Переводчик: Lana.Pa

Редактор: Настёна

Обложка: Wolf A.

Вычитка: RyLero4ka

***Возможные спойлеры***

Кап, кап, кап.

Именно такой звук издаёт кровь, стекая по руке мёртвого студента, под пальцами его вытянутой руки образуется багровая лужица. Это единственный шум, который я слышу поверх стремительного биения своего сердца и рваных, неистовых вдохов своего дыхания.

— Чак.

Я оборачиваюсь и вижу стоящего там Спенсера, одетого в чёрную толстовку с капюшоном и пахнущего сигаретами.

Чёрная толстовка с капюшоном.

Какого чёрта он одет в чёрную толстовку с капюшоном?!

— Я видел, как ты бежала… — начинает он, когда я отползаю в сторону и поднимаюсь на ноги. Сейчас такое раннее утро, а Спенсер курит где-то здесь? Это не имеет смысла. Добавьте сюда чёрную толстовку с капюшоном, и Черча с ножом, и… — Что это, блядь, такое?! — он задыхается, указывая мне за спину в направлении святилища.

— Я… — у меня не хватает времени произнести ни единого предложения, прежде чем двое убийц прорываются сквозь кусты.

Двое убийц… и Спенсер Харгроув в толстовке с капюшоном, проснувшийся в тот час, когда он всегда спит.

Нет. Нет. Это моя вечная команда; это мои друзья.

— Спенсер, беги! — кричу я, хватая его за руку и таща за собой так, как мне следовало бы схватить Черча. Почему я оставила его там? Убийца ждал меня в коридоре, вот почему. Но я не могу избавиться от чувства страха и вины, которые душат меня, когда мы бежим в лес, к другому бассейну с горячими источниками.

Ветки хлещут меня по лицу, когда я бегу, мои ноги кровоточат от камней, палок и ежевики, устилающих лесную подстилку. Спенсер не отстает ни на шаг, подстраиваясь под мой ритм. Именно тогда мы заворачиваем за угол и натыкаемся на нескольких взрослых в масках.

Маски.

Как что-то из грёбаного фильма ужасов.

Они похожи на лис, эти хитрые, ухмыляющиеся твари, от которых у меня мурашки бегут по коже.

— Срань господня, — бормочу я, но Спенсер даже не останавливается надолго, чтобы обратить на это внимание. Он толкает меня влево, а затем бежит, держа мою руку в своей, увлекая за собой. Через несколько секунд мы выбегаем из-за деревьев и спотыкаемся о камни, окаймляющие бассейн.

Вместе мы падаем в тёплую воду, выплывая на поверхность с прерывистым дыханием.

— Плыви, Чак, — призывает Спенсер, убеждаясь, что у меня есть преимущество, прежде чем он направится к берегу. Едва мы выбираемся из воды, как огромные руки хватают меня за плечи и тащат вверх остаток пути.

Это Черч.

Кровь повсюду, на его руках, на лице, его юката испачкана и свисает с одного гладкого фарфорового плеча.

Теперь даже на мне кровь.

— Отпусти меня! — кричу я, высвобождаясь из рук президента Студенческого совета. Спенсер встаёт передо мной, раскинув руки в стороны, готовый к бою.

— Не трогай её, чёрт возьми! — рявкает он, оглядываясь через плечо в направлении леса. Но там никого нет, только парень, который подарил мне обручальное кольцо… а потом проткнул ножом нашего учителя.

— Мне нужно, чтобы вы оба успокоились, — спокойно говорит Черч, проводя ладонями по своей юкате спереди и оставляя малиновые полосы.

— Я видела, как ты ударил мистера Дэйва ножом, — шепчу я, указывая на него трясущейся рукой. Я хочу верить, что это была самооборона. Но потом Спенсер, и толстовка с капюшоном, и… Мне приходит в голову, что это может быть какая-то долгая игра, в которую играют парни, высшее упражнение в запугивании. Каждый инцидент, с которым я сталкивалась — первая погоня с ножом, которая привела меня к Рейнджеру, близнецы, сразу раскрывшие мой секрет, птица без головы и свечи — все они каким-то образом были связаны с парнями.

— Ты видела, как он, что?! — выдыхает Спенсер, и его реакция настолько искренняя, что кажется невозможным усомниться в нём. И всё же какой-то первобытный инстинкт во мне остаётся настороженным. Он проводит пальцами по своим серебристым волосам и оглядывается на меня. Дело в том, что Черч — не единственный, кому нужно кое-что объяснить.

— Я не ударил его ножом, я вытаскивал нож. — Черч остаётся до нелепости спокойным, двигаясь к нам медленными, лёгкими шагами, шлёпанье его босых ног по патио — единственный звук, кроме плеска воды о берег. Спенсер преграждает ему путь, с его промокшей толстовки капает, толстовки, из-за которой он кажется таким чертовски виновным. — Рана была неглубокой — она не задела ничего жизненно важного — и он попросил меня помочь.

— В том лесу мёртвый ребёнок, — рычит Спенсер, тяжело дыша. Он проводит рукой по лицу и стряхивает излишки воды в сторону. — Повсюду кровь, и вот ты, весь в ней.

— Пожалуйста, Спенсер, не выставляй себя мудаком, — говорит Черч, его пристальный взгляд полностью сосредоточен на мне. Мне хочется съёжиться под его внимательным взглядом. Я не уверена, что должна сейчас чувствовать: вину, облегчение, подозрение. Всё вышеперечисленное, более вероятно.

Мой взгляд метнулся к Спенсеру, когда он оглянулся на меня, бирюзовые глаза потемнели от эмоций.

Он легко мог бы стать третьим мудаком в толстовке с капюшоном, не так ли? У его брата есть все карты академии, и он исчез, когда Юджин был убит. Он руководит школьным подпольем со своими деловыми предприятиями, и знает каждый закоулок в Адамсоне.

В моём горле образуется комок, и мне внезапно становится трудно сглотнуть.

— У тебя нет причин кому-либо доверять, Чак, — медленно произносит Спенсер, тяжело дыша после нашей пробежки по лесу. — На самом деле, учитывая всё, что с тобой случилось, было бы лучше, если бы ты этого не делала.

— Держись от меня подальше, — предупреждаю я, отступая назад, пока край моей ступни не касается воды. Я хочу доверять им обоим, верить им обоим, но мне действительно трудно это сделать, когда один был одет в толстовку и ждал в лесу, а другой весь в крови, а нашего учителя нигде не видно.

Звук тяжёлых шагов опережает близнецов, когда они вместе протискиваются через боковую дверь и заворачивают за угол. Оба бледны, как привидения, и их зелёные глаза одновременно расширяются, когда они замечают Черча.

— Чувак, что это за хуйня такая? — спрашивают они вместе, указывая на него, когда Рейнджер проталкивается к выходу, тяжело дыша и разъярённый. Как только он видит, что мы все здесь, он вздыхает с облегчением и подходит ко мне.

— Подожди! — кричу я, поднимая руку, отодвигаясь ещё дальше, так что моя и без того мокрая юката окунается в воду. — Никому не подходить ближе.

— Что, чёрт возьми, здесь происходит? — спрашивает Рейнджер, бросая взгляд в сторону Черча. — Когда я проснулся, Спенсер ушёл, а потом я обнаружил, что ваша комната пуста… — он замолкает, мгновение изучая кровь. — Чья это кровь?

— Не моя, — легко отвечает Черч.

«Он лжёт так же легко, как дышит», — напоминаю я себе, крепко обхватывая себя руками за грудь. Мгновение спустя дверь открывается, и близнецы делают шаг вперёд, опираясь руками о дверной косяк, как они делали прошлой ночью.

— Только для Студенческого совета, — говорят они, отпихивая того, кто бы это ни был, назад. Полустены и пучок бамбука, украшающие место рядом с дверью, не дают человеку заметить Черча и его окровавленную одежду. Раздаётся ворчливое проклятие, и мы снова остаёмся одни.

Птицы щебечут на окружающих деревьях, но единственный звук, который я слышу — это стук моего сердца, учащённый пульс в моей голове.

— Он ударил мистера Дэйва ножом, — повторяю я, когда Спенсер отходит в сторону, образуя круг: Черч напротив меня, близнецы слева от меня, а Рейнджер стоит рядом со своим лучшим другом.

— Какого хуя, Черч? — спрашивает Рейнджер, его голос твёрд, но не обвиняющий, как будто он верит мне… но также как будто он верит, что Черч не сделал бы ничего подобного, если бы не был вынужден.

— Мистер Дэйв перевязывал свою рану; я ушёл искать Шарлотту, — говорит Черч, протягивая мне руку, а затем проводит пальцами по своим волосам цвета мёда, оставляя рубиновые пряди. Кажется, он слишком поздно замечает, что делает, и его челюсть сжимается от отвращения. — Я не знаю, где он сейчас.

— И ты ударил его ножом, почему? — повторяет Рейнджер, когда близнецы обмениваются взглядами, а затем переключают своё внимание на меня и Спенсера, обоих насквозь мокрых.

— Я не наносил ему ножевого ранения. Он вошёл в комнату, чтобы поговорить со мной, и один из этих психов последовал за ним. Они выхватили из сумки охотничий нож Шарлотты и проткнули им мистера Дэйва, прежде чем я успел их остановить.

— Откуда постороннему человеку вообще знать, что у меня есть охотничий нож? — спрашиваю я, тяжело дыша, желая поверить ребятам, желая каждым вздохом, чтобы я смогла.

— Я не знаю, — отвечает Черч, поднимая ладони вверх и в стороны в умиротворяющем жесте. Он тяжело вздыхает, как будто уже выдохся. — Я, блядь, понятия не имею.

— Почему вы двое мокрые? — хором спрашивают близнецы, изучая нас со Спенсером в нашей промокшей одежде.

— Да, расскажите, — соглашается Черч, а затем развязывает пояс своей юкаты и позволяет ему упасть на землю, проходит мимо меня и ныряет в воду, чтобы смыть кровь. Рейнджер без колебаний наклоняется и собирает окровавленную одежду. Я перевожу взгляд с него на Черча, когда золотой мальчик из Академии Адамсон всплывает на поверхность воды, обеими руками откидывая назад мокрые волосы и открывая янтарные глаза, чтобы посмотреть на меня.

Моё сердце трепещет самым ужасным образом, и я сжимаю в кулак мокрую ткань своего халата.

— Я пытался спрятаться от директора, и покурить в лесу. — Спенсер взъерошивает волосы и на мгновение закрывает свои бирюзовые глаза. — Я увидел, как Шарлотта пробежала мимо меня, и… — он замолкает, а затем откидывает голову назад, открывая глаза, чтобы посмотреть на яркое, солнечное небо раннего утра. — Кто-то гнался за ней.

— Двое каких-то людей, — поправляю я, — в толстовках.

Близнецы и Рейнджер поворачиваются, чтобы посмотреть на Спенсера, и последний приподнимает бровь.

— Серьёзно? — спрашивает Спенсер, переключая своё внимание обратно на меня. — Ты думаешь, я один из убийц?

— Я уже ничего не знаю, — шепчу я, когда он вздыхает, а затем поворачивается обратно к Рейнджеру.

— За нами гнались по лесу, а потом мы наткнулись на каких-то психов в масках. О, и, кстати, в тех деревьях, на каком-то святилище, лежит мёртвый ребёнок. Он блять точно мёртв. Я почти уверен, что это был Джейсон Ламберт.

— Кто? — спрашиваю я.

— Ты его не знаешь, — хором говорят близнецы. И затем Мика добавляет: — Он баллотировался против Черча на пост президента Студенческого совета с первого курса.

— Боже, спасибо, это действительно помогаете развеять мои подозрения, — ворчу я, когда Черч встаёт, вода едва касается его великолепных бёдер, остальная часть его мускулистого тела выставлена на всеобщее обозрение. Мои щёки вспыхивают, и я отворачиваюсь.

— Давайте найдём директора, — начинает Рейнджер, выдыхая. — А потом, может быть, позвоним в полицию. Его голубые глаза твердеют, когда он прижимает окровавленную одежду к груди. — Но сначала давайте найдём мистера Дэйва и избавимся от этого.

— Ты… — начинаю я, а затем из-за сильной влажности моей слишком большой юкаты она сползает с моих плеч и просто как бы… падает. Она шлёпается на землю, оставляя меня полностью обнажённой, и на меня смотрят четверо из пяти парней из Студенческого совета. Мои глаза расширяются, и я делаю шаг назад, забывая, как близко я нахожусь к кромке воды.

Я плюхаюсь прямо в воду, моё обнажённое тело прижимается к Черчу, и мы оба оказываемся в воде. Ему удаётся довольно быстро выпрямиться, спиной прижимая моё обнажённое тело к своему. Я тут же чувствую его член, и он не такой мягкий, каким мне хотелось бы видеть его в тот момент.

— Осторожнее, Шарлотта Карсон, — шепчет он мне на ухо, обхватывая мускулистой рукой мой живот.

И, конечно, именно тогда мой отец решает выйти на улицу. Близнецы, как всегда, пытаются преградить ему путь, но вы знаете, он же директор, и с ним этот приём работает не так хорошо.

— Только для Студенческого совета… — начинают они, а затем замолкают, когда папа проталкивается наружу, замирая, как олень в свете фар, когда видит меня голой. И Черча, голым. Наши обнажённые тела прижимались друг к другу очень компрометирующим образом.

— Мистер Карсон, — выпаливает Спенсер, привлекая внимание папы… к его мокрой толстовке.

О, и я упоминала тот факт, что близнецы без рубашек, одеты только в боксеры?

— Чак.

Голос моего отца переходит в низкое, угрожающее шипение.

И вот тогда я понимаю, что мне есть, о чём беспокоиться, кроме как об убийцах.

У меня пиздец какой взбешённый отец, и это почти так же плохо.

— Здесь было мёртвое тело, — настаиваю я, указывая на голую поверхность алтаря, в то время как папа стоит рядом и пускает дым, его ноздри раздуваются, его лицо так и не оправилось от того пурпурно-красного цвета, который появился, когда он увидел меня и Черча вместе.

Когда я стою там, рядом со святилищем без тела, в лесу, лишённом жутких людей в масках, я задаюсь вопросом: получилось ли у меня на этот раз, разозлила ли я наконец-то Арчи Карсона настолько, что он взорвётся, утратит своё осторожное спокойствие?

— Сэр, я тоже его видел, — начинает Спенсер, теперь одетый в сухую юкату и шлёпанцы на деревянной подошве. Я думаю, они должны напоминать эти туфли на приподнятой платформе из Японии под названием гэта (в последнее время близнецы серьёзно обучают меня аниме / манге). — Здесь был мальчик, я почти уверен, что это был Джейсон.

— Ну, сейчас здесь ничего нет, и вообще никаких признаков того, что когда-либо было. — Мой папа прикладывает руку ко лбу, когда мистер Мерфи, нахмурившись, маячит рядом. Я не забыла ни о его участии, ни о записке, которую он оставил. Кстати говоря, на бегу я сунула её в карман своей юкаты. У меня определённо не было возможности взглянуть на неё. Скорее всего, фиолетовые чернила потекли, когда намокли, и я ничего не смогу прочитать.

Но мне это и не нужно.

Теперь я знаю, кто такой «Адам».

Я фокусирую свой взгляд на мистере Мерфи; он сразу замечает это и с трудом сглатывает, мускул на его челюсти дёргается.

— Наверное, это был розыгрыш или что-то подобное, — продолжает папа, и я клянусь, если сейчас он не побагровеет и не взорвётся, то, может быть, это сделаю я.

— Розыгрыш? Ты всё ещё думаешь, что я всё это выдумываю? — спрашиваю я, делая шаг к нему и складывая руки перед грудью. — Потому что мне нужно услышать от тебя, что ты мне веришь.

— Я свяжусь с другими сотрудниками и удостоверюсь, что все студенты на учёте. Мистер Мерфи, если вы не возражаете, проводите Чака обратно в мою комнату.

— В твою комнату? — спрашиваю я, глупо моргая сквозь грязные линзы своих очков. Прямо сейчас их серьёзно не мешало бы протереть. — Почему в твою комнату?

— Чак Карсон, мне не нужно сообщать тебе о каждом родительском решении, которое я принимаю. Пожалуйста, следуй за мистером Мерфи обратно в дом и не спорь со мной. У тебя и так достаточно неприятностей.

— Неприятностей из-за чего? — спрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и тихо. — Неприятности из-за секса? Потому что мы оба знаем, что сейчас я им занимаюсь. Мне семнадцать, а через четыре месяца исполнится восемнадцать.

Арчи поворачивается и уходит, но я ещё не закончила.

Я следую за ним, хватая его за руку. Он останавливается, чтобы посмотреть на меня сверху вниз, и в его глазах горит ярость и, возможно, даже глубоко запрятанный страх, которого я не понимаю. Если бы он только сказал мне, я бы всё поняла. Если бы он только изложил свою точку зрения словами, а не приказами.

— Папа, пожалуйста, поговори со мной.

Он колеблется всего мгновение, прежде чем вырвать свою руку из моей хватки и направиться в сторону домика. Я хмурюсь, когда поворачиваюсь обратно к Спенсеру и мистеру Мерфи. Это может быть ошибкой, но… Я всё равно собираюсь это сделать.

— Мы знаем, что это вы, — говорю я, и мистер Мерфи смотрит на меня большими невинными голубыми глазами. Он всегда такой чертовски милый, всё время. Похоже, с ним что-то не так. Может быть, он психопат, который умеет подделывать свои эмоции, как и сказал Черч. — Вы Адам.

— Простите? — выдыхает мистер Мерфи, когда брови Спенсера поднимаются вверх. У меня определённо не было возможности ввести ребят в курс дела после того, как папа застукал меня с Черчем с голой задницей на его члене в горячем источнике.

— Вы писали заметки фиолетовыми чернилами. Вы Адам, — уверенно заявляю я, вздёргивая подбородок. — Я видела, как вы прикрепили записку к моей двери как раз перед тем, как произошло нападение. Вопрос в следующем: вы один из убийц или играете в другую игру?

— Господи, Чак, — говорит Спенсер, бросая настороженный взгляд на тенистый лес, окружающий нас. Мы стоим сразу за зловещей красной аркой ворот тории. Здесь чертовски жутко, не буду врать. Есть маленькие цементные статуи, покрытые мхом, которые смотрят на нас из подлеска, и шепчущий ветерок, от которого у меня по спине бегут мурашки.

— Простите, я не… — начинает мистер Мерфи, но затем я делаю угрожающий шаг к нему, и он замолкает, встретившись со мной взглядом.

— Ты один из убийц, Лайонел? Или что? Потому что я серьёзно устала быть в неведении. Это дерьмо зашло слишком далеко. Мы знаем, что вы замешаны в этом, только не знаем, в качестве кого.

— Мистер Карсон, — начинает мистер Мерфи, и его лицо напрягается от гнева. — Я всё ещё сотрудник, поэтому, пожалуйста, подумайте, как вы разговариваете со мной, или я буду вынужден поговорить с вашим отцом.

— Продолжай. И, кстати, когда мы вот так остаёмся наедине, ты можешь называть меня Шарлоттой. Мы все знаем, что вы знаете мой секрет. — Лицо мистера Мерфи бледнеет, когда я отворачиваюсь и направляюсь обратно в домик. Я не собираюсь ждать, пока «Адам» станет моим сопровождающим. Если у него есть проблемы с тем, что я возвращаюсь в свою комнату с Черчем, он может пойти найти Арчи и заодно объяснить, что за записки он мне оставлял.

— Тебе не следовало так с ним разговаривать, — говорит Спенсер, пробегая трусцой, чтобы догнать меня. — Он всё ещё может быть одним из убийц.

— Нет, — говорю я и нутром чувствую, что права. Мистер Мерфи слишком пуглив, слишком нервничает. Он едва ли может обидеть муху. И я говорю это в буквальном смысле. Однажды в нашем классе английского языка с жужжанием летал огромный слепень, и вместо того, чтобы просто прихлопнуть его, мистер Мерфи потратил пятнадцать минут, пытаясь прогнать его через открытое окно. — Я не знаю, что он задумал и какова его конечная цель, но он не убийца.

Спенсер хмурится и выдыхает, засовывая руки в карманы своей юкаты, когда мы направляемся в зал для завтраков и проходим мимо шумного стола Марка, где все его бессердечные, надоедливые друзья-футболисты воют и визжат так, будто Юджина там никогда и не было, как будто он никогда не был одним из них. Я не видела, чтобы они проявляли хоть какое-то раскаяние. Они даже не зажгли поминальную свечу в память о нём в маленьком святилище рядом со стойкой регистрации.

— Ты настолько уверена, что он не убийца, так, когда же ты будешь так уверена насчёт меня? — спрашивает Спенсер, и как только мы сворачиваем за угол, удаляясь от зоны для завтраков, он прижимает меня к стене, положив руку мне на плечо. Он опирается локтем о стену над моей головой и смотрит на меня, глаза темнеют от разочарования.

— Ты был на улице в толстовке, Спенсер Харгроув, — говорю я, желая заплакать, но я отказываюсь проливать слёзы. Я не могу решить, расстроена ли я из-за мёртвого тела, из-за погони… или из-за неопределённости. Я злюсь на себя за то, что не могу доверять парням. И я зла на них за то, что они с самого начала так усложняли всё это. — Прямо со сранья.

— Со сранья? — спрашивает он, выглядя слегка озадаченным. — Так не говорят, Чак.

— Конечно, говорят. Почему говорят «с ранья», а «со сранья» нет? В чём разница?

— Говорят: «С раннего утра», Чак-лет, — возражает он, но я качаю головой и поднимаю палец.

— Я много раз слышала, как использовали фразу «со сранья».

— Ага, ты использовала. — Спенсер качает головой, а затем вздыхает, прижимаясь своим лбом к моему. Мои глаза закрываются сами по себе, а руки сжимаются в кулаки на его юкате спереди. Та искра между нами снова разгорается, и даже с моими подозрениями я чувствую себя бессильной остановить это.

— Я вышел покурить пораньше, потому что не мог уснуть, Чак. Я не мог уснуть, потому что знал, что ты там с Черчем, и я… — он тяжело выдыхает, и его тёплое дыхание касается моих губ. Мои глаза приоткрываются, и я понимаю, что смотрю на него снизу-вверх, на эти длинные тёмные ресницы, отбрасывающие тени на щеки. — Я ревновал, — признаётся он. Спенсер открывает глаза и кривит лукавую полуулыбку. — Не слишком мне подходит, да? Вся эта ревность?

— Я бы беспокоилась о тебе, если бы ты не ревновал, — шепчу я в ответ, желая поцеловать его так сильно, что у меня болят губы. — Я имею в виду, если бы ты встречался с другой девушкой… не говоря уже о нескольких девушках — однояйцевых близнецах, не меньше — я бы сошла с ума. Я не смогла бы этого сделать, это сломало бы меня.

— Сломало бы тебя? — говорит он, а затем смеётся, его запах кедра и иссопа окутывает меня. — Потребовалось бы гораздо большее, чем это, чтобы сломить тебя, Чак-лет.

Я бью его в грудь тыльной стороной ладони, а затем хватаю за край его юкаты.

— Меня не волнует, что ты ревнуешь; я понимаю это. Я не хочу делить тебя ни с кем другим. — Слова произносятся тихим шёпотом, так тихо, что, боюсь, Спенсер меня не расслышал, и мне придётся их повторить. Он внезапно наклоняется и завладевает моими губами в своей удручающе идеальной манере, в этом сладко-властном поступке, от которого у меня перехватывает дыхание, и я одновременно очарована.

— Тебе не придётся делить меня, — обещает он, посасывая мою нижнюю губу, беря её в плен, прежде чем милостиво отпустить. — Просто мне трудно делить тебя с кем-то. Вот что не давало мне уснуть всю ночь, заставило встать так рано. Я просто пытался выкурить несколько сигарет и поразмыслить в этом чёртовом лесу. — Он немного откидывается назад и теребит пальцами перед своей юкаты. — Это даже не моя толстовка, это Мики. Я позаимствовал её прошлой ночью, когда мы с Рейнджером пошли покурить. Здесь становится холодно в… — Спенсер оглядывается вокруг на минуту и хмурится. — Ну знаешь, где бы это ни было, в заднице, у чёрта на куличках, да?

Улыбка появляется на моих губах, а затем я стону и прислоняюсь спиной к стене.

— Это была толстовка Мики? — спрашиваю я, указывая через плечо на сушилку, где сейчас висит промокшая толстовка, о которой идёт речь. Спенсер коротко кивает, прежде чем сделать паузу и посмотреть на меня.

— Ты же не думаешь… — начинает он, когда я провожу руками по лицу.

— Я хочу думать, что он убийца, не больше, чем я хочу думать так о тебе, — вздыхаю я, опуская руки по швам. Спенсер лезет в карман и роется там в поисках пачки сигарет и зажигалки, вытаскивая сначала одну, затем другую. Он снова делает паузу, хмурится, а затем переворачивает зажигалку, чтобы мы могли увидеть, что находится с другой стороны.

То, что он мне показывает… вызывает у меня серьёзные грёбаные мурашки по коже.

Вся эта чёртова штука в брызгах красного воска.

— Дай угадаю, — начинаю я, прежде чем Спенсер успевает сказать что-нибудь еще. — Это тоже зажигалка Мики?

Спенсер, возможно, и не был одним из убийц… но Мика мог им быть.

Позже тем же вечером я сижу в комнате, которую делю с Черчем. Мы с папой снова поссорились из-за того, где я буду спать сегодня ночью, но дневной стресс, должно быть, и вправду подействовал на него, потому что в кои-то веки он остался без победы.

И вот я здесь, со своим назначенным соседом по комнате, в комнате, где он ударил ножом нашего учителя…

На низком столике у двери мерцает фонарь, когда я сижу, скрестив ноги, на своём спальном коврике, исподтишка наблюдая за Черчем, который что-то просматривает в телефоне. Через мгновение он поднимает на меня глаза.

— Знаешь, тебе не обязательно дежурить по очереди. Просто разбуди Рейнджера. — Черч тычет друга носком ботинка, и наш любимый голый пекарь ворчит во сне. Кстати, они все здесь, весь Суденческий совет.

Близнецы начали препираться, но теперь, когда они спят, рука Мики каким-то образом оказывается на Тобиасе. На самом деле это довольно мило. Спенсер весь запутался в своих простынях, а Рейнджер свернулся калачиком, как будто пытается что-то защитить.

— Я не против покараулить, — говорю я, пожимая плечом, как ни в чём не бывало. Черч делает паузу и кладёт телефон на стол, рядом с чайником и набором чашек с блюдцами.

— Ты переживаешь? Что приходится ночевать здесь со всеми нами?

— Если бы это было так, я бы просто позволила папе выиграть спор и ушла в его комнату. — Я подхожу к столу и наливаю себе немного чая. Он всё ещё тёплый, пар поднимается белым облаком. — Итак, как ты думаешь, куда отправился мистер Дэйв?

— Понятия не имею, — говорит Черч, откидываясь на ширму седзи и наблюдая, как я подношу чай к губам. Это какой-то сорт зелёного чая, очень землистый, с травянистым запахом. Я с удивлением обнаруживаю, что мне он действительно нравится. — Может быть, он виновен и сбежал?

Повисает долгая пауза, пока мы оба обдумываем это. Это одна из возможностей, это точно.

— Мне жаль, что я убежала, — повторяю я, и Черч поднимает голову, золотистые волосы падают ему на лоб, и в них отражается свет. Он совершенно сногсшибателен в этой юкате, ткань которой сползает с одного плеча и обнажает его кожу в свете свечей.

Интересно, надето ли на нём под халатом какое-нибудь нижнее бельё?

Я закрываю лицо рукой лишь из-за того, что даже подумала об этом.

Когда я поднимаю взгляд, Черч скептически приподнимает одну бровь, глядя на меня.

— Ты только что буквально закрыла лицо руками из-за собственных мыслей? — спрашивает он, и я морщусь. У меня есть дурная привычка выставлять все эмоции напоказ. Он улыбается мне прежде, чем я успеваю ответить, и отставляет свою чашку в сторону, наклоняясь вперёд и кладя руку мне между ног. Мой халат цепляется за его ладонь, не давая мне абсолютно никаких шансов спастись. — Мне нравится, какой вы одухотворённый, мистер Карсон.

— Одухотворённый — это лишь один из способов выразить это, — уклоняюсь я, когда он наклоняется ещё ближе, и я чувствую знакомый сиренево-розмариновый аромат, который мы делим. Я только что пользовалась средством «Вишнёвый цвет», которым здесь снабжена ванная комната, но я почти уверена, что Черч, должно быть, захватил с собой что-то из Адамсона. Ну, или я просто, типа, супер настроена на его запах. Мои щёки краснеют, но я отказываюсь принимать эту последнюю мысль как факт.

Улыбка Черча становится немного шире, ровно настолько, чтобы эмоции, наконец, отразились в его прекрасных янтарных глазах.

— Понимаешь, что я имею в виду? — шепчет он, наклоняясь так близко, что я думаю, он снова поцелует меня. Вместо этого он проходит мимо моего рта и запечатлевает поцелуй сбоку на моей челюсти. — Ты покраснела. Умоляю, скажи мне: какая мысль только что промелькнула в твоей хорошенькой маленькой головке?

— Хорошенькая маленькая головка… это своего рода сексизм, тебе не кажется? — бормочу я, краснея ещё сильнее, и Черч снова смеётся. Это низкий, мягкий звук, почти опасный. Я не могу поверить, что когда-либо считала его социопатом (или психопатом, неважно, я не помню разницы). Он просто замкнут в себе, полон эмоций, которым отказывается подчиняться. Что касается меня, то я раб своих эмоций.

Черч лишь слегка отстраняется, наклоняется и убавляет газ в фонаре, погружая комнату в темноту. У меня перехватывает дыхание, и мне приходится накинуть лассо на своё сердце, чтобы оно не билось так бешено, что готово вырываться из моих нежно приоткрытых губ.

— Тебе не нужно извиняться за то, что ты сбежала. Ты видела меня с окровавленным ножом в руках; из коридора на тебя смотрел убийца. Я рад, что ты сбежала. Я не уверен, что смог бы справиться, если бы с тобой что-нибудь случилось, Чак.

Мои ладони вспотели, когда я поднимаю их и кладу на мускулистые плечи Черча, в очередной раз удивляясь, что помешанный на кофе принц школы такой мускулистый под униформой и культурной внешностью.

«Приятно удивляюсь», — мой мозг напоминает мне об этом, и я рада, что свет сейчас выключен, так что он не может увидеть, насколько я краснею.

Наши рты соприкасаются, всего лишь лёгкое прикосновение губ, и море бабочек взлетает у меня в животе, вызывая головокружение.

«Мы не можем провести полноценный сеанс поцелуев с другими парнями в комнате, или можем», — говорю я себе, но трудно разобраться в этикете групповых отношений, когда, знаете ли, на самом деле никого нет в наличии.

Горячий, скользкий кончик языка Черча дразнит мою нижнюю губу, и я вздрагиваю, обхватывая пальцами его бицепсы. Он прижимается ещё сильнее, когда я осторожно приоткрываю рот и приглашаю его войти; невозможно не заметить, что его рука скользит всё ближе к сладкому местечку между моими бёдрами.

К сожалению, в этот же момент я замечаю движение за плечом Черча и, подняв взгляд, вижу тень, маячившую по другую сторону экрана седзи. Я вижу слабые очертания человека, разглядывающего нас, и у меня перехватывает дыхание — но совершенно по другим причинам, чем раньше.

Черч напрягается и оглядывается через плечо. Прежде чем я успеваю даже подумать о том, как справиться с ситуацией, он поднимается на ноги и направляется к двери. Человек с другой стороны уходит, когда он открывает дверь.

— Разбуди остальных! — шипит он, а затем бросается бежать.

— Блядь, — ворчу я, поднимаясь на босые ноги, прежде чем одной из них пнуть Рейнджера в плечо. — Вставай, беда!

Он мгновенно просыпается, но я уже ухожу за Черчем. Раньше я убежала от него; я не позволю ему в одиночку преследовать убийцу.

Мои босые ноги шлёпают по деревянным доскам снаружи, когда я гонюсь за Черчем и тенью, между светлячками, танцующими в воздухе вокруг двора. Человек-тень первым заворачивает за угол, но Черч не сильно отстаёт.

К тому времени, как я догоняю его, тяжело дыша и отдуваясь, я вижу, как Черч хватает человека за плечо и толкает его к стене. Он срывает капюшон от серого свитера с головы и показывает лицо, которое я никак не ожидала здесь увидеть.

— Селена? — спрашиваю я, задыхаясь и кашляя, когда останавливаюсь рядом с ними. Её карие глаза пристально смотрят на меня сверху вниз, пока она пытается отдышаться, светлые волосы прилипли к её вспотевшему лбу. Мы встречались всего один раз, на танцах в День святого Валентина в Женской Академии Эверли, но как я могла забыть девушку, которая подарила мне своё платье, парик и немного косметики, когда я действительно в этом нуждалась? — Ты одна из убийц?

— Что? — спрашивает Селена, моргая в ответ, как будто я сумасшедшая. — Так он теперь называет своих поклонниц?

— Поклонниц? — эхом отзываюсь я, обмениваясь взглядом с Черчем. — Чьих поклонниц?

— Марка, — раздражённо отвечает она, убирая руки Черча со своих плеч и потирая их, как будто позже у неё могут появиться синяки. Я не удивлена: у Черча тревожно сильная хватка, что противоречит его внешности президента академии.

— У Марка есть поклонницы? — выпаливаю я, и в моём голосе, должно быть, слышится какой-то ужас, потому что Селена переводит свой свирепый взгляд на меня. Черч, с другой стороны, не выглядит особенно шокированным.

— Они называют себя «фанатиками», что, на самом деле, не имеет вообще никакого смысла.

— У Марка, у этого мудака-душегуба-в-заднице-свиньи есть поклонницы, которые называют себя… как? Типа, фанатки, но… фанатички? — у меня возникли проблемы с установлением связи. Марк далеко не настолько крут, чтобы заводить поклонниц.

— Пожалуйста, не называй моего парня мудаком… Подожди, ты сказала «в заднице свиньи»? — спрашивает Селена, бросая на меня особый взгляд. Я знаю, что мои оскорбления нетрадиционны, ясно? Но с каких это пор творчество стало чем-то плохим? Одни рисуют масляными красками, другие акриловыми, а я… юношескими колкостями, которые не имеют смысла. У каждого из нас свои средства.

— Фанатики, как в фанаты, без буквы «Ч», — поправляет Черч, его проницательный взгляд прикован к лицу Селены. Она кажется достаточно невинной, но она пряталась где-то в темноте, так ведь? И кроме того, она учится в Эверли, а не в Адамсоне, так какого чёрта она вообще здесь делает?

— Что, чёрт возьми, происходит? — огрызается Рейнджер, выходя из-за угла без рубашки, великолепный, сексуальный и… Я смахиваю воображаемую слюну со своего лица и пытаюсь вспомнить, что мы здесь делаем. Спенсер и близнецы не сильно отстают, и я чуть не задыхаюсь, когда Тобиас протягивает руку, чтобы поправить мою юкату. Она упала так низко, что видны повязки на моей груди.

— Я поддержу тебя, Чак, — шепчет он, поправляя мой халат, а затем переводит взгляд зелёных глаз на Селену. — Что, нахрен, здесь происходит?

— У нас тут девушка из Эверли, крадущаяся в тени, — отвечает Черч, в то время как Селена фыркает и скрещивает руки на груди. Стрекочут сверчки, и лунный свет танцует на пруду с кои в переднем дворе, но здесь далеко не так безмятежно. Клянусь, я чувствую металлический привкус крови в воздухе.

— Разве ты не та девушка с танцев? — спрашивает Спенсер, склонив голову набок. Когда он проводит пальцами по волосам, я замечаю, что его рука дрожит. Я также замечаю, что Тобиас установил некоторую дистанцию между собой и Микой, что нехорошо. Я чувствую, что нарушила их тщательный баланс близнецов. — Мы курили травку на причале с этой цыпочкой.

— У этой цыпочки есть имя, — рявкает Селена, вызывающе задирая подбородок. Я не могу не вспомнить, как они с Марком приставали друг к другу посреди родительской вечеринки Черча. Мерзость. Не тот образ, который я хотела бы запечатлеть в своём мозгу, большое вам спасибо. — Селена МакКоннелл, и прежде чем вы снова обрушите на меня своё извечное дерьмо, не волнуйтесь: я здесь не ради вас. — Спенсер и Тобиас обмениваются взглядами, когда Рейнджер прищуривает на неё свои сапфировые глаза, а Черч прислоняется плечом к стене с обманчиво небрежным видом. Мика бочком подходит, чтобы встать рядом со мной, и мы обмениваемся скептическими взглядами. — Я ищу своего парня, Марка.

— С какой стати ты проделала весь этот путь в поисках своего парня? — спрашивает Черч, и в его стоическом лице и ровном голосе появляется опасная нотка.

— Я не обязана тебе ничего объяснять, — выдавливает Селена, но потом, должно быть, понимает, насколько нелепо всё это выглядит, поэтому она вздыхает и продолжает, заправляя прядь волос за ухо. — В последнее время он ведёт себя реально странно. — Она смотрит в мою сторону, словно ища какой-то женской солидарности. — Шныряет повсюду, лжёт о том, где он был, и он проводит слишком много времени с мисс паинькой-девочкой. — Селена снова закатывает свои карие глаза. — Астер даже последовала за ним сюда, так почему бы и мне не последовать? — лицо Селены темнеет, а мои собственные глаза расширяются в такт с глазами Мики.

— Кто такая Астер? — спрашивает Мика, но даже если он не помнит, кто она, я помню. Она та рыжеволосая с пышными формами, которая танцевала со мной и Россом на танцах в День Святого Валентина. Но, возможно, ему не нужно помнить, кто она такая, чтобы удивиться тому, что не одна, а две девушки из Эверли появились в «Оисии Онсен» сразу после того, как произошло убийство.

— Ах, — огрызается Селена, и её лицо краснеет. — Она здесь, и она, вероятно, как раз катается верхом на моём парне…

— Я знаю, где комната Марка, — небрежно говорит Черч, обрывая её на полуслове и пристально глядя на неё своими янтарно-медовыми глазами. — Хочешь, чтобы мы тебе показали?

Тон его голоса говорит о том, что это не просьба.

Селена оглядывает нашу группу, слегка прищуривая глаза с понятной долей подозрения.

— Может быть. Почему вы, ребята, так вцепились в мою задницу? — спрашивает она, снова оглядываясь на меня, единственную девушку в кругу членов. — Студенческий Совет Адамсона и директорская д…

— Сын, — выдыхаю я, просто на случай, если кто-нибудь может нас подслушать. Селена приподнимает бровь и вздыхает, но не перечит мне. — И мы не вцепились в твою задницу, мы просто…

— Мы с Чаком собирались повеселиться, а ты нас прервала, — заканчивает Черч прежде, чем я успеваю его остановить. Мои щёки вспыхивают, когда остальные четверо парней из Студенческого совета смотрят в мою сторону. О-о-о. — Нам не особенно нравится, когда за нами наблюдают.

— Она сказала убийца, — уклоняется от темы Селена, но я уже закончила этот разговор. Я делаю шаг вперёд и хватаю её за руку, нацепляя фальшивую улыбку.

— Пойдём со мной, и мы найдём Марка, хорошо? — говорю я, и, хотя я почти уверена, что Селена думает, что мы врём, она позволяет мне вести её по коридору в направлении комнаты её парня. Когда мы добираемся туда, она, не теряя времени, распахивает сетчатую дверь седзи.

Комната пуста.

Марка в ней нет, и Астер тоже.

Лицо Селены вспыхивает, когда я отступаю назад и натыкаюсь спиной на Рейнджера, что напоминает мне, что не так давно мы были обнажены, если не считать наших фартуков, и в гораздо более компрометирующей позе, чем эта. Он кладёт руки мне на бёдра почти по-собственнически, и я понимаю, что дрожу.

— Вы уверены, что это его комната? — спрашивает Селена, её голос темен и полон подозрения, когда она оглядывается на меня. Черч делает шаг вперёд, чтобы взять ситуацию под контроль, как он это делает всегда.

— Я уверен, — отвечает он, и Селена хмурится. Интересно, где она остановилась? Или как она попала на курорт в нерабочее время. С другой стороны, когда у тебя есть деньги, возможно практически все, не так ли? Она могла бы подкупить любое количество людей, чтобы её впустили.

— Спасибочки, — язвительно говорит она, встряхивая волосами и входя в комнату. — Дальше я сама разберусь.

Не говоря больше ни слова, она поворачивается и закрывает сетчатую дверь.

Большие, горячие руки Рейнджера всё ещё тяжело лежат на моих бёдрах, и когда я оборачиваюсь, думая, что он отступит, он не двигается. Вместо этого, лишь его сапфировые глаза, впиваются в мои.

— В следующий раз было бы неплохо получить объяснение, когда ты будишь меня пинком посреди ночи, — ворчит он, его голос грубоват, но о-о-очень сексуален. Я с трудом сглатываю, но всё равно киваю, и он хватает меня за руку, таща обратно в комнату, которую я делю с Черчем. Остальные парни следуют за нами, и мы снова собираемся при тусклом свете газового фонаря.

— Я же не единственный, кто чертовски подозрителен, — шепчет Спенсер, сидя со скрещёнными ногами на татами и опираясь на ладони. Однако по тому, как он смотрит на меня и Черча, я уверена, что он думает не только о Селене, Марке и мёртвом теле, я всё ещё уверена, что это не было галлюцинаций. — Она проделала весь этот путь до Анального траха, Вникуда, Северная Каролина, чтобы узнать, не изменяет ли ей её парень?

— Люди совершали и более странные поступки в отношении возможных интрижек, — говорит Мика напряжённым голосом. Тобиас усмехается, скрещивает руки на груди и отводит взгляд. Очевидно, мы всё ещё обсуждаем свечи и зажигалку.

Я вздыхаю и потираю лоб тыльной стороной ладони. Другая рука всё ещё в плену у Рейнджера, и он, похоже, совсем не готов её отпустить. Черч усаживается на подушку рядом с низким столиком и берёт свою отставленную чашку, отпивает из неё и явно сожалеет, что это не кофе.

— Значит, ты купился на её историю? — спрашивает Спенсер, приподнимая тёмную бровь. Иногда, когда я смотрю на него, у меня внутри всё кружится и становится странно. Типа, он был у меня первым, и я никогда не смогу этого забыть. Вычеркните это: я бы никогда не хотела забывать об этом. Но я также осознаю, что встречаться с пятью парнями — не самый реалистичный жизненный выбор.

«В какой-то момент мне придётся выбирать между ними, да?» Эта мысль порхает в моём сознании, как мотылёк, и я отгоняю её в тёмные закоулки своего мозга.

— Не совсем, — отвечает Мика, осторожно поглядывая на своего брата. Я уже скучаю по их выкрутасам близнецов, а они «ругались» всего полдня. — Я просто говорю, что, возможно, она не такая уж подозрительная. Типа, где, чёрт возьми, Марк? И кто, чёрт возьми, эта цыпочка Астер?

— Астер была на танцах, — говорю я, чувствуя, как моя ладонь потеет в ладони Рейнджера. У него она сухая и тёплая, и я могу только надеяться, что он не съёжится от моей влажности. Я имею в виду влажность моей ладони. То есть, я уверена, что он не возражал бы против влажности в другом месте… Хотя, держу пари, он был бы против слова «влажный». Похоже, он из тех, кто раздражается из-за одного слова. — Она танцевала со мной и Россом… — я замолкаю, потому что это не особенно полезная информация. Никаких обид на неё или чего-то в этом роде, она была достаточно милой девушкой, но наше общение было довольно непримечательным.

— Астер, да? — говорит Рейнджер, сузив глаза до щёлочек. Он сжимает мою руку в своей, а затем, наконец, отпускает, взглянув в мою сторону. — Ты сказала, что была уверена, что одним из нападавших была женщина?

— Более чем, — отвечаю я, позволяя своему разуму следовать за ходом его мыслей. — Ты думаешь, Астер может быть одним из убийц? Или даже Селена?

— Любая из них, что имело бы смысл, учитывая, насколько подозрителен Марк, — добавляет Спенсер, пока Черч сидит в тихом, созерцательном раздумье. Я вижу, как крутятся колёсики в его голове.

— Марк виновен; мы знали это целую вечность назад, — говорит Мика с издёвкой, садясь рядом со Спенсером и давая своему близнецу немного пространства. Именно это конкретное предложение, я думаю, должно было прозвучать в унисон. Однако, взглянув на Тобиаса, становится совершенно очевидно, что он не намерен подыгрывать. — Но серьёзно, что за парень мог вот так повесить лучшего друга на дереве?

— Марк — серьёзный кусок спермы, — указываю я, и все пятеро парней соглашаются шёпотом, кивают или пожимают плечами.

«И ещё, на заметку себе: не говори «сперма» при всех пяти своих парнях, Чак. Это приобретает менее грубый и более, гм, чувственный оттенок».

К счастью, в полумраке никто не замечает моего смущения.

— Честно говоря, узнать, что он убил лучшего друга, было бы менее удивительно, чем узнать, что у него есть… — драматическое подёргивание глазом — поклонницы. Самое время проблеваться.

— Но зачем? — говорит Черч, нарушая молчание и поднимая глаза. — Нам не хватает мотива. Верю ли я, что Марк мог быть мрачным, сломленным и настолько глупым, чтобы убить своего лучшего друга? Конечно. Но почему? Зачем Астер или Селене охотиться за нашим Чаком?

«Нашим Чаком?» — думаю я, облизывая губы, когда сажусь за стол. Оглядывая комнату, я понимаю, что мне отчасти нравится эта идея — быть их Чаком. Странно, да? Я имею в виду, что они разбивали яйца об мою рубашку и вываливали на меня банки с пауками, засунули меня в унитаз и не пускали в столовую Кулинарного клуба. А теперь эти ребята из Студенческого совета чувствуют, что могли бы стать моей вечной командой.

— Может быть, нам стоит установить что-то вроде наблюдения, посмотреть, когда Марк вернётся и с кем? — предполагает Тобиас. — Я мог бы подежурить первым.

— Я пойду с тобой, — добавляет Мика, вставая, но Тобиас натянуто улыбается ему.

— Я бы предпочёл пойти со Спенсером, но всё равно спасибо. — Тобиас направляется к двери и выходит, в то время как Спенсер стонет и ворчит себе под нос о недосыпе. Уходя, он подходит и благословляет меня поцелуем в лоб, прежде чем уйти.

С другой стороны, удручённое лицо Мики преследует меня даже в моих снах. В нём он смотрит на мёртвое тело своего брата на каменном алтаре святилища, а не на незнакомца, которого видели мы со Спенсом.

Для меня это похоже на предупреждение, и мне это не нравится.

Я не хочу терять никого из своей команды, ни сейчас, ни когда-либо ещё.

И я правда, правда, правда не хочу выбирать.

На следующее утро я просыпаюсь в луже слюней, с прилипшими к лицу волосами, прямо как Анна в грёбаном мультфильме «Холодное Сердце». В отличие от грёбаной Анны из «Холодного Сердца», у меня есть Мика МакКарти, который улыбается мне и фотографирует на телефон.

— Если что-нибудь из этого попадёт в социальные сети, клянусь, я уничтожу тебя.

— Уже опубликовано в Инсте, — говорит он с мрачной усмешкой, когда я протягиваю руку, чтобы шлёпнуть его.

— Мастер стояка, — бормочу я самым оскорбительным из возможных способов, принимая сидячее положение и обнаруживая, что остальная часть комнаты пуста. Мальчики свернули футоны, сложили одеяла и убрали подушки в шкаф. — Где все? Марк вообще возвращался прошлой ночью?

— Ага, — говорит он, убирая телефон и откидываясь назад. Его красно-оранжевые волосы падают ему на лицо, когда он изучает меня зелёными, как мох, глазами. От меня не ускользает, что причина, по которой он ссорится со своим братом — это я. Потому что он хотел сделать для меня что-нибудь романтичное. Я прикусываю нижнюю губу, борясь с приступом вины. — Но Спенс и Тоби сбежали, когда он и Селена начали трах…

— Ладно, ладно, хватит. Мне не нужно промывать уши отбеливателем в такую рань. — Я встаю на трясущихся ногах и зеваю, пытаясь забыть, что на самом деле трахнула обоих близнецов МакКарти на аттракционе в Диснейленде. Как будто у меня есть право быть ханжой. — Значит, Марк вернулся, и не с Астер?

— Ага. Но кто знает, чем он занимался до этого? Он сказал Селене, что тусовался с парнями, но, когда Спенсер и Тобиас ушли, они проверили все комнаты, и казалось, что все остальные крепко спали и были в таком состоянии уже некоторое время. Хотя могу и ошибаться. — Он пожимает плечами, и его юката сползает ровно настолько, чтобы я могла увидеть татуировку в виде розы у него на плече. — Все остальные на завтраке. Джейсон Ламберт пропал, и твой отец начинает сходить с ума.

— Есть какие-нибудь признаки мистера Дэйва? — спрашиваю я, и Мика качает головой. — А Мистер Мерфи?

— Он ведёт себя так, словно ничего не случилось, — отвечает он, выдыхая и протягивая руку, чтобы провести пальцами по волосам. Его глаза следят за моими движениями, пока я подхожу к сумке и поднимаю её за ручку. Я отчаянно нуждаюсь в душе, зубной пасте и новом наборе бинтов для груди.

Я также знаю, что не могу пойти в ванную без сопровождения. Чёрт возьми, никто из нас не должен никуда ходить без сопровождения. Последнее, чего я хочу — это чтобы мой ночной кошмар стал явью.

— Эй, я тут подумал… — Мика вздрагивает, достаёт из кармана покрытую воском зажигалку и рассеянно щёлкает колёсиком. Однако его глаза не отрываются от моих. — Ты заслуживаешь того, чтобы знать об Эмбер.

— Я не хочу делать ничего, что могло бы увеличить дистанцию между тобой и Тобиасом, — выпаливаю я, и Мика улыбается, встаёт и протягивает руку, чтобы открыть мне дверь. Мы оба пользуемся моментом, чтобы оглядеть коридор в поисках психов с ножами, но не видно ни души, только отдалённый смех из столовой.

— Я спросил его, могу ли я рассказать тебе, и он сказал, что всё в порядке, если я скажу тебе правду. — Мика ведёт меня по коридору в одну из ванных комнат. Это место немного похоже на хостел. Есть всего несколько общих ванных комнат, но они просторные и чистые, с замком на цепочке и засовом изнутри.

Вместо того, чтобы подождать меня снаружи, предварительно проверив, нет ли кого-нибудь, кто прячется, Мика закрывает дверь и запирает её, отчего у меня перехватывает дыхание.

— Знаешь, ты можешь подождать снаружи, — шепчу я, и он улыбается мне, заставляя моё сердце учащённо биться.

— Я бы предпочёл подождать здесь. — Он делает шаг вперёд и наклоняется, как будто собирается поцеловать меня. К несчастью для него, по утрам у меня ужасно пахнет изо рта, поэтому я отступаю и в итоге прижимаюсь к стеклянной двери душа. Мика только усмехается и садится на скамейку возле двери, сбрасывает обувь и опускает ноги на выложенный галькой пол. Он замолкает всего на мгновение и поднимает на меня взгляд. — Я имею в виду, при условии, что ты не против этого?

— Я не против — при условии, что ты сначала разденешься, — говорю я, и Мика улыбается мне. Это одна из тех его самоуверенных ухмылок, и от неё у меня по всему телу пробегают мурашки.

«Неужели я только что пригласила чувака раздеться догола в общей ванной, в окружении одноклассников, и с моим отцом, бродящим по коридорам?»

Да, да, я действительно это сделала, и я не стыжусь этого.

Он снова встаёт и тянется к завязке на халате, приподнимая бровь в моём направлении.

— Ты уверена, что не хочешь сначала поговорить об Эмбер?

— Поговорить о девушке, с которой ты встречался до меня? Не совсем. Сделай это после, или я могу вышвырнуть тебя отсюда вместо этого. — Я возвращаюсь в душ и останавливаюсь там. Я намеревалась раздеться и быть сексуальной и всё такое прочее, но теперь, когда Мика начинает снимать свою собственную юкату, я застываю от страха. Мика замолкает, заметив мой дискомфорт, и подходит, чтобы встать передо мной. Когда он кладёт руки мне на плечи, я немного расслабляюсь.

— Я не хочу давить на тебя, — говорит он, нежно убирая волосы с моего лица. — Я выйду и…

— Нет, — отвечаю я, потому что могу сказать, что он неправильно истолковывает мои эмоции. Я не боюсь его, я просто боюсь, что выставлю себя полной задницей. — Не уходи. Я просто… Я не хочу всё испортить.

— Что испортить? — спрашивает Мика. Я произвольно жестикулирую между нами.

— Ты, Тобиас, я, Студенческий совет, что угодно из этого. — Я смотрю на него снизу-вверх, и он тяжело вздыхает, обнимая меня и притягивая к себе для объятий, которых я не ожидала. Медленно я поднимаю руки и обнимаю его в ответ. Это так приятно — просто обнять кого-нибудь. Помимо того, что мы все вытерпели то дерьмо, которым нас обливали, нелегко увидеть мёртвое тело или заставлять кого-то поверить тебе, когда ты рассказываешь об этом. Я чувствую себя отдалённой от мамы, папы, но, по крайней мере, у меня есть Студенческий совет.

— Ты ничего не испортишь, Чак Карсон, — говорит Мика с лёгким смешком. В нём есть нервная трель, которой я никогда раньше не слышала. Я привыкла к тому, что он уверенный в себе, дерзкий. Медленно я отстраняюсь и смотрю ему в лицо. На нем можно прочитать признание, которое, я знаю, мне нужно услышать. Однако вместо того, чтобы настаивать на этом, я просто жду. Иногда людям нужно прийти к вам в своём темпе. — Это я всё испортил с Тобиасом. Он так и не смог забыть историю с Эмбер.

Мика делает шаг назад, и я понимаю, что мы не собираемся заниматься сексом, не прямо сейчас. Ему нужно выговориться. Я подхожу к раковине, чищу зубы, пока он посмеивается надо мной, а затем хлопаю его по груди.

— Прекрати это. Я очень стесняюсь своего дыхания, ясно? Никто не хочет целовать утренний рот, или кофейный рот, или… — Мика делает шаг вперёд и красноречиво обнимает меня одной рукой за талию, другой обхватывая мой затылок. Он обрывает меня на полуслове поцелуем, который я чувствую до кончиков пальцев ног. Они скручиваются на вымощенном галькой полу, когда я хватаюсь за передние полы его халата и сминаю ткань дрожащими пальцами. На вкус он как мята и вишня.

— Именно поэтому я попросил Черча и Рейнджера присмотреть за тобой, пока я пробирался в ванную этим утром, чтобы привести себя в порядок. — Он хихикает мне в губы, и я улыбаюсь ему в ответ. — Ты не единственная, кто беспокоится, что утреннее дыхание может всё испортить. — Мика внезапно замолкает и отстраняется, хватая меня за руку и увлекая за собой.

Он открывает дверь ванной и… там стоит мой грёбаный отец и смотрит на меня, подёргивая одной бровью.

— Чак. Карсон. — Эти два слова он выдавливает сквозь зубы, а я в шоке моргаю в ответ. Каковы шансы, люди? Нет, серьёзно, реально, каковы шансы, что он появится за дверью ванной именно в этот момент?! Автор моей жизни, должно быть, ненавидит меня. — Не могли бы вы объяснить мне, что вы двое делали в ванной вместе?

«Я собиралась соблазнить Мику, но потом занервничала, а он хочет мне кое в чём признаться, так что…»

— Чистили зубы? — выпаливаю я, но это почти вопрос и не звучит особенно убедительно. Я так нарываюсь на взбучку. Между фальшивой помолвкой, мёртвым телом, мной, прижатой голой к Черчу, и теперь этим? Но опять-таки, когда мне там исполнится восемнадцать? Христос на крекере.

— И вам нужно было сделать это вместе, потому что…? — отец продолжает, замолкает, а затем делает паузу, когда мистер Мерфи подходит к нему слева и наклоняется, чтобы что-то прошептать. Папино лицо напрягается, и он кивает, оглядывая меня и Мику с выражением недоумения на лице. — У меня быстро истекает терпение по отношению к тебе, Чак.

Я поджимаю губы, но продолжаю держать руку Мики, когда папа уходит по коридору, а мистер Мерфи спешит следом. Он выглядит испуганным, находясь рядом со мной, поэтому, когда мужчина проходит мимо, я показываю ему фак и получаю удовольствие от того, что он съёживается.

— Он ни в коем случае не может быть одним из убийц, — бормочу я, но всё равно не могу понять его мотивацию. Черч прав: это наша проблема. У нас есть много зацепок, но без мотива их невозможно собрать воедино.

Я никак не могу обвинить себя за то, что не поняла раньше, что то, с чем мы имеем дело, являлось гораздо большим, чем я когда-либо могла себе представить.

— Пойдём, — говорит Мика, ведя меня обратно в мою комнату и через неё к противоположной двери, ведущей во внутренний двор. По дороге я беру свои сандалии, и мы прогуливаемся по извилистым дорожкам возле пруда с карпами. Воздух свежий и чистый, а пейзаж вокруг нас такой мирный, что трудно вспомнить, что буквально вчера я видела в лесу людей в лисьих масках. — После того, как я расскажу тебе эту историю, ты можешь возненавидеть меня.

— Невозможно, — молвлю я, выдыхая и оглядываясь на него. Я начинаю понимать, что только потому, что люди совершают ошибки, это не делает их расходным материалом. Даже если ошибки будут большими. Если есть любовь, и вы достаточно заботитесь о другом человеке, вы справитесь с этим, и вы оба становитесь лучше. Я не имею в виду присутствие токсичных или оскорбительных людей в вашей жизни, но… Мика — человек. Что бы он ни сделал с Тобиасом, теперь он хороший человек, и это главное. Наше прошлое — это не якорь, который удерживает нас привязанными к затонувшему кораблю на дне моря; это парус, в который мы можем набирать ветер, чтобы воспарить.

— Ты знаешь, что на первом курсе мы с Тобиасом ходили в частную академию в Санта-Круз, верно? — я приподнимаю брови, когда Мика останавливается и поворачивается ко мне, ветер треплет выбившиеся пряди его красно-оранжевых волос вокруг лица. Мы остановились на настиле, с которого открывается вид на пруд с кои. Мика выходит вперёд и скрещивает руки на перилах, перегибаясь через них и оглядывая территорию.

— Вообще-то, я этого не знала, — говорю я, подходя, становлюсь рядом с ним и прислоняюсь задницей к перилам. Он улыбается, но выражение его лица напряжённое, и у меня возникает мысль, что это воспоминание ранит его так же сильно, как и Тобиаса.

— Ну, мы ходили туда. И пока там учились, мы познакомились с девушкой по имени Эмбер Мьюз. — Он ещё немного улыбается, но это печальное выражение не совсем отражается в его глазах. — Она жила с мамой в отстойном трейлере на участке своего дедушки. — Он замолкает и смотрит в мою сторону с небольшой усмешкой, дразнящей уголок его рта. — В любом случае, мы с Тобиасом оба были по-настоящему увлечены ею, но, э-э… — он снова замолкает и вздыхает, наклоняясь вперёд и упираясь лбом в предплечья. — Как обычно, она предпочла Тобиаса мне.

Одна моя бровь приподнимается, и я наклоняюсь, пытаясь оказаться на уровне глаз Мики МакКарти.

— Что значит как обычно? — спрашиваю я, и тут одна из рыбок кои шлёпает хвостом по поверхности воды и забрызгивает мои ступни, заставляя меня взвизгнуть. Мика ухмыляется и смеётся, поднимая голову.

— Так было всегда, — говорит он, пожимая плечами, как будто ему всё равно. Я могу сказать, что это не так. — С нашими родителями, нашими друзьями, девочками. Что вы делаете, когда у вас двое близнецов? Вы выбираете одного. Тобиас всегда был самым милым из нас двоих, более общительным. — Мика приподнимает бровь, а затем смотрит в мою сторону. — Даже тебя сначала привлекло к нему.

Я открываю рот, чтобы возразить, но затем резко его закрываю. Мика прав. У Тобиаса более мягкие манеры, но я должна признать, что в резкости Мики есть что-то такое, что мне нравится. Я не предпочитаю его близнеца ему. Чёрт возьми, я не отдаю предпочтения ни одному из парней из Студенческого совета Адамсона по сравнению с другими, и у меня такое чувство, что к концу года — это может стать проблемой.

— Как бы то ни было, Тобиас и Эмбер начали встречаться, и, признаюсь, я ревновал. Я… — Мика вздыхает и остаётся стоять, положив ладони на перила и глядя мимо пруда с кои в сторону ворот. Там стоит полицейская машина без включённых сирен, за ней следует простой чёрный внедорожник, и они оба подъезжают к дому.

Мы с Микой обмениваемся взглядами, но не нужно быть гением, чтобы понять, что они здесь делают.

— Ты ревновал, — повторяю я, оглядывая его и видя в нём такую уязвимую сторону, которой никак не ожидала. — И что потом? — зелёные глаза Мики скользят по полицейским в форме и детективам, вылезающим из своих машин, прежде чем вернуться ко мне.

— Мама Эмбер отправилась на реабилитацию, — говорит он, и моё сердце сжимается, когда я думаю о собственной матери и её борьбе с зависимостью и реабилитацией. — И ни один из нас не мог смириться с мыслью о том, что она будет жить одна в этом паршивом трейлере. Мы пригласили её пожить у нас — наших родителей это почти не волновало, так как их никогда не было рядом. — Мика выдаёт самоуничижительную улыбку, и мне кажется, что я вижу, как с него снимаются все слои, обнажая под ними настоящего мальчика МакКарти. — Та комната, с видом на океан и балконом, мы съехали из неё и отдали ей.

Мика отталкивается от перил, когда с одного из деревьев осыпаются лепестки. Я поднимаю руку и ловлю несколько, как розовый снег на ладони. Лепестки мягкие и изящные; я думаю, это цветы вишни.

— Она прожила там три месяца, прежде чем… — Мика замолкает и на мгновение прикусывает нижнюю губу, протягивая руку, чтобы убрать лепесток с моих волос. — Тобиас однажды вечером пропал на каком-то мероприятии по ММА, от которого я отказался. Я сказал ему, что заболел, но солгал; я просто не хотел видеть его с Эмбер. Я понятия не имел, что она тоже осталась дома в ту ночь.

— Значит, вы были с ней наедине? — уточняю я, и он кивает, протягивая руку, чтобы провести ею по лицу.

— Я стащил немного дурацкого крафтового пива у отца и зажёг несколько свечей, и мы просто тусовались и разговаривали всю ночь. Как раз перед тем, как Тобиас вернулся домой, мы… — Мика снова пожимает плечами, и я чувствую, как тёмная змея ревности поднимает свою уродливую голову внутри меня. — Это был мой первый раз, — признаётся он, прикусывая нижнюю губу и оглядывая меня с ног до головы, словно ожидая увидеть какую-то особую эмоцию. Должно быть, я немного удивляю его, потому что его брови поднимаются вверх. — Как бы то ни было, какое-то время наш роман продолжался. Почти два месяца. Однажды Тобиас зашёл к нам, и всё пошло прахом.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, представляя боль с обеих сторон. То, что сделал Мика, было неправильно, но я вижу прогресс, которого он добился. Я не думаю, что он когда-либо хотел причинить боль своему близнецу.

— Тобиас ушёл в ёбаный запой. Он пил и курил; в общей сложности он разбил три машины.

Мои брови взлетают вверх, а губы приоткрываются в шоке. Я не могу представить себе Тобиаса МакКарти, делающего что-либо из этого. Я имею в виду, он немного курит травку, выпивает в обществе, но… не так.

— Нашим родителям не нравилось то, что происходило между нами, поэтому они отправили нас в Адамсон. Наш отец ходил туда ребёнком, так что в этом был смысл.

Мика снова вздыхает, и улыбка сползает с его лица.

— Что случилось с Эмбер? — почти боюсь спрашивать, но на данный момент я должна знать, чем закончится эта история.

— Стрельба в школе, — шепчет он, на мгновение закрывая глаза. Блядь. Мне не нужно задавать никаких других вопросов по этому поводу. Взрослея, мы все привыкли бояться за свою жизнь, когда идём в школу. Это печальная, болезненная часть жизни члена поколения Z. — Её мать переехала в Санта-Клариту сразу после того, как мы уехали в Коннектикут, и Эмбер проучилась там всего полсеместра, прежде чем это случилось. — Глаза Мики наполняются слезами, и я помню, как он плакал, когда подумал, что сначала Тобиас, потом Рейнджер, а потом и Спенсер были мертвы. Он действительно очень чувствителен. — Я думаю, в какой-то мере Тобиас винит меня в её смерти. То есть, если бы я не переспал с ней, и мы бы не уехали в Адамсон, возможно, она бы не переехала к маме после реабилитации.

— Ты не можешь этого знать, — шепчу я, чувствуя, как мои собственные глаза наполняются слезами. — Но вполне объяснимо задаваться вопросом «что, если». Ты не можешь позволить этому уничтожить тебя. Каждый день мы делаем выбор, который не кажется важным. Обычно так и есть. Но время от времени случается что-то важное. Это невозможно предсказать; ты сведёшь себя с ума, если попытаешься.

Уголок губ Мики дёргается, но на его лице слишком много печали, чтобы он мог улыбнуться.

— Когда ты успел стать таким мудрым и дерьмовым, Чак Микропенис?

— Когда это ты успел стать таким меланхоличным? — возражаю я, делая шаг вперёд и снова обнимая его. Мика слегка напрягается, но через мгновение его рука опускается мне на спину, и он немного расслабляется. Я почти уверена, что он ожидал, что я буду осуждать его, ненавидеть, обвинять. Но я не чувствую ничего из этого. Единственное, что я чувствую — это сочувствие к нему и печаль по Эмбер. Маленькая искорка ревности погасла.

— Мы хорошо это скрываем, да? — спрашивает Мика, когда я вдыхаю его аромат вишни и ветивера. Мне нравится, как он говорит мы, хотя я разговариваю только с ним. — Ты уверена, что не хочешь бросить меня и встречаться только с Тобиасом? Я бы понял, если бы ты это сделала.

Я фыркаю и зарываюсь лицом в его халат.

— Ты сейчас так глупо себя ведёшь, — бормочу я, наблюдая, как лепестки цветущей вишни кружатся на ветру. Подняв голову, я смотрю на него и встречаюсь взглядом с его зелёными глазами. — Вы, ребята, теперь делитесь девушками, помните? — на этот раз настала его очередь фыркнуть мне в ответ. — Ну, не девочками. Девочкой. Единственное число. Одна. Только я, Чак Микропенис. — Мика, наконец, улыбается, когда я делаю шаг назад. Кажется, вокруг никого нет, но если они услышат, что я называю себя девушкой, тогда что с того? К чёрту их. Этот секрет всё равно устарел.

— Ты знаешь, почему мы решили делиться девочками? — спрашивает он. — Потому что мы не хотели, чтобы кто-то или что-то снова встало между нами. И всё же, мы здесь. Я снова облажался и всё испортил. — Мика делает паузу и поднимает взгляд, чтобы заглянуть мне через плечо. Когда я оглядываюсь назад, то вижу Тобиаса, стоящего и наблюдающего за нами прищуренными глазами.

— Что он тебе рассказал? — требовательно спрашивает он, подходя и становясь с другой стороны от меня, скрестив руки на груди. Его глаза темнеют от застарелого гнева, в солнечном свете они становятся тёмно-зелёного цвета с желтоватым отливом. Я не думаю, что на самом деле его разозлил тот факт, что Мика принёс свечи, чтобы поухаживать за мной; это их прошлое вернулось, чтобы преследовать обоих.

— Что облажался, он любит тебя, и ему жаль, — говорю я, и Мика стонет у меня за спиной.

— Не дословно, — бормочет он, но я уже вижу, как Тобиас слегка смягчается по отношению к близнецу. По тому, как он смотрит на меня, я могу сказать, что он ищет то же самое, что и Мика. Но какой бы гнев, ненависть или боль он ни думал увидеть, ничего этого там нет. Если я могу простить Монику за то, что она сделала, тогда я, конечно, смогу принять Мику, несмотря на его предыдущие ошибки.

— Он признал, что облажался, и сказал, что, если бы я захотела встречаться только с тобой, он бы понял. — Я прощупываю почву, чтобы увидеть реакцию Тобиаса, и он хмурится.

— Нет. — Только это одно слово, когда он поднимает лицо, чтобы свирепо посмотреть на брата. — Это не вариант. Ты так легко из этого не выпутаешься. Извинись и признай, что ты облажался, и, возможно, я тоже смогу извиниться и признать, что слишком остро отреагировал.

Я перевожу взгляд с одного на другого, а затем осторожно и тихо пытаюсь отойти, чтобы дать им немного пространства. Вместо этого они оба одаривают меня одинаковыми улыбками.

— О, нет, ты этого не сделаешь, Чак Карсон, — говорят они, хватая меня за руки и таща вперёд. В итоге я получаю поцелуй в обе щеки и такие же дикие ухмылки. — Ты так легко не отделаешься.

Они тащат меня за руки к подсобному помещению на дальней стороне двора, швыряют внутрь и затем закрывают дверь. У меня возникает безумное чувство дежавю с того дня в «Щелкунчике», когда они впервые раскрыли мой секрет. Они вдвоём стоят надо мной, упёршись предплечьями в стену у меня над головой.

— Ребята, с вами всё в порядке? — скептически спрашиваю я, и Тобиас замолкает, глядя на брата. Между ними возникает небольшое напряжение, но оно довольно быстро проходит.

— Потерять Эмбер было ужасно. Мысль о том, что Спенсер мёртв, чуть не убила меня. Жизнь слишком коротка, слишком странная и слишком отстойная, чтобы продолжать злиться на брата за то, что он хочет поухаживать за нашей девушкой. — Тобиас прижимается своим лбом к моему и закрывает глаза. Это слишком милый жест и милое заявление, чтобы я могла удержаться от того, чтобы кокетливо не прикусить нижнюю губу. — Кстати, где те свечи? — в голосе Тобиаса, когда он говорит это, слышатся дразнящие нотки, заставляющие меня думать, что он уже знает. Он прищуривает зелёные глаза и улыбается, в его взгляде мелькает озорство.

— Забавно, что ты спрашиваешь, — начинает Мика, отрывая руку от стены и доставая зажигалку из кармана. Он крутит колёсико и продолжает передвигаться по комнате, зажигая дюжину красных свечей, расставленных в разных местах: на старой тачке, на ржавой металлической полке, на голове странной бетонной статуи, немного похожей на гремлина. — Какое совпадение, тебе не кажется, Чак?

— Я думаю, в кампусе завёлся убийца, — ворчу я, но в любом случае обстановка симпатичная.

— Точно, — говорит Тобиас, отталкиваясь от стены и становясь передо мной в чёрно-красной юкате. — Как я уже сказал, жизнь коротка. — Он подходит к футону на полу в углу и плюхается на него, хватая бутылку сакэ и тарелку с рисовыми шариками, которые стоят рядом на маленьком красном столике. — Так что давай не будем тратить её впустую, хорошо?

С ухмылкой я подпрыгиваю и присоединяюсь к близнецам, хватаю рисовый шарик двумя руками и вгрызаюсь в него. Его заворачивают в морские водоросли и фаршируют солёными сливами. Да, я тоже была настроена скептически, когда впервые услышала об этом, но должна признать: это дерьмо нового уровня.

— Мой папа застукал нас с Микой, выходящими из ванной, утром, — говорю я с лёгкой гримасой, отхлёбывая немного сакэ правой рукой. Тем временем Мика потягивает сливовое вино и закусывает эдамаме, которые они, должно быть, украли из столовой. — Почти уверена, что он думает, что мы… — я замолкаю и корчу гримасу, из-за которой Моника всегда дразнит меня, из-за которой она купила мне тот зонтик с эмодзи.

— А на деле? — небрежно спрашивает Тобиас, опуская взгляд на рисовый шарик — в Японии его называют онигири — и изучая его чуть пристальнее, чем обычно смотрят на еду. — Я имею в виду, вы потрахались?

Я давлюсь едой, а Мика мягко улыбается.

— Нет, но почти, вроде как, — начинает он, выдыхая. — Это проблема?

Тобиас поднимает голову и медленно качает ею.

— Нет. Это не проблема. Я думаю… нам обоим нужно смириться с тем, что мы будем проводить время с Шарлоттой наедине. — Он смотрит в мою сторону, я утопаю в своём слишком большом халате, очки сползают с носа, волосы растрёпаны, а кончик нового рисового шарика зажат между губами. Я просто смотрю на него в ответ и не знаю, что на это сказать.

— Вы сказали, что вы делитесь. Сколькими девушками вы делились? — близнецы обмениваются взглядами, а затем в унисон пожимают плечами.

— Немногими, — отвечают они, а затем оба одновременно съёживаются.

— У нас, э-э, была только одна общая девушка. То есть, мы переспали вместе с одной девушкой… только один раз. — Тобиас выглядит чертовски смущённым, проводя рукой по своим красно-оранжевым волосам. — Просто мы решили, что будем делить девушек после того, что случилось с Эмбер. Мы лучше работаем как единое целое.

— Не лучше, — говорю я, опуская руки с онигири на колени. — Вы великолепны как единое целое, но по отдельности вы оба мне тоже нравитесь. — Я на мгновение замолкаю, а затем склоняю голову набок, наконец-то переваривая то, что они говорили. — Одну девушку. Вы имеете в виду… нас, пиратов Карибского моря…

— Только это, — бормочет Мика, запихивая в рот полный рисовый шарик, чтобы не продолжать разговор. Он смотрит в потолок, а я приподнимаю бровь.

— Твой образ плохого мальчика начинает сминаться, как папиросная бумага, — фыркаю я, бросая в его сторону немного риса. Он попадает ему прямо в грудь, когда парень поворачивает своё остренькое лицо в мою сторону и улыбается, протягивая большой палец, чтобы смахнуть немного сливового вина с уголка рта после очередного глотка.

— Фасад плохого мальчика? Ни за что, я никогда не притворялся плохим мальчиком. — Мика выхватывает рисовый шарик у меня из рук и кладёт его обратно на поднос, наклоняясь, чтобы расстегнуть ремень на своей талии.

— Одинаковые жёлтые «Ламбы»? Драг-рейсинг? Сбил моего бывшего парня на своей машине? Татуировки? Крадёшь ключи у персонала? Участвуешь в нелегальных боях ММА?

— Эй, эй, эй, во-первых, это Тобиас переехал своей машиной то пятно от спермы, которое оставил Коди. Во-вторых… э-э, во-вторых… — Мика отбрасывает ремень в сторону, а затем протягивает руку, чтобы потереть подбородок, в глазах вспыхивает веселье. — Да, ладно, отлично, ярлык «плохой парень» был справедливым.

— Мы делимся девочками, — поддразниваю я, понижая голос до комичного баса, который совсем не похож на близнецов. — Ты имел в виду, что на самом деле каждый из вас спал только с одной девушкой и, во всяком случае, не в одно и то же время. Я в значительной степени погубила вас обоих, развратила и всё такое. Ты больше никогда не будешь смотреть на Диснейленд по-прежнему.

— Мы развратили тебя, — отвечают они вместе, а затем Мика сбрасывает халат с плеч и обнажает своё длинное, худощавое, точёное тело. Под всем этим он полностью обнажён. У меня перехватывает дыхание, когда он достаёт горсть презервативов из кармана своего халата и кладёт их передо мной, не обращая внимания на мои пылающие щеки.

— И, кстати, о развращении, — продолжает Тобиас, небрежно ссутулившись с ухмылкой на лице, один локоть на колене, его голые мускулистые икры видны из-под халата. — Если ты собираешься претендовать на этот титул, тебе не кажется, что мы должны сделать это больше, чем один раз?

— Это было больше одного раза! — выпаливаю я, щёки вспыхивают, когда Тобиас протягивает одну руку, чтобы справиться с поясом своего собственного халата. Тем временем мой взгляд скользит по Мике, и я вижу, что его член уже твёрдый, и его невозможно не заметить в мерцающем свете свечей.

Тобиас встаёт, отбрасывая в сторону свой собственный пояс, а затем обходит комнату, задувая все свечи, кроме одной. Комната погружается в мягкую темноту, мерцающее пламя отбрасывает больше теней, чем рассеивает.

Он опускается рядом со мной, его халат развевается вокруг него, образуя лужицу хлопчатобумажной ткани. Один локоть покоится на колене, его красивое лицо прижато к костяшкам пальцев.

— Итак, Чак, что бы ты сказал о ещё одном уроке поцелуев?

— Мне больше не нужны уроки поцелуев, — бормочу я, когда оба близнеца хихикают, и моя кожа разгорается, пальцы сжимают ткань моей собственной юкаты. — Я много целовалась с тех пор, как…

Тобиас наклоняется, захватывая мой рот прежде, чем я успеваю закончить протест. Его язык скользит по моей нижней губе, побуждая меня раскрыться, когда я со вздохом удовольствия вдыхаю его сладкий и терпкий вишнёвый аромат, заставляющий моё сердце трепетать.

— Урок первый: меньше разговоров, больше поцелуев, — говорит он, его рот всё ещё плотно прижат к моему.

— Урок второй: учись делиться, — добавляет Мика, подползая к нам и кладя свою правую руку мне на левый бок, переплетая ее с рукой брата. Он наклоняется ближе, скользя своими губами по моим, а затем прижимается ими к моей челюсти сбоку. — И третий урок заключается в том, что целоваться нужно не только в губы.

— Я хорошо помню, где ещё могут происходить поцелуи, — слабо бормочу я, вспоминая наш небольшой перерыв в туалете во время того ужина в ресторане с мамой. Близнецы поцеловали целую кучу других мест на моём теле, которые не включали в себя рот, щеки или даже шею. Кстати, об этом… Тобиас прокладывает дорожку поцелуев вниз по моей шее, прижимаясь горячим ртом к моему плечу, когда я вздыхаю.

Вместе они поднимают руки и развязывают пояс на моём халате, когда с моих губ срывается тихий стон. Мерцающий свет свечи придаёт моменту причудливость, заставляя меня на мгновение забыть, где мы находимся и что произошло вчера.

— Мы не всегда должны делать это вместе, — шепчу я, и они оба смеются в унисон.

— Мы знаем, — говорят они. А потом Мика добавляет: — Мы не будем. Но только на сегодня.

Пояс расстёгивается, и Тобиас отбрасывает его в сторону, когда они вдвоём идеально скоординированными движениями поднимают руки и спускают халат с моих плеч.

— Сними очки, — шепчет Тобиас мне в ключицу, протягивая руку и снимая их с моего лица. Он благоговейно откладывает их в сторону, прежде чем вернуться губами к моей коже. Тем временем Мика обхватывает пальцами мой подбородок и берёт мои губы в свои, накрывая правой ладонью левую руку брата.

Они толкают меня обратно на футон, когда я обхватываю одной рукой их шеи сзади, пальцами щекоча их колючие красно-оранжевые волосы.

«У меня по обе стороны от меня однояйцевые близнецы!» — думаю я с лёгким внутренним вскриком, прикусывая губу, когда они оба опускаются вниз по моей груди и приближаются к бинтам.

«Двое подтянутых, высоких, великолепных, богатых, забавных…» — я обрываю себя, чтобы список прилагательных не стал слишком нелепым, но да ладно? Разве это не мечта каждой девушки?

— Урок четвёртый: перестань так много думать, — отчитывает Мика, протягивая руку и вытаскивая маленькую металлическую булавку, которую я использую, чтобы держать бинты туго затянутыми. Он отбрасывает её в сторону, а затем снимает первый слой, позволяя Тобиасу потянуть с другой стороны. Я приподнимаю спину, чтобы хлопчатобумажная полоска легче скользила подо мной, а затем хихикаю, когда Тобиас бросает конец брату, и они начинают процесс по новой.

— Я думала лишь о вас двоих, — говорю я, оправдываясь в свою защиту, когда моя грудь наконец-то подставляется прохладному воздуху, соски становятся тугими и розовыми. Я дышу чуть-чуть слишком быстро, чуть-чуть слишком тяжело.

— Тише, — шепчет Тобиас, обхватывая мою левую грудь тёплой ладонью. — Позволь нам позаботиться о тебе. — Он прижимается ртом к моему соску, разбивая моё самообладание вдребезги. Его рука скользит вниз по моему животу, под трусики, и погружается во влагу между моих бёдер, которая говорит о том, что я определённо не мальчик. Нет, я тайная девушка, со своими безжалостными парнями… моей вечной командой.

Вздох срывается с моих губ, когда Мика повторяет движения брата с другой стороны от меня, целуя мою правую грудь, а затем опускает руку вниз, чтобы присоединиться к руке Тобиаса.

Вдалеке я слышу крики других студентов Адамсона, наслаждающихся горячими источниками, но мне всё равно. Мы здесь в нашем собственном маленьком пузыре, и мне это слишком нравится, чтобы беспокоиться о каких-либо возможных последствиях.

Мальчики дразнят меня, проводя пальцами по моему ноющему телу, в то время как они ласкают губами мою грудь, ключицы и шею, по очереди захватывая мои губы. У меня вырывается потрясённый вздох, когда они оба просовывают внутрь по одному пальцу, используя это невероятное единство, которое они разделяют, в своих интересах.

— Ты такая чертовски тугая, Чак, — шепчет Мика мне на ухо, в то время как Тобиас с другой стороны говорит: — Твои губы на вкус как леденец, Чак. — Лишь краткое ознакомление с их личностями, такими похожими, но настолько разными, что я и представить себе не могу, что откажусь хоть от одного из них.

Мои руки опускаются вниз, ища твёрдый, тёплый ствол каждого близнеца, пальцы обвиваются вокруг их одинаковых тел.

— О, я понимаю, в чём дело, — шепчет Мика, вырываясь из моих объятий и кусая меня за ухо. Тобиас пытается оттолкнуть мою руку, но я не позволяю ему, крепче обхватываю его тело и работаю с ним, пока он не делает то же самое, что и его близнец.

— Презервативы, — бормочу я, и Тобиас вскакивает, чтобы схватить их, возвращаясь с двумя упаковками в руке. Он бросает один из них в Мику, попадая ему в грудь, а затем продолжает надевать свой собственный.

Мика убирает руку от горячего места между моих бёдер, когда я хватаю Тобиаса за волосы и притягиваю его рот к своему для поцелуя. Пока мы целуемся, Мика стягивает мои трусики вниз по ногам и отбрасывает их в сторону.

— Иди сюда, Чак, — шепчет Тобиас, притягивая меня к себе и откидывая мои волосы назад, когда улыбается. — Ты знаешь, сколько порочных, отвратительных вещей я хочу сделать с тобой прямо сейчас?

— Эм, я могу предположить, основываясь на том, сколько порочных, отвратительных вещей я хочу сделать с тобой в ответ, — бормочу я, когда он просовывает одну из своих ног между моими. Он снова завладевает моим ртом, просовывая своё тело между моих бёдер и вдавливая меня в футон своим весом.

— Сколько бы всего этого ни было, — шепчет Мика, ложась рядом со мной и облизывая раковину моего уха. — Удваиваю.

Его близнец посмеивается, наклоняясь, чтобы обхватить мою задницу одной рукой, а другой поддерживает себя. В тенях от танцующего пламени свечи лицо Тобиаса приобретает резкие очертания, делая его ещё больше похожим на Мику. Наши взгляды встречаются, и он глубоко входит, постанывая и разминая мою попку сильными пальцами. Стоны, срывающиеся с моих собственных губ, граничат с криком, но однажды во время полового акта передо мной уже вышибли дверь. Этого больше не повторится, только не тогда, когда мой отец бродит по территории в плохом настроении.

Тобиас переворачивается на спину, я оказываюсь сверху, а Мика осторожно закрывает мне рот рукой, чтобы заставить замолчать, и смеётся мне в затылок.

— Насколько похабной ты хочешь стать, Чак? — шепчет он, опускаясь на колени позади меня и протягивая руку между мной и Тобиасом, чтобы другой рукой нащупать мой клитор. Он медленно ласкает меня, целуя в шею, а затем, наконец, отпускает мой рот, когда я, кажется, беру своё дыхание под контроль. — Ты хочешь зайти немного дальше?

— Мика… — предупреждает Тобиас, но его собственное дыхание неровное, и он не полностью контролирует себя, кладя руки мне на бёдра.

— Насколько… похабными мы можем стать? — спрашиваю я, и парни обмениваются короткими взглядами.

— Поднимись, — говорит мне Мика, но я отказываюсь. Мы только начали, и я не готова к тому, что это закончится. Но по кивку Тобиаса я беру Мику за руку и встаю, позволяя ему развернуть меня за плечи. Он мягко опускает меня обратно, и Тобиас наклоняется, чтобы снова войти в меня. Со стоном я опускаюсь вниз, лицом к ногам Тобиаса, а не к его лицу. Когда Мика встаёт на край футона и прижимает свой тяжёлый член к моим губам, я понимаю, к чему всё идёт.

Мои пальцы обхватывают основание его члена, и я медленно, осторожно обхватываю его ртом.

Для первого минета я не чувствую себя слишком убого.

Пальцы Тобиаса сжимают мои бёдра, побуждая меня двигать тазом, в то же время Мика нежно подбадривает меня, запуская мягкие пальцы в мои волосы. Первый близнец первым достигает кульминации, содрогаясь подо мной, его стоны сливаются с криками брата. После того, как он заканчивает, он остаётся на месте, оставляя меня ласкать пальцами свой клитор и продолжать ласкать Мику ртом.

— Я близко, — предупреждает он, массируя мне голову. — Ты хочешь, чтобы я сменил место?

Я слегка отстраняюсь и качаю головой, прежде чем продолжить, наслаждаясь тем, как ускоряется его дыхание перед тем, как он кончает. Его пальцы сжимаются на моей голове, и я могу сказать, что он изо всех сил старается не толкаться, позволяя мне контролировать взаимодействие. Но он хочет этого. И, может быть, однажды я позволю ему стать чуть более настойчивым.

— Чёрт побери, Чак, ты жёсткий, — говорит Мика, когда я глотаю, моё собственное тело тяжело дышит и дрожит от желания. Я немного впечатлена собой за то, что решилась на такой шаг, но мне придётся подождать дружеских посиделок с Моникой, чтобы дать ей пять, ухмыльнуться и произнести: «знаешь ли, я проглотила в свой первый же раз». Мика и Тобиас осторожно укладывают меня на футон между собой и используют руки, чтобы довести меня до оргазма, осторожно прикрывая мне рот, когда я начинаю слишком громко кричать.

Потом мы остаёмся там вместе, прижавшись друг к другу, каждый парень закидывает одну ногу на мою, мы пьём сливовое вино и сакэ, пока не догорает единственная красная свеча.

В жизни не так много идеальных моментов, но этот, один из них.

Я бросаю сумки на новую кровать, ту, что стоит напротив кровати Черча Монтегю. Меня переселили (скорее, выгнали) из дома директора сюда, как его соседа по комнате. Спенсер, Рейнджер и Черч были оштрафованы за то, что поменялись комнатами без разрешения, что сразу доказало, что мой отец серьёзно относится к своим угрозам.

«Ты хочешь поиграть в игру с этой помолвкой? Отлично. Ты можешь разделить спальное место со своим будущим мужем».

Это практически единственное, что он сказал мне с тех пор, как я, обозвала его бумером на горячих источниках.

— Чувствуй себя как дома, — говорит Черч, развалившись на своей кровати, уже одетый в полосатую пижаму, верх которой, как обычно, застёгнут до самого горла. Он постукивает своими длинными элегантными пальцами по поверхности покрывала, наблюдая за мной. — И не забудь, что завтра ты должна надеть это кольцо.

— Ты уверен в этом? — спрашиваю я, бросая взгляд в сторону прикроватной тумбочки, где стоит маленькая бархатная коробочка. — Сплетни Марка в социальных сетях — это одно, но ты действительно хочешь сделать это официально? — я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на президента Студенческого совета, когда он поднимается с кровати, разворачивая передо мной свою длинную, худощавую фигуру.

— Тебе стыдно? — спрашивает он, протягивая руку, чтобы убрать прядь волос с моего лба. — Что ты помолвлена со мной?

— Мне?! — выдыхаю я, приподнимая бровь и стараясь не дрожать под его ослепительно ярким янтарным взглядом. — Я думала, что это тебе должно быть стыдно. Не лучше ли тебе жениться на какой-нибудь богатой наследнице или что-нибудь в этом роде?

Черч ухмыляется и отходит от меня, наклоняясь, чтобы поднять с пола одну из коробок и поставить её на мою кровать. Верхняя часть открыта, что позволяет хорошо видеть содержимое внутри. На самом верху в пластиковом пакете для одежды лежит женская униформа Адамсон, застёгнутая на молнию. Черч вынимает её и рассматривает тёмно-синий блейзер и клетчатую юбку внутри. Это униформа младших классов; начиная с понедельника старшеклассники должны носить пиджаки цвета шампанского и синие галстуки, как нам повезло! Тот факт, что новая униформа была выдана с опозданием, стал ещё одним стрессовым фактором для Арчи. Спенсер сказал, что его мама, которая сама входит в школьный совет, сказала ему, что некоторые другие члены совета недовольны работой моего отца.

Я касаюсь пальцем края пластикового пакета для одежды и вздыхаю. Папа купил мне эту форму в прошлом году и оставил её ждать в номере отеля в тот день, когда мы должны были вылетать, как будто думал, что я буду в восторге от неё или что-то подобное.

После того, как я закончила устраивать истерику по поводу жизни в Коннектикуте, я потребовала мужскую форму, остригла все волосы, и что ж… остальное — уже известная история.

— Это может показаться высокомерным, — произносит Черч, и я приподнимаю бровь, скрещивая руки на груди.

— Может показаться высокомерным? Ну, поскольку большинство из того, что ты говоришь, приправлено высокомерием, я просто предположу, что это плохо. — Я киваю подбородком, а затем указываю на него. — Хорошо, давай, скажи это. Давай, Черчи.

— Черчи? — спрашивает он, раскладывая брошенную мною униформу для девочки на кровати и отступая назад, чтобы осмотреть её. — Интересный выбор прозвища. — Он поднимает свой медовый взгляд на меня и ухмыляется. — Но, учитывая, что ты моя невеста, я позволю тебе называть меня так, как ты захочешь. — Черч поворачивается в мою сторону и скрещивает руки на груди, имитируя мою упрямую позу. — Ты спросила, не лучше ли мне жениться на богатой наследнице.

— Ага? — подсказываю я, чувствуя, как крошечная капелька пота скатывается по спине. Я нервничаю. Почему я нервничаю? Я имею в виду, что это всего лишь Черч Монтегю, президент Академии Адамсон для парней и принц школы, самый богатый человек в Коннектикуте и мой будущий ненастоящий муж. Ха. Ха-ха-ха-ха. Вообще не из-за чего нервничать.

— Ну что ж, — начинает он, понижая голос и делая шаг вперёд. Одна из его прохладных, сухих ладоней поднимается, чтобы обхватить моё лицо, когда его глаза встречаются с моими. — Мне не нужно жениться на богатой наследнице. Моя семья богата сверх всякой меры. — Черч наклоняется ко мне, и я чувствую, что начинаю дрожать при мысли о том, что он поцелует меня. «Я имею в виду, он чертовски хорошо целуется». Мои мысли возвращаются к той ночи в доме его родителей, к тому, как его руки забирались мне под юбку, к теплу его губ на моих. — А для чего нужны деньги, если не для того, чтобы обеспечить определенный уровень свободы и контроля над своей жизнью? — он пристально смотрит мне в глаза, говоря прямо в мои губы. — Ты знакома с моими родителями. Они не верят в браки по договоренности или браки по расчёту — они верят в настоящую любовь. Они фанатично относятся к этому.

Он отпускает меня и отступает назад, даже не поцеловав, и разочарование наполняет меня так же, как ледяная вода заполнила туннели под этой жуткой школой.

«Не смущайся, Чак, продолжай в том же духе! Это наше дело».

Я откидываю прядь своих светлых волос со лба и направляю на Черча дерзкий взгляд, вдохновлённый Моникой.

— Ты не думаешь, что они взбесятся, когда узнают? — спрашиваю я, пока Черч поднимает с пола несколько коробок с надписью: «Разное барахло» и ставит их на верхнюю полку в шкафу. Я чертовски мала ростом, чтобы дотянуться до неё.

— Узнают о чём? — спрашивает он, поднимая руки вверх, и его пижама задирается ровно настолько, чтобы показать мышцы нижней части спины. Я протягиваю руку, чтобы вытереть слюни с губ, даже несмотря на то, что это всего лишь метафорический ход.

— Что мы на самом деле не…

— Влюблены? — спрашивает он, оглядываясь на меня как раз перед тем, как открывается дверь и появляется Спенсер, Рейнджер не отстаёт. Руки Спенса засунуты в карманы, когда он входит в комнату и оглядывается по сторонам, словно оценивая обстановку. Затем его внимание останавливается на униформе, лежащей поперёк моей кровати, и его рот дёргается.

— Влюблены? — говорит он, повторяя слова Черча. — И с женской школьной формой, которая только и ждёт, чтобы её надели? Да ладно, что я, по-вашему, должен об этом думать? — по крайней мере, он улыбается, когда говорит это. Рейнджер же, не так уж и счастлив.

— Я не могу поверить, что на нас написали жалобу в выпускном классе. Твой отец — засранец.

— Да, извините за это… — говорю я, постукивая пальцем по нижней губе. — Если подумать, мне действительно не следовало так с ним разговаривать. Он изо всех сил постарается превратить этот год для меня в сущий ад. — Я делаю паузу, пока Спенсер расстёгивает молнию на сумке с одеждой и разглаживает пальцами складки юбки, а Рейнджер крадёт кофе из маленького красного мини-холодильника Черча. — А также, вероятно, и для вас, ребята, тоже. Заранее приношу извинения.

— Эх, ты стоишь любой жалобы, — отвечает Спенсер, поднимая свои бирюзовые глаза от униформы к моему лицу. Жар пронзает меня, как молния, и я ловлю себя на том, что нервно переминаюсь с ноги на ногу перед ним, внезапно застеснявшись своей мешковатой толстовки с надписью: «Люблю Калифорнию» и подходящих к ней спортивных штанов. Судя по тому, как Спенс смотрит на меня, можно подумать, что на мне бальное платье и полный макияж на лице. Он внезапно кашляет и отворачивается, снова возвращаясь к моей дурацкой униформе. — Вы знаете, теперь, когда у нас есть зацепка по мистеру Мерфи в плане записок и… мистеру Дэйву за то, что… Черч нанёс ему удар ножом… — Спенсер замолкает, а Рейнджер протестующе кряхтит, присаживаясь на край кровати лучшего друга. — Что я хочу сказать, — он поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, — почему бы просто не выйти сейчас в свет как девушка?

— Что?! — выпаливаю я, когда Черч закрывает шкаф и поворачивается ко мне с задумчивым выражением на лице. «Кстати, где эти чёртовы близнецы?» Я удивляюсь, когда все трое парней смотрят на меня так, словно на самом деле обдумывают эту чепуху. — Я не могу пойти как девочка! Новость: один из наших учителей оставлял мне записки с угрозами, ещё один из наших учителей получил ножевое ранение от кого-то в толстовке с капюшоном, а в лесу был найден мёртвый ребёнок. Не говоря уже о жутких людях в лисьих масках.

— Да, но на данный момент совершенно ясно, что это не фемицид, — говорит Рейнджер, его чёрные волосы с синими прядями блестят и остро подстрижены, придавая ему резкий вид рок-звезды. Он наносит ровно столько геля, чтобы можно было подумать, что он вообще не проводит времени перед зеркалом. Сейчас я точно не знаю, но поскольку каждый из близнецов каждое утро тратит по часу на то, чтобы идеально взъерошить свои волосы, я бы не удивилась, если бы Рейнджер тоже так делал.

— Убийство женщин? — спрашивает Спенсер, также доставая кофе со льдом из мини-холодильника. Черч выхватывает его прямо у него из рук, и он закатывает свои красивые бирюзовые глазки, берясь за следующую.

— Преступление на почве ненависти по признаку пола, — отвечает Рейнджер, откидываясь на спинку кровати, одетый в обтягивающую чёрную футболку и джинсы. Завтра он снова будет в форме, так что я улучаю минутку, чтобы насладиться этим зрелищем. — Это значит, что я не думаю, что Шарлотту преследуют из-за её пола.

— Да, но… — я начинаю, думая обо всех причинах, по которым я изначально не хотела посещать Адамсон как девочка. Я не собираюсь лгать: я была напугана. Было страшно быть девушкой, окружённой незнакомыми парнями, особенно в новой школе, в новом штате, на противоположном конце страны от всего, что я когда-либо знала. А потом начали приходить записки, и мальчики издевались надо мной…

Но сейчас всё по-другому, так ведь?

Но я всё ещё боюсь. Только по другой причине.

— Это действительно могло бы всё упростить, — размышляет Черч, прислонившись к стене рядом со шкафом. У него снова тот отстранённый взгляд, как будто он собирает воедино улики, о которых никто другой даже не подозревает. — Теперь у тебя есть мы, и только полный идиот стал бы беспокоить девушку Студенческого совета.

— Девушку Студенческого совета? — я говорю это скептически, но… это в значительной степени правда, не так ли?

— Но это привлекло бы к тебе больше внимания, — продолжает Черч, отталкиваясь от стены, чтобы открыть дверь близнецам. Он, должно быть, экстрасенс или что-то в этом духе, потому что у них даже не было возможности постучать.

— Больше внимания? — спрашивает Тобиас, вопросительно приподнимая красно-оранжевую бровь, когда они с Микой заполняют узкое пространство коридора между нами и дверью.

— Если Шарлотта начнёт посещать занятия как девочка, то вся школа будет говорить о ней, смотреть на неё…

— Это не очень убедительный аргумент, — бормочу я, но Черч просто продолжает.

— Чем больше людей замечает её, тем больше она выделяется, тем меньше она может быть мишенью в тени. — Он проводит ладонями по лацканам своей модной пижамной рубашки. — Это отличная идея, моя дорогая.

— Твоя дорогая? — вторят близнецы, корча рожи, а затем высовывая языки. — Отвратительно.

— Может быть, Черчи-пу, — возражаю я, и Рейнджер со Спенсер присоединяются ко мне, выглядя ошеломлёнными, когда я беру коробочку с кольцами и открываю крышку, рассматривая розовый бриллиант внутри. — Но я не уверена, что готова иметь дело с вниманием всей школы.

— Это твоё решение, — говорит Рейнджер, сузив глаза до щёлочек, как будто он чем-то недоволен. Хотя, скорее всего, это не так. За последний год я поняла, что он просто всегда так выглядит. Но именно его яростная решимость и чрезмерная забота делают его привлекательным. А также сладеньким. — Мы здесь, чтобы поддержать тебя в любом случае.

Раздаётся короткий стук в дверь, прежде чем она открывается, и охранник-придурок Натан направляет луч своего фонарика нам в лицо.

— Комендантский час, всем разойтись по своим комнатам, — рявкает он, когда близнецы поворачиваются в унисон, загораживая Натану вид на меня в пижаме. Надеюсь, она достаточно мешковатая, чтобы он не заметил ничего примечательного, но этот момент также заставляет меня осознать, насколько проще было бы нам охотиться на убийц, если бы нам не приходилось беспокоиться об этом секрете вдобавок ко всему.

— Ты должен был сначала постучать, — огрызаются близнецы, приподнимая губы в одинаковых ухмылках, в то время как Натан со скучающим видом смотрит на нас. Его борода снова посыпана крошками Доритос, и я даже отсюда чувствую запах Маунтин Дью. Как мило.

— Я постучал, — говорит он, пожимая плечами, засовывая фонарик за пояс. — Но несмотря на то, что вы, маленькие засранцы, там думаете, я не подчиняюсь вашим приказам. Директор хочет, чтобы все ученики были на учёте и находились в своих комнатах к восьми.

— Это нелепо, — рычит Спенсер, когда лицо Черча становится ледяным. Он смотрит на Натана так, словно почти уверен, что тот — один из главных подозреваемых. — С каких это пор ты стал оскорблять студентов?

— Хороший вопрос, мистер Харгроув, — говорит Черч, наблюдая, как взгляд Натана скользит в его сторону и остаётся там. Они долго-долго смотрят друг на друга, прежде чем Натан уходит, хлопнув за собой дверью. Он вернётся через тридцать минут, чтобы проверить нас. А затем раз в несколько часов после этого. Благодаря «исчезновению» — оно же смерти — Джейсона Как-там-его-зовут мы действительно подвергаемся ежевечерним проверкам. Думаю, папа говорил не только про горячие источники, да?

«И вот начинается моя новая сексуальная жизнь», — думаю я, немного краснея.

— Когда это Натан успел стать таким нахальным?

— Он ещё и странно на тебя смотрел, — добавляет Спенсер, когда близнецы обмениваются взглядами, а Рейнджер смотрит на меня через всю комнату.

Может быть, он понимает, что я на самом деле тешу себя нелепой мыслью пойти в Адамсон в юбке?

Должно быть, я медленно схожу с ума.

Несмотря на отчаянные попытки моего отца свести количество сплетен к минимуму, следующий понедельник в Адамсоне наводнён слухами о Джейсоне и о том, что с ним могло случиться.

— Он был единственным человеком в этом кампусе, у которого был шанс выступить против Черча и спасти нас от дерьмового Студенческого совета, — громко заявляет Марк, когда я занимаю своё место на уроке английского и литературы. Конечно, он рассчитал время своего выступления именно таким образом, что близнецы — мои сегодняшние сопровождающие — уже ушли на свои занятия. — Кто-нибудь ещё заметил, что всё это странное дерьмо начало происходить после того, как Чак поступил сюда?

Я игнорирую его, достаю свой айпад академического выпуска и с помощью программы открываю учебник. Я полна решимости преуспеть в этом году. Мне придётся это сделать, если я хочу поступить в колледж. Близнецы говорили об университете Борнстед так, словно были уверены, что я смогу поступить, если действительно захочу. И я это сделаю. Впервые в моей жизни у меня есть план на будущее — каким бы робким и неуверенным он ни был. Раньше я просто фантазировала о том, как тусуюсь на пляже, занимаюсь сёрфингом до захода солнца и дополняю свой доход чем-то случайным, например, работой в Джамба Джус (прим. — Jamba Juice — сеть кафе).

Да, я наконец-то начинаю понимать, как глупо это звучит.

— Тебе нечего сказать в своё оправдание, Чак, — усмехается Марк, подходя и становясь перед моим столом. Он кладёт ладони поверх моего айпада, размазывая отпечатки пальцев по экрану. Мои губы раздражённо подёргиваются, когда я поднимаю на него взгляд. — И вдобавок ко всему, твоя тощая, жалкая задница теперь помолвлена с самым богатым парнем в школе? Что за чушь. Ты всего лишь педик-золотоискатель.

Я вскакиваю со своего места, ощетиниваясь от гнева, когда остальная часть класса поворачивается, чтобы посмотреть на нас. Тёмные глаза Марка удовлетворённо мерцают, и ухмылка, появляющаяся на его лице, заставляет мои кулаки чесаться от угрозы насилия. Я бы с удовольствием надрала задницу этой свинье, но что мне от этого будет хорошего? Он, наверное, мог бы надрать мне задницу даже во сне.

— Ты ничего не знаешь о моих отношениях с Черчем, — шиплю я, прищурив на него свои голубые глаза. — И, кроме того, ты не из тех, кому разрешено об этом говорить. Твой лучший друг покончил с собой, а тебе, похоже, на это наплевать. Держу пари, ты привязал эту верёвку к дереву и повесил его сам.

На лице Марка вспыхивает едва сдерживаемая ярость, когда он протягивает руку и хватает меня за новый синий галстук, который на мне надет. В то время как младшеклассники носят тёмно-синие брюки и блейзеры с галстуками цвета шампанского, у старшеклассников всё наоборот: брюки цвета шампанского и блейзеры с синими галстуками.

— В самом деле? Ты обвиняешь меня в том, что я помог лучшему другу покончить с собой? Я мог бы с таким же успехом спросить тебя, почему единственный парень в этой школе, который когда-либо оспаривал у Черча Монтегю его место в Студенческом совете, теперь пропал. Кажется, довольно удобным, да?

Дверь в класс открывается, и входит мистер Мерфи. К несчастью для меня, он преподаёт английский как в младших, так и в старших классах. В частности, он преподаёт в классах, не связанных с академической подготовкой, в которых, очевидно, учусь и я.

Так что теперь я сижу здесь и изучаю классическую литературу с парнем, который оставлял мне записки с угрозами. Он смотрит в мою сторону и замечает руку Марка на моём галстуке. Засранец довольно быстро отпускает меня и неторопливо возвращается на своё место, но не раньше, чем бросает взгляд через плечо, который говорит, что он ещё не закончил со мной.

Я сажусь и смотрю на мистера Мерфи до конца урока. Он притворяется, что не замечает этого, но я знаю, что это так. Его улыбка выглядит немного натянутой, а на лбу выступает пот, несмотря на прохладную осеннюю погоду.

Остальная часть нашей первой недели после возвращения прошла примерно так же, без происшествий, но немного странно, немного не в себе. Это похоже на то, что студенты чувствуют, что прямо у них под носом назревает загадочное убийство. На самом деле я удивлена, что добралась до выходных целой и невредимой.

Ну, относительно невредимой. Учитывая, что ограничительные меры вступили в силу в полном объёме, Натан дышит нам в затылок, а мой отец обращается со мной как с правонарушителем, это были не очень захватывающие пять дней.

— Клянусь, я могла бы закрыть глаза и не просыпаться целый месяц. — Я плюхаюсь в старое кресло Росса в вестибюле комнаты Студенческого совета и откидываю голову на спинку сиденья. Его работа намного сложнее, чем я думала. Точнее, я понятия не имела, насколько увеличила свою рабочую нагрузку, согласившись на работу личного помощника в Студенческом совете. Это работа, которой у меня больше не будет, если мы не выиграем выборы на следующей неделе. Каждый парень должен баллотироваться отдельно на свою должность, хотя, судя по тому, что я слышала о прошлых годах, конкуренция абсолютно нулевая.

Ну знаете, за исключением недавно умершего Джейсона.

— Вспомни первый год, когда мы это делали, — говорит Рейнджер Черчу, когда последний из них начинает варить свежий кофе на столике в углу. — До того, как близнецы перевелись сюда. Секретарём у нас был этот идиот Джеральд Майкел, а казначеем — его тупоголовый лучший друг. Какой кошмар.

— Джеральд Майкел обычно приносил на собрания кофе без кофеина, — молвит Черч, прищуривая глаза таким образом, что это определённо неприемлемый и непростительный поступок. — Он мне никогда не нравился.

Он оборачивается, чтобы посмотреть на меня, с пустой кружкой в руке, может быть, держит её по привычке?

Последние пять дней мы крутились вокруг того факта, что, во-первых, технически помолвлены; во-вторых, живём в одной комнате; и в-третьих, встречаемся. Это было немного неловко, но в хорошем смысле, в смысле у меня в животе как бы порхают бабочки.

— Тебе кто-нибудь уже поднасрал из-за нашей помолвки? — спрашивает Черч, когда дверь открывается и входят Спенсер и близнецы, нагруженные посудой со вчерашнего заседания Кулинарного клуба. Мы готовимся к весеннему соревнованию по выпечке против Академии Эверли для девочек. Ну, знаете, при условии, что мы все тогда будем ещё живы.

— Не совсем, — начинаю я, прокручивая пальцем кольцо на своей руке. Клянусь, всякий раз, когда я прохожу мимо папы в кампусе, его взгляд устремляется прямо на него, и он раздражённо ощетинивается. Лицемер. Маме было девятнадцать, когда она родила меня, и к тому времени они были женаты уже несколько месяцев. Кроме того, папе было за тридцать, когда он начал встречаться с моей матерью-подростком. У него действительно нет прав для подобных разговоров. — Марк назвал меня педиком-золотоискателем в понедельник, это считается?

— Давайте надерём ему зад, — говорят близнецы, и я улыбаюсь. Это что-то вроде их девиза или что-то подобное.

— Это выходит из-под контроля. Раньше Марк знал, как соблюдать правила, но теперь он просто оскорбляет нашу девушку, и это сходит ему с рук? Мне это не нравится, — говорит Спенсер, складывая руки за головой и сильно хмурясь.

— Не забудь, — произносят близнецы, поднимая каждый по одному пальцу в воздух. — Он виновен. Мы в этом уверены.

— Раньше вы уже говорили это, — бормочет Черч, наконец наливая кружку кофе, а затем, вопреки своему обычному характеру, приправляет его сливками и сахаром, прежде чем подойти и встать передо мной. Он протягивает кружку, в то время как остальные четверо парней таращатся на нас так, словно у нас на глазах только что начался дикий гон. На этот раз, когда Черч протягивает мне чашку и старается, чтобы наши пальцы не соприкасались, я переплетаю их с его, и он замирает совершенно неподвижно. Наши глаза встречаются, и между нами пробегает горячая нить напряжения, невидимая, но всё равно мощная. — Я много думал о нём. О нём и всех других наших подозреваемых, и вот что у меня есть.

Черч отдаёт кофе мне в руки и отходит, в то время как Спенсер перекидывает галстук через плечо и прислоняется спиной к одной из стен, открывает крышку контейнера и достаёт свежеиспечённое печенье с патокой. Нашей кулинарной темой на этой неделе была осенняя свежесть. Бе. Разве не понятно, что всё это выдумал Рейнджер? Он даже сделал миниатюрных белочек из помадной массы, чтобы наклеить их на некоторые кексы. Не думайте, что я пропустила, как он покраснел, разглядывая их прелесть.

P.S. У них ещё были блестящие хвостики.

— И что? — спрашивает Тобиас, усаживаясь на скамейку и опуская ноги на пол. Когда Мика садится рядом с ним, он скрещивает ноги, и я улыбаюсь. Здесь особо нечего сказать, верно? — Каков вердикт, господин президент? — он достаёт печенье с «M&Ms» из отдельного контейнера, выбирает голубые «M&Ms» и затем отдаёт их своему брату. Мика делает то же самое, но передаёт зелёные Тобиасу.

— Семья Марка посещала Адамсон с самого начала, — говорит Черч, пока я прихлёбываю кофе, жалея, что не могу снять повязки, но зная, что сегодня у нас студенческие собрания. Моя работа — это регистрировать каждого человека, заносить имена и жалобы в компьютерную систему, а затем направлять их к парням на встречу. Как только они закончат, я должна добавить разрешение — если таковое имеется — в личное дело студента, указать, как долго он находился в комнате, а затем выполнить все необходимые поручения. В понедельник мне пришлось пойти и сбросить комбинации замков на пяти разных шкафчиках. Конечно, я никуда не могу пойти одна, поэтому Спенсер пошёл со мной, и мы, возможно, целовались, а возможно, и нет, в укромной нише по пути.

Полагаю, сейчас я немного бесполезна как ассистент, но ребята всё равно хотят, чтобы я была здесь, а я слишком эгоистична, чтобы сказать «нет».

— И, что достаточно интересно, то же самое и с семьями Селены и Астер. — Черч наливает себе чашку чёрного кофе и оборачивается. — Под началом, конечно, я подразумеваю с тех пор, как в этом кампусе состоялось самое первое занятие. У всех них есть предки, которые раньше работали в аббатстве, которое было здесь до того, как его превратили в школу.

— Это чертовски удачное совпадение, — говорит Мика, расправляясь с третьим печеньем и отправляясь за четвертым. Рейнджер лишь стоит посреди комнаты, скрестив руки на груди, и слушает разговор. Между нами всё было немного странно после инцидента с обоюдной выпечкой голышом. Я заметила, что он также немного избегает своих фартуков с оборками. Не круто. Нам нужно разобраться со всем этим напряжением.

«И, на самом деле, я имею в виду, что есть только один способ разобраться с этим».

— Действительно. За всю историю школы насчитывается всего две дюжины учеников, у которых когда-либо была такая родословная.

— Между Эверли и Адамсоном есть кто-нибудь ещё, кто подходит по всем параметрам? — спрашивает Рейнджер, но Черч только качает головой. Черт.

— Кроме брата Селены, Гарета, нет. Никого другого, кроме тебя.

— Меня? — спрашивает Рейнджер, морща нос. — Тогда это дерьмо, должно быть, со стороны семьи моего отца. Я чувствую, что моя мама упомянула бы об этом. Значит ли это, что это тупик?

— Может быть. — Но Черч, похоже, не совсем убеждён в этом.

— Нападавших определённо трое, — говорю я, проводя руками по лицу. К сожалению, у нас есть всего около пятнадцати минут до начала нашей первой встречи за день, так что это наш последний шанс обсудить это сегодня в группе.

Я испытываю лёгкое разочарование, когда слышу стук в дверь. Она всё ещё заперта; мы не утруждаем себя отпиранием примерно за пять минут до первой встречи. Вздохнув, парни стряхивают крошки со своей формы и исчезают в комнате для совещаний, на всякий случай оставляя её приоткрытой.

Чего я не ожидала увидеть, когда открою дверь… так это Астер Хейз, улыбающуюся мне в ответ.

— Значит, ты правда собираешься это сделать? — спрашивает Рейнджер, провожая меня обратно в общежитие, и я показываю ему форму, которую только что украла. Похоже, что она будет немного тесноватой в груди, но по сравнению с бинтами, я уверена, вам покажется, что «мои девочки» раскачиваются на ветру. — Пойдёшь как девушка? — он достаёт сигарету, обхватывает ладонью пламя зажигалки, пытаясь разжечь его.

— Я… думаю, что да, — отвечаю, хмуря брови, когда поднимаю сумку с одеждой, а затем перекидываю её через руку. Рейнджер предлагает взять её у меня, и я с ухмылкой передаю его ему. — Ты сегодня настоящий джентльмен.

Он фыркает, но больше ничего не говорит, пока мы идём по извилистой дорожке мимо главного здания. На улице темно, но вдоль тропинки установлены совершенно новые фонари, которые действительно помогают отогнать жутковатую атмосферу из окружающего леса. Где-то поблизости ухает сова, и я вздрагиваю.

— Это меньшее, что я могу сделать, учитывая, что я чуть не сделал с тобой на той кухне, — рычит он, его сапфировые глаза подведены чёрным карандашом, верхние пуговицы на униформе расстёгнуты ровно настолько, чтобы я могла видеть края его татуировки Дженика на груди.

— Что именно это значит? — шепчу я, скрещивая руки на груди и стараясь не позволить темноте вывести меня из себя. Даже если трое нападавших нападут на нас сейчас, у меня в кармане есть новый перцовый баллончик, рядом с запасным электрошокером (поскольку мой оригинальный был потерян в туннелях). И, ну знаете, у меня есть Рейнджер. Одно только воспоминание о том, как он держал Коди в удушающем захвате, приносит мне огромную радость.

— Это значит, что я собирался перекинуть тебя через столешницу, шлёпнуть по заднице и оставить отпечаток руки с мукой, а потом, вероятно, трахнуть тебя в том фартуке. — Рейнджер дрожит, и мой рот приоткрывается, мои щёки заливает румянец, когда он смотрит на меня.

— Я имею в виду… это не то, о чём я спрашивала! — я закрываю лицо руками, когда он издаёт глубокий, мрачный смешок рядом со мной.

— Тогда в следующий раз тебе следует выражаться яснее, — говорит он с лёгким намёком на смех в голосе. — Потому что я мог бы описать свои фантазии гораздо более подробно, чем это.

— Мне просто интересно, почему ты решил, что тебе нужно быть джентльменом, — спрашиваю я, опуская руки, когда мы останавливаемся у общежития для мальчиков. Здесь есть ещё несколько парней, они разговаривают и курят, поэтому я стараюсь прикрыть форму, висящую на руке Рейнджера, своей курткой. — В тот день ты не сделал ничего плохого.

— Это было неправильно, потому что мы не говорили об этом, — поясняет он, а затем вздыхает, стряхивая пепел с сигареты на ветру, а затем наклоняется, чтобы потушить горящую вишенку сигареты об тротуар. Он осторожно кладёт окурок в мусорную корзину, его взгляд погружён в раздумья. Когда он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, моя кожа покрывается мурашками под этим властным взглядом. — Но я думаю, раз мы уже поговорили об этом… это было бы не так уж неправильно.

— Ты хочешь сказать, что хочешь испечь со мной голышом? — шепчу я в ответ, как раз перед тем, как мы слышим звук шагов по гравию и поворачиваемся, чтобы увидеть парня, который выглядит как старшая версия Спенсера Харгроува, стоящего на дорожке неподалёку.

— Джек? — спрашивает Рейнджер, и на его лице появляется небольшая вспышка удивления, прежде чем он включает свой фирменный взгляд. Именно тогда я вспоминаю тот разговор, который состоялся у Спенсера и Рейнджера во время одного из наших видеочатов.

«— Джек, да? — подозрительно сказал Рейнджер, как раз перед тем, как Спенсер бросил на него взгляд.

— Не начинай о моём брате, чувак».

Верно. Потому что всю ту неделю, что Спенсер отсутствовал, он был с братом, бывшим наркоторговцем из Академии Адамсон, явным придурком, чьи родители подкупают копов, и обладателем глубоких географических знаний об Адамсоне. Насколько я понимаю, он определённо подозреваемый.

Конечно, мне трудно сосредоточиться на всём этом, потому что я помешана на романтике и не могу перестать думать об угрозах Рейнджера, которые должны быть обещаниями. Отпечаток руки в муке? Да, пожалуйста.

«Меня никогда раньше не шлёпали», — рассеянно думаю я, ёрзая на рыхлой гальке дорожки.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает Рейнджер, когда Джек приближается к нам, его сходство с младшим братом поразительно. У них одинаковое лицо, хотя глаза Джека намного светлее и голубее, чем пронзительный бирюзовый взгляд Спенсера. Волосы Джека тёмно-шоколадно-каштановые, что, как я полагаю, должно быть естественным цветом волос Спенсера, и он также на добрых два дюйма ниже и на сорок фунтов тяжелее своего брата.

— Я надеялся, что смогу быстро поговорить со Спенсом? — говорит он, нервно оглядываясь по сторонам. Рейнджер замечает это. Я имею в виду, что если моя озабоченная задница заметила, то тёмные, наблюдательные глаза моего нового парня определённо не пропустят столь очевидное движение, как это.

— Ты когда-нибудь задумывался о том, чтобы использовать телефон для звонков или текстовых сообщений? Или, чёрт возьми, насколько я помню, ты в значительной степени живёшь за своим ноутбуком. Фейсбук? Инстаграм? Отправить ему снимок или твит? Выложить грёбаное видео в Тик-Ток? Давай, Джек, мы оба знаем, что ты здесь не просто поболтать.

Мои брови приподнимаются, когда Рейнджер полностью поворачивается лицом к Джеку, как будто он готовится к драке или чему-то подобному. Я обхватываю пальцами его руку, впиваясь короткими ногтями в его блейзер цвета шампанского. Рейнджер смотрит на меня, его сапфировые глаза темнеют, а затем облизывает нижнюю губу, прежде чем снова поднять взгляд на Джека. После напряжённого момента он обнимает меня за талию.

— Я здесь не для того, чтобы устраивать неприятности, — произносит Джек, но он действительно выглядит немного вспотевшим и измотанным. Его мешковатая футболка помята, а джинсы заляпаны грязью. — Я просто… хочу поговорить с братом, хорошо?

— Мы приведём его для тебя, — отвечает Рейнджер, глядя на Джека так, словно внезапно уверился, что он один из убийц. Он уводит меня от брата Спенсера внутрь, мимо ухмыляющегося Марка, который сидит на диване в окружении своих тупоголовых друзей.

— Ух ты, я слышал, что педики любят спать с кем попало, но Чак блять ставит рекорд по хуям, я прав? — Марк хихикает, когда Рейнджер застывает на месте, поворачивая голову, чтобы посмотреть на играющего в футбол придурка. В прошлом году он был полузащитником футбольной команды Адамсон, но в этом году стал квотербеком, заняв место Юджина, как будто его там никогда и не было.

— Каким бы притянутым за уши ни было это предложение, я всё равно собираюсь надрать тебе задницу за это. — Рейнджер суёт пиджак и униформу мне в руки, а затем хватает Марка за галстук, душит его и перетаскивает через спинку дивана. Не теряя ни секунды, я достаю из кармана телефон и набираю номер Черча.

— Рейнджер и Марк, гостиная, — говорю я, не дожидаясь его приветствия.

Другие футболисты, похоже, не знают, стоит ли им вмешиваться или остаться в стороне, давая Рейнджеру достаточно времени, чтобы уложить Марка на спину и сильно ударить по его хорошенькому личику. На костяшках пальцев Рейнджера определённо немного крови, а звук, который издаёт Марк… чем-то напоминает умирающего жирафа. Я имею в виду, не то чтобы я знала, как звучит умирающий жираф, но звук высокий, пронзительный и странный.

Думаю, это было больно.

— Отпусти ещё одну гомофобную шутку, придурок. Разозли меня ещё немного, оскорбив моего парня. Посмотрим, что произойдёт.

— Тсс-тсс, мистер Вудрафф, — цокает Черч, появляясь, как вызванный призрак, у подножия лестницы. Типа, ему даже не нужно было спешить, чтобы спуститься сюда. — Насилие — это не выход, даже когда имеешь дело с фанатиками, гомофобами и идиотами.

Рейнджер на мгновение замолкает, пока я потираю большим пальцем ободок своего обручального кольца, переводя взгляд с него на нашего бесстрашного лидера/президента.

— Ты слышал его, псих. Отвали от меня.

К счастью, близнецы и Спенсер появляются у подножия лестницы, запыхавшиеся и готовые к драке, что немного уравнивает шансы. Их семеро, нас шестеро, хотя я буду первой, кто признает, что я немного бесполезна. Однако у меня есть с собой перцовый баллончик и электрошокер.

— Рейнджер, — говорю я, потому что я бы не исключила, что Марк упомянет об этом инциденте моему отцу, и я боюсь, что, разозлив его, я поставила парней в неловкое положение. Не знаю, как бы я себя вела, если бы одного из них исключили. — Отпусти его. Людей, которые ненавидят из-за невежества, нельзя заставить подчиниться; их нужно воспитывать.

— Говоришь, как чопорная маленькая девчонка, — выплёвывает Марк, и Рейнджер просто выходит из себя, снова ударяя засранца. Две группы парней сходятся в яростном полёте кулаков, и впервые в жизни я вижу, на что действительно способен Черч.

Насмешки Юджина эхом отдаются в моей голове: «Конечно. Всегда один из твоих дружков, но никогда лично ты, да? Ты боишься подраться Черч?»

Двое парней идут в нашу сторону, и моя рука тянется к оружию в карманах. Однако у меня не появилось возможности ими воспользоваться. В мгновение ока Черч оказывается между нашими потенциальными нападавшими, а затем они оба оказываются лежащими на полу, держась за горло и кашляя. Что. Блядь. Только. Что. Произошло?!

— Крав-мага, — небрежно объясняет Черч, называя израильский вид военной самообороны, и поворачивается, чтобы с улыбкой посмотреть на моё потрясённое лицо. — Я уже много лет беру уроки три раза в неделю. — Он возвращается к бою перед собой, а затем направляется на жестокий, но непрактичный нокаут, который Спенсер наносит новому широкому ресиверу команды. Черч касается плеча парня, и когда придурок ударяет локтем назад, Черч делает шаг в сторону, блокирует удар предплечьем, а затем наносит ему такой удар в лицо, что парень падает на пол.

— О, мои бедные, сладкие яичники, — бормочу я, потому что, хотя я и знаю, что насилие — не решение моих проблем, всё равно довольно возбуждающе видеть, как парни, которые мне нравятся, всерьёз надирают задницы. Всего через несколько минут футбольные придурки лежат на полу, стонут и держатся за головы, а над ними стоит Студенческий совет.

Здесь довольно жарко… пока не открывается дверь и не входит Арчибальд Карсон.

Его взгляд переходит с упавших парней прямо на меня.

О, чёрт.

У меня крупные неприятности, да?

В понедельник я нарушаю свой обычный распорядок дня: проснуться слишком поздно, чтобы причесаться, и спешить на занятия в мятой одежде, перекошенных очках и плохом настроении. Вместо этого я встаю, как только Черч начинает варить кофе, приподнимая одну идеальную бровь в моём направлении, когда я распахиваю дверцы шкафа и смотрю на форму, которую украла из дома отца. Я почти уверена, что он спустился в общежитие в ночь драки, чтобы накричать на меня из-за этого, но потерял ход мыслей, когда увидел, в какой беспорядок мои парни превратили футбольную команду.

Итак, теперь она моя.

Выбор за мной.

И я его сделала.

— Ты уверена в этом? — спрашивает Черч, пряча искреннюю улыбку за кружкой с кофе. — Это всё поменяет.

— Я уверена, — заявляю я, расстёгивая молнию на чехле для одежды и вытаскивая наряд, чтобы изучить его. — Совершенно.

Черч помогает мне отнести косметичку, лак для ногтей и фен в ванную; остальные ребята из Студенческого совета освобождают комнату и охраняют дверь, давая мне время принять душ, сделать причёску и макияж, прежде чем они помогут мне надеть зимнее пальто с капюшоном. Оно немного портит прическу, но да ладно. Сегодня утром я завила этот отстой в локоны.

— У тебя уходит почти столько же времени на подготовку, сколько и у нас, — говорят близнецы, указывая друг на друга. — Быть девушкой тяжело.

— Ты когда-нибудь слышала песню «Sexy Getting Ready» из шоу Crazy Ex-Girlfriend? — спрашиваю я, поджимая свои свеженакрашенные губы и бросая взгляд на парней, когда обвожу пальцем вокруг, указывая на своё лицо. — Это куча патриархального дерьма. Это не делает меня девушкой. Я просто… это как броня или что-то подобное, ясно? С ней я чувствую себя спокойнее. Я хочу это делать. Вот в чём суть феминизма: выбор.

— Никаких ссор здесь, — говорит Рейнджер, его обычно глубокий, спокойный голос немного срывается. Когда я прищуриваюсь, клянусь, я вижу румянец на его щеках. Он быстро хватает меня за плечи и разворачивает лицом к двери, его руки обжигают меня даже сквозь толстую шерсть куртки. «Если мы в ближайшее время не решим нашу маленькую проблему сексуального напряжения, мы оба взорвёмся». — Но давайте выйдем и завладеем этой женственностью, не так ли?

Он выталкивает меня за дверь в море ухмыляющихся и свирепо глядящих парней, которые держатся за свои члены и подпрыгивают вверх-вниз в предвкушении посещения туалета. Спенсер и Черч, наконец, отходят в сторону и пропускают орду в ванную.

— Да пошли вы, ребята, — усмехается Марк, проносясь мимо нас. Уходя, он подозрительно смотрит на меня, но меня окружает свита из членов Студенческого совета; я чувствую себя неприкасаемой. Мы возвращаемся в мою комнату, и я сбрасываю куртку, поправляю причёску перед зеркалом, пока все пятеро парней пялятся на меня.

— Что? — спрашиваю я, облизывая губы, чтобы выровнять блеск для губ. Вздохнув, я упираю кулак в бедро, моя плиссированная юбка колышется от этого движения. — Да ладно, не похоже, что вы, парни, раньше не видели меня при параде.

— Нет, но… — начинает Спенсер, поднимая палец, а затем опускает руку вдоль тела. Его глуповатая влюблённая ухмылка превращается в самодовольную ухмылку. — Просто наш маленький Чак-лет совсем вырос и готов показаться в Адамсоне в юбке. Это гордый, но пугающий момент для твоего гарема.

— Моего… чего?! — я задыхаюсь, когда Рейнджер стискивает зубы, Черч приподнимает бровь, а близнецы ухмыляются.

— Мы находимся в обратном гареме, — говорят они в унисон, кивая, а затем обмениваясь взглядами. Тобиас лезет в свой передний карман, достаёт маленький значок Гостевой Клуб Лицея Оран со всеми изображёнными на ней персонажами и прикрепляет её к карману моего блейзера, прямо рядом со значком Студенческого совета.

— Вот, — говорит он, его улыбка становится немного кривой, когда он оглядывает меня своими красивыми зелёными глазами. — Теперь все будут знать.

— И, — добавляет Мика, поднимая палец. — Это даёт нам карт-бланш избивать любого, кто скажет что-либо уничижительное.

Вздохнув, я раскидываю руки и закрываю глаза. Это не облегчит мне жизнь здесь, в Адамсоне. Нет, это всё усложнит. Но я также совершенно уверена, что для меня это лучший способ проникнуть в суть этой тайны.

— Хорошо, давайте сделаем это.

Мальчики проверяют коридор, чтобы убедиться, что всё чисто, и мы отправляемся в путь, мой приталенный блейзер застёгнут под грудью, маленькая голубая ленточка завязана бантом у горла приталенной белой рубашки на пуговицах. Юбка в клетку, смесь шампанского, медово-жёлтого и тёмно-синего цветов, развевается вокруг моих ног, когда я иду. Мои чулки до колен поддерживаются подвязками (конечно, я украла их у Моники, когда был в Санта-Крузе), и я надела те же простые блестящие коричневые мокасины, которые носила в детстве.

Я почти уверена, что гендер — это просто нелепая социальная конструкция, но всё же… мир иногда придерживается социальных конструкций, и я стою по колено в них.

Внезапно мне становится трудно дышать.

Я останавливаюсь на дорожке, парни останавливаются вокруг меня, великолепная смесь блейзеров цвета шампанского и тёмно-синих галстуков, и я на минуту закрываю глаза, слушая ветер в кронах деревьев, уханье этих глупых короткоухих сов.

«Просто дыши, мы пройдём через это», — говорю я себе, снова открывая глаза и обнаруживая пять пар обеспокоенных глаз, смотрящих на меня в ответ.

— Ещё не поздно передумать, — говорит Черч, скрещивая одну руку на груди и подпирая подбородок ладонью другой руки. — Если ты захочешь вернуться и переодеться, никто здесь не станет думать о тебе хуже.

— Нет, я сделаю это, — заявляю я, вздёргивая подбородок и стараясь не обращать внимания на дрожь в руках. Сделав ещё один глубокий вдох, продолжаю спускаться по тропинке, проходя мимо нескольких случайных студентов тут и там, которые в шоке поднимают глаза. Почти уверена, что некоторые из них снимают меня на телефоны, делают фотографии и видео, но мне всё равно.

Вместо этого я направляюсь прямо к двойным дверям главного здания и распахиваю их с ненужной силой и драматизмом. Близнецы ловят их и широко раскрывают, оставляя мой силуэт на фоне серого света снаружи, моя юбка развевается на ветру, подбородок высоко поднят.

«Держу пари, я выгляжу как полная задира, да? Я могла бы быть Реджиной Джордж из «Дрянных девчонок» или кем-то похожим, управлять всей школой и выглядеть при этом потрясающе».

— Что за чертовщина? — спрашивает Марк, моргая, когда я вхожу в холл и останавливаюсь: добрых три дюжины парней стоят в фойе и пялятся на меня. Я осматриваю комнату, встречаясь взглядом со столькими парами глаз, с какими только могу.

Не говоря ни слова, я с важным видом выхожу вперёд и направляюсь прямо к своему шкафчику, присутствие Студенческого совета исключает любые комментарии или вопросы. По крайней мере, сейчас. Нам удаётся пережить неловкий завтрак в кафетерии, когда все пялятся на меня, прежде чем наконец появляется мой отец, его лицо такого забавного пурпурно-красного цвета, глаз дёргается.

— Шарлотта Карсон, — предупреждает он, когда я отодвигаю поднос с завтраком вперёд и встаю, вызывающе вздёргивая подбородок. Не говоря ни слова, я покидаю парней из Студенческого совета и выхожу из кафетерия, чтобы встать в коридоре рядом с Арчи. — Ты не хочешь объяснить мне, в чём смысл этого маленького трюка?

— Трюка? — спрашиваю я, невольно переходя на язвительный тон, сама того не желая. На данный момент — это просто сила привычки при разговоре с отцом. Ну, и я чувствую, что он всегда переходит со мной в наступление, из-за чего мне до смешного легко перейти к агрессивной обороне. Почему он не мог просто положить руку мне на плечо, мягко улыбнуться и сказать: «Есть причина, по которой ты решила изменить план игры, не сказав мне, милая?» Ха. Как будто это когда-нибудь могло случиться. — Это не трюк. Это то, чего ты и школьный совет хотели с самого начала, не так ли? Я беру под контроль свою собственную судьбу в этой академии.

— Это что, призыв к вниманию? — спрашивает папа, протягивая руку, чтобы поправить свои круглые очки. — Тебе нужно от меня что-то ещё? — в его голосе звучит почти отчаяние, когда он наклоняется ко мне, стиснув зубы. — Потому что я всегда делал только то, что считал правильным по отношению к тебе.

— Правда? Например, не сказал мне, что Спенсер жив. Ты отказался поверить мне, когда я сказала тебе, что видела Джейсона Ламберта мёртвым в лесу. Что я видела группу людей в лисьих масках.

Папина рука вырывается, и он хватает меня за предплечье, таща по коридору, пока я вырываюсь из его хватки. Секунду спустя дверь кафетерия открывается, и появляются парни во главе с Рейнджером. Кажется, он вот-вот оторвёт руку моего отца с моей руки, но я отмахиваюсь от него и выхожу вслед за Арчи на улицу.

Папа не останавливается, пока мы не оказываемся на опушке леса, тени окружают нас, как занавес уединения. На этот раз, когда папа смотрит мне прямо в лицо, я вижу в его взгляде намёк на отца и гораздо меньше на директора.

— Шарлотта, если ты захотела посещать школу как девочка, это прекрасно. Для меня это не имеет никакого значения, но в этой школе есть вещи, которых ты не понимаешь.

Я сужаю глаза и поджимаю накрашенные губы, вырывая руку из его хватки и отвечая на его испуганный взгляд своим собственным свирепым взглядом.

— Верно, как Дженика, как Юджин, как Джейсон.

— Именно, — шепчет папа, широко раскрыв глаза от страха. — И маленькие публичные заявления, подобные этому, не помогают.

— Кто-то хочет меня убить, — выпаливаю я ему в ответ, и он съёживается. Съеживается. Мой отец, Арчибальд Чарли Карсон. Этого достаточно, чтобы заставить меня сделать шаг назад.

— Да, Шарлотта, кто-то хочет.

Следует долгая пауза, во время которой мы смотрим друг на друга, мой глаз дёргается точно так же, как и у него. Природа или воспитание — я унаследовала это от него.

— Подожди, прости, что ты только что сказал? — спрашиваю я, теребя маленькую бриллиантовую сережку в ухе, подарок Моники на пятнадцатилетие. — Почти уверена, что только что услышала, как ты со мной согласился.

— Шарлотта, — начинает отец со вздохом, когда раздаётся первый звонок, я оглядываюсь и вижу парней, ожидающих меня у главного входа в школу. Мы все уже опаздываем, но что с того? Это важнее, чем просто урок (хотя в этом году я действительно стараюсь, так как, знаете, Тобиас дразнил меня Университетом Борнстед и всем прочим). Я бы с удовольствием поступила в университет со своими парнями.

Мои щёки ярко вспыхивают, когда я осознаю, что только что сказала.

Мои парни.

Мои.

Ох.

Говорила же вам, что влюблюсь в каждого парня. Я падка на романтику.

— Я и так уже сказал слишком много. Иди в класс, и мы обсудим это позже. — Папа выпрямляется, оглядывая школу и группу членов Студенческого совета, сжав губы в тонкую линию. — Это что, какой-то бунт? — спрашивает он меня, и через мгновение я понимаю, что мы сменили тему с убийства на мальчиков. Судя по выражению лица моего отца, я предполагаю, что они имеют примерно одинаковый вес в его сознании. — Притворяться, что встречаешься с ними со всеми вот так.

— Э-э, веришь или нет, мои отношения с ними не имеют к тебе никакого отношения, — огрызаюсь я, сильно хмурясь. — И не думай, что я просто уйду и оставлю всё как есть. Ты знаешь, что кто-то пытается убить меня, и ты ничего не собираешься с этим делать?

Папа оглядывается на меня, и по выражению его лица я могу сказать, что он боится за меня, по-настоящему напуган.

— Я бы отдал свою жизнь, чтобы защитить тебя, Шарлотта, — говорит он, а затем уходит в направлении административных кабинетов, оставляя меня ошеломлённо стоять позади него.

— Ты в порядке? — спрашивает Черч, когда парни присоединяются ко мне возле леса, и я поворачиваю обеспокоенное лицо в их сторону.

— Почти уверена, что мой отец только что признался, что кто-то пытается меня убить, — уклоняюсь я, и мы все на мгновение замолкаем. Одно дело что-то подозревать, и совсем другое — получить подтверждение. Фантастика. Выпускной класс, в юбке, пять парней, три убийцы у меня на хвосте.

Это должно быть весело.

Рейнджер с грохотом ставит набор керамических мисок на стойку, разбивая одну пополам. Он буквально кипит от злости — выпекается в вихре сахара, масла и муки. Его слова, сказанные прошлой ночью: «шлёпнуть тебя по заднице и оставить отпечаток руки в муке», — на мгновение всплывают у меня в голове.

— Ты в порядке, чувак? — спрашивает Тобиас, пытаясь легонько дотронуться до плеча друга. Рейнджер игнорирует его и продолжает взбивать все ингредиенты, необходимые для лимонного пирога с безе.

— Культ? — Рейнджер что-то бормочет, но больше похоже, что он разговаривает сам с собой, чем с кем-либо из нас. — Моя сестра была убита культом?

Черч достаёт страницы из конверта из плотной бумаги и изучает их, в то время как остальные из нас оглядываются по сторонам и пытаются сами что-нибудь разглядеть.

Здесь снова есть тот символ, тот самый, что на камне, рядом с уникальным почерком Дженики. Неудивительно, что Черч утверждал, что записку могла написать только она; её почерк похож на подпись.

«Это символ, который я видела на камне над кроватью Либби. Она выхватила его обратно, когда я спросила об этом, и издевательства стали ещё хуже. Намного хуже. Я об этом не думала, пока не нашла этот ключ. Пока я не увидела их в лесу, одетых в их мантии и маски.

Адамсон и Эверли, две разные школы, но с одной историей.

Мне не нравится, как это выглядит — ни мне, ни кому-либо другому, кто вляпается в эту неразбериху.

Опасность здесь очень, очень реальна».

Черч переворачивает страницу, не дожидаясь, чтобы посмотреть, увлечены ли остальные чтением вместе с ним.

— Где, чёрт возьми, мои лимоны?! — Рейнджер рычит, опрокидывая вазу с фруктами. Яблоко перекатывается через кухонную стойку и подпрыгивает на полу. Мгновение я пытаюсь решить, стоит ли мне подойти к парню или ему нужно побыть одному, останавливаясь на последнем, когда он смахивает деревянную миску со стойки предплечьем.

Кроме того, я чувствую, что нам всем нужно быть начеку, чтобы понять, из-за чего он здесь на самом деле бушует.

На следующей странице показан тёмный рисунок, выполненный углём, который ужасно похож на дверь, ведущую в туннель, как, скажем, та, на которую мы наткнулись в прошлом году во время весенних каникул.

«Лайонел — единственный, кто ещё дарит мне радость, единственный человек, который забирает мою боль. Когда он рядом, мне не нужны таблетки Джека или чрезмерная самоуверенность Рика; мне нужен только он. Он держит меня за руку так, как мальчик всегда должен держать за руку девочку — как будто он скорее умрёт, чем отпустит её, но также как будто он помог бы поднять её в небо и попрощаться, если бы она этого захотела.

Мне не следовало вести его по этим ступенькам или тащить в лес.

Это моя вина.

И я хочу убедиться, что я единственная, кто заплатит за свою ошибку».

— Становится мрачнее, и быстрее, — произносит Спенсер, когда я отрываю взгляд от страниц дневника, чтобы посмотреть ему в лицо. Он немного вспотел, как будто потерялся в этом моменте, как будто только что осознал, что то, что случилось с Дженикой, может очень легко случиться и с нами.

Я облизываю губы, когда Черч снова перелистывает страницы, беру Тобиаса за руку, когда он наклоняется, чтобы схватить мою. Мы обмениваемся взглядами, прежде чем повернуться обратно и оказаться лицом к лицу со страницей, заполненной этой W-образной руной, нарисованной красным, снова, снова и снова.

«Они знают, что мы знаем.

Братство Священнослужителей.

Они услышали, как мы крались, и они знают.

Я думала, что если отправлюсь домой на каникулы, то там буду в безопасности. Но судя по тому, как мой отец смотрит на меня, я не думаю, что это правда. Больше нет».

— Рейнджер, — говорит Черч, поднимая голову от страницы, чтобы посмотреть, как его друг вкладывает каждую унцию гнева и разочарования, которые он испытывает, в пирог с лимонным безе. Он взбивает сахар, муку, кукурузный крахмал и соль в кастрюльке с таким видом, словно они должны ему денег. Затем ему нужно будет перемешать лимонный сок и цедру, молоко и сливочное масло, затем осторожно добавить горячую смесь к нескольким яичным желткам, не доводя их до готовности. Это чертовски сложно: поверьте мне, я испекла слишком много лимонных меренг, чтобы сосчитать. О, и ещё меня ударили по лицу несколькими моими пикантными неудачами. — Ты в порядке?

— Нет. — Рейнджер оборачивается, его челюсть дёргается от гнева, сапфировые глаза становятся угольно-чёрными от ярости. — Нет, я не в порядке. — Его внимание переключается на меня, и я сглатываю. Он думал, что напугал меня раньше? Не-а. Хотя, может быть, немного сейчас. «Да, и ты вроде как в восторге от этого. Ненасытная сука». — Мне нужно раздеться.

Сейчас он дрожит, и всё же всё, о чём я могу думать, это: «как сильно ты можешь любить парня, который раздевается догола, надевает фартуки с оборками и выплёскивает свой гнев наружу?» Ответ таков: «всей силой, что у тебя есть». Я прикусываю губу.

— Ничего, если я разденусь? — спрашивает он, и отвечает Черч, элегантно указывая в направлении друга.

— Раздевайся, пожалуйста, — говорит он и снова переворачивает страницу.

Мне трудно снова взглянуть на вырванные страницы дневника. Во-первых, потому что читать это немного душераздирающе. Во-вторых, потому что я, может быть, немного напугана этой культовой идеей. И в-третьих, потому что Рейнджер отбрасывает фартук в сторону и раздевается прямо там, посреди кухни.

Мика подкрадывается и дважды проверяет, заперта ли дверь, прежде чем присоединиться к нам.

У нас осталось три страницы, три страницы, которые Рейнджер уже видел и которые выводят его из себя до чёртиков. Я должна продолжать читать.

«В этом году у них только два новобранца. Иногда их бывает больше. Иногда их вообще нет. Но посвящение есть всегда.

Всегда есть немного крови.

Папа знает. Он один из них. И я знаю, что он сделал.

Я использовала ключ, чтобы следовать за ними по туннелям. Они свободно говорят там, внизу, о своих благословениях, привилегиях и жертвах, на которые они более чем счастливы пойти, чтобы сохранить себя. Братство Священнослужителей — это древний культ, истоки которого восходят к католической церкви.

И они пугают меня.

Нет, нет, они ужасают меня.

Чем больше я узнаю, тем меньше мне хотелось бы знать.

Моё имя всплывает всё чаще, чем мне бы хотелось».

Следующая страница.

Честно говоря, я не удивлена, увидев рисунок с лисьими масками, которые мы со Спенсером подсмотрели в лесу.

«Дорогой дневник, я хотела бы сказать тебе, что всё поняла. Но это не так. Иногда люди совершают поступки, которые не имеют особого смысла для остальных из нас. Иногда люди, которых мы любим, предают нас. Это случается, и мы ни черта не можем с этим поделать.

Сегодня я перевожу свои вещи в общежитие для девочек.

В воскресенье, когда Джек вернётся, я уйду. Я бы уехала раньше, но не могу сейчас послать за машиной. Потому что он узнает.

И он никогда не отпустит меня.

Ни один из них меня не отпустит.

Они сказали друг другу: — Поймайте для нас лисиц, маленьких лисят, которые грабят виноградники, потому что наши виноградники в цвету».

Глубокий вдох. Я поднимаю взгляд и ловлю взгляд зелёных, как мох, глаз Мики поверх рисунка, когда Черч медленно переходит к последней странице. Дженика была таким интересным человеком, и она перенесла много боли. Чтение этих страниц убивает меня.

— Жаль, что она не могла быть немного прямолинейнее, — говорит он, и Рейнджер издаёт рычащий звук, который привлекает наше коллективное внимание… прямо к его члену. В данный момент он не возбуждён, что, вероятно, хорошо для меня, но у него голая задница, и его мускулы словно выточены богами.

— Вытри слюни, — шепчет Тобиас, протягивая руку, чтобы промокнуть уголок моего рта концом рукава своего блейзера. Я шлёпаю его, пока Рейнджер набрасывает на шею белый фартук с оборками и очаровательным лимонным узором. Он поворачивается, демонстрируя тугую задницу остальным из нас.

— Чак, если ты не возражаешь… — выдавливает он, а я удивлённо моргаю, глядя на его великолепный зад.

— Я не собираюсь трогать твои яйца, — выдыхаю я в ответ, указывая на других парней. — Особенно не перед ними.

— О боже, Чак-лет, — стонет Спенсер, проводя рукой по лицу. Черч и близнецы просто улыбаются, когда моё лицо становится ярко-рубиново-красным. — Он хочет, чтобы ты завязала ему фартук, мой милый маленький микропенис.

— Но приятно, что ты думаешь о моих яйцах, — невозмутимо произносит Рейнджер, глядя на меня через плечо тёмными глазами.

— Вообще-то нет, — бормочу я, хотя мои протесты — безнадёжное дело, и я уже потерпела полное фиаско… Имею в виду, что я сама не своя. Осторожно, чтобы не коснуться его обжигающей кожи, я начинаю завязывать завязки фартука в гибкий бант. Рейнджер хватает меня за руки и оборачивает их вокруг своей талии, прижимая мои ладони к передней части фартука. Я чувствую твёрдость его пресса под ней, когда пытаюсь расслабиться, прижавшись к его почти обнажённой спине.

«Его кожа пахнет кожей и сахаром, и он такой чертовски тёплый».

— Просто… постой так минутку, — говорит он, и я закрываю глаза, прижимаясь щекой к его коже и стараясь не потерять сознание от головокружительного галопа моего сердца. Мой первый день посещения Адамсона в качестве девочки, я впервые обняла Рейнджера Вудраффа обнажённого. О, и культ. Не забывайте о культе. Что за день.

— Тогда я прочту последнюю страницу вслух, — говорит Черч, выдыхая, как будто он уже взглянул на страницу и знает, что будет дальше.

«Я встречаюсь с Джеком у статуи ангела, в том великолепном месте, где мы с Лайонелом провели наш первый раз».

Рейнджер издаёт сдавленный звук, но не перестаёт помешивать начинку для пирога.

«Я собираюсь попросить Лайонела сбежать со мной; не знаю, придёт ли он. Он хороший человек, но пугливый. Доброе сердце не создаёт воина. Если он этого не сделает, ничего страшного; я не уверена, что Братство знает, что он тоже наблюдал. Я просто хочу, чтобы он был в безопасности. Я просто хочу выбраться отсюда. Я просто хочу жить».

Черч перестаёт читать, но, когда я делаю движение, чтобы отойти от Рейнджера, он меня не отпускает. Он прижимает одну из своих рук к моим ладоням, удерживая меня неподвижно, прижимая к себе.

— Вы ведь знаете, что это значит, верно? — спрашивает Рейнджер, звук его глубокого, сердитого голоса эхом отдаётся в его теле и проникает в моё. Если раньше я была в замешательстве по поводу того, какими именно должны были быть наши отношения, что ж, тогда это многое проясняет. Я прижимаю его чуть крепче.

— Это значит, что мы всё ещё ни хрена не знаем? — спрашивает Спенсер, и я слышу шелест старых страниц, когда, по-видимому, он берёт их, чтобы просмотреть. — Итак, мы должны поверить, что в этом кампусе существует секта, охотящаяся на студентов?

— Это чертовски смешно, — говорит Рейнджер, но, когда он, наконец, отпускает меня, и я оглядываюсь, чтобы взглянуть ему в лицо, то вижу, что парень глубоко погружён в свои мысли. — Но зачем Дженике лгать в своём собственном дневнике? Это было только для её глаз. Там нет ничего, кроме суровой правды и печальных реалий. — Рейнджер снимает кипящую смесь с горячей конфорки, перекладывает её на холодную и вкладывает венчик мне в руку, горячие пальцы ласкают мою кожу, когда его глаза встречаются с моими, вызывая острую дрожь от головы вниз до кончиков пальцев ног. — Продолжай помешивать, не дай ему подгореть. — Он переключается на стеклянную миску с яичными белками и взбивает их сильными, резкими движениями рук. Он даже не потрудился взять электрический миксер. Я ценю его преданность делу — и открывающийся вид. — Вы видели, как она упоминала моего отца? — ещё взбивание, стук, стук, стук венчика о стенки стеклянной чаши усиливается как по интенсивности, так и по объёму. — Этот кусок дерьма.

— Очевидно, что твой отец был замешан в этом, — начинает Черч, переходя на противоположную сторону островка, чтобы посмотреть на лучшего друга. Его лицо холодное и мрачное, та серьёзность, которая раньше так пугала меня, всплывает на поверхность. Однако после знакомства с его семьёй всё это приобретает гораздо больше смысла. Они безжалостны в бизнесе, безжалостны в защите тех, кого любят, но они не злые, не психопаты и не что-то ещё. Моё сердце сильно бьётся, и я снова смотрю на пузырящуюся жёлтую смесь в кастрюле. — Итак, что ты хочешь сделать?

Рейнджер начинает постепенно добавлять сахар к яичным белкам, превращая смесь в пышную пену, которая будет красиво ложиться поверх пирога, когда он будет готов. В духовке звенит, и я с трудом надеваю прихватки в форме розовых лап мишки, открываю её и вынимаю форму для выпечки, которую начал печь Рейнджер, пока она не подгорела. Я осторожно выливаю смесь для пирога в форму, а Рейнджер подходит ближе, чтобы распределить безе по верху.

Близнецы и Спенсер обходят вокруг и встают рядом с Черчем, четверо великолепных парней в одинаковой форме, от которых у меня учащённо бьётся сердце, все ждут, что скажет Рейнджер, как он хочет, чтобы мы действовали дальше.

— Я хочу, чтобы вы все убрались отсюда, — осторожно произносит он, зорко наблюдая, как я беру пирог руками в рукавицах и осторожно ставлю его обратно в духовку. Он кивает, довольный тем, что я, по крайней мере, чему-то научилась за время, проведённое в Кулинарном клубе. В прошлый раз, когда он позволил мне взять такой незаконченный пирог, я уронила его и забрызгала всех вишнёвой начинкой.

— Ты хочешь, чтобы мы ушли? — спрашивают близнецы в унисон, обмениваясь взглядами.

— Если тебе нужно пространство, то это под… — начинаю я, когда Рейнджер хватает меня за запястье и притягивает к себе, глядя мне в лицо с обжигающим жаром, от которого у меня перехватывает горло и учащается пульс.

«О-оу. Это нехороший взгляд, совсем нехороший».

— Вон, — повторяет Рейнджер, прижимая меня к себе и одаривая других парней одним из своих фирменных взглядов. — Вы можете подождать в холле, если хотите.

— Чего подождать в холле? — выдыхаю я, когда Спенсер вздыхает и проводит пальцами обеих рук по своим волосам.

— Пять на пять, — бормочет он себе под нос, одаривая меня взглядом, который говорит: «Удачи, Чак». — Я бы предпочёл, чтобы вас, ребята, не убили на обратном пути в общежитие, так что мы подождём. Только не задерживайтесь слишком долго.

— И не слишком быстро, — говорит Мика с лёгкой ухмылкой, извиняясь и выходя в коридор. Тобиас немного отстаёт, улыбается мне, а затем достаёт из кармана горсть презервативов. Он оставляет их на стойке, когда краска отходит от моего лица.

— Напишите мне, когда будете готовы, чтобы мы за вами зашли. Мы будем в библиотеке. — Черч направляется к двери, останавливаясь лишь раз, чтобы оглянуться на нас янтарными глазами и лучезарной улыбкой. — Если вы не свяжетесь со мной через час, я поднимусь и заберу вас обоих.

— Может быть, больше часа, — произносит Рейнджер, когда Черч ухмыляется, а затем полностью выскальзывает за дверь, закрывает её за собой, а затем запирает снаружи на ключ. Медленно, осторожно я поднимаю взгляд на Рейнджера, обнаруживая, что весь этот тёмный гнев заключён в довольно пугающем выражении лица. Хотя он не так страшен, как кажется, любитель-милых-штучек Рейнджер.

— Может потребоваться больше часа для чего? — спрашиваю я, медленно отступая назад и сплетая пальцы за спиной. Моя юбка развевается вокруг бёдер, когда он приближается, и я продолжаю пятиться, пока не оказываюсь перед большими дверцами холодильника из нержавеющей стали, дрожа, когда холодный металл касается задней поверхности моих бёдер.

— Ты знаешь, для чего, — отвечает Рейнджер, поднимая руку над моей головой, в его лазурных глазах светится горячее намерение. — А теперь раздевайся и надевай фартук.

Я дрожу от восторга, когда он собирается отойти, а затем останавливается, ненадолго оборачиваясь, чтобы нежно поцеловать меня в лоб.

Я замечаю, что перед тем, как достать новую порцию ингредиентов, он делает паузу, чтобы положить предложенные Тобиасом презервативы в карман своего фартука.

«Чёрт побери, чёрт возьми, чёрт подери, я собираюсь сделать это с Рейнджером Вудраффом!» — думаю я, прикусывая губу, а затем съёживаюсь, когда чувствую малейший привкус крови.

Встав и выдохнув, я приглаживаю назад идеальные локоны своих песочно-светлых волос, радуясь, что приняла решение не обесцвечивать и не выпрямлять их в этом году. Мне вроде как нравится всё так, как есть.

— Ты уверен, что с тобой всё в порядке? — спрашиваю я Рейнджера, подходя к шкафу со всеми фартуками и просматривая несколько, пока не нахожу чёрный, весь в розовых капкейках, с кружевами и оборками в изобилии на карманах, подоле и вырезе. На карманах даже есть маленькие сердечки, украшенные драгоценными камнями, которые, как я подозреваю, вполне могли бы быть настоящими бриллиантами. Грёбаные богачи. — Тебе, должно быть, нелегко узнать всё это о Дженике и твоём отце. — Я опираюсь локтями о край столешницы, пока Рейнджер достаёт авокадо, немного мёда, банан… Мой глаз дёргается. Я не против попробовать что-нибудь извращённое, но, может быть, не настолько извращённое.

— Это нелегко, — отвечает он, глядя на меня и тихо злясь. Его чёрные волосы с синими прядями падают на лоб, татуировки выглядывают из-под края фартука. — Но лучше знать правду, чем оставаться в недоумении. А теперь перестань тянуть время и раздевайся.

Поджав губы, я отступаю назад и протягиваю руку, чтобы потянуть за края ленты, которую я ношу в качестве галстука-бабочки. Она соскальзывает с шеи и падает шёлковой лужицей на пол рядом со мной. Рейнджер наблюдает, снимая крышку с блендера, пока изучает меня, мои пальцы дрожат, когда я снимаю блейзер цвета шампанского и начинаю расстёгивать рубашку.

— Тогда, в доме моей мамы, ты не могла дождаться, чтобы раздеться догола. Но теперь ты боишься? — спрашивает он, оставляя припасы на столешнице, чтобы подойти и помочь мне, отводя мои дрожащие руки в стороны и скользя пальцами вниз по кусочку обнажённой кожи, виднеющейся между раздвинутыми половинками рубашки.

Выдыхая, я закрываю глаза и пытаюсь сохранить хоть какой-то уровень самообладания.

— Я не боюсь, — отвечаю я, и это правда. — Я имею в виду, не тебя.

Рейнджер замирает, положив пальцы на нижние пуговицы рубашки, зависая чуть выше моего пупка. Я открываю глаза и встречаюсь с его проницательным взглядом, его запахом кожи и ванили, идеальной смесью плохого парня и сладкого. Я хочу большего.

— Культа? — спрашивает он, и мы оба вздрагиваем при упоминании об этом. — Мы докопаемся до сути, ради тебя и Дженики, я обещаю. — Рейнджер заканчивает расстёгивать мою рубашку, а затем стягивает её с моих плеч. Как только он видит ярко-голубой лифчик с крошечным розовым бантиком, который я надела под неё, его щёки вспыхивают. — Чёрт, это восхитительно, — шепчет он, упирая руки мне в бока и заставляя меня дрожать от подавляемого желания.

Это напряжение между нами, оно было с самого начала, с тех пор как я врезалась в него на полной скорости, убегая от… мистера Мерфи с ножом. Так странно. Как бы то ни было, это, наконец, подходит к пику, и я готова оказаться на другой стороне.

Рейнджер скользит руками вверх по моим бокам, обхватывая ладонями мои груди и заставляя меня содрогаться.

— Лифчик или сиськи? — шепчу я, и у него вырывается низкий, горловой смешок.

— И то, и другое, — говорит он, заводя руки мне за спину и расстёгивая застёжку лифчика. Когда чашечки опускаются вперёд, я протягиваю руку, чтобы прикрыть свои соски, яростно краснея. Рейнджер вздыхает, но не в плохом смысле, а с какой-то тоской. — Ты такая чертовски милая, — бормочет он, разворачивая мою юбку на бёдрах так, чтобы молния оказалась спереди. — Даже когда ты была мальчиком, в грязных очках, с растрёпанными волосами… — он расстёгивает молнию и позволяет юбке упасть к моим ногам, оставляя открытыми трусики в тон, пояс с подвязками и чулки до колен. — Господи Иисусе.

— Ну вот, ты снова употребляешь это слово, — выдыхаю я, но мне становится очень трудно дышать.

— Мне всегда нравились милые вещицы, — говорит Рейнджер, проводя руками по моим бокам, его пристальный взгляд почти невыносим. И всё же я тоже не могу оторваться. — Мягкие, ранимые существа.

— Я не мягкая и не ранимая, — фыркаю я, когда Рейнджер убирает волосы с моего лица. Его улыбка похотливая, созданная из равных частей гнева и похоти. Он расстроен тем, что мы только что обнаружили, но мне кажется, что, глядя на меня, он немного успокаивает свою ярость. Я проглатываю комок в горле.

— Иногда быть мягкой и уязвимой — это нормально. Вот почему мне нравится всё это дерьмо. Это напоминает мне, что мне не обязательно быть сверху над Марком Грэндэмом, выбивая из него всё дерьмо, чтобы быть счастливым. Жизнь — это равновесие, Чак. Твёрдый и мягкий. Иногда я чертовски жесток; мне нужно что-то, чтобы снять напряжение.

Он просовывает один палец под пояс моих трусиков, по одному с каждой стороны, а я стою неподвижно, заворожённая им, твёрдой линией его подбородка, полнотой его губ, его слегка раскосыми глазами, тёмно-синим цветом, который напоминает мне о бесконечной галактике.

— Ты надеваешь трусики поверх пояса с подвязками и чулков, — замечает он, и его улыбка становится на несколько уровней ниже милой и очаровательной и гораздо ближе к похотливой. — Только непослушная девочка знает, что нужно надевать трусики сверху, так чтобы их можно было снять, не снимая всего остального.

— Я где-то читала об этом в книге! — я взвываю, но слишком поздно: Рейнджер стягивает их с моих бёдер, опускаясь на колени, чтобы помочь мне стянуть их поверх ботинок. После того, как он разделся, он снова сунул ноги в ботинки, так что, по крайней мере, мы оба всё ещё в обуви.

Он встаёт и хватает фартук, набрасывает его мне на голову, а затем разворачивает, чтобы завязать сзади.

«Мы прошли полный круг, да?» — думаю я, вспоминая, как впервые наткнулась на его обнажённую выпечку, как мы чуть не занялись сексом в доме его матери, как я не смогла бы забыть этот момент до конца своей жизни, даже если бы попыталась.

— Давай приготовим пудинг с авокадо в тёмном шоколаде, — говорит он наконец, и, клянусь богом, я никогда не слышала, чтобы слово звучало так сексуально, как пудинг. Пудинг. Чёрт возьми. Мои руки переплетаются перед фартуком, когда Рейнджер возвращается к столу, достаёт пирог с лимонным безе из духовки, а затем берёт нож, чтобы разрезать авокадо пополам. — Может быть, ещё брауни. — Он кивает подбородком в сторону своих сброшенных штанов. — Проверь задний карман — кажется, у меня там есть немного травки. Я бы сейчас не отказался от «особых пирожных».

Я делаю, как он просил, наклоняюсь, чтобы порыться в джинсах, когда понимаю, что в комнате воцарилась полная тишина.

Оглянувшись через плечо, я вижу, что он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и понимаю, как я, должно быть, выгляжу.

Голая, в блестящих туфлях и чулках до бёдер, фартуке с оборками и… больше ничего. Вид, должно быть, э-э-э, впечатляющий.

Я едва успеваю встать и обернуться, прежде чем Рейнджер оказывается рядом, прижимает меня к первому островку, его лоб прижимается к моему, его дыхание хриплое и прерывистое.

— Чёрт возьми, Чак, — бормочет он, потираясь своим лицом о моё. Содрогнувшись, я закрываю глаза и хватаюсь за перед его фартука. Очевидно, я не единственная, кто дрожит, и я не могу насытиться этим, им.

— О, Рейнджер, — шепчу я в ответ, скользя ладонями вниз по напряжённым мышцам его рук. Он отвечает дрожью, просовывая руки мне под бёдра и приподнимая меня, чтобы усадить на стойку. Из-за его роста и высоты столешницы он теперь удобно устроился между моими бёдрами. Я чувствую твёрдость под его фартуком, точно так же как в тот день на кухне у его матери. — Близнецы и Черч, — начинаю я, с трудом сглатывая, когда Рейнджер прижимается к этому пылкому месту у меня между ног, — они боялись, что ты узнаешь мой секрет; они боялись, что ты превратишь меня в свою сестру.

Смех, вырывающийся из его горла, лучше всего описать как похабный, такой мрачный звук, от которого мои соски напрягаются до твердости.

— Тебе кажется, что я считаю тебя сестрой? Потому что, если это так, то либо я по-королевски облажался, либо ты в своё время видела какое-то извращённое дерьмо.

Я фыркаю от смеха, но звук обрывается, когда Рейнджер прижимается своими губами к моим.

«Святая матерь единорогов», — думаю я, обвивая руками его шею.

Рот Рейнджера — пылкая, дикая смесь жара и слепой потребности, но под всем этим, в том, как осторожно он прикасается ко мне, в бешеном биении его сердца, когда он прижимается своим телом к моему… в этом есть привязанность и нежность.

«Я ему нравлюсь!» Мой мозг визжит, когда мы хватаем ртом воздух и смотрим прямо друг на друга.

— Что ты сказала? — спрашивает он меня, а я тупо моргаю в ответ.

— Я что, сказала это вслух? — я задыхаюсь, краснея с головы до ног. — Я же не сделала это? О боже мой, мне так чертовски стыдно. Почему я всегда ляпаю всякую чушь?

Рейнджер одаривает меня дикой ухмылкой, захватывая мои губы своими, ощущая на языке легчайший привкус лимона и сахара.

— Ты ему действительно нравишься, — рычит Рейнджер, прикусывая мою нижнюю губу зубами. — Очень сильно. Он просто надеется, что тебе он тоже нравится.

— Я люблю его, — выпаливаю я, и затем мы оба замолкаем.

Клянусь Богом Тёмных Дыр, в которые могут заползти Смущённые люди, лучше бы я только что всё не испортила. Но вместо того, чтобы отстраниться от меня или вести себя так, будто я только что совершила самый страшный смертный грех, известный человеку, Рейнджер принимает это как должное.

— Я тоже люблю тебя, Чак, — легко отвечает он, и уголок его рта приподнимается в искренней улыбке. — Я люблю тебя с того момента, как ты попросила об объятиях на танцах в День Святого Валентина. — Рейнджер обхватывает ладонями мой затылок, целуя меня долго и глубоко, его язык скользит по моему, а затем он отстраняется, чтобы прижаться лбом к моему. — Сейчас. Слезь с этого прилавка и повернись. Я отшлёпаю тебя по заднице и оттрахаю в этом фартуке — как и обещал. Мы закончим нашу выпечку позже.

Моё сердце бьётся так быстро, моё тело переполнено гормонами счастья, прогоняющими страх перед… как бы там, ни называла себя эта дурацкая секта. О последних грустных, нежных воспоминаниях Дженики. Теперь у меня есть её брат, и я не позволю ему снова пострадать.

Рейнджер стаскивает меня со стойки и разворачивает, кладя руки мне на бёдра, а затем прокладывает дорожку поцелуев вниз по моей шее, оставляя за собой дорожку из мурашек. Когда он ненадолго отпускает меня, чтобы забрать с островка пакет с мукой, у меня отвисает челюсть.

— Я думала, ты шутишь, — шепчу я, когда он высыпает немного на стол, а затем натирает руки белым порошком.

— Я хочу видеть все места, где я прикасался к тебе. — В его голосе звучат нотки собственничества, которые, я не уверена, мне понравятся… пока он снова не прикасается ко мне, оставляя белые отпечатки ладоней на моих бёдрах. Когда он отстраняется и шлёпает меня ладонью по заднице, у меня перехватывает дыхание, а пальцы сжимаются на поверхности каменной столешницы. — Господи, я хотел сделать это целый год. Ты такая соплячка, Чак. Тебе нужна была хорошая порка.

— Эй, я возмущена… — начинаю я, но тут он снова шлёпает меня, и я вздрагиваю, по моей коже бегут мурашки.

«Мы в кампусе, в классе, голые».

Однако эта мысль не удерживает меня от плана действий. Ни за что, никак. Это только заставляет меня хотеть этого ещё больше.

Мою кожу покалывает, когда Рейнджер проводит кончиком пальца по сладко-болезненному местечку, скользя ладонями вверх по моему телу, чтобы обхватить мои груди через передник. Он ласкает их твёрдой, но нежной хваткой, дразня соски через ткань.

Еще один шлепок по заднице удивляет меня, но мне это нравится, шокируя мои собственные предвзятые запреты.

Рейнджер ненадолго останавливается, чтобы надеть презерватив, а я закрываю глаза, пытаясь справиться с диким, волнующим чувством в животе. Когда он обхватывает одной ладонью мой живот и шепчет мне на ухо, я стону.

— Ты готова к этому, Шарлотта? — спрашивает он, и звук моего настоящего имени на его губах переворачивает всё внутри меня. У меня едва хватает сил кивнуть, стон срывается с моих губ, когда Рейнджер прижимает твёрдый кончик члена к моему отверстию. На краткий миг он замирает, и единственный звук в комнате — это синхронный ритм нашего дыхания.

Рейнджер медленно скользит в меня, тихо постанывая, когда заполняет меня своим телом.

— Черт возьми.

— Хорошо? — я спрашиваю, потому что по какой-то причине мне кажется, что это делает меня крутой. На самом деле, я никогда не была настолько хороша в том, чтобы быть «крутой». Нет, это была фишка Моники. На самом деле, я предпочитала быть занудным, странным, болтливым Чаком Микропенисом. С выдохом я расслабляюсь в прикосновениях Рейнджера и закрываю глаза, меняя повествование. — От твоих прикосновений я чувствую себя так, словно горю.

— Превосходно, Шарлотта, — шепчет он, а затем начинает двигаться, гибкость моего собственного тела облегчает ему толчки, создавая это прекрасное трение между нами, которое разжигает удовольствие в моём животе, как медленно разгорающийся огонь. С каждым движением его бёдер тлеющие угли разгораются, и пламя поднимается всё выше. Как раз в тот момент, когда я думаю, что вот-вот потеряю сознание и упаду прямо за край, Рейнджер замедляется и прикусывает изгиб моего уха. — Я хочу видеть твоё лицо, когда ты кончишь.

— Ты это несерьёзно, — выдыхаю я, потому что, очевидно, даже в порыве страсти я остаюсь придурком. Он отстраняется от меня, а затем нежно разворачивает за плечи, обхватывая моё лицо своими тёплыми ладонями.

— Смертельно-серьёзно, — бормочет Рейнджер в ответ, захватывая мои губы своими, его контроль — пьянящий вид афродизиака, который я никогда не ожидала полюбить. Смутно помню тот разговор, который у меня был с Рейнджером, когда Спенсер не знал моего секрета и думал, что его друг «сверху». Я утверждала, что легко могла бы стать главной. Но нет. Не-а. Я так не думаю. — Иди сюда.

Он поднимает меня и усаживает на край стойки, отталкивая назад, а затем забирается следом. Моя задница оставляет отпечатки ягодиц в муке, когда я отодвигаюсь назад, снова обвивая руками его шею, а Рейнджер целует меня опуская на холодную поверхность столешницы.

Я думаю, это определённо не гигиенично, но мне всё равно. В страхе за свою жизнь есть что-то такое, что действительно придаёт тебе сил, заставляет осознать, что завтрашний день не гарантирован, и что это нормально — быть счастливым сейчас.

Когда он задирает мой фартук, я задыхаюсь, наши глаза встречаются, и он снова входит в меня.

— Намного лучше, — бормочет он с улыбкой, и я стону, закрывая глаза от его пристального взгляда. — Да ладно тебе, Чак. Мы через слишком многое прошли, чтобы притворяться, что этого не происходит. — Он проводит большим пальцем по моим бровям, и я снова открываю глаза. На нас обоих всё ещё надеты фартуки, обувь и чёртова уйма муки. — Вот так. — Рейнджер берёт мою руку и кладёт её между нами, прямо на мой клитор, ухмыляясь мне, когда делает это.

Он целует меня прежде, чем я успеваю отчитать его, двигаясь глубоко и медленно, подталкивая меня всё ближе и ближе к кульминации. Когда это случается, это шок для моего организма, волна огня, которая выжигает все мои запреты. Мои ногти впиваются в верхнюю часть спины Рейнджера, до крови, и моё тело прижимается к нему. У меня вырывается крик, который я не могу контролировать, но он прерывает его, яростно целуя меня и жёстко кончая, его мускулистое тело вздрагивает надо мной.

Рейнджер снимает презерватив, завязывает его, а затем засовывает в карман фартука, чтобы разобраться с ним позже, прежде чем лечь рядом со мной, прямо на каменную столешницу. Он прикрывает одной рукой лоб, пока мы, тяжело дыша, смотрим на филигранные потолочные плитки у нас над головами. Он вообще понимает, как нам повезло, как прекрасно это место? Потолки в школе Санта-Круз — подвесные, с уродливой пятнистой плиткой и металлическими направляющими.

— Твою мать, — бормочет Рейнджер, поворачивая голову, чтобы взглянуть на меня. Он улыбается, и я краснею, всё ещё тяжело дыша, но я горжусь собой за то, что сумела встретиться с ним взглядом. — Это было потрясающе.

— Ты так думаешь? — спрашиваю я, и он приподнимает тёмную бровь, глядя на меня.

— А ты нет? Пожалуйста, скажи мне, что я, по крайней мере, лучше Спенсера.

— О боже мой, — стону я, переворачиваясь на бок и кладя лицо ему на грудь, наслаждаясь бешеным ритмом его сердцебиения. — Вы, парни, самые худшие, вы же знаете это?

Рейнджер просовывает руку под меня и прижимает к своему боку, как будто он вполне мог бы держать меня так вечно, оберегать от монстров, населяющих нашу школу.

— Мы действительно такие, да? — бормочет он, поворачиваясь, чтобы поцеловать меня в лоб. Тогда я понимаю, что он действительно выкладывался так, как никогда раньше. Он больше не позволяет боли из-за Дженики сдерживать его.

С улыбкой я прижимаюсь к нему носом, а затем украдкой наклоняюсь вперёд, чтобы хоть немного взглянуть на его член.

— Что это? — спрашиваю я, указывая на маленький шрам вдоль одной стороны его члена. Он стонет и хлопает себя правой рукой по лицу в редкий момент истинного огорчения.

— Готовил конфеты, — бормочет он, — теперь мы можем сменить тему?

Я немного приподнимаюсь, вся в муке, у меня болит задница и мои женские части тела — а под женскими частями я подразумеваю свою вагину и клитор, не будьте ханжами — свищу и смотрю на него. Кстати, для приготовления конфет требуется много горячей, кипящей жидкости.

— Подожди, подожди, подожди. Ты готовил конфеты голышом и обжёг свои причиндалы? — спрашиваю я, а потом вою от смеха. Рейнджер насмехается надо мной, обхватывая меня руками и притягивая к себе.

Смех длится ровно столько, сколько ему требуется, прежде чем поцеловать меня.

— Ладно, — начинает Тобиас, стоя без рубашки и в спортивных штанах с низкой посадкой, которые никак не помогают мне сосредоточиться. — Руки вверх, давайте попробуем ещё раз.

Я наклоняюсь в своей физкультурной форме, тяжело дыша и захлёбываясь собственной слюной, а Марк Грендэм хмуро смотрит на меня с другого конца спортзала. Как и было обещано, Арчи отправил меня на физкультуру со всеми остальными ребятами, многие из которых были, эм, не в восторге от того, что я слонялась по раздевалке во время теста по физической подготовке. Похоже, как бы они ни были взволнованы, увидев девушку среди себя, они всё равно ненавидят меня. Что, может быть, и хорошо? Типа, они ненавидели меня как парня, и они же ненавидят меня как девушку? Неприязнь, как к равным. Хех.

— Тренируешь эту плоскодонку для драки, что за шутка, — хохочет Марк, расхаживая по спортзалу с таким видом, словно он здесь хозяин.

— Сексистская свинья, — рычу я ему в ответ, вставая и вытирая лоб. Близнецы оба занимаются со мной физкультурой, и каждую среду, и пятницу, когда у нас тренировка по самообороне, они по очереди отрабатывают со мной некоторые из своих приемов ММА — смешанных единоборств. На всякий случай. Никогда нельзя быть слишком подготовленным, верно? Особенно, когда тебя преследует культ.

Культ… Боже. У всех нас всё ещё возникают проблемы с обработкой информации, которую мистер Мерфи и, посмертно, Дженика предоставили нам.

— Сексист? Селена в десять раз лучше тебя, — рычит Марк, его лицо искажается от отвращения, когда ноздри Тобиаса раздуваются, и у меня возникает ощущение, что мы приближаемся к очередной драке между парнями. — Её можно было бы обучить. А тебя? Ты просто слабая, маленькая крестьянка, которая случайно попала в школу, где тебе не место.

— Почему бы тебе случайно не наткнуться на этот кулак? — говорит Мика с другой стороны от меня, поглядывая на мистера Триббла (да, того самого учителя физкультуры, который неосознанно затолкнул меня в раздевалку в тот день и который раз пятьдесят извинился передо мной за инцидент), чтобы убедиться, что он не смотрит. — Ты думаешь, что можешь регулярно оскорблять нашу девушку и уходить? Или ты думаешь, что только Рейнджер превратил твоё уродливое лицо в кашу. Всё могло быть намного хуже.

— Как скажешь, МакКарти, — усмехается Марк, отступая назад, чтобы присоединиться к своим друзьям на отдельном тренировочном коврике. Близнецы смотрят ему вслед, а затем обмениваются взглядами поверх моей головы.

— Что? — спрашиваю я, переводя взгляд с одного на другого и пытаясь притвориться, что я не настолько измучена, чтобы видеть звёзды перед глазами. Однако — это правда. Но мне действительно нужны тренировки в Коннектикуте, чтобы заменить весь тот серфинг, которым я занималась дома. Казалось, что, обучаясь драться у близнецов, можно убить двух зайцев одним выстрелом. Э-э, учитывая обезглавленную птицу, которую мы нашли в день поминовения Юджина, возможно, это была не лучшая метафора.

— Он такой мудак, — говорят они в унисон, одинаково вздыхая и пожимая плечами. Это настоящее представление. «Иногда мне хочется побыть самим собой хотя бы пять грёбаных секунд». Я вспоминаю слова Мики из «онсена» и задумчиво тереблю белокурый локон.

— Я просто надеюсь, что он виновен, чтобы я мог избить его, — добавляет он, в то время как Тобиас молчит.

Тренер Триббл дует в свисток, сигнализируя об окончании урока, и Тобиас бросает на меня взгляд.

— Мы идём с тобой переодеваться, — говорит он, и я стону. Поскольку раздевалки для девочек пока нет, я переодевалась в туалетах рядом со спортзалом. Дело в том, что мне вроде как нужно, чтобы близнецы присматривали за мной, чтобы убийцы не смогли застать меня со спущенными штанами — в буквальном смысле слова.

После того, как мы снова надеваем форму, мы отправляемся на обед с остальными членами Студенческого совета.

Рейнджер сажает меня к себе на колени, как только мы добираемся туда, и Спенсер закатывает глаза.

— Я знаю, вы двое только что сделали это в первый раз, но да ладно, эти влюблённые щенячьи глазки убивают меня.

— Ревнуешь? — насмехается Рейнджер, постукивая носком своего боевого ботинка по полу и прищуренными глазами наблюдая за обедающей толпой. — Потому что я почти уверен, что видел, как Шарлотта тайком выходила из нашей комнаты, когда возвращался из душа.

Мои щёки вспыхивают, но несмотря на то, что мой рот приоткрыт, как у какой-то полной сумасшедшей, у меня нет на это ответа. Это правда. Спенсер и я действительно улизнули немного побыть наедине этим утром, но, типа, мы занимались только ручными делами. Хотя ручная работа — это тоже секс. Если кто-то говорит вам обратное, он либо невежествен, либо бредит, либо придерживается гетеронормативного взгляда на секс, который устарел и странен.

Гм.

— Это так странно, что вы, ребята, сейчас трахаетесь, — замечает Тобиас, глядя на нас двоих так, словно мы инопланетные существа с фиолетовыми щупальцами, торчащими из наших промежностей. Иногда он смотрит такое порно. Поверьте мне, я знаю, я видела. На днях я поиграла в игру близнецов и украла их ключ, прокралась обратно в комнату, чтобы удивить Тобиаса, пока Мика был с Черчем, и застукала его за мастурбацией. Это было весело.

— Может быть, более странно, что они не трахаются, — добавляет Мика, указывая между мной и Черчем. Мои глаза расширяются, когда Спенсер и близнецы слегка хихикают. Я должна сказать, что они всерьёз восприняли всю эту затею с групповыми отношениями. Может быть, это потому, что они были так близки ещё до того, как я случайно присоединилась к их семье? Несмотря ни на что, я не позволю себе разорвать ни одну из этих связей.

— Мы ждём свадьбы, — невозмутимо отвечает Черч, подпирая подбородок рукой, прижимая длинные изящные пальцы к щеке. Я смеюсь, но совсем немного, потому что это уже второй раз, когда он отпускает эту шутку, так что… Во всяком случае, он не смотрит на нас, уставившись на море студентов, как будто размышляет о чём-то важном. Через мгновение он снова обращает свои янтарные глаза в нашу сторону, его медового цвета волосы гладкие и прямые, обрамляющие его элегантное, аристократическое лицо. — У меня появилась мысль, — размышляет он, мгновенно меняя тему. Этот человек — прирождённый лидер. — Как вы думаете, почему убийцы оставляют нас в покое на такое долгое время? Хм-м? Есть масса возможностей нанести удар, и всё же прошло уже несколько недель с тех пор, как начались занятия в школе, а от них нет никаких вестей.

— Потому что они ебаные трусы, вот почему, — фыркает Спенсер, закидывая свои серые ботинки на скамейку и откидываясь назад, как будто он здесь хозяин. В каком-то смысле так и есть. Никто не купит травку в кампусе, не пройдя через него. Вот почему я не слишком обеспокоена предстоящими дебатами. Парни разберутся с этим, я просто знаю, что это так.

С другой стороны, они не знают, что их ждёт.

Никто из нас не знает.

— Мм, нет, я не думаю, что это всё, — говорит Черч, снова обращая своё внимание на нас. — Они явно готовы нападать в общественных местах — как они поступили с Чаком в Калифорнии. Ну, и они, очевидно, связаны с полицией. Так почему же? Я спрашивал себя об этом с тех пор, как мы были в онсене.

— И ты пришёл к какому-нибудь ответу? — спрашивает Рейнджер, крепко прижимая меня к себе и прижимаясь лицом к моей шее так, что у меня поджимаются пальцы ног в новых блестящих туфлях. Папа прислал несколько коробок Мэри Джейн с логотипами Академии Адамсон на каблуке. Я не большая их поклонница, но с моей новой формой они смотрятся лучше, чем коричневые мокасины, которые я носила раньше.

— Конечно, — отвечает Черч, сверкая одной из своих ослепительных улыбок. — Это потому, что по крайней мере один из них не ходит в эту школу.

Мои брови поднимаются, когда я подтягиваю ближе поднос с ланчем ближе к краю стола, чтобы дотянуться до лимонада. Здесь готовят прекрасный клубничный лимонад с маленькими зонтиками, стеклянными соломинками и кусочками засахаренных фруктов по краям стакана. Я также знаю, что Рейнджер определённо не отпустит меня с колен, так что мне лучше привыкнуть сидеть здесь, пока я ем.

— В смысле? — в унисон спрашивают близнецы, беря по банану и очищая от кожуры. Они оба немедленно переходят к минету, имитируя шутки, и я закатываю глаза.

— Это означает, что я думаю, что нам следует проверить Джеффа Работа и других несогласных в Натмеге. — Черч замолкает, когда двери кафетерия распахиваются и входят несколько девушек.

Во всем кафетерии воцаряется тишина, когда Астер складывает руки перед клетчатой юбкой цвета шампанского и мёда и улыбается всем.

— Привет, мальчики, — говорит она, сияя как сумасшедшая, её вьющиеся рыжие волосы разметались вокруг лица. — Я слышала, сегодня собрание, на котором студенты объявляют, что баллотируются в Студенческий совет?

— О, чёрт, — бормочет Спенсер, немного бледнея и протягивая руку, чтобы ослабить галстук.

О, чёрт. О, чёрт, это точно.

Потому что единственное, что могло бы убедить студентов проголосовать против их единственного партийного поставщика наркотиков… это горячая цыпочка в юбке.

Другие девочки не должны переезжать до следующей четверти, но это не мешает им посещать кампус по выходным, чтобы поработать над своей кампанией для Студенческого совета — особенно Астер. Или, чёрт возьми, может быть, она здесь только для того, чтобы трахнуть Марка под носом у Селены? Откуда мне знать?

— Ты правда думаешь, что Марк изменяет Селене с Астер? — спрашиваю я Спенсера, поправляя имитирующий пенис в своих трусиках, а затем поворачиваюсь, чтобы улыбнуться ему. Это создаёт приятную выпуклость у меня под юбкой, и я хихикаю. Предполагалось, что мы будем работать над нашими костюмами на Хэллоуин, и я подумала, что было бы забавно сделать что-нибудь с печально известным членом, он же «протез» Рейнджера. Мама всё ещё не понимает шутки. На днях, когда она позвонила мне, она снова спросила о его «несчастном случае».

— Я должен отвечать на этот вопрос, когда ты запускаешь руку в трусики? — спрашивает Спенсер, развалившись на моей кровати и подбрасывая в воздух мялку-антистресс. Он ловит её, когда она падает, а затем садится, перекидывая галстук через плечо. То, как он окидывает меня взглядом, напоминает мне о том дне, когда он вошёл и увидел, как я задрала задницу и наклонилась, пытаясь вытащить телефон из-за кровати.

Он никогда не смотрел на меня по-другому — ни как на мальчика, ни как на девочку, ни после того, как я начала встречаться с его друзьями.

— Эм, да. — Я кладу руки на бёдра и слегка поворачиваю их, обмахивая юбкой бёдра и покачивая пенисом в такт движению. — Да, это так.

— Ну, тогда, — говорит он, вставая с кровати, аромат его духов Кеннет Коул Блэк наполняет комнату и заставляет моё сердце трепетать. — Ответ, чёрт возьми, «да». Ты никогда не была на вечеринках с Марком? — я отрицательно качаю головой, когда Спенсер придвигается немного ближе, протягивает руку, чтобы обхватить мой искусственный член под юбкой и сжать его. — Он переспит с любой девушкой, которая захочет его заполучить. Неудивительно, что Селена охотится за его задницей.

Спенсер наклоняется и касается своими губами моих, скользя рукой вверх и под пояс моих трусиков. Вместо того чтобы сразу направиться к влажному теплу между моих бёдер, он поглаживает искусственный пенис, как будто это действительно часть меня.

— Черч, возможно, скоро вернётся, — бормочу я, наслаждаясь ощущением пальцев Спенсера, когда он проводит ими по моей шее и по волосам. Я поднимаю глаза и вижу, что он ухмыляется мне, эта самоуверенная ухмылка напоминает мне, почему я изначально влюбилась в него. Он ведёт себя как полный задира, но на самом деле, несмотря ни на что, у него самое доброе сердце.

— И что?

— А то, что ему может не понравиться, когда он войдёт и увидит, как ты трахаешь его невесту в его комнате.

Спенсер хихикает и убирает руку из моих трусиков, подтаскивая меня к кровати и опуская на неё. Он целует меня так, словно не может насытиться, скользя руками вверх и под юбку, чтобы обхватить мою попку. Это похоже на мою самую непристойную фантазию — быть трахнутой в школьной форме. Но мы ещё точно не добрались до этого.

Как раз в тот момент, когда я думаю, что мы могли бы, звук отпираемой двери заставляет Спенсера сползти с меня, ругаясь и хватая подушку, чтобы скрыть эрекцию в брюках. Ему совершенно определённо не нужен искусственный пенис, чтобы пройти тест на захват.

Черч входит в сопровождении других парней, следующих за ним по пятам, и останавливается, склонив голову набок, с чашкой кофе со льдом в одной руке и длинным тубусом для постеров в другой.

— Мы чему-то помешали? — он спрашивает, но и Спенсер, и моя невнятная болтовня о том, что это не так, доказывает, что это определённо так.

Рейнджер закатывает глаза и садится на кровать Черча, скрещивая руки на груди и встречаясь со мной взглядом через всю комнату. Близнецы не стесняются украсть из мини-холодильника несколько кофейных напитков Черча в банках, а затем устраиваются поудобнее на моей кровати.

— Что в тубусе? — спрашиваю я, когда Черч передаёт его Рейнджеру, посасывая кофе через соломинку, в то время как его друг достаёт лежащие внутри бумаги.

Карты? Я наклоняюсь ближе, чтобы получше рассмотреть, и вместо этого нахожу чертежи. И не только Академии Адамсон, но и всего города Натмег.

— С их помощью мы можем увидеть, куда именно ведут туннели, — отвечает Черч, наблюдая, как Рейнджер разворачивает большие листы бумаги на кровати друга, придавив углы стопкой манги — японских аниме-комиксов — с приставного столика Черча. — Когда они строили Натмег и расширяли кампус Адамсона, то были обеспокоены возможностью обрушения туннелей, поэтому они все это нанесли на карту.

— Это то место, куда мы изначально вошли, — говорит Рейнджер, указывая на точку на карте, а затем прослеживая длинную протяженность туннеля. — И неудивительно, что мы не смогли найти другого выхода. Эта дорога тянется на многие мили, прежде чем разветвляется или открывает другой путь. Но посмотрите на это. — Рейнджер указывает на антикварный магазин на карте, а затем проводит пальцем по туннелю под ним. Обнаруженный нами вход в книжный шкаф ведёт не только ко всей подземной сети, но и к нескольким другим магазинам.

Магазинам, которыми Монтегю не владеют.

Единственное исключение — сам антикварный магазин.

— Семья Черча купила антикварный магазин у моих родителей, которые купили его у Магдалины, — объясняет Рейнджер. — Моя мама получила его при разводе, и я помню, что мой отец был в бешенстве. — Он поднимает голову, ноздри раздуваются, рот плотно сжат. — А с чего бы ему так себя вести? Из-за крошечного антикварного магазинчика, которым управляет пожилая леди? Мама продала его Монтегю вскоре после этого.

— Так это значит, что бизнес каким-то образом связан с культом? — спрашиваю я, и Рейнджер резко выдыхает через нос.

— Может быть. Ты знаешь, что ещё это значит? Что мой отец знает больше, чем ему следует. — Рейнджер отодвигает карты в сторону, а затем протягивает руку, чтобы схватить переднюю полу рубашки, сжимая ключи сквозь ткань. — Он хотел, чтобы я навестил его во время осенних каникул. Я мог бы.

— Не один, нет, — произносит Тобиас, садясь позади меня и сминая банку из-под кофе в руке. — Если ты поедешь, мы тоже.

Рейнджер ворчит, но не спорит, глядя в окно на внезапно начавшийся ливень.

— Где ты вообще взял эти вещи? — спрашивает Мика, протягивая руку, чтобы поиграть с бретелькой моего лифчика через рубашку. Я отталкиваю его руку, но мы оба ухмыляемся, как идиоты.

— В библиотеке, — отвечает Черч, а затем очень быстро добавляет: — Единственной в городе. Мы ходили в школьную библиотеку, но мистер Дэйв был не слишком разговорчив. — Он на мгновение замолкает, как будто о чём-то задумывается, а затем качает головой. — Я полагаю, он ни с кем не был откровенен и по поводу ножевого ранения, так что в этом нет ничего удивительного.

— Мы упоминали, что есть и другие пропавшие ежегодники? — говорит Рейнджер, скидывая ботинки и откидываясь на подушки Черча. Все они шелковистые, роскошные и мягкие — здесь подушка с перьями, там атласная подушка, одна с густым чёрным искусственным мехом. Я часто задавалась вопросом, что бы я почувствовала, если бы Черч поднял меня туда и положил мою голову на одну из них, прежде чем поцеловать. — Никакой закономерности в пропавших годах, по одному в разных годах.

— Я бы сказала, что поговорю об этом с папой, но после своего маленького признания он стал ещё более молчаливым, чем обычно. — Я вздыхаю и протягиваю руку, чтобы убрать несколько локонов со лба. — Я всё ещё думаю, что он связан с мистером Мерфи и мистером Дэйвом. Я только упомянула слово «культ», когда заходила вчера, и он захлопнул дверь кабинета у меня перед носом.

— Это имело бы смысл, — говорит Спенсер, теребя шов на моём одеяле. — Они втроём работают вместе, чтобы защитить Чака — пусть и за кулисами. — Он поднимает взгляд, кожа вокруг его рта напряжена от беспокойства. — Это то, что, я думаю, делал Джек, когда пришёл за мной в хижину — он защищал меня.

— Да? — Рейнджер возражает, и я чувствую, как напряжение между ними в одно мгновение поднимается до небес. Существует довольно много разногласий по поводу Джека и его роли в смерти Дженики. Не то чтобы я винила кого-то из них за позицию, которую они занимают, просто тяжело видеть, как они ссорятся друг с другом. — Ну, тогда, если он так чертовски беспокоится о тебе, зачем ни с того ни с сего появляться в кампусе, исчезать при малейшем намёке на проблему, а потом, чёрт возьми, нахрен исчезать от тебя?

— Джек неплохой человек, — произносит Спенсер, и в его голосе слышатся грустные, но решительные нотки, которые напоминают мне о том дне в коридоре, когда он посмотрел на меня так, словно я обманщица. От мыслей об этом у меня болит сердце, поэтому я прогоняю эту мысль прочь. — Он просто трус. Мне совершенно ясно, что он боится этого… Братства Священнослужителей или как там они себя называют. И это справедливо, могу добавить, учитывая количество погибших.

— Давайте не будем называть их именами собственными, — предлагаю я, пытаясь разрядить напряжённость. — Давайте назовём их… Братством грязных туалетных ёршиков.

— Что у тебя такое случилось с туалетными ёршиками? — спрашивает Мика, получая от меня удар локтем в грудь в качестве расплаты. — Давайте назовём их Последователи Сырных Членов.

— Чувак, я только что поел, — говорит Тобиас, дёргая брата за прядь волос. — А теперь будьте на секунду серьёзны: мы собираемся снова спуститься в те туннели?

— Нет! — кричу я в то же самое время, когда Черч говорит: «Да».

Он смотрит на меня и слегка улыбается.

— Вы нет, но я да.

— Ты что, с ума сошёл?! — огрызается Спенсер, роняя подушку, которую использовал, чтобы скрыть свою эрекцию, и поднимается на ноги. — Я знаю, что меня там не было, но, типа, разве вы, ребята, не усвоили урок в первый раз? Вы все могли погибнуть.

— Отправь туда одного из охранников твоих родителей для расследования, — говорит Рейнджер, и Черч вздыхает, как будто ожидал такого ответа от друзей.

— Этот культ, — молвит он, скрещивая руки на груди и, наконец, присаживаясь на край кровати. — Они явно состоят из влиятельных семей, семей с ресурсами, которые соответствуют моим собственным.

— Ничьи ресурсы не сравнятся с твоими собственными, — бормочут близнецы у меня за спиной, но достаточно громко, чтобы я могла расслышать.

— Это игра, разве вы не видите этого? — он поднимает взгляд, и в его янтарных глазах горит яростная решимость. — Люди, которые охотятся за Шарлоттой, молоды, неопытны. Они не наёмные убийцы, они не профессионалы. Подумайте об этом: школьный совет отклонил наши просьбы о дополнительной безопасности. Почему? Потому что они хотят, чтобы это был вызов. Дженика записала это ясно как божий день: это посвящение. — Ноздри Черча раздуваются, и тогда я понимаю, насколько он на самом деле чертовски умён. Он мог бы обвести всех нас вокруг пальца, если бы захотел. — Даже эта цитата о лисах, та, что из Библии: поймайте для нас лисиц, маленьких лисят, которые грабят виноградники; ибо наши виноградники в цвету. Это метафора. — Он указывает в мою сторону. — Дженика, Юджин, Джейсон… Шарлотка. Это лисы. Виноградник — это интересы культа, какими бы они ни были. — Черч внезапно встаёт, явно разгневанный своей речью, очевидно разочарованный тем, что он не раскрыл всю тайну убийства самостоятельно. Он слишком строг к себе. — Эти семьи прислали своих людей, чтобы сделать это дело, и я намерен принять этот вызов. — Он подходит к двери, кладёт руку на ручку и оглядывается, всего один раз. — И, если мои родители чему-то меня и научили, так это защищать тех, кого ты любишь, чего бы это ни стоило.

Черч исчезает в коридоре и захлопывает за собой дверь.

Я встаю, чтобы пойти за ним, забыв, что на мне всё ещё надет искусственный пенис в нижнем белье. Он шлёпается на пол и подпрыгивает рядом с кроватью Черча, разрушая драматизм момента.

Не теряя ни секунды, Рейнджер наклоняется, поднимает его и засовывает себе в штаны, прежде чем встать и указать на остальных из нас.

— Я пойду приведу его. Вы, придурки, заканчивайте свои грёбаные костюмы на Хэллоуин и перестаньте валять дурака.

— Прекрасный каламбур, — замечает Тобиас, прежде чем Рейнджер показывает ему фак и отправляется на поиски друга. Спенсеру и близнецам требуется около двух секунд, чтобы разразиться хриплым смехом. Но что касается меня, я не могу перестать думать о том, как глаза Черча встретились с моими, когда он произнёс слово «любишь».

— Девочка, — начинает Росс, разглядывая мой костюм со своего места по другую сторону экрана моего телефона и подёргивая бровью. После долгих размышлений я решила, что вместо обычной короткой юбки, укороченного топа и колоритного костюма на Хэллоуин, который я носила в прошлом, я предпочла бы нарядиться Геральтом из Ривии из Ведьмака. Росс жестикулирует вверх-вниз, указывая на мои подбитые плечи, длинный седой парик и искусственную бороду с изогнутой губой. — У тебя был драматический момент выхода из подполья, чтобы превратиться из мальчика в девочку, а теперь ты вся вырядилась как мужчина с большим членом? — Росс наклоняется и, прищурившись, смотрит на экран, указывая в общем направлении моей промежности, куда, конечно же, я засунула пенис. Теперь мы близки, я и этот гибкий силиконовый член. — Всё, что я могу сказать, это то, что я одобряю.

Он откидывается назад и ухмыляется мне, изогнув губы под красно-коричневыми волосками искусственных усов. Росс МакКаббин, бывший помощник парней из Студенческого совета Адамсона, экстраординарный радужный единорог и мой удивительный новый друг. Он окончил школу в прошлом году и сейчас ходит в колледж в Калифорнии, встречаясь с новой онлайн-парой, Эндрю Пейсоном (который на самом деле всё ещё учится на последнем курсе средней школы, что полностью превращает Росса в извращенца).

Они развлекаются в SoCal, нарядившись Дэррилом Уайтфезером и Джошем Уилсоном (он же Белый Джош) из телешоу «Сумасшедшая бывшая девушка» на Хэллоуин. Я обвинила Росса в том, что он слишком упрощает костюмы — по сути, он одет в костюм, а его парень Эндрю — в майку, шорты и шлёпанцы, чёрт возьми — но он быстро перебил меня и сказал, что их костюмы больше отражают характер, чем внешность.

— Правда? Я выгляжу чертовски крутой, да? — говорю я, разминая свои фальшивые бицепсы. — Брось монетку своему ведьмаку, смердяк!

— О боже, пожалуйста, прекрати, у тебя ужасный голос Геральта. Ты говоришь так, словно у тебя острый фарингит или что-то в этом роде. Не оскорбляй так Генри Кавилла. Кстати, о горячих мужчинах с серебристыми волосами, как поживает наш Спенсер?

Я закатываю глаза в ответ на оскорбление и пожимаю одним плечом, оглядываясь, чтобы увидеть Черча, растянувшегося на своей кровати, одетого как Фред Джонс из Скуби-Ду. Не буду врать, он выглядит чертовски сексуально с такими зачёсанными назад волосами, в синих джинсах и белой рубашке с оранжевым галстуком аскот. У ребят здесь есть тема, они одеваются как полный актёрский состав «подростков, разгадывающих тайны»: Рейнджер сыграет Дафну (не могу дождаться, когда увижу это лично), Спенсер — Велму (окей, тоже очень рада увидеть это преображение), а близнецы — Шегги и Скуби. Я, как обычно, единственная белая ворона.

— Мы увидим его в гольфах до колен и оранжевой водолазке, если это поможет? — я начинаю, как раз перед тем, как открывается дверь, и поворачиваюсь, прихватив с собой телефон, чтобы похвастаться «этими назойливыми детьми». Смешок вырывается прежде, чем я успеваю его остановить, и я зажимаю рот рукой.

— Ни слова, — рычит Рейнджер, одетый в туфли на каблуках, розовые колготки и оранжевый парик. Его макияж, однако, чертовски безупречен. Много блеска вокруг век. Спенсер выглядит ничуть не счастливее, на нём очки без линз, короткий каштановый парик и красная мини-юбка в складку. Тобиас одет в искусственную козлиную бородку и коричневые брюки-клёш, в то время как Мика выплывает в большом пушистом костюме Скуби-Ду.

Моего самообладания хватает лишь на мгновение, прежде чем я начинаю выть от смеха.

— Отдай мне его, — рычит Спенсер, выхватывая у меня телефон. — Это несправедливо: я должен был быть Дафной.

— Ты ни за что не сможешь ходить на каблуках, — рычит Рейнджер, хмурясь и оглядывая мой костюм, приподняв бровь. — Всё ещё думаю, что тебе следовало быть Скрэппи. — Я показываю ему язык, потому что, да ладно, всё равно никто не любит Скрэппи-Ду.

— Мы скучаем по тебе, братан, — говорит Спенсер, когда близнецы толпятся позади него, с энтузиазмом махая руками.

— Как поживает тот онлайн-сталкер, интернет-придурок? — спрашивают они, и на этот раз настала очередь Росса закатить глаза. Мы все были совершенно уверены, что его убьёт и превратит в абажур его онлайн-пассия, но, к счастью, похоже, что у них на самом деле завязался крепкий роман.

Я наблюдаю за лицом Росса, чтобы увидеть, отреагирует ли он как-нибудь на появление на экране Спенсера Харгроува, его бывшей пассии, но вместо этого его новый парень Эндрю подходит к нему сзади. Как только Эндрю появляется на экране, остальные из нас с таким же успехом могут стать невидимыми.

— Это фантастика, — говорит Росс, коротко оглядываясь на нас, в то время как его парень смущённо машет близнецам в ответ. — На самом деле, это настолько фантастично, что я собираюсь пойти и устроить небольшую вечеринку перед вечеринкой. Вы, ребята, развлекайтесь и будьте в безопасности, пока занимаетесь своим сыском. Если кто-нибудь из вас умрёт — даже этот уродливый коротышка с копной волос, — он отчётливо указывает в мою сторону, — это полностью разрушит мои планы на зимнее путешествие. Снег в Коннектикуте — это весело только тогда, когда на нём нет крови. Пакедова-а-а-а.

— Пока-а-а, — кричим мы все в ответ, махая руками, когда видео-чат обрывается, и Спенсер возвращает мне телефон. Я ничего не могу с собой поделать — я протягиваю руку и обхватываю его задницу под этой короткой юбкой.

— Чёрт, — бормочу я, и он сверкает улыбкой, протягивая руку, чтобы потянуть за прядь моих длинных седых волос в парике.

— Всё ещё думаю, что из меня бы вышла Дафни погорячее, — говорит он, закатывая глаза, а затем щёлкает пальцами. — Ой! Пока я не забыл, Джек написал смс и сказал, что будет на вечеринке сегодня вечером.

— Отлично, — произносит Черч, вставая и проводя ладонями по белой рубашке. — Возможно, он сможет дать нам какое-то дополнительное представление о записях Дженики.

— Или объяснит, почему его не было там, чтобы забрать мою сестру, как он обещал, — огрызается Рейнджер, и Спенсер ощетинивается. Близнецы обмениваются взглядами, как будто боятся, что преданность Спенсера брату и Рейнджера сестре может привести к их столкновению. По какой-то причине я немного больше верю в парней, чем в это.

— Может быть, он сможет сказать нам, кто именно охотится за Шарлоттой? — размышляет Тобиас, почёсывая приклеенную козлиную бородку. — Потому что, как только мы узнаем, там уже без компромиссов. Я выбью дерьмо из некоторых сектантов.

— Это хороший вопрос, — говорит Спенсер, сильно хмурясь, выражение лица почти комичное из-за больших очков в чёрной оправе, сползающих с носа. — Что произойдёт, когда мы всё-таки узнаем, кто эти подонки? Будем ли мы бороться с ними? Сдадим их в ФБР? Убьём их?

— Убьём их?! — я задыхаюсь, скорчив гримасу, очень похожую на ту, что изображена на моём зонтике с эмодзи. — Мы никого не убьём.

— Если нам придётся убить, чтобы обезопасить тебя… — начинает Спенсер, пожимая одним плечом. Но выражение его бирюзовых глаз говорит о том, что ему не совсем нравится эта идея. Черч, с другой стороны, не выглядит так, будто у него вообще есть какие-то сомнения.

Я почти верю, что он убил бы, чтобы обезопасить меня.

— Давайте устроим вечеринку, — молвит Мика, снимая напряжение, приподнимая голову на своём костюме Скуби-Ду. — В конце концов, Шарлотта никогда раньше не видела церковь.

Арчибальд Карсон игнорирует меня, и мне это не нравится.

Я имею в виду, что большинство семнадцати, почти восемнадцатилетних подростков хотят, чтобы их родители игнорировали их, но не после того, как им сказали, что да, они почти уверены, что кто-то хочет их убить. Папа что-то знает; мистер Мерфи что-то знает; мистер Дэйв что-то знает.

Натан, надоедливый и, казалось бы, бесполезный ночной сторож, в последнее время довольно часто ходит за мной по пятам по приказу отца. Это заставляет меня задуматься, стал ли он чуть менее жутким и в большей степени на нашей стороне, но поскольку я точно не могу подойти к нему и спросить, что он знает о таинственном культе, скрывающемся в подземных туннелях под школой, я смирилась с его присутствием.

— Нам больше не удаётся поговорить, — говорит Моника, откидываясь на спинку кровати с коротко подстриженными тёмными волосами и непринуждённым макияжем. Это большой поворот для неё, учитывая, что в прошлом она предпочла бы остаться дома и пропустить выходные с вечеринками, чем показаться с небольшим вздутием живота после месячных.

— Эм, я умоляла тебя поговорить со мной, когда только приехала сюда, а вы с Коди отшили меня, как ни в чём не бывало, — напоминаю я ей, накручивая прядь светлых волос на палец и понимая, что уже вернулась к своему акценту девушки из Долины.

Моника съёживается, но я не получаю никакого удовлетворения от её реакции. С моей стороны нечестно говорить, что я прощаю её, а потом продолжать вспоминать её загул с Коди. И честно? Она оказала мне услугу. Я бы предпочла любого из своих новых парней Коди в любой день, не говоря уже о пяти восхитительно богатых мудаках.

Подождите-ка.

Восхитительно богатый мудак? Это звучит чертовски мерзко, как… дырка в заднице, покрытая шоколадным соусом или чем-то в этом роде. Фу. Мерзость.

— Ты права, — отвечает она, вздыхая и на мгновение закрывая глаза. Я знаю, что она забыла Коди, и кажется счастливой, но я почти также уверена, что он нравился ей гораздо больше, чем когда-либо нравился мне. Его предательство ранит. — У меня нет права жаловаться, но я скучаю по тебе. После того, как ты уехала, всё перестало быть прежним, как будто волшебство исчезло, когда ты пропала.

Я фыркаю, и она приподнимает прелестную бровь с микроблейдингом, глядя на меня.

— О, пожалуйста. Единственное волшебство, которое я привношу с собой — это врождённый талант выводить людей из себя, привычка ляпать неподобающие вещи и одержимость романтикой. Я влюбилась во всех парней из Студенческого совета. — Кстати, о… сразу после того, как мы вернёмся с осенних каникул, настанет время операции. Неделя дебатов, за которыми последует день выборов.

Возможно, они больше не мальчики из Студенческого совета.

И чтобы кто-то вроде Астер Хейз стал президентом? Нет, спасибо. Черч — грёбаный принц этой школы. Чёрт возьми, он даже на рекламных брошюрах.

— Кстати, где твоя компания бойфрендов? — спрашивает Моника, когда я сажусь и вытягиваю руку над головой, используя другую, чтобы более или менее сфокусировать телефон на своём лице.

— Ну, двое из них отрабатывают приёмы боевых искусств в тренажёрном зале, ещё один из них запекает в духовке, в то время как его лучший друг занимается математикой рядом с ним, а последний ждёт прямо за приоткрытой дверью этой комнаты.

— Извините, что прерываю поток сплетен, — говорит Спенсер, заглядывая внутрь, а затем проходит в комнату, когда я жестом указываю в его сторону. — Если тебе нужно рассказать про меня всякую чушь, я пойму. Просто обязательно дай ей знать, что на самом деле у меня самый большой член из всех парней.

— Я ещё недостаточно рассмотрела Черча, чтобы знать наверняка, — выпаливаю я, а затем со стоном падаю обратно на подушки. — Ладно, я вешаю трубку. Ты пробуждаешь во мне шлюху.

— Внутри каждой девушки есть шлюха, которая только и ждёт, когда её освободят от пуританских оков нашего общества, основанного на скромности, которое стыдит женщин за то, что они получают естественное удовольствие и властвуют над собственным телом. Наслаждайся всеми этими членами, и мы скоро поговорим!

Она заканчивает разговор, и я, в бесконечной грации и самообладании, случайно роняю телефон прямо себе на лицо. Спенсер мгновенно оказывается рядом, поднимает меня и заключает в объятия, как будто я на самом деле страдаю гораздо сильнее, чем просто от уязвленной гордости.

— Ах, Чак-лет, у тебя идёт кровь, — говорит он, поднимая руку, чтобы краем рукава своего блейзера стереть немного крови. Я пытаюсь шлёпнуть его по руке в ответ, чтобы он не испачкал униформу, но он игнорирует меня и вытирает жидкость с моей верхней губы. — Теперь мне будет трудно поцеловать тебя, детка.

— Детка? — спрашиваю я, скептически приподнимая бровь в его направлении. Но его невозможно не любить, с его самоуверенной улыбкой, живыми глазами и серебристыми волосами. Его лицо немного более угловатое, как у близнецов, но у него более квадратная челюсть, как у Рейнджера. — Это что-то новенькое.

— Я тестирую дополнительные прозвища, просто чтобы у меня были забавные способы позвать тебя с другого конца комнаты. Малышка казалась довольно ручной, но, зная, как сильно ты любишь оскорбления вроде лица в гандоне, поросячьей задницы и ёршика для унитаза, я решил, что в следующий раз проявлю творческий подход. Я валяю дурака с моим маленьким кусочком тоста с острым соусом в знак уважения к твоему любимому блюду на завтрак.

О, он помнит, что я люблю поливать французские тосты острым соусом… Слишком чертовски мило.

— Если тебе хочется крикнуть: «Эй, тост с острым соусом!» пересекая переполненную комнату, тогда это твой выбор. Просто не жди, что я отвечу. — Спенсер ухмыляется и наклоняется, целуя каплю рубиново-красной крови в уголке моего рта. Я снова отталкиваю его, но он только смеётся и утыкается лицом мне в шею. — Разве ты не знаешь о таких вещах, как болезни и всё такое прочее? Не слизывай мою кровь, это отвратительно.

— Не будь такой драматичной. Какими болезнями ты могла бы заболеть? — он садится и оглядывает меня в белой рубашке на пуговицах и клетчатой юбке, как будто я самая красивая женщина, которую он когда-либо видел. — В конце концов, я лишил тебя девственности, и я чист как стёклышко.

— Угу. — Я смотрю на него, но выражение его лица нежное, и я знаю, что он просто шутит. — Знаешь, — тихо начинаю я, опуская взгляд на свои колени и на секунду забывая о разбитой губе. — Я всегда хотела парня, который любил бы меня в бальном платье и с накрашенным лицом, и также сильно любил бы меня в спортивных штанах с прыщом на носу.

— Похожий на тот, что у тебя сейчас? — понимающе говорит Спенсер, и я не соглашаюсь с ним.

— У меня нет прыща! Что с тобой не так, Спенсер Харгроув? — он улыбается мне, а затем протягивает руку, чтобы откинуть назад прядь моих волос. После того разговора с Джеком на Хэллоуин я была уверена, что он замкнётся в себе. Спенсер всегда говорил, что ненавидит ложь больше всего на свете, и Джек явно лгал ему в течение многих лет. Но вместо того, чтобы взбеситься и убежать, он здесь, и он справляется с этим. Я горжусь им. — Я пытаюсь быть поэтичной и романтичной и…

— Я готовился отсосать тебе, Шарлотта Карсон. Я изучал все тонкости анального секса, и если говорили, что силиконовая смазка была лучше, чем на водной основе, то так оно и было. — Он делает паузу и улыбается мне так, что это разбивает моё грёбаное сердце и склеивает его обратно одним взглядом. — Если ты думаешь, что я не полюбил бы тебя в спортивных штанах и прыщах, то ты просто ничего не видишь перед собой.

— Полюбил меня, да? — спрашиваю я, и Спенсер приподнимает тёмную бровь. Моё сердце выпрыгивает из груди, когда я думаю о признании Рейнджера и задаюсь вопросом, могло ли мне так повезти, чтобы услышать эту фразу дважды.

— Ты же знаешь, что я люблю тебя, Чак. — Он снова пожимает плечами, как будто в этом нет ничего особенного. Но это не так. Это большое дело. Я наклоняюсь вперёд, кладу одну руку ему на ноги, губы нежно приоткрываются в ожидании. — Чёрт, ты не можешь так на меня смотреть.

— Повтори это ещё раз, — говорю я ему, наклоняясь ещё дальше вперёд, зная, что верхние пуговицы на моей рубашке расстёгнуты, и что я сижу именно так, чтобы было максимальное декольте.

— Я не боюсь слова на букву «Л», — говорит он, сверкая лисьей ухмылкой в мою сторону, а затем протягивает руку и проводит пальцем по моему горлу. — Я люблю тебя, Чак-лет.

— Даже если из-за твоей любви ко мне тебя убьют? — спрашиваю я, останавливаясь и отводя взгляд в сторону, на один из кофейных постеров Черча. Часть меня задаётся вопросом, что произошло бы, если бы я сбежала, если бы культ в конце концов сдался. Если бы меня здесь не было, были бы парни в большей безопасности? Может быть, они могли бы просто нанять для меня частную охрану, и я могла бы переждать это время в Санта-Крузе? Эта мысль сокрушительна, но теперь, когда мы знаем, с чем имеем дело, я не могу не задаться этим вопросом.

С другой стороны, если семьи, стоящие за этим, состоят в союзе — или, по крайней мере — близки к власти и влиянию Монтегю, то я не думаю, что они отпустили бы меня так легко.

— Я лучше умру за любовь, чем буду жить, не зная, как это больно, — отвечает Спенсер, улыбаясь. — А теперь скажи, что ты любишь меня в ответ, и давай сделаем это до того, как появятся другие придурки.

— Я люблю тебя, Спенсер Харгроув, — говорю я, и я говорю это серьезно, правда.

Дело в том, что я почти уверена, что люблю всех пятерых парней. Одинаково.

Что же делать бедной девушке?

Судя по тому, как папа смотрит на меня, я уверена, что теперь я это сделала. Это буквально последняя ниточка в наших отношениях, за которую дёргают, решающий удар, если хотите.

— Ты не поедешь в Лондон, — говорит он, глядя на меня так, словно я сошла с ума. — Остановиться в доме Эрика Уоррена? Ни в коем случае. — Моё лицо бледнеет, потому что я совершенно определённо ничего не говорила о доме Эрика Уоррена. После признания папы мы решили, что он знает по крайней мере что-то о культе, а это значит, что он также может знать о возможной причастности Эрика. Вместо этого мы сочинили какую-то ложь о том, что останемся на неделю в квартире родителей Черча в Гайд-парке — это один из районов Лондона, где живут богатые люди.

— Я никогда не выезжала за пределы страны, — умоляю я, складывая руки вместе, как будто мне снова шесть лет. Да, мы собираемся встретиться с Эриком Уорреном, урождённым Вудраффом (он сменил фамилию на фамилию матери после политического скандала) в рамках нашего расследования, но… это нечто большее. Для меня это шанс увидеть другую часть мира, место, куда я никогда не думала, что вообще смогу попасть. — Чёрт возьми, пока мы не переехали сюда, я никогда не выезжала за пределы Калифорнии. Для меня это шанс всей жизни.

Со вздохом папа откладывает очки в сторону, а затем потирает переносицу, откидываясь на спинку стула, как будто он сильно вымотался. И я подразумеваю не только этот день, похоже, он чувствует изнеможение до мозга костей.

— Шарлотта, неужели ты думаешь, что я хочу, чтобы ты страдала? — спрашивает он, опуская руки на колени и изучая моё лицо.

— Эм, да?

— Шарлотта Фаррен, — стонет он с таким видом, словно предпочёл бы совершить долгую прогулку по пирсу, чем продолжать разговаривать со мной. — Эрик Уоррен — опасный человек, и тебе нечего делать, отправляясь в чужую страну с кучей парней, которых ты едва знаешь…

— Я знаю их больше года, — поправляю я, — и мы через многое прошли вместе. Мы чуть не погибли в тех туннелях; мы все вместе оплакивали Спенсера. Они отвезли меня в Диснейленд. Почему ты не можешь просто смириться с тем, что они есть в моей жизни и, вероятно, будут ещё очень, очень долго.

— Независимо от твоих отношений с этими мальчиками, я не допущу, чтобы ты встречалась с Эриком Уорреном.

— Потому что ты знаешь, что он связан с Братством Священнослужителей.

Тишина.

Воцарилась гробовая тишина.

Кстати, у папы такой вид, будто он хочет прямо сейчас воткнуть смертельное копье мне в глаз.

— Где ты услышала это название? — спрашивает он, и я морщусь. Принесёт ли мне сейчас какую-нибудь пользу, если я выдам мистера Мерфи? Или я просто навлеку на него неприятности? Потому что я этого не хочу. Он хороший человек, даже если он трус. Он действительно заботился о Дженике, и он даже пытался защитить меня, по-своему.

— Сейчас это не имеет значения, — отвечаю я, когда папа встаёт и обходит стол, подёргивая бровью. Я отступаю, потому что на данный момент знаю, что я по уши в дерьме. — Дело в том, что я знаю это название. И я знаю, что ты подтвердил то, о чём я уже итак думала: кто-то пытается меня убить.

— Шарлотта, — говорит отец, но в его голосе уже не так много тепла. На секунду он выглядит всего лишь как измотанный мужчина средних лет, которому нужен отпуск. — Ты ещё ребенок.

— Молодая девушка, восемнадцать через месяц, — бормочу я, но он слушает меня не больше обычного.

— Это не твоя задача — искать ответы. Твоя задача — ходить в школу и слушать то, что тебе говорю я. Я ничего не выдумываю только для того, чтобы сделать твою жизнь невыносимой. Есть люди, которые занимаются этим, но эти люди — не ты. — Он кладёт руки мне на плечи и смотрит на меня, по-настоящему смотрит на меня. — Когда я пришёл в Адамсон, признаюсь, я был невежествен. Я не знал, что происходит, и, возможно, не хотел знать. Но ты закончишь школу в конце года, оставишь это место позади и начнёшь строить будущее. А до тех пор ты должна соблюдать мои правила. Неужели ты не веришь, что я сделаю всё, чтобы защитить тебя?

— Со мной ничего не случится в Лондоне, папа. Ребята будут там, и действительно, там должно быть безопаснее, чем здесь, верно?

— Эрик Уоррен — лидер этого «культа», который ты так любишь обсуждать, Шарлотта. Ты не поедешь к нему домой — на этом наша дискуссия заканчивается.

— Но…

— Но что?! — кричит он, и мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы понять, что я сейчас наблюдаю. Отец. Срывается. Становится фиолетовым. Теряет контроль. — Ты хочешь оказаться на конце петли, как Юджин Мазерс? Шарлотта, я пытаюсь защитить тебя!

Мои глаза наполняются слезами, но в тот момент я точно не знаю почему. Во мне бурлит так много эмоций, что, кажется, в них невозможно разобраться. Внутри меня бушует буря, с небольшим количеством дождя, с облаками, но и с солнечным светом тоже.

Папе не всё равно. Он просто не умеет это показывать. Он не отпустит меня в Лондон. Он боится за меня.

Я прикусываю нижнюю губу.

— Это очень опасная организация с многовековой историей, влиянием и властью. Тебе нужно остаться здесь, в этом кампусе, где Йен и Натан смогут присмотреть за тобой.

— Йен и Натан? — спрашиваю я, бросая взгляд на отца. — Библиотекарь и дерьмовый охранник, от которого пахнет Маунтин Дью?

— Шарлотта, у меня мигрень, и мне нужно прилечь. Пожалуйста. Возвращайся в общежитие и оставайся в своей комнате. Учитывая твоё замечание за то, что ты ворвалась в мой дом, и то, что ты получила, когда отсутствовала в комнате во время обхода на Хэллоуин, ты забираешься на опасную территорию. — Папа не упоминает, что почти каждый ученик в школе получил выговор за нарушение комендантского часа на Хэллоуин, но таков его путь. — Здесь ты в большей безопасности. Если бы я знал то, что знаю сейчас, я бы никогда не отправил тебя в Калифорнию.

— Парни могут нанять для меня частную охрану, — начинаю я, но папа не слушает. У нас был момент, но этот момент закончился. Он уходит от меня, выходит за дверь кабинета, ненадолго останавливаясь, чтобы окинуть взглядом пятерых парней, стоящих на кухне.

— Сэр, — осторожно начинает Черч, но тот сияющий блеск, который раньше появлялся в глазах отца при виде лучшего ученика нашей школы, сменился стальным раздражением, известным любому подростку, у которого когда-либо был чрезмерно заботливый родитель. Именно это благонамеренное упрямство иногда бросает вызов логике и реальности. — Если вам неудобно из-за Эрика Уоррена, тогда, возможно, мы действительно могли бы остановиться у моих родителей.

— Сынок, — начинает папа, и тогда я понимаю, что он становится смертельно серьёзным. Слово «сынок» обычно слетает с уст директора Карсона только тогда, когда он в полном дисциплинарном режиме. Черч в беде. — Ты надел кольцо на палец моей дочери, не спросив моего разрешения — мы не друзья.

— Боже мой, ты такой бумер! — я задыхаюсь, возвращаясь к старым привычкам. Глубоко вздохнув, я устраиваюсь поудобнее и пытаюсь противостоять суровому взгляду, который мой отец только что бросил на меня. — Сейчас уже не 1605 год. Я не принадлежу тебе, и Черч не обязан тебя об этом спрашивать. Единственный человек, которого он должен был спросить, это я.

— Ну, а когда свадьба? — спрашивает папа, пробуя другую тактику и поворачиваясь ко мне. Близнецы, Спенсер и Рейнджер отступают назад, не зная, как вмешаться в эту словесную перепалку. По крайней мере, я знаю, что, если отец снова попытается схватить меня, они вмешаются. — Потому что, по крайней мере, когда всё это закончится, вы будете вынуждены признаться в своей лжи. — Он направляется к двери, проносясь мимо парней и направляется к лестнице, а я, спотыкаясь, следую за ним. — И, кстати, ты не можешь покинуть страну без паспорта.

— У меня есть паспорт, — признаюсь я, вытаскивая его из кармана, когда папа останавливается, поставив одну ногу на нижнюю ступеньку. Он оглядывается через плечо со смесью беспомощности и страха. Более чем вероятно, он понимает, что Черч Монтегю достал мне паспорт, не посоветовавшись с ним. Каким-то образом это означает, что Черчу удалось самостоятельно раздобыть всю необходимую документацию. По общему признанию, меня это тоже в равной степени завораживает и пугает. — А что, если я останусь с Монтегю? Что, если… Я обещаю не встречаться с Эриком Уорреном и даже близко к нему не подходить?

Прежде чем Арчи успевает ответить, раздаётся стук в сетчатую дверь.

— Привет? Есть кто-нибудь дома? Всё в порядке, я захожу. Я вхожу.

Дверь широко распахивается, впуская великодушную женщину со светлыми волосами и голубыми глазами.

— Мама, — начинает Черч, быстро моргая в редкий момент удивления. — Что ты здесь делаешь?

— Хотела увидеть тебя, глупышка, — говорит она, запечатлевая лавандовый поцелуй на обеих щеках Черча и оставляя пятна от губной помады. Близнецы и Спенсер хихикают, пока она не обращает на них внимание, ероша волосы и целуя лица. Даже Рейнджер не является исключением. Даже я не исключение. — Моя будущая невестка! — говорит она со слезами на глазах, притягивая меня к себе для объятий, пахнущих цветами, а затем обхватывает ладонями моё лицо, чтобы поцеловать в обе щеки и лоб.

Маму Черча невозможно не заметить, эту сияющую женщину в белой широкополой шляпе от солнца, перчатках и платье, облегающем её гибкие формы. Она выделяется, как солнечный луч, в тёмной, порой унылой атмосфере Академии Адамсон.

— Миссис Монтегю, — говорит папа, бросая на меня грозный взгляд. Честно говоря, я понятия не имела, что она появится здесь сегодня. Я поднимаю ладони вверх и раскидываю их в извиняющемся жесте капитуляции. — Чем я могу вам помочь? Академия рекомендует родителям звонить, прежде чем заезжать в гости или на экскурсию.

— О, не будьте смешным, — молвит она, пренебрежительно взмахивая рукой в перчатке, на другой руке у неё перекинут чехол для одежды. — Я была в Натмеге, чтобы поработать над небольшим бизнес-проектом, и решила заехать сюда, чтобы сделать Шарлотте подарок. Правильно ли, я услышала разговор о том, чтобы остановиться у нас? Шарлотте всегда рады в нашей семье.

— Мама, ты подслушивала? — отчитывает её Черч, но она отмахивается от него.

— Дети, — начинает папа, делая ударение на этом ужасном слове так, как может только он, — обсуждали поездку в Лондон на осенних каникулах. Как вы можете себе представить…

— Лондон? О, да, у нас есть квартира в Гайд-парке. Звучит как прекрасный способ провести каникулы.

В этот момент я осознаю две вещи: мать Черча вне всяких похвал, и она также вне привилегий. Она не знает значения слова «нет».

— Хотя я не против того, чтобы Шарлотта однажды отправилась исследовать мир, сейчас просто неподходящее время, — объясняет Арчи, наконец поворачиваясь и спускаясь по оставшейся части лестницы, чтобы встать рядом с миссис Монтегю.

— Если вас беспокоит надзор, то мы с Дэвидом более чем счастливы поехать с ними. О Шарлотте хорошо позаботятся. А теперь посмотри, что я тебе принесла. — Она расстёгивает молнию на чехле для одежды и достаёт белое платье, демонстрируя его на обозрение всей комнате.

— Что… это такое? — спрашиваю я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок необузданных эмоций. Я прекрасно знаю, что это такое.

— Это твоё свадебное платье! — отвечает миссис Монтегю, перекидывая его через руку и протягивая мне. — Это то же платье, что я надела, когда мне было семнадцать лет. Она вздыхает и поднимает глаза к потолку, как будто уже погрузилась в яркие грёзы о Дэвиде Монтегю в молодости.

— Видеть платье до свадьбы — плохая примета для жениха, — говорит Черч, выглядя немного бледнее обычного. Элизабет Монтегю отмахивается от его опасений.

— Это просто смешно. Мы с твоим отцом вместе выбирали это платье. Мы сбежали с ним в Париж. — Она снова вздыхает и обмахивает лицо веером. — Как ты думаешь, вы двое, возможно, захотите пожениться в Лондоне? Мы могли бы арендовать аббатство!

— … аббатство? — спрашиваю я, замечая, что Черч бросает на маму взгляд, похожий на тот, которым я смотрю на своего отца, когда он совсем выходит из себя. Просто его мама перегибает палку совершенно по-другому.

— Вестминстерское аббатство, — говорит она, как ни в чём не бывало. Я давлюсь собственной слюной, заставляя Спенсера тереть и похлопывать меня по спине, чтобы помочь прочистить горло.

— Я думала, там могут жениться только члены королевской семьи? — мне удаётся выбраться, в то время как папа стоит ошеломлённый и безмолвный возле лестницы.

— У нас есть высокопоставленные друзья, — говорит Элизабет, а потом хихикает, как будто в этом нет ничего особенного.

— Мама, это даже отдалённо нереалистичный вариант, — начинает Черч, но она успокаивает его, прищёлкнув языком.

— О, тише, Черч. Держи, дорогая. А ты как думаешь?

Она протягивает мне платье, и я благоговейно беру его, опуская взгляд на расшитый бисером лиф, а затем снова поднимаю взгляд на её лицо. Конечно, я встречаюсь с её сыном, но… Я также встречаюсь с четырьмя другими парнями.

«Какого чёрта я здесь делаю?!»

Элизабет выглядит такой взволнованной перспективой женитьбы сына на мне в этом платье; она верит в олдскульную любовь с первого взгляда. Что произойдёт, если из этого ничего не выйдет?

— Миссис Монтегю… — папа вздрагивает, глядя на неприличное платье так, словно предпочёл бы сжечь его, чем смотреть, как я выхожу в нём замуж.

— Примерь его, — подбадривает она, махая мне руками в перчатках, а затем протягивает руку, чтобы поправить шляпу.

— Ты не обязана, если не хочешь, — мягко говорит Черч. Я поднимаю на него взгляд, а затем перевожу его на остальных парней. Они все… пялятся на меня. Все уставились на меня. Кто-то пытается убить меня. Как я вообще тут оказалась?

— Конечно, она хочет, — произносит Элизабет, пока я ошеломлённо ковыляю в направлении ванной на первом этаже. Позади меня раздаются голоса, когда я проскальзываю в туалет и закрываю за собой дверь, прислоняясь к ней спиной. Я включаю вентилятор, чтобы не слышать, о чём они говорят.

— Что я делаю? — удивляюсь я, глядя вниз на, по общему признанию, красивый вырез в виде сердечка на платье. Конечно, оно белое, но, когда я поворачиваю его к свету, на мерцающей ткани появляется едва заметный розовый отблеск. Оно выглядит старинным, и не только как платье мамы Черча, но и как антиквариат. Если и её, и моё обручальные кольца были куплены в антикварном магазине, то и платье тоже?

Выскользнув из школьной формы, я натягиваю платье через голову и стою, уставившись на себя в зеркало в полный рост возле двери.

Платье приталено, с бретельками, которые начинаются широкими на плечах и сужаются к низу лифа. Вышивка бисером сверху изящная, переплетающаяся в цветочные мотивы, которые переплетаются спереди и по бокам, переходя к спинке и свободным лентам, скрепляющим корсетную спинку. В то время как лиф облегающий, юбка пышная, верхний слой из атласа поверх нескольких слоев тюля.

Смотреть на свое отражение — всё равно что смотреть на незнакомку.

Где девушка-серфингистка с бронзовой кожей? А как насчёт придурковатого парня в очках?

Вместо этого я ловлю себя на том, что смотрю на кого-то совершенно другого. И дело не только в платье? Это просто жизнь, догоняющая меня.

Я медленно открываю дверь и, шаркая, вхожу в прихожую.

Элизабет зажимает рот руками, в то время как мой папа приобретает оттенок красного, который ещё не был идентифицирован в природе. Он похож на чан с клюквенным соусом.

— Шарлотта, — выдыхает Спенсер, его челюсть сжимается, когда он оглядывает меня. — Ты прекрасна.

— Так мило, — бормочет Рейнджер, закрывая глаза от этого зрелища, его кожа слегка розовеет.

— Ты выглядишь… хорошо, Чак, — говорят близнецы, удивлённо моргая, как будто не совсем уверены, как реагировать.

Единственный, кто хранит молчание — это Черч.

— Ну что, сынок, разве тебе нечего сказать невесте? — мать отчитывает его, бросая на парня очень острый взгляд.

Его янтарные глаза прикованы к моему лицу, но мне трудно понять, о чём именно может думать Черч. Неужели он разочарован во мне? Похожа ли я на ту невесту, о которой он всегда мечтал? Почему я вдруг чувствую себя такой чертовски застенчивой? Медленно, осторожно он открывает рот, чтобы заговорить.

Я обрываю его.

— Мне… нужно кое-что взять, — говорю я, и Черч замолкает, с любопытством глядя на меня.

— Кое-что взять? — эхом отзывается Спенсер, когда я подхожу к двери и засовываю ноги в резиновые сапоги. — Что значит «кое-что взять»? Откуда?

— Просто… из своей комнаты, — говорю я, полностью осознавая, что не совсем ясно соображаю. Если вы когда-нибудь видели фильм «Предложение» с Райаном Рейнольдсом и Сандрой Буллок в главных ролях, вы поймёте. У них фиктивная помолвка, и она убегает. И она убегает, потому что… любит его. Ну, и она не хочет причинять боль его семье.

— Шарлотта Фаррен, — предупреждает папа, но я уже открываю сетчатую дверь и задираю юбки так высоко, как только могу. — Что, чёрт возьми, ты делаешь?

Я начинаю бежать по тропинке, ветер развевает светлые локоны вокруг моего лица.

— Я Сандра Буллокаю! — кричу я, проносясь мимо группы других студентов, работающих над проектом по микологии — это модно говорить о грибах — и направляясь прямиком в общежитие. Сейчас полдень, и повсюду люди, так что меня не так уж сильно беспокоит этот дурацкий культ или их кровное посвящение.

Я не прекращаю бежать, пока не проскальзываю в свою комнату в общежитии и не прислоняюсь спиной к двери, чтобы закрыть её. Только она не закрывается полностью, потому что кто-то пробивается внутрь с другой стороны.

Я поворачиваюсь, и мои мокрые резиновые сапоги скользят по полу, сбивая меня с ног, когда Черч входит в комнату позади меня. Он закрывает и запирает дверь, глядя на меня, вопросительно приподняв бровь.

— Мисс Карсон, — произносит он почти как мягкое наказание, отчего я морщу нос. — Ты сбежала от меня.

— Я не сбегала от тебя, — слабо протестую я, отводя взгляд в сторону чудесно чистого пространства под моей кроватью. Никогда в жизни мне не удавалось содержать комнату в чистоте, но Черч убирает её за нас. Он говорит, что ему нравится это делать, и я не могу решить, то ли он врёт как дышит, то ли это действительно доставляет удовольствие его ОКР (обсессивно-компульсивный синдром) или что-то в этом роде. — Мне просто нужно было кое-что забрать.

Черч садится передо мной на корточки, и я неохотно отрываю взгляд от зоны, свободной от клочьев пыли, и возвращаюсь к его аристократическому лицу. Выдающиеся скулы, кожа как алебастр, рот, который может излучать солнечные лучи, но в то же время остёр, как нож. Моё сердце и так колотится как сумасшедшее после безумного спринта по кампусу, но теперь я чувствую, что могу потерять сознание.

— Ты пробежала весь этот путь сюда в свадебном платье и резиновых сапогах, чтобы что-то забрать? — он задаёт вопрос, и я киваю. Слова не приходят на ум. Я не уверена, что и сказать. Я даже не уверена, что должна чувствовать. — Расскажи где.

— В ящике моей тумбочки, рядом с искусственным пенисом.

Черч улыбается и встаёт, обходя меня, чтобы выдвинуть ящик и достать оттуда маленькую деревянную коробочку. Она отделена от старых журнальных фотографий, просто какая-то реликвия с урока рисования в начальной школе. Но когда он откроет её, откинув крышку и заглянув внутрь, он увидит это: заколку для волос моей мамы, украшенную жемчугом и кружевами. Она надевала её на свою собственную свадьбу с моим отцом, когда была ещё подростком.

— Это? — спрашивает он, возвращаясь и присаживаясь на край моей кровати. Черч наклоняется вперёд и убирает несколько моих светлых локонов назад, используя заколку, чтобы удержать их на месте. — Расскажи мне об этой заколке, Шарлотта.

— Она принадлежала маме, — говорю я, глядя на свои пухлые колени. — Она надевала её, когда выходила замуж за моего отца.

— Ты проделала весь этот путь сюда, чтобы забрать её? — Черч снова уточняет, и я пожимаю плечами, мои чёрные резиновые сапоги торчат из-под пышных юбок. — Почему?

— Ты видел «Предложение»? — спрашиваю я, поворачиваясь в сторону, чтобы посмотреть на него. Он такой… безупречно выглядящий, одетый в накрахмаленный блейзер цвета шампанского и слаксы, с прямым галстуком и без единой складки на рубашке.

— Лишь один раз, — добавляет он, кладя локоть на колено и внимательно наблюдая за мной. — А что?

— У них тоже фиктивная помолвка, но в конце концов девушка убегает со свадьбы.

— И это то, что ты имела в виду, говоря о «Сандра Буллокаю»? — спрашивает Черч, и я киваю. Его улыбка становится немного шире. — Интересная идея превратить имя актрисы в глагол. Мне нравится ход твоих мыслей, Чак. — Он на мгновение замолкает, обдумывая моё объяснение. — Значит, тогда заколка была действительно несущественной. Ты сбегала.

— Я убегала, чтобы защитить тебя, — отвечаю я, скручивая ткань в руках. — Тебя и твою потрясающую маму, и твоего действительно хорошего папу, и всех твоих сестёр… — я на мгновение замолкаю, пытаясь разобраться в своих чувствах. — И я действительно хотела заколку моей мамы. — Уголки моих губ опускаются, и я резко хмурюсь.

— Пойдём, — говорит Черч, вставая и протягивая мне руку. Я хватаюсь за него и позволяю ему поднять меня на ноги, отряхивая платье сзади. Надеюсь, я не слишком испачкала его. До сих пор мне даже в голову не приходило, что я могла серьёзно испачкать или порвать его по дороге сюда. — Присядь со мной. — Он тянет меня на кровать рядом с собой, держа мои руки в своих. Один из его больших пальцев лениво обводит поверхность кольца. — И это всё? Ты думаешь, что, сбежав, ты защитишь меня?

Я перевожу взгляд с кольца на его лицо, наблюдающее за мной без осуждения, лишь намёк на беспокойство мелькает в его глазах.

— Я не хочу выкладывать… всё это, — говорю я, указывая на свою грудь, чтобы показать странную смесь чувств, таящихся там.

— Почему бы и нет? — спрашивает он, переворачивая мои руки, а затем проводя большими пальцами по точкам пульса на моих запястьях. — Ты боишься задеть мои чувства? — я качаю головой, пожимаю плечами, а затем киваю — просто мешанина противоречивых жестов. — Ты веришь, что они действительно теперь у меня есть? Или я всё ещё возможный психопат, ожидающий своего часа?

Я фыркаю.

— Нет, я больше не думаю, что ты психопат. То, как ты горевал из-за Рейнджера в лесу… — я замолкаю, потому что никто из нас пока не хочет говорить о том дне. Может быть, когда-нибудь, но не сегодня. — Если бы я ушла, разве вы, парни, не были бы в большей безопасности? Если бы я ушла, то Братство оставило бы вас в покое. — Мгновение я изучаю лицо Черча в поисках подсказок.

— Если мы имеем дело с какой-либо из семей, которые я в настоящее время подозреваю, то из этого никуда не денешься. Я мог бы нанять для тебя частную службу безопасности, но полагаю, что Братство захотело бы свести концы с концами. Они пришли бы за тобой; ты никогда не чувствовала бы себя в безопасности и никогда по-настоящему не была бы одна.

— Но, по крайней мере, вы, ребята, не были бы в опасности, — бормочу я, удивляясь, почему моё глупое сердце не перестаёт биться так быстро. — И тогда нам не пришлось бы лгать твоей семье о том, что мы поженимся.

Черч отпускает мои руки и откидывается на кровать, его ладони лежат на одеяле, лодыжки скрещены.

— Ты очень заботишься о нашем благополучии, да? — спрашивает он, но я не знаю, как на это ответить. Да. Я беспокоюсь о них в миллион раз больше, чем о себе. — Ты боишься выходить замуж? Или, может быть, тебе просто не нравится идея брака?

— Мои родители поженились, когда моя мама была молодой. Мой отец был так влюблён в неё, что я думала, они будут вместе вечно. Даже когда они развелись, даже когда она уехала на реабилитацию. Он всё ещё любит её, но она больше не любит его.

Некоторое время мы сидим в тишине, прежде чем Черч встаёт и достаёт нам пару чашек кофе в стеклянных бутылочках из своего милого маленького мини-холодильника. Он протягивает одну мне, а затем садится всего на несколько дюймов ближе, чем был раньше.

— Может быть, я думала, что их развод меня не беспокоит, но это не так? — спрашиваю я, сморщив лицо. — Звучит довольно жалко, да? Расстраиваться из-за развода? Я имею в виду, что у половины населения разведённые родители. И действительно, считаю, что высокий уровень разводов — это хорошо — это означает, что люди больше не терпят оскорблений и дерьма от своих партнёров.

— Но? — спрашивает Черч, когда я отвинчиваю крышку со своего кофе и делаю глоток.

— Но, полагаю… если мои родители не справились с этим? С чего бы это удалось нам? Может быть, то, что я чувствую к вам, ребята, — это просто сумасшедшие подростковые штучки. Кроме того, это ещё одна проблема брака, верно? Я могу выйти замуж только за одного из вас.

Улыбка, появляющаяся на губах Черча, удивляет меня.

— Только если законно, но есть и другие способы сделать это. — Я в шоке моргаю, глядя на него в ответ, когда его лицо приобретает такое решительное выражение. — Не хочу показаться придурком, но, возможно, твои родители не заботились друг о друге так, как я забочусь о тебе.

Ого. Его заявление отнюдь не прозвучало как придурковатое, оно меня ошеломило. С таким же успехом он мог бы признаться, что ему кажется, будто мы предначертаны звёздами или что-то в этом роде. Мои ладони потеют, и я вытираю их о покрывало, чтобы не испачкать юбку.

— Я… — у меня не хватает слов, когда Черч поднимает голову, глаза его сияют. В его взгляде есть уверенность, которую я не чувствую, но, возможно, мне следовало бы. Глядя на него, действительно кажется, что у него есть какой-то план.

— Мои родители всё ещё вместе, — утверждает он, снимая крышку со своей бутылочки и медленно потягивая кофе. То, как он облизывает горлышко бутылки, определённо наводит на размышления. Он поворачивается, чтобы посмотреть в мою сторону, его янтарные глаза скользят по мне в свадебном платье его матери. — И, возможно, в то время твой отец был всем, в чём нуждалась твоя мать — иногда «навсегда» означает «только сейчас». — Черч на мгновение замолкает и тихонько вздыхает. — Но я не хочу, чтобы эта помолвка причинила тебе столько боли. Я вернусь и скажу маме, что свадьба отменяется; ясно, что твой отец больше не отошлёт тебя.

— Но твоя мама проделала весь этот путь, чтобы отдать мне платье, — начинаю я, сжимая в кулаке юбки, изо всех сил пытаясь понять, почему мне так не хочется отдавать его обратно.

— Я могу подождать и сказать ей позже, если ты так хочешь, — говорит Черч, наблюдая за мной со своим стоическим спокойствием. — И ты можешь оставить кольцо себе. Оно твоё, даже если ты захочешь продать его и оставить себе деньги.

— Ты выбрал его для меня? — спрашиваю я, и Черч кивает.

— В антикварном магазине, точно так же, как мой отец выбирал кольцо для моей матери. Вот куда я пошёл, когда исчез перед твоим нападением в Санта-Крузе. Близнецы сказали мне, что ты волнуешься из-за этого. — Моё лицо краснеет, и я пытаюсь что-то объяснить, но… ладно, это правда. Черч всегда была немного подозрительным, верно?

— Ты был в Натмеге? — спрашиваю я, и он кивает.

— Всего одну ночь — я никак не мог определиться, какое кольцо выбрать. А потом я отнёс его домой, чтобы показать родителям и попросить их благословения. — Он терпеливо сидит, ожидая, пока я снова соберусь с мыслями. — Я рад, что мы смогли вернуть тебя в Адамсон. Но всё изменилось. — Черч берёт меня за руку и осторожно сдвигает кольцо к кончику моего пальца.

— Подожди, — говорю я, отводя руку назад и поправляя кольцо. Я чувствую себя собственницей, прижимая его к груди.

Он снова улыбается мне.

— Оставь его себе. Но тебе больше не обязательно его носить.

Наши глаза встречаются, мои ищут подсказки в нем.

— Я действительно нравлюсь тебе, Черч? Имею в виду, я знаю, ты сказал, что это так на горячих источниках, но… ты не должен быть помолвлен с девушкой, которая тебе не нужна.

— Кто сказал, что я помолвлен с девушкой, которая мне не нужна? — отвечает он, ставя свой кофе на комод в изножье моей кровати и поворачиваясь обратно ко мне. Он берёт меня за подбородок длинными пальцами и изучает моё лицо. — Обычно я не делаю того, чего не хочу делать.

— Да, но это было просто для того, чтобы вернуть меня в Адамсон, верно?

— Так ли это? — отвечает он, отвечая на мой вопрос ещё одним своим собственным. Черч наклоняется вперёд и целует меня в губы, просто так, мягким касанием губ, похожим на прикосновение крыльев бабочки. — Мне нравится видеть тебя в платье моей матери, Шарлотты Фаррен Карсон.

Моё дыхание учащается, и я изо всех сил пытаюсь найти слова, чтобы ответить на это.

Черч снова прижимается губами к моим губам, и мои глаза закрываются сами по себе. Медленно, словно боясь испортить момент, если будет двигаться слишком быстро, он снова целует меня. Точно так же, как в ту ночь во внутреннем дворике его родителей, я ловлю себя на том, что таю от его прикосновений, раскрываю губы для его языка. Мой кофейный напиток падает на пол и закатывается под кровать Черча, но никому из нас нет до этого дела.

Вместо этого я обнаруживаю, что откидываюсь на подушки, а его тело распростёрто над моим, гибкое, но мускулистое, пахнущее сиренью и розмарином. Его рот прижимается к моему, расслабляя меня и срывая с моих губ сладкие вздохи и звуки удовлетворения.

— Она не обязательно должна быть фиктивной, если только ты сама этого не хочешь, — шепчет он, его руки скользят вверх и под пышные юбки платья. Тёплые ладони ласкают мои обнажённые бёдра, когда он устраивается у меня между ног, целуя каждый уголок моего рта нежнейшими прикосновениями.

Он сдерживается. Я уверена в этом. Но почему? Мне даже в голову не приходит, что он может быть так же напуган, как и я, так же не уверен, но также влюблён.

Любовь.

В последнее время это слово часто всплывает, разве не так?

— Ты действительно женишься на мне? На странной, придурковатой бедной девочке, у которой мама — горничная, а папа — учитель?

— Ты знаешь мой секрет, — отвечает он, и на его лице появляется лёгкий намёк на печаль. — Моя биологическая мать тоже была горничной. Мы ничем не отличаемся, ты и я. — Длинные пальцы Черча дразнят пояс моих трусиков, заставляя меня резко втянуть воздух. Он так долго избегал прикасаться ко мне, и теперь я понимаю почему. Каждое место, с которым соприкасается наша кожа, вызывает покалывание. Это похоже на то, как будто по моей коже пробегают маленькие разряды энергии. — Для меня было бы честью жениться на тебе, но только если ты тоже хочешь меня.

— Я хочу… — шепчу я, но то, как я замолкаю, заставляет его задуматься. Черч перестаёт целовать меня, заглядывая мне в лицо со сладкой смесью разочарования и тоски. — Но я хочу и их. — Мне почти больно говорить это, но я знаю, что должна. Каждый день мне доставляет беспокойство, когда я задаюсь вопросом, будет ли выдвинут ультиматум или вдруг истечёт срок действия нашего договора.

— Они моя семья, Шарлотта, — говорит Черч, опираясь на руки по обе стороны от меня. — Они никуда не денутся. — Он улыбается мне, а затем наклоняет голову, чтобы снова поцеловать меня. Однако на этот раз в этом есть что-то особенное. Это похоже на его личность: наполовину солнечный свет, наполовину железный контроль. Это часть того, кто он есть, часть того, чтобы быть Монтегю.

— В тумбочке есть презервативы, — шепчу я, и Черч кивает, его глаза прикрыты, когда он смотрит на меня. Мы снова целуемся, одна его рука поднимается и ложится на изгиб моей талии, другая скользит под трусики. Часть меня знает, что мы должны снять свадебное платье, но остальной части меня всё равно.

Черч водит пальцами одной руки по моей ключице, в то время как другой дразнит смущающее количество влаги у меня между ног. Мне тоже отчаянно хочется прикоснуться к нему, но, когда я опускаю руки к его брюкам, он хватает меня за запястье.

Не сводя с меня глаз, Черч садится и тянется к галстуку, осторожно развязывая его и снимая с себя. Затем парень берёт его и оборачивает вокруг одной из стоек в изголовье кровати, а затем вокруг моих запястий, завязывая таким образом, чтобы тёмно-синий шёлк плотно облегал меня, но позволял коже дышать.

У него самого перехватывает дыхание, когда он садится на корточки и оглядывает меня, связанную школьным галстуком Академии Адамсон и одетую как его невеста. Солнечный свет струится через окно, окрашивая медовые волосы Черча в золотистый цвет, пока он изучает меня.

— Чего ты ждёшь? — спрашиваю я, обливаясь потом и изо всех сил стараясь не корчиться под ним. Но я отчаянно хочу, чтобы он прикоснулся ко мне. Отчаянно.

— Я наслаждаюсь моментом, — легко отвечает он, и его губы растягиваются в дьявольской ухмылке. — Если бы я был другим человеком, я бы, наверное, сделал фото. Может быть, даже снял видео?

— Не смей, — рычу я, но Черч только посмеивается.

— Я не буду. В конце концов, это лишь для того, чтобы я получал удовольствие. Если бы я заснял это, держу пари, один из этих придурков в какой-то момент завладел бы моим телефоном и увидел доказательства. — Черч наклоняется и целует меня в шею, заставляя меня поёжиться. — В целом, я не против поделиться, но некоторые вещи предназначены только для меня. Это одна из них.

— Ты правда высокомерная свинья, да? А ведь на секунду мне действительно показалось, что ты милый.

Ящик прикроватной тумбочки выдвигается, и оттуда достаются презервативы.

— Ты думала, я хороший? — спрашивает Черч, ухмыляясь. — Это твоя ошибка.

— Я действительно только что… согласилась… выйти за тебя замуж или что-то в этом роде? — спрашиваю я, но он не отвечает словами, вместо этого используя своё тело, чтобы заполнить пробелы. Он глубоко целует меня, прикосновение его губ прорывается сквозь всю эту чушь и проникает прямо в мою душу.

Я никогда не ожидала, что мне понравится в Академии Адамсон; я определённо не ожидала, что мне понравится Студенческий совет.

И всё же приезд сюда — это лучшее, что когда-либо случалось со мной.

Черч удовлетворённо вздыхает и расстёгивает брюки, открывая мне твёрдую длину своего члена. Я вижу его не в первый раз — горячие источники, помните? — но теперь, когда мы одни, теперь, когда наши намерения прояснились, всё как-то по-другому.

Он надевает презерватив, а затем просовывает руку мне под платье, чтобы снять трусики, засовывая их в карман своего блейзера, прежде чем снять его и отбросить в сторону.

— Я не могу поверить, что мы делаем это, — бормочу я, когда Черч задирает белые юбки вокруг моих бёдер, проводит языком по моей шее, а затем прижимается губами к моему бьющемуся пульсу.

— Почему это? — спрашивает он, глядя на меня сверху вниз.

— Потому что весь прошлый год я даже не была уверена, нравлюсь ли я тебе.

— У всех нас есть свои секреты, Чак, — шепчет он, как раз перед тем, как скользнуть в меня, поддерживая себя одной рукой, а другой касаясь моего лица. Он ни на секунду не перестаёт смотреть мне в глаза, даже когда его тело движется внутри моего, вызывая слёзы удовольствия в уголках моих глаз. Я пытаюсь встретиться с ним взглядом, но он такой напряжённый, что в конце концов я отворачиваюсь. Он поворачивает меня обратно к себе, проводя большим пальцем по моей нижней губе и заставляя меня дрожать.

Когда он целует меня снова, мои глаза закрываются сами по себе, и он оставляет их в покое, проводя губами вниз по моей шее и побуждая меня приподнять грудь навстречу прикосновению его губ.

Это медленно и мучительно, но наилучшим из возможных способов, как медленно разжигают огонь, а затем оставляют гореть. И я горю.

— Черч, — стону я, пытаясь опустить руки по швам. Но я в ловушке, и не только физически. Моё сердце тоже в ловушке, застряло прямо здесь, в Академии Адамсон.

Я просто надеюсь, что это не превратится в буквальное утверждение.

Моё тело предаёт меня, мышцы напрягаются, удовольствие волной захлёстывает меня.

Черч прерывает мой вздох поцелуем, берёт за подбородок рукой, овладевая мной нежным нажатием пальцев. Он отодвигается назад, а затем, с ещё одной озорной улыбкой, исчезает под моими юбками. Меня всё ещё трясет, и я ещё не совсем пришла в себя, но я хочу большего. Я жажду этого.

Или, может быть, я просто страстно желаю его?

Пальцы Черча обхватывают мои бедра, удерживая меня на месте и давая мне урок алфавита своим языком.

Кажется, для него не составляет никакого труда доставлять мне множественные оргазмы.

Промокшая от пота, я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, когда он выныривает, чтобы глотнуть воздуха, глаза темнеют от неистового жара, охватившего нашу комнату.

— Ты делал это раньше, да? — спрашиваю я, моё тело дрожит, когда он поднимается ко мне, небрежно облокачиваясь локтем на кровать и подпирая голову рукой.

— На самом деле, не так уж много. Две девушки, по одному разу каждая. У тебя больше опыта, чем у меня.

— Но… у тебя правда хорошо получается, — выдыхаю я, тяжело дыша, мои руки горят, но этот жгучий жар внизу живота горит ещё сильнее.

— Я слишком много читаю, — говорит Черч, указывая на стопку манги на ночном столике. — Много хентая, — шепчет он, прижимаясь губами к моему лбу. Кстати, хентай — это японское порно. — Случайные романы. Знаешь, какой мой любимый жанр?

— Я вот-вот это узнаю? — я смотрю на него, всё ещё тяжело дышащая, всё ещё связанная.

— Хулиганская романтика, — отвечает он с улыбкой. — Мне нравится видеть, как плохие парни в конце концов искупают свою вину.

— И кто здесь плохой парень? — спрашиваю я, приподнимая бровь, когда Черч садится и наклоняется надо мной, чтобы взять одну из книг, открывая на странице, которая была аккуратно отмечена закладкой.

— Ты. Ты хулиган, Чак Карсон. Ты опрокинула мой проект в воду, а потом отказалась извиниться. Когда мы попросили тебя помочь исправить твою ошибку, ты повела себя так, словно мы были неправы. Итак, в этом сценарии ты хулиган, пытающийся вернуть моё доверие, потому что ты безумно влюблена в меня.

— Это то, что здесь происходит? — спрашиваю я, но мой голос слишком затуманен из-за двойного оргазма; сейчас я не очень-то похожа на хулигана. Больше похожа на девочку, которая просто пытается понять, как стать взрослой.

— «Он использует член, язык и пальцы, чтобы доставлять мне удовольствие снова и снова, пока я не почувствую, что разрываюсь на части. А потом я позволила ему снова соединить меня со своим телом. Вот тогда-то я и поняла, что принадлежу ему — целиком и бесповоротно». — Черч перестаёт читать и позволяет обложке закрыться, рассеянно перелистывая страницы.

— Значит, ты хочешь принадлежать мне, целиком и бесповоротно? — спрашиваю я, и в мой голос возвращается немного сарказма. Хах! Выкуси, Черч, большое старое доминирующее каноэ для придурков. — Меня это устраивает.

— Нет, Шарлотта Карсон. Может, ты и задира, но я босс. — Он улыбается и закидывает левую ногу на мою, перемещаясь между моими бёдрами и хватая меня за задницу, чтобы поправить мои бёдра. — Мы воссоздадим каждую сцену в этой книге, начиная с этой. Герой связывает героиню после их свадьбы и берёт ее нежно и медленно. Он не беспокоится о собственном удовольствии, пока она не задрожит. — Черч поворачивает голову в сторону и оглядывает меня. — Это должно сработать.

Он накрывает моё тело своим, осторожно входя в меня дюйм за дюймом, так медленно, что кажется, будто мы никогда полностью не соединимся.

— Моя маленькая калифорнийская девочка, — шепчет он мне в губы, двигаясь внутри меня, пока я снова не кончаю, а затем, используя дрожь моего тела, достигает своей собственной кульминации.

После этого Черч развязывает меня, оставляя распущенный галстук на моём запястье, и целует меня до тех пор, пока солнце не садится низко в небе.

— Мы только что осквернили свадебное платье твоей матери, — шепчу я ему в губы.

— Да, — говорит он, и наши лбы плотно прижимаются друг к другу. — Да, мы это сделали.

Когда Черч сказал мне, что поездка на самолёте его семьи выставит первый класс на посмешище, он не шутил. Самолёт, на который мы в конечном итоге садимся, находится в частном аэропорту, недалеко от Натмега, и внутри он настолько наворочен, что по сравнению с ним дом моего отца в Адамсоне выглядит как свалка.

— Грёбаные богачи, — бормочу я, когда Тобиас тычет меня в спину и побуждает зайти внутрь того, что по сути является модной маленькой обеденной зоной. Вокруг обеденного стола и прямо напротив длинной стойки с настенным телевизором над ней расположены четыре кресла — похожие на обычные самолётные, но обтянутые кожей.

— Верно, иногда я забываю, что ты крестьянка, — поддразнивает Тобиас, когда я останавливаюсь, чтобы пихнуть его локтем в бок. Мой отец, каким бы ужасным он ни был, не сравнится с Монтегю. Я еду в Лондон, даже если он этого не хочет. — Бедные люди ведь нечасто путешествуют?

Мой глаз дёргается, когда я бросаю уничтожающий взгляд на высокую, худощавую фигуру Тобиаса МакКарти.

— Путешествия требуют денег, а миллиардеры тратят всё это впустую и не платят справедливую заработную плату, так каков, по-вашему, ответ на этот вопрос?

— Садись, Чак, и расслабься, — говорит Мика, обходя меня сзади и плюхаясь на одно из мест вокруг обеденного стола. Я занимаю место напротив него, и Спенсер садится рядом со мной. Рейнджер, Тобиас и Черч, с другой стороны, занимают диваны в узкой «гостиной».

Я всё ещё прихожу в себя от позора, который испытала на днях, ну знаете, когда остальные застали нас с Черчем в обнимку в мятом свадебном платье. Я бы с таким же успехом осталась здесь.

«Пять на пять, верно, Спенс?» — думаю я, пристёгивая ремень безопасности и постукивая пальцами по поверхности стола. Мы вроде как ждём Элизабет и Дэвида, которых застукали целующимися на улице. По-видимому, такое часто случается, когда Монтегю теряются друг в друге.

— Шампанское? — спрашивает стюардесса, и я бросаю взгляд в сторону Черча. Он слегка пожимает плечом.

— Мои родители, скорее всего, большую часть полёта будут сидеть за своими ноутбуками или смотреть друг другу в глаза; им всё равно, пьёшь ты или нет.

Тогда я беру немного шампанского и чокаюсь бокалами с Микой и Спенсером.

— Мы улетаем из страны, и прощай, сумасшедший культ, — бормочу я себе под нос, откидывая голову назад и делая большой глоток. Я обещала папе, что не пойду в дом Эрика Уоррена, и я намерена сдержать это обещание.

Но Рейнджер пойдёт.

Остальные останутся здесь и присмотрят за мной.

Это игра в кости, но попробовать стоит, верно?

По крайней мере, я получаю путёвку в Лондон.

— Всегда ли бедные люди носят грязные, неподходящие друг другу носки с сандалиями на частных самолётах стоимостью в несколько миллионов долларов? — спрашивает Мика, когда Спенсер улыбается. Им нравится объединяться, чтобы придираться ко мне. Я пинаю его по голени под столом, и он корчит мне рожу.

— Они не грязные! Они просто… обесцвечены от частого использования, ясно? Боже. Отдай мне должное.

— Э-э-э, а сандалии с разными носками — типа так круто носить в Лондоне зимой? — спрашивает Спенсер, и я бросаю на него взгляд. — Пожалуйста, только не говори мне, что ты одета в то грязное мужское нижнее бельё, которое тебе так нравится.

— Оно никогда не было грязными, — ворчу я, тыча его в руку, когда Монтегю наконец садятся в самолёт. Элизабет проносится, как ураганный ветер, с её присутствием приходится считаться. Я опускаю взгляд на кольцо, а затем снова поднимаю на неё, и тяжесть спадает с моей груди.

Я никогда не представляла свою жизнь такой, какой она стала, но… Мне нравится, в каком направлении всё развивается.

Мне нравится быть помолвленной с Черчем и печь голышом с Рейнджером, смотреть гей-порно со Спенсером (мы правда сделали это лишь однажды), участвовать в гонках с Микой, заниматься боевыми искусствами с Тобиасом.

— Готовы? — спрашивает Элизабет, ещё раз целуя Черча в лоб, прежде чем сесть на своё место.

Стюардессы садятся, пристёгивают ремни безопасности, и мы готовимся к взлёту.

Вывеска Академии Адамсон для парней лежит на траве у края дороги, а вместо неё устанавливается новая, на которой просто написано Академия Адамсон.

— Когда они должны появиться? — спрашивает Спенсер, пристально глядя на дорогу и нахмурившись. Поскольку сегодня первый день четверти, пришло время представить ученикам моих новых одноклассниц. Папа специально выбрал меня для этой задачи, и, как бы мне ни хотелось отказаться от этого, я чувствую, что немного в долгу перед ним.

Когда я вернулась из Лондона, я не знала, что ему сказать, поэтому вообще ничего не сказала. Действительно ли ему нужно знать о нападении? Или Марке? Я тоже не хочу, чтобы с ним что-нибудь случилось.

— Скоро, — отвечаю я, проверяя телефон и вздыхая. Мой взгляд падает на Рейнджера, стоящего, одна рука на груди, взгляд устремлён в лес. Он, конечно, не нашёл никаких доказательств причастности отца к Братству, но разбитой губы было достаточно, чтобы подтвердить, что он, на самом деле, всё ещё работает с ними. — Знаем ли мы, как планируем поступить с выборами в Студенческий совет? У нас все ещё нет плана.

— Мы не победим, — хором говорят близнецы, театрально опуская плечи. — Зачем волноваться? — они поднимают руки вверх и разводят их в стороны, фактически сдаваясь. — Кроме того, — продолжает Тобиас, мягко улыбаясь мне, в то время как ветер треплет его волосы вокруг лица. — У нас есть более важные вещи, о которых стоит беспокоиться: такие, как ты.

— Вы не можете так просто отказаться от Студенческого совета, — говорю я, зная, что это много значит для них. — Мы можем что-нибудь придумать.

От звука машины, подъезжающей по замёрзшей гравийной дорожке, моя и без того холодная кожа покрывается гусиной. На земле лежит снег, и здесь всё время чертовски холодно. Клянусь вам, я мерзлячка, и мне нужны целых два шарфа и три куртки, чтобы не замёрзнуть.

Как только машина припаркована, девушки вылезают, и я приветствую их лёгким взмахом руки. Позже будет собрание, но папа хотел дать им возможность начать утро с обычной рутины.

— Привет, Шарлотта, — говорит Астер, лучезарно улыбаясь и глядя на нас с Рейнджером. — Черч, я надеюсь, ты знаешь, что у твоей девушки есть кое-кто на стороне.

— Мы полиамурная группа, спасибо, что заметили, — отвечает он, но с таким же успехом это могли быть слова «пошла ты и лошадь, на которой ты приехала». — Это не похоже на то, что ты затеяла, шныряя вокруг и трахаясь с Марком за спиной Селены.

Шутка срабатывает, и лицо Астер вспыхивает, прежде чем она обходит нас, хрустя снегом, а за ней следуют две другие студентки по обмену из Эверли.

— Это было… довольно грубо, — говорю я, когда близнецы ухмыляются.

— Мы ещё положили презервативы в её шкафчик. — Каждый из них хватает меня за руку и поворачивает к главному зданию.

— Мы подумали, что она может решить, что Селена положила их туда, — добавляет Тобиас.

— О, и ещё, мы её ненавидим, — добавляет Мика, когда мы проходим через двойные широкие двери в передней части школы. — Ну знаешь, за то, что выступает против нас, когда выпускной год должен быть проще простого.

— Честно говоря, между культом и выборами я в бешенстве, — добавляет Спенсер, ухмыляясь. — Так как же нам её обезвредить? И что, чёрт возьми, нам делать с Марком?

— Часть меня считает, что мы должны попытаться выиграть выборы честным путём, — начинает Черч, поднимая взгляд на изогнутые каменные потолки над нами. — Остальная часть меня знает, что если Марк связан с Братством, то я скорее умру, чем отдам ему школу.

— Итак, давай сделаем это по-нашему, — говорит Спенсер, доставая телефон из кармана. — У меня есть идея.

Я почти забыла, каким пугающе длинным был стол в комнате Студенческого совета, учитывая, что теперь я встречаюсь с каждым парнем по другую его сторону. Но когда я впервые вошла сюда, размахивая своим новым назначением для шкафчика, я нервничала.

Комната задумана как устрашающая, тускло освещенная, с бежевыми шторами до пола на окнах. Потолки здесь по меньшей мере двадцать футов высотой, книжные шкафы вдоль стен не менее впечатляющие. На стенах — железные бра, по обе стороны дверей — два декоративных кресла, а позади парней — пара изогнутых лестниц из блестящего дерева с латунными вставками. С каждой стороны всего около десяти ступенек, ведущих на второй уровень, и небольшая дорожка, огибающая комнату.

Это действительно чересчур для ученического совета средней школы, но, эй, богатые люди постоянно совершают ужасно нелепые и отвратительно чрезмерные поступки. Я читала об одном политике, который утверждает, что он сторонник маленьких ребят, у которых в доме (во всяком случае, в одном из его домов) есть лифты из чистого золота, золотые горшки для растений и золотые потолки. Серьёзная тревога — гандонский мудак.

Поговорим об излишних стараниях; никакое количество денег не сделает этого парня крутым.

— Вы не можете этого сделать! — кричит Марк, указывая парням на своё новое назначение в раздевалке — как можно дальше от моего в кампусе Академии Адамсон. — Этот шкафчик был у меня с первого курса.

Я стою в стороне, сжимая в руках айпад совета и стараясь не наслаждаться болью Марка.

С другой стороны, он действительно пытался похитить меня на кладбище, так что, думаю, у меня есть основания чувствовать себя немного самодовольной по этому поводу.

— Мы правда можем и сделали это, — говорит Черч, сидя на своём троне прямо за блестящей вывеской Президент. У всех остальных парней на лицах такие томные, самодовольные ухмылки, которые примерно в сто раз хуже, чем те, что были на их лицах, когда я впервые ворвалась сюда, жалуясь на свой шкафчик. — Мы также только что получили от директора разрешение на перенос твоих рабочих обязанностей из курятника и сада на кухню.

— Значит, ты просто подлизываешься к своему папочке и получаешь всё, что хочешь, да? — спрашивает Марк, насмехаясь надо мной. Что я нахожу ироничным в его заявлении, так это то, что мой отец ни хрена не делает для меня, когда я подлизываюсь. А отец Марка купил ему частный самолёт на шестнадцатилетие (парни рассказали мне об этом). Так что если кто-то и получает привилегии от папы, то это не я.

— На самом деле, директор Карсон, при всей своей бесконечной мудрости, заметил назревающее между нами напряжение и подумал, что будет лучше, если мы не будем взаимодействовать. Ты будешь мыть посуду и помогать подавать еду три дня в неделю. — Черч постукивает пальцами по поверхности стола, явно готовый закончить этот разговор.

— Я не ебаный помощник! — Марк рычит, и моя кровь начинает закипать. Мысли о маме проносятся в мозгу, и я делаю решительный шаг вперёд.

— Ты прав, ты мне не помощник. Ты менее значительный, чем остатки мясного рулета, которые ты будешь соскребать со сковородок на школьной кухне. Любой из тех людей, которые там работают, лучше тебя, ты избалованный, гнилой маленький сопляк.

Марк направляется ко мне, но все пятеро парней одновременно встают, и он останавливается, полностью осознавая, на что они способны.

— Мы также изменили твою должность в общежитии, — продолжает Черч, в то время как Мика, исполняющий обязанности секретаря совета, что-то записывает на листке бумаги и протягивает его мне. Я передаю Марку нотариально заверенный бланк о распределении в общежитии, и он таращится на него, разинув рот.

— Ты селишь меня с тем неудачником-ботаником с первого семестра? — говорит он в полном ужасе, как будто это самое худшее, что с ним когда-либо случалось. Он поднимает взгляд, и я на мгновение удивляюсь, как я могла считать его хотя бы отдалённо красивым. Конечно, я думаю, что пыталась быть милой, когда сказала, что он мог бы быть таким, если бы у него не был такой отвратительный характер. На самом деле он чем-то напоминает мне скунса или ласку, только у него меньше ума и сердца, чем у любого из животных, проявляющих себя в наихудших обстоятельствах.

— Ты пытался убить нашу девушку, — говорит Спенсер, медленно опускаясь обратно в кресло и расслабляясь в нём, как будто он хозяин этого места. — Не думай, что мы забыли об этом.

— Всё это из-за какого-то розыгрыша? — Марк усмехается, возвращая своей походке самоуверенную развязность, когда приближается к столу. — Монтегю, возможно, и обладают некоторым влиянием, но мой папа играет в гольф с ПСША.

«ПСША звучит как название модного спрея для туалетной комнаты», — думаю я с лёгким смешком. Только я не такая тупая, как Марк, поэтому знаю, что это означает Президент Соединённых Штатов Америки.

— И что? — спрашивает Черч, склонив голову набок. — Какое это имеет отношение к твоей попытке похитить Шарлотту с лондонского кладбища? Кстати, что случилось с той лисьей маской? — Черч показывает рукой на своё лицо. — И кто были твои друзья? Может быть, если ты назовёшь их имена, мы могли бы пересмотреть распределение комнат в общежитии?

— Мой отец узнает об этом, — говорит Марк, указывая листом бумаги, а затем разворачивается на каблуках и вылетает за дверь.

Я спешу за ним и запираю дверь главного офиса после того, как он уходит, просто чтобы у нас была возможность побыть наедине перед следующей встречей.

— Прошла уже неделя, а ты до сих пор не рассказал мне, как тебе удалось всё это провернуть, — говорю я, возвращаясь в комнату и прислоняясь к одной из массивных деревянных дверей, отделяющих эту зону от офиса. — Знаешь, у меня скоро день рождения, так что…

— О, удар ниже пояса, — произносит Спенсер, встряхивая рукой, как будто я дала ему пощёчину. — Проходи, присаживайся. — Он похлопывает себя по колену, и я закатываю глаза. Но потом я всё равно подхожу и сажусь к нему на колени, потому что я глупо, безумно, по уши, вся в блеске, влюблена в этого парня. — Ты ведь знаешь, что мой отец владеет фармацевтической компанией, верно?

— Ага? — я уклоняюсь, надеясь и молясь, чтобы его отец не был одним из тех типов, которые, типа, утраивают цену на EpiPens (прим. — шприц-ручки с адреналином, которые используются для экстренной терапии опасных для жизни аллергических реакций) без всякой причины, кроме чистой прибыли. Но мы можем вернуться к этому позже. Я думаю, может быть, это и хорошо, что я встречаюсь с этими парнями, так что я могу научить их контролировать свои мужские и классовые привилегии, а? Или, может быть… может быть, они мне просто нравятся?

— Ну, ты знаешь, как я отказывался продавать травку всем подряд? Чтобы заставить их всех проголосовать за нас?

— Ты имеешь в виду шантажировал их, чтобы они проголосовали за нас, — поправляют близнецы, но Спенсер игнорирует их, явно гордясь собственными закулисными интригами.

— Хорошо, да, — говорю я, прищуривая глаза и задаваясь вопросом, к чему это ведёт.

— Ну, я оказал давление на своего отца, чтобы он поговорил с некоторыми врачами, которые популярны среди высшего класса Нью-Йорка, с теми, кто полагается на его щедрость в поставках большого количества таблеток. Они отменили рецепты родителям половины детей, которые ходят в эту школу.

Мои брови поднимаются вверх.

— Чёрт, чувак, это жёстко.

— Если нет «нас» в Студенческом совете, то больше нет знаменитых врачей с сомнительной моралью. — Спенсер пожимает плечами. — И я даже не чувствую себя виноватым из-за этого. А почему должен? Большинство из них похожи на Марка и его семью, которые всё время, чёрт возьми, давят на всех своим весом изо всех сил. Это вполне заслуженный урок.

— Как тебе удалось уговорить отца согласиться на это? — спрашиваю я, замечая, что Рейнджер резко отводит взгляд при упоминании слова отец. Он виновен, это мы знаем наверняка, и как бы он ни говорил, что ему наплевать на него, это все равно причиняет боль. Я вижу это в его сапфировых глазах, когда он иногда смотрит в небо.

— Я сказал ему, что больше никогда его не увижу. Я всё равно ненавижу его ложь, и находиться рядом с ним — тяжёлое задание. Но думаю, он, должно быть, в какой-то степени заботится обо мне, потому что согласился на это. — Спенсер пожимает плечами, также напуская на себя немного бесцеремонный вид. Однажды я собираюсь сломить этих парней и докопаться до корней их эмоций. И знаете что? Я надеюсь, что они сделают то же самое и для меня.

— Должна признать, я впечатлена твоей схемой, — отвечаю я, наклоняясь для поцелуя, в то время как Рейнджер ворчит себе под нос.

— У нас встречи одна за другой весь день, — отчитывает он, но я думаю, что он просто ревнует и тоже хочет поцелуя. Я дарю один губам Спенсера, отстраняясь, прежде чем он втянет меня в свою огненную сущность, а затем пробегаю вдоль стола, чтобы поцеловать каждого парня в губы.

— О, это было весело, — говорю я, ударяясь спиной о дверь и распахивая её, влетаю в офис, а затем делаю тройной удар кулаком вверх и счастливый танец там, где никто не может видеть.

— Ты оставила дверь открытой, — говорит Черч, и моё лицо бледнеет, когда я оглядываюсь назад и вижу, что она не закрылась должным образом, и все только что видели, как я веду себя как полная идиотка.

Это… здорово. Просто великолепно.

Когда Астер Хейз стучит в дверь, и я открываю её, моё лицо становится цвета клубнично-свекольного джема, который готовят на кухне по пятницам.

Она улыбается мне, но выражение её глаз не совсем соответствует действительности.

«Психопатка», — думаю я, но даже если это неправда, Астер что-то замышляет.

Я просто знаю это.

Приближаются зимние каникулы, а с ними и мой восемнадцатый день рождения. Все парни уже отпраздновали своё восемнадцатилетие, но никто из них особенно не стремился раздувать из мухи слона. Мы вместе готовили и пекли, устраивали маленькие вечеринки со свечами в столовой Кулинарного клуба. И я приготовила маленькие, но продуманные подарки для каждого парня. Спенсер, Рейнджер, Тобиас и Мика занимались сексом в свои дни рождения, но бедняга Черч этого не сделал, поскольку тогда мы ещё не дошли до той стадии наших отношений.

Однако в следующем году он получит всё.

— С днём рождения, Шарлотта, — говорит папа тем утром за завтраком. Он попросил меня подняться к завтраку — только меня, — чтобы мы могли поговорить. Он даже приготовил французские тосты и яичницу-болтунью, добавив к кленовому сиропу бутылочки острого соуса и кетчупа. Мой подарок — красивая рамка с моим письмом о приёме в университет Борнстеда внутри, напечатанным на картоне, слова выбиты тёмно-синим тиснением. Да, это определённо подарок от настоящего директора.

— Спасибо, — говорю я, улыбаясь, а затем кладу вилку рядом с тарелкой. — Уверена, никто из нас не думал, что я доживу до этого дня, да? — я шучу, и папино лицо бледнеет до ужасного пепельного оттенка. — Просто имела в виду, я думала, ты можешь убить меня… образно говоря. Кроме того, я виновата, мне не следовало шутить со смертью, когда культ разгуливает на свободе.

— Шарлотта, — рявкает отец, бросая взгляд на дверь. Честно говоря, у него есть причина нервничать.

Прошлой ночью я села и составила список всех незначительных, но жутких инцидентов, которые смогла вспомнить за прошлый год.

Я взлетаю до небес, когда вхожу в милый маленький домик в пригороде, где остановилась моя мама. И это метафора, а не буквальная интерпретация полёта, которым я только что летела из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Стюардесса пролила напиток папе на рубашку, что я восприняла как кармическую справедливость. Вместо этого мы оба могли бы лететь на самолёте Монтегю…

— Шарлотта! — говорит мама в красном платье и белом фартуке поверх него, появляясь в выложенном плиткой холле. Она раскрывает объятия, и я ставлю свои сумки на пол, чтобы обнять её. Папа топчется позади, как будто не уверен, что ему здесь комфортно. Он настаивал на том, чтобы остановиться в отеле, но мама пообещала, что у неё дома будет достаточно места, и он уступил.

Она всегда имела на него такое влияние. Раньше я ревновала, но больше нет. Неважно, какие у вас отношения — платонические, фамильярные или романтические, — но некоторые люди просто подходят друг другу лучше, чем другие. Мама и папа общаются, но, по-видимому, не в романтическом смысле. Мы с папой, например, совсем не ладим, но мы всё равно любим друг друга.

Жизнь сложна.

— И напомни-ка мне, кто из твоих многочисленных бойфрендов этот? — спрашивает Элоиза с девчачьим хихиканьем, которое заставляет меня закатить глаза. Если бы она говорила серьёзно, я бы разозлилась, но она просто совершенно явно не понимает моих отношений со Студенческим советом. Хотя это круто. Она не обязана это понимать, она просто должна это уважать.

Я улыбаюсь и поддерживаю своё приподнятое настроение. В конце концов, она держала себя в чистоте и трезвости после того инцидента на Рождество в прошлом году. Я не могла просить ни о чём большем.

— Это Тобиас, — отвечаю я, когда Мика обходит его, это головокружительные копии красивых мальчиков. — И его брат Мика.

— О, да, близнецы, — шепчет мама слишком громко, чтобы слышали все в комнате. Она также говорит это очень многозначительно, что заставляет меня пожалеть, что папа стоит всего в двух футах позади меня.

— Остальные заняты семейными делами, но они будут здесь в канун Рождества.

— Я с нетерпением жду этого, — говорит она, а затем протягивает руку, указывая на коридор позади себя. — Позвольте мне показать вам всем, куда положить ваши вещи.

— Здесь намного лучше, чем в той дыре, где жила твоя мама, когда мы видели её в последний раз, — шепчет Мика, когда мы идём по коридору, а папа плетётся за нами. — Как она смогла себе это позволить?

— Мне тоже это интересно, — начинаю я, заглядывая в комнаты, мимо которых мы проходим. Одна из них похожа на кабинет, но выдвижная кровать убрана и явно приготовлена для гостей. Следующая — ванная комната, а та, что в конце, — огромная гостевая спальня с кроватью королевского размера.

— Здесь обычно останавливаются родители Йена, когда приезжают в город, но я подумала, что раз у Шарлотты так много парней…

— Извини, — произносит папа, перебивая её и поправляя очки на носу, чтобы ещё больше усилить свой фирменный взгляд. — Ты сказала, родители Йена? Это его дом? Потому что увидеть его мельком во время отпуска и остаться в его доме — это две совершенно разные вещи.

— Арчи, — начинает мама, когда мистер Дэйв появляется в дверях позади папы.

— Всё в порядке? — спрашивает он, тёмные глаза бегло осматривают нас, прежде чем он улыбается. Похоже, его лицо тает, улыбка такая чертовски вымученная. Сварливый мистер Дэйв явно просто цепляется за своё здравомыслие ради мамы.

— Ну, вообще-то, Йен, — начинает папа, поглядывая в сторону нашего учителя. — Я бы с таким же успехом взял Шарлотту и остановился в отеле. Мне сказали, что ты будешь здесь на каникулах, а не то, что Элоиза на самом деле переехала к тебе.

— Подожди, ты школьный библиотекарь, работающий в Коннектикуте, и у тебя есть дом в Лос-Анджелесе? — спрашиваю я, обмениваясь взглядом с близнецами. — Потому что для меня это просто не имеет особого смысла.

— Это дом моих родителей; я снимаю его у них, пока они путешествуют. Да, я попросил Элоизу переехать сюда. Разве ты не видел, где она жила раньше? То место было небезопасно.

— А ты то знаешь всё о том, как обезопасить людей, — язвительно замечает папа, и его лицо медленно меняет цвет. Я перевожу взгляд с него на мистера Дэйва, задаваясь вопросом, из-за чего вся эта напряжённость. Из-за мамы, конечно, но есть и кое-что ещё.

Прикусив губу, я вспоминаю стычку, свидетелями которой мы стали, между Натаном, ночным сторожем, и Эдди, уборщиком. Мало того, что Натан тайный задира, так ещё и Эдди, должно быть, работает на Братство. Теперь многое обретает смысл: залатанная дыра в потолке Марка, отключение электричества на Хэллоуин и дверь в туннели, оставленная открытой в кабинете персонала, которая должна была быть заперта.

Что за кусок дерьма.

— Я покажу тебе твою комнату, — быстро говорит мама, подходя и беря папу за руку.

— Предполагается, что Шарлотта будет спать здесь с этими… мальчиками? — спрашивает папа, превращая слово «мальчики» в оскорбление.

— Ей восемнадцать, и она помолвлена с… ну, с одним из них, — возражает мама, её лицо морщится, когда она пытается взять ситуацию под контроль. Одно кольцо — пять парней. Всё в порядке, просто не думайте об этом слишком долго. — Очевидно, что они собираются заняться сексом, так зачем устраивать истерику по этому поводу?

— Очевидно?! — папа задыхается, но он уже знает, что это происходит. — Нет, не тогда, когда я сплю прямо по соседству, они не будут этого делать.

— Не психуй: между нашими комнатами есть ванная, — шучу я, и близнецы смеются, но папа ничего этого не замечает. Он вырывает свой локоть из маминых рук и исчезает в коридоре, оставляя нас наедине с мистером Дэйвом.

— Ты объяснишь, почему Натан может вывести из строя человека, как тренированный боец ММА? — спрашивает Тобиас, принимая мою обычную роль выпаливающего почти абсурдно прямые вопросы. Я стою рядом с ним в знак солидарности, пока Мика ставит наши сумки на скамейку в изножье кровати. — Или почему вы с директором доверяете ему ключи от всех комнат в общежитии?

— Мы с Натаном коллеги, — просто отвечает мистер Дэйв, сердито глядя на нас теперь, когда мама вышла из комнаты.

— Да, ни хрена ж себе. Вы оба работаете в Адамсоне, — говорит Мика, странно глядя на нашего учителя.

— Мы коллеги в некотором роде, — поправляет мистер Дэйв, а затем качает головой. — Мне не следовало даже этого вам говорить.

— Говорить нам о чём? — я умоляю, ненавидя то, что мы так близки к разгадке этой тайны, и в то же время так далеки от неё. — Ты коп или что-то в этом роде?

— Или что-то в этом роде. — Это всё, что он, кажется, готов предложить, когда поворачивается и исчезает в коридоре, я в отчаянии опускаюсь на край кровати.

— Не волнуйся, Чак, — молвит Тобиас, кладя руку мне на макушку. — Мы все только что признались тебе в нашей вечной любви и преданности. Ты не должна грустить.

— Мне не грустно. — Я поднимаю глаза и убеждаюсь, что он видит по моему лицу, что я говорю правду. — Как я могу грустить, когда вы, ребята, присматриваете за мной? К чёрту культ. Я просто не могу дождаться, когда всё это закончится.

— Это ненадолго, — говорит Тобиас, кивая и выдыхая. Он поднимает взгляд и смотрит через всю кровать туда, где стоит Мика. — Дайте Черчу немного времени разобраться во всём, и он как всегда сделает это. Мы всего лишь грубая сила в полиции, а не мозги.

— Не обесценивайте себя. Вы вспомнили о моём дне рождения, когда я столкнулась с вами на набережной в прошлом году. Вы спасли мой отстойный день и превратили его в один из моих лучших. Черч хорош в тайнах, но это не делает его лучше вас. Вы все разноцветные полосы в моей радуге.

— Полосы в твоей радуге? — эхом отзывается Мика, а затем хватает меня подмышки и тащит на кровать, прижимая к матрасу руками по обе стороны от моего лица. — Вот это милая фразочка. Я мог бы к такому привыкнуть.

— Скажи это ещё раз, Чак, — соглашается Тобиас, ложась рядом со мной и проводя пальцами по моей ключице. — Если ты это сделаешь, мы, возможно, дадим тебе что-нибудь такое, что тебе действительно понравится и что твой папа по-настоящему возненавидит.

— Вы пытаетесь подкупить меня сексом? — шепчу я, притворяясь шокированной.

— Да, почти, — соглашаются они в унисон, и я визжу, когда Тобиас хватает меня и притягивает к себе, оставляя Мику подбежать к двери и пинком закрыть её.

Замок защёлкивается, и мы приступаем к делу.

Тишина убаюкивает меня ложным чувством безопасности, когда мы возвращаемся в Адамсон после каникул. В течение нескольких недель всё было блаженно нормально. Это то, что я искала, чего хотела так долго, что позволила себе потеряться в этом.

Приятно иметь друзей, еще лучше иметь друзей, которые случайно оказываются любовниками, с моими школьными заданиями всё хорошо, и у меня есть план на будущее. Когда зима, наконец, уходит, и весна целует кампус, наши проблемы с новой силой встают на свои места со взрывом.

И конец, в буквальном смысле этого слова.

— Вот, Шарлотта, — говорит Рейнджер, по-прежнему единственный из группы, кто регулярно называет меня Шарлоттой (не Чак, дорогая, Микропенис и так далее), — возьми это. — Он протягивает мне коробку, полную фартучков с оборками, и я улыбаюсь. Для Рейнджера они так же важны, как сливочное масло, сахар и мука. Он не может печь без них. — Спенсер может отнести миксеры вниз, когда ты уйдёшь.

— Есть, капитан, — отвечает Спенс, берёт один из розовых миксеров и провожает меня к выходу из классной комнаты Кулинарного клуба и вниз, на огромную промышленную кухню, которая кормит школу и её персонал трёхразовым питанием семь дней в неделю.

В этом году в нашем кампусе проводится Северо-Восточный конкурс выпечки академий. В прошлом году он был в Эверли. А до этого, я слышала, он проводился в Нью-Йорке, в гигантском небоскрёбе, где находится Северо-Йоркская подготовительная академия.

Это довольно простое дело: судьи определяют категорию, и мы выпекаем всё, что можем, за отведённое время с указанными ингредиентами, а затем оцениваем наши десерты. Всего существует три категории, и набравший наибольшее количество баллов получает пожертвование в размере десяти тысяч долларов на благотворительность по своему выбору.

Опять же, эти богатые люди и их игры в благотворительность. Ну, все спонсоры могли бы с таким же успехом просто отправить чеки на благотворительность, но это в некотором роде забавно, так что я не жалуюсь.

То есть до тех пор, пока мы не спускаемся вниз, и я не вижу ту синеволосую девушку с прошлого года. Кеша. Ту, с которой спал Рейнджер. Она замечает меня с другого конца комнаты и машет рукой.

Я быстро отворачиваюсь и притворяюсь, что занята складыванием фартуков.

— Она направляется сюда, да? — я спрашиваю Спенсера, и он оборачивается через плечо, чтобы посмотреть.

— Ага. Приближается бывшая девушка.

— У меня никогда не было бывшей девушки, потому что я ни с кем не встречался, — произносит Рейнджер, с грохотом ставя коробку с кухонными принадлежностями на стойку из нержавеющей стали рядом со мной, его щёки слегка краснеют, когда он смотрит в мою сторону. — Шарлотта — моя первая девушка.

— Ладно, братан, — говорит Спенсер, оборачиваясь как раз в тот момент, когда Кеша приближается к нашей станции, аккуратно одетая в белый блейзер и чёрный галстук Женской Академии Эверли. Мгновение она теребит галстук, оглядывая Рейнджера, а затем снова обращает внимание на меня.

— Приятно видеть, что ты, так сказать, вышла из подполья, — говорит она, пытаясь изобразить искреннюю улыбку. — На самом деле я здесь с Селеной и Ханной. Вы, наверное, не помните нас всех по танцам на День Святого Валентина в прошлом году… — она заправляет прядь волос цвета электрик за ухо, и я решаю, что меня действительно беспокоит то, что она, вероятно, использует ту же краску для волос, что и Рейнджер. Что я могу сказать? Я ревнивая придурище.

— Я помню вас троих по доку, — киваю я, бросая взгляд на Рейнджера, когда он прищуривает глаза.

— Кстати, ты помнишь, как потеряла сознание на лужайке перед танцевальным залом?

Черч и близнецы появляются с новыми коробками, раскладывают их на прилавках и выгружают миски для смешивания, мерные стаканчики, венчики и лопатки. Они поглядывают в нашу сторону, но держатся на расстоянии, как будто догадываются, что задумал Рейнджер.

— Да, я помню, — отвечает Кеша, и в уголках её карих глаз появляются морщинки. — Я имею в виду, я не помню, как упала, только то, что Селена нашла меня и привела внутрь. — Она бросает на Рейнджера подозрительный взгляд. — А что? Какое это имеет отношение к чему-либо?

— Ты хоть помнишь, как вышла наружу? Послушай, я знаю, для тебя это мало что значит, но той ночью с нами кое-что случилось, и мы просто пытаемся докопаться до сути, — Рейнджер немного смягчает голос, и я вижу, как щёки Кеши заливаются румянцем. На этот раз моя очередь прищуривать глаза.

— Всё, что я помню, — как вышла на улицу подышать свежим воздухом… — начинает она и замолкает, как будто, возможно, это не первый раз, когда она пытается вспомнить, что произошло той ночью. — На самом деле, Селена выскользнула за дверь незадолго до этого, и я подумала, что если она собирается тайком выкурить сигаретку, то я тоже могу это сделать. — Кеша поднимает глаза и пожимает плечами. — Но это всё. Я помню, как вышла на улицу, а потом ничего.

— А Селена? — Рейнджер настаивает, но затем девушка, о которой идёт речь, с улыбкой направляется к нам.

— Привет, Шарлотта, — молвит она, отчего у парней на лицах появляется скептическое выражение. — Неужели Черч снова хочет припереть меня к стене? Или всё в порядке, раз я присутствую здесь на соревнованиях?

— У меня осталось твоё платье, — меняю тему я, пытаясь снять напряжение. — Я не хотела забирать его у тебя так надолго.

Селена возвращает своё внимание ко мне, нацепляя на губы улыбку, которая заставляет меня понять, что, хотя Черч борется со своими эмоциями, его улыбки не такие фальшивые. Эта определённо не из приятных улыбок.

— Не беспокойся. Я могу забрать его попозже. Ты встретишься со мной в гостиной общежития или еще где-то, Марк пригласит меня куда-нибудь позже, так что я обязательно буду поблизости.

— Вообще-то, я не могу, — отвечаю я импульсивно, как раз перед тем, как она уходит. Селена замолкает и моргает в ответ, словно не может поверить, что у меня хватило наглости отказаться. — Сегодня вечером я остаюсь со всеми пятью этими идиотами, и мы вроде как собираемся смотреть кино.

— Может быть, непосредственно перед или сразу после? — она предлагает, но мне не нравится атмосфера, которую я ощущаю. Очевидно, что у нас нет тонны улик, чтобы обвинить её, но то, что у нас есть, вполне убедительно. К тому же, прямо сейчас у меня от неё мурашки по коже. Она слишком назойлива.

— Я застряну с ними с этого момента, по крайней мере, до понедельника. — Я драматично подмигиваю ей, надеясь рассеять подозрения в её глазах, ведя себя как придурок-извращенка. Не работает. Она перекидывает волосы через плечо.

— Отлично. Я пришлю курьера в какой-нибудь момент на следующей неделе, и ты можешь передать платье ему.

— Спасибо за понимание, — говорю я, заставляя себя улыбнуться, прежде чем Селена направляется обратно на свою половину кухни.

— Что это было? — спрашивает Черч, и я слегка вздрагиваю

— Она виновна, — отвечают близнецы в унисон. Я оглядываюсь на них и вижу, что они кивают в унисон. — Мы так и знали.

— Если она здесь, значит, они все здесь, все четверо. Вот тогда-то и должно случиться что-то плохое. Представьте, если бы она застукала меня одну в гостиной общежития. По крайней мере, если она будет думать, что я собираюсь провести с вами, ребята, все выходные, у них будет меньше шансов что-то предпринять.

— Хорошее решение, — говорит Черч, когда диктор дует в свисток и приказывает нам построиться на наших станциях. Нам присваивают нашу первую категорию, и на кухне воцаряется хаос. К счастью, мы делаем это так часто, что на данный момент всё практически механически, что оставляет мне достаточно энергии и сосредоточенности, чтобы наблюдать за Селеной.

Она, конечно, ни черта не делает неправильного, но у меня такое же ощущение на затылке, как и тогда, когда я была на Хайгейтском кладбище. На этот раз меня не застанут врасплох.

Рейнджер выигрывает все три раунда конкурса, как мы и предполагали, и мы выбираем местную организацию по спасению животных в качестве нашей благотворительной организации. Позже, возвращаясь в общежитие, мы натыкаемся на кое-что интересное.

Марк и Селена спорят в лесу.

— В этом нет смысла, Марк, — огрызается она, вырывая у него своё запястье. — Сегодня вечером этого не произойдёт.

— Ладно, чёрт возьми, это буквально, — шепчу я, и Спенсер закрывает мне рот рукой, как раз перед тем, как Селена продолжает, отходя от Марка, а затем снова возвращаясь. Мы все стоим на краю тропинки, вдоль линии деревьев, и смотрим на них.

— Ты хочешь, чтобы я переспала с тобой, когда я точно знаю, что ты обнюхиваешь хвост Астер?

— Между нами ничего не произошло, — умоляет Марк, но его голос подобен маслу — слишком скользкий для его же блага. — Мы просто сблизились, вот и всё. Мы проводим много времени вместе, и она здесь, а ты там…

— Значит, меня наказывают за то, что я осталась в Эверли? — Селена требует ответа, отодвигаясь, когда Марк тянется к ней.

— Тебя не наказывают, Селена, но ты знаешь, что было бы легче, если бы ты была здесь. Всё было бы проще. Например, сегодня вечером или даже в эти выходные. Не имело бы значения, куда она направлялась. — Я бросаю взгляд на Черча, и он отвечает мне тем же взглядом. То, что говорит Марк, может означать целую кучу разных вещей, например, может быть, он говорит об Астер? Однако почему-то мне кажется, что последняя часть посвящена бедненькой-несчастной мне.

— Всё в порядке, — говорит Селена, небрежно указывая в его сторону. Однако на этот раз она, наконец, позволяет ему положить руки ей на талию. — В следующий раз, когда я буду здесь, мы сделаем это.

— Да, мы будем делать это, всю грёбаную ночь напролёт, — рычит Марк ей на ухо, и я закатываю глаза.

— У нас мало времени, Марк, — тихо говорит она, и в её голосе слышится глубокая меланхолия.

— Я знаю, — отвечает он, когда мы медленно удаляемся от этого места, их голоса переходят в шёпот. — Знаю, но мы достанем её — я обещаю тебе.

Всё началось утром выпускного бала в старших классах.

Согласно традиции Академии Адамсон, Эверли устраивает выпускные вечера для выпускников обеих школ по нечётным годам, а Адамсон — по чётным. Что ж, поскольку этот год чётный, мы проводим его здесь, в большом старом душном бальном зале, где академия устраивает свои модные родительские званые ужины и гала-концерты. Я имею в виду, что нужно дать им хоть что-то, учитывая ошеломляющую стоимость обучения здесь.

Как Студенческий совет — ура, я так взволнована, что до сих пор могу это сказать! — мы отвечали не только за тему, но и, по сути, выступали в качестве выпускного комитета.

Что, знаете ли, в окружении богатых придурков очень упрощает задачу, поскольку они все сдают внаем. Нужна еда? Обслужите. Хотите музыку? Наймите группу. Декор? Пригласите планировщика мероприятий.

— Я чувствую, что мы что-то упускаем, понимаешь? Как будто мы должны делать бумажные вывески и развешивать растяжки, и изо всех сил пытаться заполучить какую-нибудь никчёмную группу-неудачников с набережной.

Спенсер бросает на меня странный взгляд.

— Тебе нравится заниматься делами бедных людей? — спрашивает он меня, когда мой глаз раздражённо дёргается.

— У крестьян свои обычаи, не суди строго, — добавляет Тобиас, кивая головой и скрещивая руки на груди. Но этот осуждающий кивок головой и скрещивание рук, так что я бью его по руке телефоном. — За что? Это даже не было оскорблением.

— И ещё, пожалуйста, перестаньте покупать мне лифчики и нижнее бельё. У меня их предостаточно, — говорю я, бросая взгляд на близнецов и Спенсера.

— О, это не потому, что ты бедная, это потому, что нам нравится покупать тебе лифчики и нижнее бельё, — добавляет Мика, небрежно пожимая плечами, глядя на сверкающие люстры над нашими головами и цветочные гирлянды, сделанные из настоящих цветов. Каждая из них, вероятно, стоит небольшого состояния, а их здесь десятки. Честно говоря, всё больше похоже на свадьбу, чем на выпускной бал.

Цвета основаны на гербе Академии Адамсон — тёмно-синий и цвет шампанского, а круглая комната разделена на секции. Слева от двери стоят столики с вазами, ломящимися от цветочных композиций, чайными светильниками, ожидающими, когда их зажгут, и плюшевыми стульями, обёрнутыми большими тёмно-синими лентами, свисающими со спинок.

— Знаете, поскольку сегодня вечером буду только я одна, а вас пятеро, — начинаю я, когда Спенсер вопросительно поднимает бровь в моём направлении. Черч занят тем, что подметает комнату вместе с организатором мероприятия и обсуждает мелкие детали, в то время как Рейнджер обсуждает расстановку сладостей, которые мы испекли специально для сегодняшнего мероприятия. — Если вы хотите потанцевать с другими девушками, это нормально.

— Это нормально? — эхом отзывается Спенсер, глядя на близнецов, а затем кладёт ладонь мне на макушку. — Ты что, спятила? Может, тебя это и устраивает, но меня нет. Я не хочу танцевать ни с какими другими девушками.

— Да, но, — начинаю я, и близнецы зажимают мне рот ладонями, один близнец сверху другого.

— Нет, — говорят они вместе, когда Мика наклоняется, чтобы посмотреть на меня.

— Ты не можешь устанавливать все правила. У нас есть право голоса. — Они отпускают мой рот, когда я свирепо смотрю на них. — Первое правило: ты не встречаешься с другими парнями. Второе правило: мы не встречаемся с другими девушками. Третье правило: мы делаем это до тех пор, пока всё работает. Разве тебя не было там, на твоём дне рождения, когда мы всё это обсуждали? Или у тебя есть ещё один секрет, который ты хочешь нам рассказать? Может быть, где-то в лесу прячется твоя однояйцевая близняшка?

— О, — говорит Тобиас, щёлкая пальцами и возбуждённо жестикулируя. — Это был бы хороший поворот сюжета — тайная близняшка, живущая в туннелях под школой, который возглавляет весь культ из-за Шарлотты, чтобы она могла убить её и забрать свою жизнь.

— А потом, однажды, мы просыпаемся, и язвительную Шарлотту, которую мы знали, заменяет эта странная, чопорная девушка с каменным лицом — как женская версия Черча — и один за другим мы медленно пропадаем…

Я обрываю Мику, прежде чем они успевают слишком углубиться в свои нелепые интриги.

— Сегодня вечером никаких разговоров о культах, мы обещали, — говорю я, поднимая взгляд на глянцевый баннер, который вывешивают в задней части сцены, с логотипом академии и годом нашего выпуска.

Господи, я вроде как не готова.

Мои руки сжимаются в кулаки под юбками, но Спенсер останавливает моё нервное ёрзание, положив ладонь поверх моей.

— Ты в порядке, Чак-лет? — спрашивает он, и я смотрю в его сторону, позволяя страсти в его глазах успокоить меня. Год пролетает незаметно, но мне есть чего ждать с нетерпением. Я просто… нервничаю из-за перемен, вот и всё. И я знаю, что нам осталось учиться ещё три месяца, но выпускной бал — это своего рода большое событие. Мы только что закончили промежуточные экзамены, четверть закончилась, и мне каким-то образом удалось получить не меньше четверки.

Это чудо.

Я почти уверена, что Вселенной нравится смеяться над всеми нами и сохранять свой собственный идеальный баланс, хотя — если что-то кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, вероятно, так оно и есть.

— Я в порядке. Я в восторге от того, что надену слишком дорогое платье и буду танцевать с пятью обалденными парнями, пока папа свирепо смотрит на меня из-за стола с пуншем.

— Разве это не мило звучит? — спрашивает Спенсер, обнимая меня одной рукой за талию, а другой хватая за руку. Он тянет нас на середину танцпола, и, хотя музыки нет, кружит меня, как будто мы на одной из модных вечеринок родителей Черча.

Мой смех, разносящийся по большой комнате, — единственная мелодия, которая здесь есть.

Жаль, что позже, той же ночью, вместо него по комнате разнесётся мой крик.

Меня оттаскивают назад за волосы и швыряют на землю. Кто-то испачкал кровью всё моё розовое платье.

— Наконец-то, — выдыхает Селена, присаживаясь надо мной на корточки, её тёмные глаза не лишены эмоций. — Мне жаль, но кровь — это единственный договор, который нельзя нарушить. — Она приставляет свой нож к моему горлу, но я ещё не закончила драться. Я хватаю Селену за запястья, борясь с её гораздо более сильной хваткой. Но моё тело, должно быть, переполнено адреналином, потому что я в состоянии удерживать её на расстоянии, пока две пары рук не хватают её с обеих сторон и не оттаскивают назад, толкая и отправляя в полёт.

Близнецы МакКарти здесь.

— Шарлотта, — говорит Рейнджер, поднимая меня и снова притягивая к своей груди. — У тебя идёт кровь.

— Я думаю… — я вздрагиваю, когда у меня перед глазами всё плывет, и мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы лес перестал кружиться. — Она ударила меня ножом. — Я кладу руку на поясницу и подношу её к лицу, уставившись на ярко-рубиново-красную кровь.

— Господи Иисусе, — рычит Рейнджер, поднимая меня на руки, в то время как Мика и Тобиас окружают Селену, пытаясь отобрать у неё нож. Другие культисты, похоже, не хотят вмешиваться в дела со мной и Спенсером, но у них нет проблем с остальными. Некоторые из них нападают на близнецов, и какими бы впечатляющими ни были их навыки, какими бы впечатляющими ни были способности Черча, все они люди. У них есть пределы.

— Рейнджер, — говорит мужчина, и я узнаю в этом голосе лидера культа. Он выходит вперёд, из тени деревьев, и поднимает свою маску. Тело Рейнджера напрягается подо мной, пока я моргаю сквозь туман в глазах и пытаюсь понять, кого это я вижу.

Это отец Рейнджера, Эрик.

— Держись от меня нахрен подальше, — рычит Рейнджер, отступая назад, пока мы не прижимаемся к дереву. — Я знал, что ты в этом замешан. Я знал это, но… Дженика… Как ты мог?

— Вини в этом свою мать. Она не хотела, чтобы ты или Дженика были вовлечены в Братство. Она пошла на многое, чтобы бросить мне вызов, даже сбежав в Испанию.

Глаза Рейнджера широко раскрыты, челюсть крепко сжата. Затем он смотрит на меня, и выражение его лица наполняется страхом. Моя рука тянется вверх, чтобы коснуться его лица, размазывая кровь.

— Каждый посвященный должен выбрать человека, который завершит их договор. Рик выбрал Дженику; я ничего не мог с этим поделать. Если бы она была частью Братства…

— Тогда она стала бы убийцей, а не жертвой? Нет, спасибо. — Рейнджер прижимает меня к себе, его взгляд перемещается на Спенсера, Мику, Тобиаса и Черча. Последние трое повалены на землю десятками культистов. Первый всё ещё противостоит Гарету, но, по крайней мере, ни у кого из них нет ножей. То есть до тех пор, пока Селена не передаёт одно из найденных орудий обратно своему брату. — Прекрати это дерьмо, и, возможно, я не буду свидетельствовать против тебя в суде.

Его отец улыбается, но это нехорошая улыбка.

— Сынок, нашим традициям много веков. Когда Братство только начиналось, мы даже получили благословение церкви, которую так любит твоя мать. Богатство и успех наших семей зависят от этих традиций. Только не говори мне, что тебе не нравилось твоё привилегированное детство?

— Мне нравилась моя сестра, — произносит Рейнджер, его сердце бешено колотится под моей ладонью, когда я кладу руку ему на грудь. Я даже не уверена, почему я это делаю, прикасаясь к нему с таким благоговением. Всё становится нечётким, я не буду врать. — И мне нравится моя девушка. Позволь мне отвезти её в больницу.

— Ты знаешь, что я не могу этого сделать, — отвечает Эрик, когда несколько культистов подходят и хватают Рейнджера, вырывая меня из его рук, в то время как он изо всех сил пытается сопротивляться.

Кто-то кладёт меня на лесную подстилку и уходит, оставляя меня с Селеной и её ножом, и мне некуда идти.

«Я умру здесь сегодня ночью?»

Я поворачиваю голову в сторону и вижу Спенсера и Гарета, сцепившихся в битве за свои жизни, нож медленно приближается к животу Спенсера. Селена снова подходит ко мне, опускается на колени с лезвием в руке, пользуясь потерей крови, из-за которой мои конечности кажутся тяжёлыми.

Из последних сил я протягиваю руку и выхватываю мамину заколку для волос, вонзая её Селене в глаз и заставляя её закричать. Она падает назад, и я вскакиваю на ноги, трясясь как сумасшедшая. Я бросаюсь на Гарета, отталкивая его от Спенсера.

Я мгновенно падаю на колени, но даю Спенсеру возможность, в которой он нуждается, чтобы взять нож. Он толкает его в плечо Гарета так сильно, как только может, и направляется ко мне.

— Чак-лет, — шепчет он, оглядываясь назад, чтобы увидеть, как другие парни борются с ордой культистов. Сейчас их, должно быть… больше сотни, они заполняют поляну. Мы выиграли себе несколько дополнительных моментов, но это всё.

Всё кончено.

Спенсер подхватывает меня на руки точно так же, как это ранее сделал Рейнджер, но мы стоим спиной к скалистому склону холма, который окружает фонтан. Нам некуда идти. Селена рыдает и прижимает руки к глазу, в то время как у Гарета идёт кровь. Никто не двигается вперёд, чтобы помочь им. Я понимаю, это часть их ритуала. Но это не будет длиться вечно.

Марк появляется из толпы, Астер рядом с ним.

— Если хочешь, чтобы что-то было сделано правильно, то должен сделать это, блядь, сам. — Они вдвоём идут за нами, но у меня не осталось сил бороться, а Спенсер мало что может сделать, пока держит меня. Остальная часть культа обтекает нас, загораживая стеной из мантий и масок. Остальные четверо парней стоят на коленях, каждого держат по четыре или более сектантов. — Гарет, перестань быть маленькой сучкой. Это всего лишь поверхностная рана.

Гарет вытащил нож из своего плеча, не самый умный поступок в мире, но, похоже, Марк прав. Он не падает на землю, и из него не хлещет кровь, так что, вероятно, Спенсер не задел какие-либо важные вены или артерии. И хотя глаз Селены покраснел и распух, а на щеке появилось немного крови, всего через несколько секунд она уже на ногах.

Они вчетвером окружают нас, вырывая меня из рук Спенсера, пока он кричит.

Марк, Астер и Гарет удерживают его, пока Селена опускает меня на землю и берёт клинок в последний раз.

Острый край ножа прижимается к коже моего горла, и я закрываю глаза, надеясь, что это произойдёт быстро.

Мне невыносимо слышать, как парни вокруг меня выкрикивают моё имя.

— Всем оставаться на своих местах! — раздаётся чей-то голос, и десятки людей в жилетах и масках окружают нас. Селена стискивает зубы, трясясь надо мной от боли, или страха, или адреналина, я не уверена. — Никому не двигаться. Опустите своё оружие.

Селена пристально смотрит на меня, её глаза сверкают фанатичным светом, её рука с крепко зажатым в ней ножом отводится назад. Она замахивается на меня, целясь в горло, но на поляне раздаётся одиночный выстрел, и её рука обмякает, а тело наваливается на меня.

Нож выпадает из её руки на землю, но я слишком запуталась, чтобы по-настоящему осознать, что происходит.

Мгновение спустя чьи-то руки оттаскивают Селену от меня, и я смотрю в лицо Йена Дэйва. У него на шее висит значок ФБР.

— С тобой всё будет хорошо, Шарлотта, — говорит он, когда парни бросаются ко мне. — С тобой всё будет в порядке.

Последнее, что я вижу перед тем, как потерять сознание, — это Студенческий совет, смотрящий на меня так, словно я — единственное, что имеет значение в мире.

И это, это хорошее последнее воспоминание.

Последние несколько месяцев в школе даются слишком легко. Без Братства, о котором нужно беспокоиться, жизнь спокойна. Нет, нет, не просто спокойно, а хороша.

В следующем учебном году я поступаю в Борнстедский университет, а этим летом у нас с парнями запланирована поездка, которая позволит нам объехать весь мир и вернуться обратно. Трудно найти, на что можно было бы пожаловаться. Чёрт возьми, даже мы с Арчи хорошо ладим.

— Тебе от меня что-нибудь нужно? — спрашивает он, появляясь в костюме 1940‑х годов, с зачёсанными назад волосами. Я качаю головой, но он всё равно входит в комнату, оглядывая меня в моей шапочке и мантии с отстранённой улыбкой на лице.

— Что? — спрашиваю я, надевая шапочку прямо на свои светлые кудри. Какое-то время я позволяла им расти, но, возможно, я их коротко подстригу перед нашим отъездом в Париж на следующей неделе. И да, я точно сказала Париж. Париж, Париж, Париж. Микропенис Чак собирается повидать мир! — Ты пялишься на меня, и это чертовски странно.

— О, Шарлотта, прекрати это, — говорит отец, подходит и теребит мою шапочку так, что кисточка падает мне прямо на лицо. Я раздражённо сдуваю её, изучая себя в тёмно-синей мантии, на моём пальце поблёскивает розовый бриллиант.

Приятно осознавать, что мне не нужно выбирать между мальчиками, что нет ни ультиматума, ни срока годности наших отношений. Мы просто не будем торопиться и посмотрим, что произойдёт. Если это сработает навсегда, тогда мы будем встречаться вечно. Если этого не произойдёт, то это тоже не имеет значения, потому что мы — вечная команда. Я уверена, что мы будем в жизни друг друга, несмотря ни на что, даже если это будет просто дружба.

Но, знаете, я не хочу быть просто друзьями, и, к счастью, похоже, что никто из парней тоже этого не хочет.

— Ты знаешь, я смотрю на тебя так только потому, что горжусь тобой, — молвит Арчи, и я чувствую, как моё маленькое ледяное сердечко Гринча согревается и всё такое прочее. Да, я сказала согревается. Я отстойный поэт, так что подайте на меня в суд. — Ты всегда будешь для меня всем, Шарлотта Фаррен, нравится тебе это или нет.

Я морщу лицо, но, когда папа поворачивается к двери, я останавливаю его, обвивая руками его шею и крепко обнимая сзади. Он не всегда слушал меня, и я не всегда пыталась облегчить наши отношения, но это нормально. Любить нелегко. Это не идеально. Это не тихий пруд без ряби, а бурлящая река, которая прорезает землю. В нём могут быть пороги, но он может высекать камень и создавать Большой каньон. Вот насколько это мощно.

— Твоя мама внизу, — шепчет он, и я отпускаю его, зная, что между нами всё будет хорошо. Когда я выйду замуж за Черча в свадебном платье его матери, папа будет рядом со мной. Когда я решу посвятить себя другим парням таким же образом, я знаю, что он закатит глаза, но справится с этим. По мере того, как наши отношения меняются и приспосабливаются, всегда будут проблемы с ростом, но настоящая любовь, по-настоящему влюблённая, достаточно сильна, чтобы пережить шторм.

Я спускаюсь вслед за папой по ступенькам и нахожу маму, ожидающую меня в фойе, с улыбкой на лице, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Йен Дэйв стоит неподалёку, выглядя немного нервным и не в своей тарелке. Папа и Йен настороженно смотрят друг на друга, но, когда они оба обращают своё внимание на нас с мамой, я вижу, что каждый из них любит её по-своему. Эй, если она правильно разыграет свои карты, может быть, у неё получится завести свой собственный гарем?

— Я рада, что ты смогла прийти, — говорю я, зная, что парни прислали ей билет первого класса, просто чтобы она смогла быть здесь сегодня. Мы крепко обнимаемся, и я закрываю глаза, наслаждаясь моментом. Мама тоже не идеальна, но никто не идеален. Неужели она совершила ошибку, когда ушла от меня? Я так думаю, но я не собираюсь обвинять её в ошибках, потому что она человек. Она несовершенна, как и я. И я знаю, что она любит меня так сильно, как только может, по-своему.

— Я тоже, — произносит она, отстраняясь и мягко улыбаясь. Она выглядит даже лучше, чем, когда я видела её в последний раз, и я задаюсь вопросом, имеет ли к этому какое-то отношение Йен Дэйв. Возможно, он встречался с ней, когда расследовал дело о Братстве, но я думаю, что то, что у них есть, реально. Может быть, теперь, когда он закончил с Академией Адамсон, они смогут проводить больше времени вместе? — Ты готова?

— Да, — отвечаю я, беря её за руку и ведя вниз по ступенькам дома директора и по извилистой дорожке к главному зданию.

Парни стоят вокруг скамейки на первом повороте, на том самом месте, где Спенсер ждал меня перед зимними каникулами, целуя меня и заставляя подвергать сомнению всё, что, как мне казалось, я знала, чего, как мне казалось, я хотела.

— Привет, Чак-лет, — говорит он, когда мама отпускает мою руку, и я подхожу к нему, теряясь в его бирюзовых глазах и улыбке. Мы целуемся, короткое касание губ, которое могло бы длиться вечно. Я бы умерла такой счастливой, но мне не хватало бы остальных.

— Ты выглядишь… — начинают близнецы, и впервые они случайно нарушают своё идеальное единство.

— Великолепно, — говорит Тобиас.

— Потрясающе, — выдыхает Мика, а затем они обмениваются взглядами, и я смеюсь. Неподалёку ухает одна из этих нелепых короткоухих сов, и я закатываю глаза. Извини, приятель, но тайна убийства раскрыта, и ты меня больше не напугаешь.

Я обвиваю одной рукой шею каждого из них, крепко сжимая, пока ветер развевает вокруг нас розовые лепестки цветов.

— Готова к выпуску? — спрашивает Тобиас, обнимая меня за талию.

— Я готова, — говорю я, целуя их обоих в щёки и пытаясь отстраниться.

— О нет, ты этого не сделаешь, — говорит Мика, беря меня пальцами за подбородок и целуя в губы. Тобиас не собирается позволять своему близнецу приставать ко мне, поэтому он тоже украдкой целует меня. Тем временем мой папа прочищает горло и переминается с ноги на ногу позади нас.

— Ты выглядишь мило, — произносит Рейнджер, и, хотя он пытается сохранять хладнокровие, я вижу лёгкий румянец на его щеках, когда он заключает меня в объятия, даря мне одно из своих фирменных объятий, которые, кажется, могут выжать всё плохое и снова сделать мир правильным. — Слишком мило для твоего же блага. — Прежде чем я отступаю, чтобы поприветствовать Черча, Рейнджер опускает вырез своей мантии ровно настолько, чтобы я могла разглядеть под ним один из фартуков его бабушки. — Он был любимым у Дженики, — говорит он, и моя улыбка немного смягчается, когда я думаю о девушке, которая так и не закончила школу, но чей брат более чем счастлив увезти память о ней на край света. Её дух живёт в нём опосредованно; я вижу это в каждой улыбке.

— Нервничаешь из-за речи? — спрашиваю я, оглядываясь на Черча, его светлые волосы растрёпаны ветром. В конце концов, он произносит прощальную речь — в этом нет ничего удивительного. Но он качает головой и протягивает мне руку, чтобы я взяла её.

— С чего бы мне бояться? Я усердно трудился, чтобы удостоиться чести произнести её, не так ли? — произнося это, он улыбается, немного смягчая свою высокомерную царственность.

— Черчи! — кричит его мама, поднимаясь по тропинке с отцом и сёстрами на буксире. Его лицо немного бледнеет, но я знаю, что даже несмотря на всё смущение от того, что они заваливают его объятиями и поцелуями, он рад, что они здесь.

И Монтегю не единственные, кто приходит на выпускной.

Там мать Рейнджера, скрытая большой чёрной шляпой с широкими полями, выглядящая как реинкарнация Дженики Вудрафф. Мама и папа Спенсера тоже здесь, но сидят в противоположных концах комнаты, Джек плюхнулся на сиденье справа от матери. МакКарти тоже тут, сидят вместе, но в разных мирах друг от друга.

Там многое нужно разложить по полочкам, между семьями парней и моей.

Но у нас есть всё время в мире, чтобы сделать это.

Во-первых, мы заканчиваем учёбу. Далее мы путешествуем. Потом мы поступаем в колледж.

И всё это время мы растём, меняемся, любим, совершаем ошибки и учимся.

Мой папа произносит речь первым, как всегда непревзойдённый директор школы, а Черч поднимается на трибуну в конце церемонии.

— Говорят, что наши школьные годы — лучшие годы в жизни человека. Я со всем уважением не соглашусь. В то время как я встретил фантастических людей здесь, в Академии Адамсон, в то время как я влюбился в прекрасную девушку, — он смотрит прямо на меня, и мои щёки вспыхивают, когда толпа оборачивается, чтобы посмотреть, кто запечатлел его ослепительную улыбку, — Я думаю, что нет лучших моментов в моей жизни. Нам всем просто повезло, что мы остались живы, и точка. И если мы счастливы здесь, в этом маленьком уголке времени, в этом кусочке вечности, тогда этого достаточно.

Толпа как сумасшедшая аплодирует ему — как и следовало ожидать, потому что Черч чертовски потрясающий, — и церемония заканчивается тем, что мы держим наши дипломы в одной руке, а наше будущее — в другой.

— В закусочную за мороженым? — предлагает Спенсер, и мы все поднимаем наши дипломы в знак согласия, как рыцари поднимают свои мечи.

— За мороженымо и кофе, — поправляет Черч, и я ухмыляюсь.

— Мороженое, кофе и хорошая компания, — соглашаюсь я, и мы вместе в последний раз проходим по каменным коридорам, выходим на солнечный свет и в наше будущее.

Это Чак Карсон, тайная девушка, со своими безжалостными парнями, своей вечной командой.

Мир, любовь и розовые кексы, друзья мои.

Всегда помните: обнимайте так, как будто вы этого хотите, любите всем сердцем и время от времени готовьте что-нибудь голышом.

Снова и снова.