъезжал к «Соснам», буколическую тишину разорвали шесть почти одновременных взрывов, которые звуково слились в один — мощный, невыносимый.

В бункерном зале осыпалась штукатурка с потолка и стен. Мелким крошевом покрылся стол яств. Седовласый Арсан Муслимович, полувскинувшись на этот стол, брюхом плотно прикрывал кейс. Максуд стоял на четвереньках. Петр Иванович, Миша и Толстяк Боб сделали стойку: присев, как для танца вприсядку, они смотрели на дверь, где двое их охранников с пистолетами в руках вглядывались в темноту тоннеля.

— Что там? — спросил у них Петр Иванович.

— Ни хрена не видно, — сообщил тот, которого звали Ляхом.

— Почему там темно, а здесь светло? — проявил непонятное любопытство Максуд, переходя наконец из обезьяньей позы в человечью.

— Здесь свой движок, — ответил Миша. И, Петру Ивановичу: — Что будем делать, Петр?

— Уходить, — решил Петр Иванович. — Лях, глянь, что там. — Лях исчез в темноте. Петр Иванович оглядел всех и сказал: — Ай да Глебушка!

— Где мой шофер? Где моя машина? — вдруг заверещал Арсан Муслимович. Кейс он уже цепко держал в руках. Ответил вернувшийся Лях:

— Шофер твой на том свете скучает. — И, Петру Ивановичу: — Похоже, все заведение снесли к чертовой бабушке. Там завал.

— А наш выход?

— Полный ажур, — заверил Лях.

— Тогда пошли, — распорядился Петр Иванович. — Братки первыми, а Миша замыкающим.

И они, согнувшись, пошагали по узкому и низкому тоннелю, освещенному тремя тусклыми лампами.

Серая пыль накрыла плотным одеялом дачный поселок «Сосенки». Оставив джип у ворот, Сырцов и Дима бежали сквозь этот ядовитый туман.

— Скорее, Димка, скорее! Я вычислил, откуда они могут уйти! — прокричал Сырцов на бегу и закашлялся. Дима спросил у его слабо видимого затылка:

— А вдруг еще рванет? — и тоже кашлянул.

— Не рванет! Я фартовый! — сквозь кашель заверил Сырцов.

…Приоткрылся замаскированный в густом кустарнике люк, и первым осторожно выбрался из тоннеля Лях. Сквозь кусты осмотрел не очень пыльные здесь окрестности. Сказал:

— Порядок. Я сейчас машину выгоню и вас позову. — И направился к заброшенной трансформаторной будке, стоящей неподалеку. Отыскал незаметную замочную скважину, вставил ключ, и широкая дверь беззвучно распахнулась. Впритирку к стенкам тесной будки стоял синий микрик. Лях вынул из-под передних колес тормозные колодки, кое-как протиснулся между стеной и боком машины к задней дверце и, упершись в нее, выкатил микрик на волю. Микрик вяло двигался дальше. Лях догнал его, распахнул водительскую дверцу и ручным тормозом остановил. Повернул ключ зажигания. Мотор с готовностью заурчал. Лях негромко крикнул: — Готово! Выходите!

Все шестеро плотной цепочкой пошли к микрику.

…Где-то совсем рядом, в нескольких шагах, какой-то мальчишка провел на бегу палкой по штакетнику. И еше раз провел. Вырвав пистолет из наплечной кобуры, Сырцов кинулся сквозь кусты, на ходу горестно прокричав:

— Опоздали, Димка, опоздали!

Прорвались наконец и увидели семерых, лежавших рядом с микриком, и спину неторопливо удалявшегося человека.

— Стой! — Заорал Сырцов. — Стреляю!

Человек был метрах в тридцати. Он обернулся, тускло блеснувший автомат в его руках был нацелен на них.

— Валюн, — обреченно узнал человека Дима.

— Дима, — откликнулся Валюн. — Скажи Сырцову, чтобы не стрелял. Он вряд ли уложит меня с первого выстрела, а я могу завалить вас сразу.

Валюн был прав, и Сырцов опустил пистолет. Оглядываясь, человек с автоматом все дальше уходил от них. И вот уже скрылся в мелколесье. Завыли, завыли милицейские сирены. Сырцов положил руку на плечо Димы, в брезгливом ужасе рассматривавшего трупы, и сказал:

— Вот и полковник Лапин прибыл. Пойдем встретим.

Пыль малость осела, и было видно, как в неподвижности полковник Лапин без какого-либо выражения на лице изучает аккуратные развалины. Неподалеку от него у своих «рафиков» спокойно покуривали бойцы группы захвата — и не такое видывали. Не отрывая взгляда от кирпичных куч, Лапин поделился с подошедшим Сырцовым:

— Дома соседнего ряда целехоньки. Даже обломки до них не долетели. Только вот стекла… Ничего не скажешь, высокий класс.

— В ста пятидесяти метрах, — не желая восхищаться классной работой взрывников, сказал Сырцов, — семь трупов у лаза, Костя.

— Лаз отсюда? — Лапин кивком указал на развалины.

— Скорее всего.

— Что ж, тогда поглядим.

И глядел, и перечислял, узнавая:

— Петя Клин, Толстяк Боб, — нагнулся, чтобы рассмотреть получше. — Мишка Червяк, бандеролы… А цитрусы откуда?

— А ты не знаешь, — ядовито заметил Сырцов.

— Не знаю, — небрежно подтвердил Лапин и, вдруг заметив кейс, который углом высунулся из-под седовласого, приказал неизвестно откуда появившемуся Юре: — Вытащи-ка из-под него кейс и открой. Ты у нас спец по этому делу.

Недолго возился с цифровым набором Юра. Щелкнули замки, и он поднял крышку. Плотными слоями лежали в кейсе долларовые купюры.

— Смерть птенцу! — выразил свой восторг Юра.

— Закрой, положи на место и позови охрану. Пусть теперь следователь и понятые с этим кладом маются. — Лапин глянул на Диму, похвалил: — Ну и нюх у тебя, Колосов! Взял бы тебя к себе старшим опером, но ведь ты не пойдешь. Артистом-то лучше и почетнее, а?

— Актером, — поправил Дима.

— Актером так актером. Ты, случаем, не видел, кто этих семерых уложил?

Дима незаметно посмотрел на Сырцова. Тот еще незаметнее движением руки распорядился: нет.

— Нет, — небрежно ответил Дима.

— А ты, Жора?

— И я не видел, — подтвердил Сырцов и сам задал вопрос: — Здесь семеро, а сколько под завалами, Костя?

— Чего не знаю, того не знаю. Прибудут эмчеэсники, разберут тут все и подсчитают, — ответил Лапин и, увидя Юру с двумя омоновцами, спросил: — Группу вызвал?

— А то! — неуставно ответил Юра. — Будут через полчаса.

— Ты их дождись, а я пойду общественность успокаивать. — Лапин резко обернулся к Сырцову и Диме: — Да, и посторонним делать здесь нечего.

Дима хотел сказать нечто ядовитое, но Сырцов не дал. Положил ему руку на плечо, сказал сам:

— Может, ты и прав: мы теперь посторонние. Но в порядке одолжения, будь добр, скажи нам, что здесь, по-твоему, произошло?

— В порядке одолжения скажу. — Лапин посмотрел Сырцову в глаза. Недолго поиграли в гляделки. — Крутая криминальная разборка. Не поделили паханы отрасль и территорию.

— Ты уверен? — насмешливо спросил Сырцов.

— А в чем нынче можно быть уверенным? — весело высказал сомнения Лапин. — Версия, Жора, или, точнее, одна из версий.

— Одна. Есть еще и другие?

— Пока нет. Но наверняка будут.

— И наверняка более убедительные, — дополнил Сырцов. И Диме: — Пошли отсюда, Димон. Нам действительно здесь нечего делать.

Дима еле успел скрыться с глаз Лапина, как его вырвало. Деликатно отвернувшись, Сырцов частично солидаризировался с ним:

— И мне от нашего Костика блевать охота.

Василий Андреевич и Игорь Сергеевич мирно сидели в кабинете замоскворецкого офиса «Глобал-транс». Один за столом, другой в кресле. Перед ними у двери стоял Валюн. Не в камуфляже, в штатском.

— Меня засекли, командир, — глухо признался Валюн.

— Кто? — безразлично поинтересовался Лосев.

— Сырцов и наш Димка Колосов.

— Наш. А и вправду наш! — изволил улыбнуться Игорь Сергеевич, а Василий Андреевич не позволил себе отвлекаться:

— Засекли. А что дальше?

— Согласились не стрелять и разошлись.

— Вот так просто и разошлись? — бессмысленным вопросом удивился Лосев.

— Я не убийца, командир.

— А кто же ты?

— Ты хотел, чтобы я стал палачом. И я согласился. Но я не убийца.

— Не нервничай, Валя. Тебя никто ни в чем не винит, — успокоил Игорь Сергеевич.

— Я не мог знать, что эти двое выскочат, — пытался объяснить Валюн.

— Мы все поняли, — сказал Василий Андреевич. — Иди отдохни как следует.

— И поспи, наконец, — добавил Игорь Сергеевич.

— Поспишь тут, — тоскливо понял Валюн. — Семеро сразу и объявятся.

— Велика честь для них. Они у черта в котле уже варятся. Им к тебе являться некогда. — Игорь Сергеевич выпростался из кресла, подошел к Валюну, обнял за плечи. — Иди, усни. Ты отработал безупречно.

— Я устал, начальники, — признался Валюн и, не прощаясь, ушел.

— Что делать будем, Игорь? — спросил Лосев.

— Ждать, Вася. И не ждать даже, а пережидать.

— Сырцов не ждет. И пережидать, я думаю, не будет.

— Будет. Теперь, когда он соединил Лапина с нами, поднимать общественность на ноги ему сыщицкая солидарность не позволит.

— Считаешь, он твердо уверен в наших контактах?

— Тебе же Костя сам сказал. Он в таких вещах не ошибается.

— А что дальше? — ответа на этот вопрос Лосев не получил, помолчали. — Вот уж от кого такой прыти не ожидал, так это от Колосова. Волчонок. Сущий волчонок!

— Он не волчонок, Вася. Он молодой, чрезвычайно сообразительный пес при безжалостном волкодаве Сырцове.

— Выходит, мы волки, Игорек?

— Выходит.

— А волки, говорят, санитары леса.

Иван Александрович сидел в любимой своей беседке и привычно смотрел на воду. Музычка тихо играла в доме, тихо, но отчетливо, потому что, услышав певца, который пел о том, что он не горит желанием лезть в чужой монастырь, Иван Александрович резко поднялся, раздраженно ударил кулаком по перильцам парапета и направился к распахнутым дверям гостиной. Там, раскинув бумаги по журнальному столу, тихо обсуждали нечто неотложно важное Ирина Игнатьевна и Захар Захарович, не слушавшие и не слышавшие певца, который теперь требовал, чтобы мир прогнулся под него со товарищами.

— А почему он гордится тем, что не горит желанием лезть в чужой монастырь? — злобно спросил присутствующих Иван Александрович.

— Кто — он, Иван? — оторвавшись от бумаг, недовольно поинтересовался Захар Захарович.

— Да певец этот, который поет. И вообще зачем лезть в чужой монастырь? Или он женский? Есть хорошая поговорка со смыслом: со своим уставом в чужой монастырь. А тут… Кто эту жеребятину сочинил?

— Сам певец, Иван, — ответила Ирина Игнатьевна. — Патриарх российского рока Андрей Макаревич. Недавно вся страна отметила его пятидесятилетие.

— Дальше — еще хлеще, — вступил в беседу Захар Захарович. — «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас». Я в священном ужасе пытаюсь представить картину этого обоюдного прогибания и ни хрена не понимаю. Перемена поз во вселенском половом акте? Головоломка для дураков? А может, глубокая современная философия, которую нам, старикам, уже не дано понять?

Иван Александрович рванулся к аудиосистеме и вырубил звук. Повторил поговорку:

— Со своим уставом в чужой монастырь… — И пошел к дверям.

— Ты чем-то расстроен, Иван? — тревожно спросила Ирина.

— Я не рояль, чтобы расстраиваться.

— Что случилось? — голос Ирины прозвучал еще тревожнее.

— Спроси своего персонального детектива, он лучше знает, — в раздражении, не подумав, брякнул Иван Александрович, но тут же спохватился, вернулся, поцеловал Ирину в затылок и заверил: — Шучу, шучу, Ирок. Ни о чем не беспокойся, все в порядке.

И на квартире Сырцова троица: он сам, Дима и Александр Иванович.

— Не подумайте, что это каким-то образом связано с Ольгой, — страстно вещал Дима. — Но я знаю, знаю: Лосев — главный!

— Не подумали, — лениво успокоил Сырцов. — А дальше что?

— Его каким-то образом надо изолировать!

— Убить, что ли? — спросил Александр Иванович.

Дима со страхом посмотрел на него и сказал упавшим голосом:

— Я не знаю, как. Но только не убивать. Никого нельзя убивать.

— Вот сейчас ты прав. Нельзя убивать, — согласился Александр Иванович. — Но они убивают. При минимуме прямых доказательств, Жора, у нас один выход: общественный скандал. Для информационного шухера собранного Димой и тобой материала более чем достаточно.

— Нет, — твердо решил Сырцов.

— Почему? — удивился Дима.

— Тот же вопрос, — поддержал его самый старший товарищ.

— Вся эта сенсация в нашей прессе превратится в очередное выливание помоев на головы ментов. Наших бывших коллег, Александр Иванович, — с горечью сказал Сырцов. — Проморгали! Потворствовали! Срослись! Я не хочу этого.

— А я хочу? — неизвестно кого спросил Александр Иванович.

— Придумайте что-нибудь! — не выдержав, заорал Сырцов.

— Легко сказать — придумайте, — проворчал учитель и друг.

— Но надо же что-то делать! — плачуще воскликнул Дима.

— Надо, — согласился Александр Иванович.

…Был поздний вечер, когда «альфа-ромео» подрулила к Сырцовскому подъезду. Ирина Игнатьевна поднялась на лифте и решительно позвонила. Бесстрашный Сырцов без сакраментального «Кто там?» распахнул дверь и, увидев сосредоточенно ненавидящее лицо посетительницы, в предчувствии беды обреченно произнес:

— Здравствуй. Заходи.

— Здравствуй, — пришлось ответить Ирине Игнатьевне. Она не желала входить, она заняла место у порога. — У меня нет желания заходить к тебе.

— Но ты пришла. Для чего? — нейтрально поинтересовался он.

— Задать тебе несколько вопросов, касающихся благополучия моей семьи.

— Мне кажется, насчет благополучия тебе не стоит беспокоиться.

— Ты еще по своей привычке подходящие стишки мне прочти.

— Пока не подыскал соответствующих моменту. Задавай свои вопросы.

— Что ты сделал такого, от чего мой муж сегодня впал в состояние полной депрессии?

— Я ничего такого не делал. Может, он сам сделал такое, что оказался в депрессии? А проще, вероятно, спросить об этом его врача.

— Иван Александрович сказал, что ты лучше знаешь ответ на этот вопрос.

— Да, я знаю ответ на этот вопрос. Но не буду говорить.

— Так постыдна твоя роль в этом деле?

— Так постыдно дело, в которое замешан твой муж.

— И ты предпринял все, чтобы опорочить моего мужа?

— Я сделал все, чтобы раскрыть это дело.

— Для этого пришлось даже переспать со мной?

— Ты уже не о том, Ирина.

— О том, мой гениальный детектив, о том! Уложить в койку слабую на передок дамочку, не отходя от койки, вывести на откровенность или, как там у вас говорится, распотрошить ее и все выведать для дела.

Она развернулась и пошла к лифту.

— Зачем ты приходила. Ирина? — тихо спросил у ее спины Сырцов.

Она нажала на кнопку и, не оборачиваясь, ответила:

— Сказать, что я больше сюда никогда не приду.

Вот и все. Переспали несколько раз второпях и разбежались? Нет, не так. Была человеческая тяга друг к другу (помимо койки), было радостное и захватывающее ожидание встреч, было мгновенное и сладостное — до падения диафрагмы — счастье этих встреч. Было. А сейчас? Ушла окончательно возненавидевшая его женщина, жизненные устремления которой для него неприятно ясны и неприемлемы. Ушла, и все. Сгинул морок влюбленности. Сырцов вернулся в квартиру и вышел на балкон. Внизу, кровавя красными огнями тихий переулок, уходила, комфортно покачиваясь «альфа-ромео».

После любовных утех он отвалился на подушку, закинул руки за голову и прикрыл глаза, а она, выпроставшись из-под легкого одеяла, встала, натянула на себя халатик, взяла сигарету и зажигалку с туалетного столика, отошла к окну и закурила. Он, почувствовав ее отсутствие рядом, быстренько прозрел, отыскал трусы и поспешно влез в них под одеялом. Неслышно подошел к ней и, слегка согнувшись, положил подбородок на ее плечо. За окном прямо напротив желтел одинокий ночной фонарь. Он краем глаза видел освещенные скудным светом нежную щеку, прямой короткий нос четких линий, с насмешливо приподнятым уголком рот. Она, глядя на фонарь и вышвырнув сигарету в форточку, сказала:

— Ты счастливый, Димка.

— Это ты меня осчастливила, — подтвердил он.

— Ты счастливый, потому что молодой.

— Я твой ровесник, Оля. Мы оба молодые.

— Нет, я старая, — не соглашалась она. — Ты до конца жизни будешь молодым, а я, и не старая, была, есть и буду старой.

— Мы слегка кокетничаем, да?

— Нет, Дима, нет. Ты молодой, и тебе все в радость: учеба, работа, успехи и неудачи, смех и слезы. Поэтому и счастливый. Ты отдаешься жизни, ты погружен в жизнь, ты без оглядки живешь жизнью. А я со стороны ищу, высматриваю — где оно, счастье? И от одного к другому: может, это, может, совсем другое, может, нечто третье? Вроде нахожу, а потом понимаю: опять не то. Так и будет до конца.

— Я — опять не то? — тихо спросил он.

Она освободилась от его подбородка, поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать в губы.

— Ты так ничего не понял, дурачок. Я просто очень хочу быть молодой и счастливой. И очень боюсь мимолетности нашего счастья.

— Так, как случилось у тебя с Лосевым? — бестактно и ревниво задал он вопрос. Но Ольга не обиделась. Она со всепрощающей улыбкой глядела на любимого мальчишку.

— Так, как сейчас, у меня не было никогда. И я вцепилась в тебя когтями и зубами, и ты не избавишься от меня. И очень прошу: хватит разговоров о Василии.

— К сожалению, от этих разговоров не уйти. Они только начинаются.

— Он не преступник, Дима. Он фанатик, несчастный фанатик.

— Ты жалеешь его, Оля. До сих пор жалеешь. А его жалеть нельзя.

— А тебя можно? — тонким голосом спросила она и поцеловала его мочку уха, шею, ямку на подбородке. Он легко подхватил ее на руки, она обняла его за шею и прижалась щекой к мощному плечу. Потом он осторожно отнес ее на кровать, уложил под одеяло, а затем и сам забрался под него.

Ранним утром он вошел в свой кабинет, где уже ждал Юра. При виде начальства Юра вскочил со стула. Лапин, на ходу приобняв его за плечи, прошел к столу, уселся сам и распорядился:

— Ты что вскочил? Сиди-сиди. В ногах правды нет. Так что у тебя там срочного?

— Особо срочного — ничего. Просто мне кажется, что вам будет интересно эту справку прочесть.

— Какая еще справка?

— О результатах разборки завалов в «Соснах». Она короткая, хотите, я прочту?

— Своими словами, Юра.

Юра отложил бумажку в сторону, глядя в столешницу гостевого столика, доложил:

— При разборке завалов поисковой группой были обнаружены обломки новейшего оборудования для производства высококачественного героина, около восьмидесяти килограммов готовой продукции и до полутора тонн сырца-полуфабриката.

— Ничего себе! — удовлетворенно удивился Лапин. Юра наконец поднял голову. Он смотрел Лапину в глаза, когда говорил:

— Под завалом находились также восемнадцать трупов выходцев из Средней Азии. Все они — нелегалы без права проживания на территории России.

Кончив речь, он продолжал глядеть Лапину в глаза.

— Что ты смотришь на меня? — надсадно и тихо спросил Лапин. — Я их, что ли, убил?

Гнилая, по образному выражению владельца, «шестерка» миновала торжественные ворота и аллеей покатила к дому-дворцу, из окна которого с высоты второго этажа за ней наблюдал Иван Александрович. Бесшумно к нему подошла Ирина Игнатьевна, стала рядом и нервно поинтересовалась:

— Ты кого-то ждешь, Иван?

— Жду. Вон его, — он кивком указал на остановившуюся у парадного подъезда «шестерку», из которой со старческим трудом выбирался Александр Иванович.

— Ты его сам пригласил?

— Он сказал, что хочет поговорить со мной, и я его пригласил сюда.

— Зачем ты это сделал?

— Пригласил-то? Он мой друг, Ира.

— Он твой злейший враг. Вместе со своим дружком Сырцовым.

— Позволь мне самому знать, кто мой друг и кто мой враг. — Он не смотрел на нее. И в окно не смотрел. Вообще никуда не смотрел. Стоял, думал.

— Мне уйти? — догадалась она.

— Да, — жестко подтвердил он и направился к лестнице встречать гостя. На галерее, опоясывающей весь этаж, встретились. На мгновение замерли в нерешительности и все же обнялись.

В обширном кабинете был уже накрыт передвижной стол. Разноцветные напитки в разнообразных бутылках, изысканная закусь, воды на любой вкус. Еще в дверях Иван Александрович спросил:

— Как всегда, водочки, Саня?

— Рановато, конечно, но выпью. Для храбрости.

— По-моему, ты и без водочки не трус.

— Не скажи.

Они уселись за стол, и Иван Александрович разлил по стопкам из запотевшего графина прозрачнейшую отраву. Разлил и поделился:

— А мне она не помогает. Ни от чего, ни для чего.

— Просто больше пить надо, Ваня. Ну, будь.

Чокнулись, синхронно выпили. Слегка закусили, и Иван Александрович приступил к разговору.

— С чего начнем нашу беседу?

— Знал бы с чего, уже бы начал. Разливай по второй.

Разливая по второй, Иван Александрович слегка удивился:

— Ты же настоял на этом разговоре, а не я.

— Да, я, — согласился Александр Иванович. — Я хочу поговорить с тобой открыто и честно до конца. Но во имя чего? Давай-ка по второй.

Выпили и по второй. Неопределенность истомила, и Иван Александрович, решительно хлопнув ладонью по столу (задребезжала задетая тарелка), в черном кураже предложил:

— К «открыто» и «честно» ты не решился добавить «беспощадно». Не жалей меня, Саня, ведь я все же мужик. Начинай разоблачать.

— Я не Зюганов, чтобы разоблачать. Да и разоблачать следует только тогда, когда разоблачаемый уверен, что его не разоблачить. Я многое знаю, и ты знаешь, что я знаю это многое.

Не спросясь, Иван Александрович разлил по третьей. Спросил:

— Когда вы с Сырцовым докопались до меня?

— Мы не докапывались до тебя, мы просто копали. А понял я, что ты замешан в этом деле, после того, как твои бойцы для устрашения изметелили Жорку. Чтобы Жорку испугать, надо было метелить не его, а меня. Вот тогда он, может быть, и испугался бы. Я думаю, что твои командиры и хотели это сделать. Судя по акциям, о которых мне известно, они неплохие психологи. А ты не позволил бить своего давнего приятеля. Так, Ваня?

— Давай по третьей, — не отрицая и не подтверждая сказанное, предложил Иван Александрович. — Ты круто выходишь из своей нормы. С чего бы это?

— Чтобы быть откровенным с тобой до конца.

Чокнулись и выпили, уже забывая закусывать.

— Начинай, — скомандовал Александр Иванович.

— Не люблю монологов.

— Это ты-то? — скромно удивился Александр Иванович. — Обычно я только и делал, что слушал твои витиеватые и темпераментные монологи.

— Это не монологи, Саня. Это моя атака на собеседника. Чтобы ему некогда было возразить или опровергнуть. А тебя сбивать с толку я не хочу. Задавай вопросы.

— Заскорузлый ментовский вопрос: когда ты команду создал?

— Два года тому назад. Я был в удачном начале своего дела. И тут на мое любимое детище, Тульское объединение сельхозартелей и перерабатывающего комбината, накатила криминальная саранча. Да так, что вся структура чуть не рухнула. Тогда я и обратился за помощью к людям, которые имели серьезный боевой опыт и которым я безгранично доверяю. Ты говоришь — создал. Нет, Саня, все создалось само собой. Думали и считали, что после первой операции поблагодарим друг друга и разбежимся. Но не тут-то было. Чем удачнее и шире развивалось мое дело, тем чаще наезжала на мои предприятия уголовщина. В отличие от нефтяных магнатов и банкиров я беззащитен. Я производитель. У меня многоступенчатый конвейер — от и до. И на каждой ступени я уязвим. Волей-неволей пришлось одноразовую группу преобразовать в четко структурированную постоянную команду.

— Добавь еще один эпитет: нелегальную, потому что методы борьбы твоей команды нарушают все законы.

— А кто в нашей стране не нарушает законы?

— Я, — скромно признался Александр Иванович. — И большинство моих сограждан.

— Потому что ни хрена не делаете! — вдруг заорал Иван Александрович. — А мне, деловому и что-то создающему человеку, ваши законы, которые успешно используют в свою пользу бюрократия и криминал, вставляют палки в колеса.

— И ты, как я понимаю, не считаешься с ними?

— Да. С теми, которые мне мешают.

— Скоро тебе начнут мешать все законы, и тебе захочется жить только по своим. Приватные законы начнут действовать в мире, в котором уже есть свои законы.

Иван Александрович вскочил из-за стола и заходил по кабинету. Вспомнил вдруг:

— Значит, со своим уставом в чужой монастырь? Нет, Саня, монастырь этот мой, и я хочу, чтобы в нем был порядок.

— Который наведет твоя опричнина?

Иван Александрович замер и спросил тихо:

— Зачем ты так о замечательных парнях?

Встал и Александр Иванович. Стояли друг напротив друга.

— Не имеет значения, какие они — замечательные или не очень. Они — члены тайной организации. А тайная организация сама по себе преступна, ибо бесконтрольна и всегда имеет неотвратимую тенденцию к саморазвитию и присвоению все больших и больших функций.

— Команда под моим постоянным контролем, — заметил Иван Александрович.

— Сначала твоя команда защищала тебя и твои интересы, обезопасила наиболее близких твоих коллег и компаньонов, потом провела ряд карательных акций по уничтожению киллерских сообществ, которые угрожали вам всем. Это, понятно, под твоим контролем. А беспредел, который позволили себе твои замечательные парни, борясь с наркобаронами, тоже твоя инициатива?

Не ответил на вопрос Иван Александрович. Нашел только слабое оправдание:

— Но ведь как-то надо бороться с этим наркотическим бедствием, захлестнувшим страну?

— Ценой крови четырех девчушек и восемнадцати беззащитных азиатов?

— Перестань! — опять заорал Иван Александрович.

— Не перестану. Лес рубят — щепки летят? Но мы не в лесу, и люди — не щепки. Совсем недавно я на яхте с восторгом слушал тебя, когда ты рассказывал о своих планах создать на Волге новый город, некий храм беззаботности и радости. Теперь я не хочу этого храма. Мне не нужен Лас-Вегас на крови. — Не смотрели уже друг на друга. Стояли, молчали. И вдруг Александр Иванович бойко предложил: — Давай-ка, Ваня, по четвертой. Пойдем за стол.

Уселись. Теперь разливал Александр Иванович. Ни с того ни с сего Иван Александрович вдруг вспомнил и ужаснулся:

— Ты же за рулем, Саня!

— Не страшно. Я обратно потихоньку. А остановят, права отберут — ну и черт с ними. Все равно моя телега вот-вот сама по себе развалится. — И поднял стопку. Спросил: — За что пьем?

— За дружбу. — Иван Александрович решительно хватанул стопарь, подышал немного. — А дальше что?

Александр Иванович, выпив и закусив, загадочно ответил:

— Дальше — тишина.

— Понятнее можешь? — попросил Иван Александрович.

— А что тут понимать? Ты окончательно и бесповоротно распускаешь свое войско, а мы с Жоркой молчим до поры до времени.

— До какой поры, до какого времени?

— До того, когда у тебя вновь возникнет желание создать нечто подобное.

Неожиданно Александр Иванович поднялся и — ни до свиданья, ни прощай — направился к двери. Ушел.

Он проиграл. Кому? Он проиграл себе. Себя проиграл. Не страх перед возможным возмездием овладел им — ужас. Ужас от содеянного и от последствий содеянного. Он встал — слегка качнуло, ибо был пьян с непривычки — подошел к письменному столу и набрал тычками в телефонную клавиатуру нужный номер. Подождал недолго:

— Жозя? Как можно быстрее собери всю нашу наличность во всех возможных местах и срочно с нею ко мне… Объясню все, когда приедешь.

…Гнилая «шестерка» так лихо сделала правый поворот, что, въезжая во двор, правой дверцей слегка зацепила каменный край арки. Во дворе она, нагло нарушая здешние правила, миновала стоянку и остановилась в полуметре от окон Сырцовского офиса. В кабинете офиса частный детектив Сырцов со значительным видом беседовал с богатой, если судить по бриллиантам и сапфирам в ушах, на шее и на пальцах, молодящейся клиенткой. Экстраординарный шум мотора совсем рядом привлек его внимание. Он глянул в окно и увидел знакомую «шестерку», из которой никто не выходил. Но кто и что в салоне — не было видно из окна. Сырцов расплылся в механической улыбке и сказал:

— Пардон, мадам. Вы позволите мне отлучиться на пару минут?

По-своему поняв причину необходимой отлучки, дама изволила пошутить:

— Никогда не следует бороться с капризами организма, Георгий Петрович.

Сырцов подскочил к «шестерке», распахнул переднюю дверцу и увидел Александра Ивановича, который, уткнувшись лицом в руки, сложенные на рулевом колесе, никак не отреагировал на дверной щелчок.

— Александр Иванович, что с вами? Вам плохо? — в тревоге осведомился Сырцов, но тут же, уловив знакомый аромат в салоне, все понял: — Да ты пьяный, Дед!

— Выпимши, — уточнил Александр Иванович, на этот раз не рассердившийся из-за Деда, и продолжил ни к селу ни к городу: — Дедушка, голубчик, сделай мне свисток.

— Ничего себе выпимши! — изумился Сырцов. — Стишок— то к чему?

Наконец-то Александр Иванович оторвал голову от баранки, чтобы глянуть на Сырцова.

— Не выполнил я вечную просьбу всех настоящих и бывших милиционеров. Я не смог сделать тебе свисток, Жора.

— А яснее? — насторожился Сырцов.

— Я пожалел его.

Вот тут и влез в «шестерку» частный детектив, чтобы усесться рядом с учителем и другом.

— Мы с Димой с облегчением переложили груз ответственности на ваши плечи…

— На хилые, старческие плечи сентиментального маразматика, — перебив, уточнил учитель и друг. Но ученик, не приняв реплику во внимание, продолжил:

— Поэтому вы имели полное право решать, какие шаги предпринимать. Что вы решили, Александр Иванович?

— Я не только решил, но уже предпринял, Жора.

— Я могу узнать, что именно?

— Можешь. Он безоговорочно распускает команду, а мы с тобой молчим в тряпочку.

Сидели в тихом размышлении оба. Но особо задумываться им не позволили. На ступеньках офиса объявилась дамочка-шутница, которая, видимо, увидела в окно, как Сырцов садился в машину. И продолжила шутить: с материнскими интонациями в голосе позвала непослушного мальчика:

— Георгий Петрович, домой!

Александр Иванович наклонился, чтобы увидеть дамочку. Увидел и тихо восхитился:

— Бриллиантов-то, бриллиантов! Грабануть бы ее в темном переулке!

— Такие по темным переулкам пешком не ходят, — также полушепотом заметил Сырцов и в полуоткрытое оконце — уже громко: — Еще сто двадцать секунд, Эльза Эммануиловна!

— Но не больше, — опять же по-матерински согласилась дама и вернулась в офис.

— Что скажешь, Жора? — не вытерпел Дед.

— Пожалуй, это единственный разумный выход, Александр Иванович. Главное теперь, чтобы этот роспуск прошел без эксцессов.

— Он дал гарантии. А в его слово верю.

Сырцов глянул на Александра Ивановича и открыто, весело, от души улыбнулся.

— И хватит казниться. Вы — мудрый герой. Или геройский мудрец. Выбирайте что хотите, — рассмотрел припухшие глазки учителя. — До дому за рулем доберетесь? А то поспите у меня на диванчике, и вечером я вас сам доставлю.

— А ну, вылазь из машины! — приказал Дед. — Что ты со мной нянчишься, как со впавшим в детство? Вали, вали!

Сырцов выбрался из «шестерки». Александр Иванович включил мотор и уже на заднем ходу, противореча сам себе, оповестил мир и Сырцова:

— Я еще не старик!

Скромный «фольксваген» беспрепятственно миновал торжественные ворота и подъехал к боковому входу дома-дворца — Василий Лосев здесь был своим. Он взбежал на крылечко, привычно прошел коридором и оказался в нижнем салоне, где, сидя в кресле и глядя на экран, не смотрела телевизионное действо Ирина Игнатьевна. Чтобы не напугать ее своим бесшумным появлением, Василий поздоровался от дверей.

— Здравствуйте, Ирочка.

Ирина Игнатьевна обернулась, встала, подошла к нему, по— родственному поцеловала в щеку:

— Здравствуй, Васенька. Он и тебя вызвал?

— И меня, — подтвердил он. — Значит, был уже кто-то. Кто, если не секрет?

— Не секрет. Дружок его, отставной мент. А потом Изя, Иосиф Михайлович.

— И как он после этих разговоров?

— После этих разговоров он пьян, как сапожник.

— Этого не может быть, потому что не может быть никогда, — не поверил Василий. Ответно поцеловал в щеку Ирину Игнатьевну и, рысью добежав до лестницы, взлетел по ней.

Иван Александрович лежал на кабинетном диване и смотрел в потолок.

— Дядя Ваня, это я! — криком предупредил о своем появлении Василий.

Скинув ноги с дивана, Иван Александрович перевел себя в сидячее положение.

— Дядя Ваня, — повторил он. — Ты единственный в этом мире, кто называет меня так. Дядя Ваня, герой чеховской пьесы, чье имя вынесено в название. Герой! Я похож на него, Вася?

— По-моему, нисколечко.

— А по-моему, похож. Я тоже промахнулся. Вот что, племянничек. Там, у письменного стола, кейс. В него Изя подсобрал кое-что. Ты, не обижая, расплатись с ребятами так, чтобы им хватило на адаптацию в тихой мирной жизни. За год, я думаю, они отойдут, успокоятся и приспособятся.

— И это значит… — замолк на грозном полуслове Василий.

— И это значит, что я решил окончательно ликвидировать твою команду.

Василий в гневном ужасе смотрел на дядю. Тот спокойно выдержал этот взгляд.

— Мы сдались на милость победителя, дядя Ваня?

— Да, мы сдались, — подтвердил Иван Александрович.

— Вас мучит совесть из-за пролитой крови четырех продажных девок и восемнадцати подлых чучмеков, которые с удовольствием готовили отраву для наших молодых? Эту кровь я беру на себя.

— Такая кровь не передается. Она легла на меня и не смывается.

Поначалу Василий говорил негромко, а теперь повысил голос. Он уже был обвинителем, вознесшимся над сидящим на диване обвиняемым.

— Вы уже забыли, что сделала наркота с вашей племянницей и моей сестрой. Вы забыли о моей маме и вашей сестре, которая не от сердечного приступа умерла — от горя. Вы забыли о десятках, сотнях хороших людей, безжалостно убитых уголовной мразью, которой мы теперь позволим безнаказанно княжить на нашей земле. Или испугались?

— Да, я испугался, — опять согласился Иван Александрович.

— Кого? Отставного мента Сырцова и актеришки Колосова? Да, у нас вышли промашки и с излишней щеголеватостью волжской операции, и с поспешным использованием радиоцентра в акции против Чебакова, за них-то эти двое и уцепились. Моя вина. Но пойми, дядя Ваня, все остальное я держу в своих руках. Люди, которые могут всерьез нам угрожать, под контролем: они или на прочной связи со мной или под дамокловым мечом компромата. А этих двоих следует надежно изолировать.

— Ты дипломатично говоришь только о двоих, — Иван Александрович встал с дивана и почти вплотную подошел к Василию. — Но в уме держишь и третьего, моего дружка Саню. Да и про Ольгу не забудь, которую ты в свое время снял с иглы…

— Об Ольге не надо! — яростно потребовал Василий.

— Нет, надо! — тоже заорал Иван Александрович. — Она — единственный человек, которого мы, а конкретнее ты, спасли. Главное же наше дело было — уничтожать. Я, ты, ребята, все мы — команда обиженных и смертельно уязвленных. Нам кажется, что мы боремся с несправедливостью, а на самом деле — мы мстим. Что же, продолжать все это, для начала надежно изолировав Саню, Сырцова, Колосова, Ольгу? Кстати, надежно изолировать — это убить? А, Вася?

— Я пойду, — решительно заявил Василий, что-то ища глазами. — Где этот кейс? А, вот он.

Василий подошел к письменному столу, поднял с пола кейс и направился к дверям.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — спросил Иван Александрович.

— Я не вправе обсуждать приказы, дядя Ваня.

Он вошел в свой кабинет в Замоскворечье и положил на стол перед ожидавшим его прихода Игорем Сергеевичем тяжелый кейс, а сам уселся за свой стол.

— Что здесь? — кивнув на кейс, поинтересовался Игорь Сергеевич.

— Деньги. Сумма, достаточная для того, чтобы ребята год жили безбедно.

— Они и сейчас живут безбедно.

— Без команды им первое время будет трудно.

— Как без команды?

— А так. Команда распускается.

— Это его окончательное решение?

— Да. Ты подготовься, прикинь, сколько кому, собери всех, поблагодари и объяви о роспуске. И пусть уходят, куда хотят.

— Куда им уходить? — удивился Игорь Сергеевич. — Большинство из них добросовестно трудятся в легальной и доходной фирме «Глобал-транс», которая работает и будет работать.

— В общем, ты разберись. Я не могу.

Игорь Сергеевич умело открыл кейс и одобрил:

— Ого! Щедро. И на расчетные, и на подъемные хватит по первому разряду.

— Все кончено, Игорек. Все кончено, — сказал Василий.

Игорь Сергеевич тщательно закрыл кейс и предположил:

— А, может, это к лучшему, Вася?

— Ты прав. Лучше все закончить. Ну, я пойду.

— Ты куда?

— Прогуляюсь. Теперь у меня свободного времени навалом.

Он вышел из «Глобал-транса» и уселся в свой «фольксваген». Еще только смеркалось, но уже зажглись веселые огни вечерней Москвы.

Окончательно стемнело, когда почти одновременно объявились у входа в редакцию «Женщина во всем» Ольга и Дима. Она вышла из подъезда, а он прибежал от метро.

Из «фольксвагена», который был припаркован метрах в двадцати от входа, за ними наблюдал Василий Андреевич Лосев. Пистолет с глушителем лежал у него на коленях. Он видел, как Дима взял ее руки в свои. Он видел, как они улыбались друг другу. Он видел, как они целомудренно поцеловались. Он видел, как они оживленно заговорили. Но не слышал о чем.

— Проводишь меня — и в общагу. Отоспись, у тебя завтра важный день, — говорила она.

— Скажи просто: папа-мама из фазенды в фатеру пересилились, — говорил он.

— Как всегда, ты прав. Ну и что? Надо же мне показать, что я о твоем здоровье беспокоюсь.

— Вот о моем здоровье как раз меньше всего беспокоиться надо. — Он легко приобнял ее за плечи, и они пошли от ярко сияющего подъезда в полутьму редко освещенного слабыми фонарями переулка. Они уже спускались к бульвару, когда мимо промчался легковой автомобиль.

— По-моему, это Васина машина, — тревожно решила Ольга.

— Вечно тебе мерещится твой Вася, — с плохо скрытым раздражением заметил Дима.

— Нет, это точно его «фольксваген»!

— Никак не можешь его забыть.

Ольга остановилась. Остановился и Дима. Твердо глядя ему в глаза, она сказала:

— И не забуду. Он, по сути, спас мою жизнь.

— Ты не хочешь рассказать мне об этом? — ласково спросил он.

— Расскажу, обязательно расскажу. Но потом. Ладно, Димочка?

Они уже шли меж дерев. Он вздохнул и согласился недовольно:

— Потом так потом.

Она вдруг задала вопрос. Не ему, не себе. Просто задала вопрос:

— Почему облагодетельствованным никогда не удается полюбить своих благодетелей?

— Чего не знаю, того не знаю. Меня еще никто не облагодетельствовал.

А Ольга попыталась догадаться:

— Наверное потому, что благодеяние — всегда укор и напоминание облагодетельствованному о его ничтожности и преступной беспомощности.

Механический Дима вознес девицу в шортах и лифчике на свой пьедестал и коряво начал расстегивать на ней лифчик. Исполнительница роли девицы — Ксюшка — незаметно для зрителей помогала ему. Конечно, судорожно и не особо пластично все это получалось, но чего в конце концов от скульптуры требовать. Пошел занавес. Рядовые зрители — не то что премьерные. Их не особо восхитишь авангардными новациями. Вызвали актеров пару раз (скульптура теперь не могла раскланиваться, она твердо стояла на постаменте) и, как всегда торопясь, потянулись к выходу. Зал опустел. И после этого вновь раскрылся занавес для проветривания сцены, на которой стоял одинокий механический Дима. Погас свет в зале, погасла рампа, погасли софиты. Тьма поселилась в театре, полная тьма.

И вдруг четкий луч одинокого софита вырвал из тьмы беломраморную скульптуру. Невидимый человек спустился (были слышны его шаги) по лесенке от будки осветителей на сцену. Человек попал в полосу света. Василий Андреевич Лосев долго-долго рассматривал механического Диму. Потом достал из-под мышки пистолет с глушителем. Еле слышно прозвучали четыре выстрела. Скульптура, будто для объятий, в последний раз протянула руки и замерла.

Начальственный столик демократично стоял не на сцене молодежного театра, а в зрительном зале впритык к оркестровой яме. За столиком сидел благодушный Захар Захарович и с видимым удовольствием разглагольствовал перед вразброс рассевшейся в зале труппой:

— И, завершая наш разговор, еще раз предупреждаю: к пятнадцатому августа все, я подчеркиваю, все — со студенческим разгильдяйством покончено — должны быть в театре. До первого ноября, до официального открытия нашего театра, мы должны быть полностью готовы, и понадобятся два месяца титанического труда, чтобы все получилось, как задумано. А пока, на нынешнем этапе работы, у меня масса претензий как к своим студентам, так и к тем, кто только что пришел в нашу труппу, решив соединить свою судьбу с судьбой рождающегося на глазах театральной общественности нового коллектива…

Предъявить конкретные претензии ему не позволила заполошная секретарша, ворвавшаяся в зал с мобильником в руках.

— Захар Захарович, звонят! — плачуще объявила она.

— Я же распорядился, чтобы меня не беспокоили! — злобно напомнил он. — И специально для этого оставил свой карманный телефон в кабинете.

— Но они звонят беспрерывно! И тот, и этот. Наверняка что-то случилось.

В подтверждение этих слов мобильник в ее руках мелодично забренчал.

— Дайте мне его, — приказал Захар и, взяв трубку, сообщил в микрофон: — Да… Да…

Замолк надолго и после молчания завизжал, как зарезанный:

— А ваша хваленая охрана где была, я спрашиваю, где была охрана?! — И опять слушал, а дослушав, сник: — И я не знаю, что делать.

Он отключил мобильник, положил его на стол и обхватил голову обеими руками.

— Что случилось, Захар Захарович? — участливо спросила храбрая Ксюшка.

Захар Захарович вернул руки на стол, оглядел зал ошалевшим взором и сообщил:

— Какой-то хулиган расстрелял скульптуру последнего акта. Мастер говорит, что на восстановление понадобится не менее десяти дней. А спектакли завтра и через два дня, в воскресенье, — проплакал он и опять схватился за башку. И, видимо, в связи с этим действием его осенило: — Димочка, лапочка, кисонька, ученичок мой любимый, выручи старика, а?

— Выручу, — решительно сказал Дима. — Но разрешите мне сейчас уйти.

Он ушел и пришел. Пришел к дому, где жил Лосев. Он слушал гудки домофона, когда рядом остановился новенький «субару», из которого выбрался Игорь Сергеевич, направился к Диме и спросил:

— А вы что здесь делаете, Дима?

— Я ищу Василия Андреевича Лосева, Игорь Сергеевич, — ничуть не удивившись его появлению, ответил Дима. — Хочу с ним поговорить.

— О чем, если не секрет?

— Хочу узнать, почему он стрелял в скульптуру, а не в меня.

— Ничего не понял, но пойдемте. У меня есть ключи. Он, наверное, загулял после вчерашнего и теперь беспробудно спит.

Квартира была пуста, постель не тронута.

— Где же он? — сам у себя спросил Игорь Сергеевич.

— Вы ему звонили?

— Ни один телефон не отвечает.

— Может, он на вашей загородной штаб-квартире?

— Все-то вы знаете, Дима. Что ж, поедем туда.

Неприступные ворота были распахнуты настежь.

— Господи, он вырубил охранную систему, — выруливая во двор виллы, подавленно сказал Игорь Сергеевич. И тормознул прямо у открытой двери входа.

Они бегом преодолели коридор и ворвались в каминный зал. Все здесь было в порядке: чисто, прибрано, расставлено по местам, даже дрова в камине были уложены в аккуратный маленький колодец. В одном из парных кресел мирно полулежал Василий Андреевич Лосев, откинув голову на спинку. Но кровь разрушала мнимый порядок: чтобы превратиться в лужу на полу, она от места на груди, под которым сердце, стекла по белоснежной рубашке. Но случилось это давно — лужа покрылась коричневой пленкой.

Игорь Сергеевич и Дима подошли к трупу почему-то на цыпочках. Пистолет лежал с противоположной стороны кресла, под бескостно опущенной рукой.

— Почему он это сделал? — шепотом спросил Дима. Игорь Сергеевич наклонился, осторожно погладил мертвую голову по волосам и убежденно ответил:

— Ему стало нечем жить. Дядя отобрал у него дело, а вы — его любовь. Вы что, эту картинку не увидали? — и кивком указал Диме, куда надо смотреть. Дима обернулся. На громадном экране домашнего кинотеатра в стоп-кадре, глядя чуть вверх, счастливо улыбалась Ольга.

— Оля, — не то ахнул, не то позвал Дима.

— И ваш затылок, Дима, — добавил Игорь Сергеевич, тоже рассматривая. Картинка была неважная — ненужно размытая, белесая, но искренняя беззаботность и радость встречи читались на лице Оли отчетливо. В левом углу кадра было темное округлое пятно — Димин затылок.

— И ваша скрытая камера, — сказал Дима.

— Он и в висок не стал стрелять, чтобы она не увидела его изуродованным на похоронах.

Дима направился к пульту и вырубил изображение. Решил:

— Я звоню Сырцову. — И, не дожидаясь согласия, набрал номер на своем мобильнике. Услышал ответ и: — Только что в их штаб-квартире мы обнаружили труп Лосева. Он застрелился… Как с кем? С Игорем Сергеевичем… Ладно… Ладно. — Спрятал трубку и сообщил напарнику: — Сырцов советует Лапину в ментовку позвонить.

— Позвоним. Но не сразу, — частично согласился Игорь Сергеевич, полуприсев у камина и стараясь зажигалкой поджечь бересту, лежавшую на дне колодца. В этом было нечто кощунственное. И Дима попросил:

— Не надо, Игорь Сергеевич.

— Чего не надо? — удивился тот.

— Не нужен сейчас огонь.

— Нужен, нужен огонь. И именно сейчас. Мне необходимо кое-что уничтожить из Васиного архива. Да и вам кое-какие материалы из него могут не понравиться. Пойдем посмотрим.

В длинной комнате без окон вдоль стен стояли сплошные раздвижные шкафы.

— Справа — личности, слева — организации, — пояснил Игорь Сергеевич. — Я займусь организациями, а вас должны заинтересовать личности.

Дима отодвинул дверцу как раз напротив литеры «Л». На автомате взял папку, на корешке которой было обозначено «Лапин» и раскрыл ее. К тыльной стороне твердой обложки была прикреплена фотография: Лапин, Лосев и Игорь Сергеевич мирно беседуют в каминном зале, где сейчас разгорался огонь. Не выпуская из рук папку, Дима двинулся вдоль полок. Буква «С». Сырцов. Фотография: Жора и Ирина Игнатьевна весьма откровенно целуются в кабине кафе. Дима прихватил и эту папку. Пошел дальше. Хорошо ориентировавшийся здесь Игорь Сергеевич отобрал нужное и подошел к Диме.

— Что это? — глухо спросил Дима, указав на фотографию первой попавшейся папки. Там голый пузатый господин резвился в бассейне с голыми стройными девицами.

— Фотография-то? — уточнил Игорь Сергеевич. — Это как бы визитная карточка, многообещающее начало. А далее — отчеты агентов, копии документов, переписка и фотовидеоматериалы. Вас интересует, кто на этом фото? Замминистра Уваров. Я — сжигать. А вы подберите, что надо, и подходите.

Игорь Сергеевич, чтобы облегчить работу огню, сжигал только содержимое, отбрасывая массивные папки. Принес, какую смог принести, стопу папок и Дима. Поставил на пол и убежал. Вскорости вернулся с новой стопой.

— Столько родных и близких? — удивился Игорь Сергеевич.

— Все, все надо сжечь! — прохрипел Дима.

— Как хотите, — равнодушно согласился Игорь Сергеевич. — Для меня теперь все это — ненужный хлам.

Когда вошел Сырцов, весь свободный угол зала был завален папками. Мертвый Лосев продолжал неподвижно полулежать в кресле. Прикрыв лицо ладонями, Игорь Сергеевич притулился на диване. А Дима кочегарил у камина.

— Надеюсь, вы его не трогали? — первый вопрос профессионала. Дима поднял голову.

— Разве мы похожи на идиотов? — Дима небрежно кинул в огонь содержимое очередной папки. Увидев это, Сырцов обеспокоился.

— Что это ты сжигаешь, Димон?

— Архив, — коротко ответил Дима.

— Лосевский архив? Да ты с ума сошел! — заорал Сырцов. — Это же клад!

— Это не клад. Это клоака, помойка, сортир, запахи из которого больше не будут отравлять людям жизнь. Делай со мной что хочешь, Жора, но я сожгу всю эту мерзость.

— А может, он прав, Георгий Петрович? — устало спросил со своего дивана Игорь Сергеевич.

И Сырцов, сдаваясь, заговорил о другом:

— Лапину звонили?

— Звонили, — ответил Игорь Сергеевич. — Минут через десять-пятнадцать будет. Пока один.

Сидя за рулем «Волги», Лапин еще издалека увидел дым. Дым валил из каминной трубы. Черный и страшный.

Он вошел в каминный зал и первым делом спросил:

— Вы ничего не трогали рядом с ним? Положение тела не меняли? — Никто не ответил. Все трое только глянули укоризненно. Тогда Лапин перешел на другое: — Как я понимаю, вы уничтожаете Лосевский архив. Поторапливайтесь, минут через сорок, через час прибудет оперативная группа. Правда, закопченный камин никуда не скроешь. А что если всю документацию сам покойник сжег перед смертью, а, бойцы?

Сырцов и Игорь Сергеевич согласно кивнули. Но кочегар оторвался от топки, выпрямился во весь свой гренадерский рост, и его понесло.

— Вот вы трое, — он кивнул на Лапина, — один по службе, — теперь на Сырцова, — второй по призванию, — и на Игоря Сергеевича, — третий по зову непонятно какого долга, собрались очистить нашу землю от нелюдей. Но вы не подумали, что для начала надо очистить себя? От коварства, хитрости, беспринципности? Я живу в мире нормальных людей, которые смеются, плачут, радуются и огорчаются, дружат, ссорятся. Но никогда не стараются сознательно породить зло. Почему же вокруг вас только злодеи, монстры, ведьмы? Все вы боретесь за справедливость. Но справедливость без Бога незаметно превращается в месть. Справедливость, не подчиняющаяся законам, — беспредел. Справедливость без критичной самооценки переходит в нетерпимость. А самое главное — нельзя убивать во имя справедливости.

— Высказался? — поинтересовался после паузы Лапин. Дима никак не отреагировал на вопрос. — Что ж, если продолжения не будет, я поехал. Дел невпроворот.

Лапин ушел. Сырцов обнял Диму за плечи, успокоил:

— Все правильно, Димон, все правильно.

Игорь Сергеевич поднялся с дивана и произнес:

— Я сомневался, Дима, говорить вам об этом или не говорить. Но сегодня решил: все-таки скажу. Я не убивал того киллера в магазине. Он мне нужен был живым. Это вы убили его. В волнении, в кураже, в растерянности, по запарке, но — убили. Что ж, и мне пора. Всего вам хорошего.

И, старательно обойдя Диму и Сырцова, удалился. Дима исказился лицом и потребовал:

— Он наврал, Жора? Скажи мне честно, он наврал?!

— Он наврал, чтобы сделать тебе больно, — твердо сказал Сырцов. Дима лицом уткнулся в его плечо и заплакал.

Много ли надо солидному деловому человеку в летах для маленького счастья. Хорошая еда, хорошая музыка. Бородатый Глеб Станиславович вместе с хорошенькой блондинкой, в хорошем ресторане, под хорошую негромкую музыку ждали, когда исполнят их заказ. Умильно глядя на блондинку и держа ее руку в своей, он попросил:

— Ты мне разрешишь называть тебя пусиком?

— Это же пошло, Глеб! — капризно возразила она.

— Но все-таки позволь. Однажды пусик спас мне жизнь.

— Я не поняла: пусик — он или она?

— Не он и не она. Слово, просто слово. Можно?

— Только не при посторонних, — выдвинула условие блондинка.

— Спасибо, пусик. — Глеб нежно поцеловал ее руку.

«Хонда», промчавшись мимо церковной ограды, по тропке вознеслась на высокий мыс над Волгой. Дима с ходу выбежал к обрыву, а Ольга задержалась: устанавливала мотоцикл. Дима снял шлем, увидел Волгу и поздоровался:

— Здравствуй, — и сморщил нос от удовольствия. Подошедшая Ольга спросила:

— Это обычай у вас такой — с Волгой здороваться?

— Инстинкт, Оля, — ответил он и вдруг, увидев что-то внизу под обрывом, заорал: — Анька!

Анюта, уподобляясь Ксюшке в андеграундовом спектакле, в шортах и лифчике собирала с грядок первые огурцы. Подняла голову, обрадовалась страшно:

— Димка! Олечка! Приехали!

— И не одни. Сейчас и твой Сырцов объявится! Мы его джип на самую малость обогнали!

— Ой! — воскликнула Анюта и ошалело ринулась в дом — переодеться.

Но было поздно: Сырцов уже взлетел на горку. Глянул вслед убегавшей Анюте, глянул на Волгу и заорал:

— Здравствуй, родная!

— Это ты с кем? — спросил ехидный Димка. — С Волгой или с Анютой?

— Догадайся.