Повесть «Я жажду» приоткрывает некоторые страницы из жизни великого русского писателя Федора Михайловича

Достоевского, а именно – повествует о последних днях перед смертью, о его страданиях и трудах. Достоевский всю жизнь был религиозной натурой, всю жизнь «мучился», по его выражению, мыслью о Боге. Особенно ярко эти мысли-размышления отразились в «Дневнике писателя», который в конце XIX века выходил в свет ежемесячными выпусками. На страницах этого журнала великий русский мыслитель писал о судьбах России и мира и за десятилетия до ХХ века предсказывал грядущие революции. Много размышлял писатель и о душе русского народа.

Грязно-серое, со свинцовыми потеками небо лежало над Петербургом. Воздух, состоящий из мельчайшей водяной пыли, подхваченный резким ветром, леденил грудь. Александр на секунду остановился, захлебнувшись этим утренним петербургским угощением, а потом с силой выдохнул воздух из легких, улыбнулся и запахнул соболиный воротник своего пальто из отличного английского сукна.

– Ну и погода, – продолжая улыбаться, сказал Александр, приветливо кивнув дворнику Трофиму. – А вы всё одно – работаете!

Трофим Скрипин[4] ответно кивнул и перестал мести у подъезда дома 5/2 по Кузнечному переулку, что на углу Ямской, где он служил.

Скрипину нравился молодой барин из 11-й квартиры, поселившийся здесь с осени. Черные усы и борода у него мягкие, холеные, стать породистая, а глаза голубые и очень добрые.

– Однако и вам дома не сидится, Георгий Иванович, – сказал Скрипин. – Тоже, поди, дела. Ежели что – мы к вашим услугам, – и Трофим поклонился, одернув фартук, надетый поверх овчинного тулупа. Было ему лет сорок, но из-за дремучей густой растительности на лице выглядел Скрипин гораздо старше.

– Спасибо, Трофим: непременно обращусь, коли будет нужда, – и Александр направился к тому месту на Ямской, где можно было взять извозчика.

Объяснимся, читатель.

Александр Иванович Баранников, дворянин Курской губернии, двадцати трех лет, скрывался от полиции и жил под именем Георгия Ивановича Алафузова. Баранников состоял членом Исполнительного комитета партии «Народная воля»[5].

Садясь в пролетку, Александр как бы невзначай оглянулся – нет ли «хвоста», а потом сказал извозчику:

– На Казанскую.

«А, все эти наши конспирации», – подумал он, усмехаясь, и вспомнил Михаила Фроленко – как они шли вчера вместе ночью, и была такая тишина, такое спокойствие, так мирно спали серые петербургские громады, что казалось невероятной, даже глупой мысль о какой-то там слежке.

Фроленко сказал:

– А прекраснейшая у нас явка, а, Саша? Выбрал ты квартиру замечательную! – и засмеялся.

Засмеялся и Александр: действительно, кому придет в голову, что здесь, рядом с квартирой знаменитого писателя Федора Достоевского, живет «крамольник»? Кто догадается, что вместе с искателями истины, кои идут испросить совета у любимого писателя, вместе с его поклонниками, в том числе и великосветскими, по той же лестнице поднимаются и «смутьяны»?

Александр печально усмехнулся, вспомнив оловянный взгляд, вонзившийся в него, когда он однажды вышел из квартиры и увидел худого человека с оттопыренными ушами, с какой-то обезьяньей головкой на тонкой шее и ухватистой, длиннопалой кистью, вцепившейся в перила, как в пойманного зайца.

Александр знал, кто этот человек. Это был Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Священного Синода.

Зачем он ходит сюда? Что общего у него с Федором Михайловичем? Впрочем, чему удивляться. Разве не Достоевский является автором «Бесов»?

Резко пахнуло холодом, ветер хлестанул по лицу. Александр прикрыл щеки воротником: проезжали Певческий мост. Здесь 2 апреля 1879 года Александр Соловьев стрелял в императора Александра II.

Разом вспомнилось всё, что было связано с Соловьевым…

Вот он идет, высокорослый, худой, в шинели, в чиновничьей фуражке, навстречу царю, который прогуливается вокруг Генерального штаба. Соловьев идет через площадь от Министерства иностранных дел в углу штаба. На Певческом мосту стоят пристав (фамилия Зиновьев) и несколько полицейских. Тут же остановились любопытствующие из простонародья.

Жандармский капитан Кох стоит на противоположной стороне площади, у подъезда Министерства финансов, пристально наблюдая за императором. На почтительном расстоянии от Александра II следует помощник пристава (по фамилии Ляпишев). Пока все они разглядывали человека, который спокойно приближался к царю, Соловьев вынул пистолет и выстрелил.

Царь вздрогнул и бросился бежать – петлями, как на солдатских учениях. Он заорал:

– Ловите!

Первым от шока очнулся капитан Кох. Он выхватил шашку и бросился к Соловьеву.

В это время уже четыре пули просвистели мимо императора.

Кох ударом шашки плашмя свалил Соловьева, но тот успел выстрелить в пятый раз.

Мимо!

«С такого расстояния…» – в который раз подумал Баранников о промахах Соловьева. Хотя и не стоило плохо думать о товарище по борьбе, уже сложившем голову, Александр сейчас именно плохо думал о Соловьеве. Надо уметь стрелять, ежели ты вышел на борьбу. А Соловьев, как выяснилось, вообще был не способен на выполнение боевого действия. Друг Баранникова, Александр Михайлов, в то время руководитель Центральной группы, рассказывал, почему предпочтение отдали Соловьеву…

Претендентов на схватку с царем было трое. Все они явились неожиданно и враз.

Первым в Центральную группу пришел Григорий Гольденберг[6]. Он держал себя как герой – только что расстрелял князя Кропоткина и сумел скрыться.

Едва начинался спор, как на продолговатом бледном лице Гольденберга с изящной черной бородкой и тонкими усиками появлялась улыбка, которая как бы говорила: «Я был в деле… заглянул смерти в глаза… А вы? Ну зачем вы спорите со мной?»

Вторым вызвался стрелять в царя поляк Кобылянский.

Низкорослый, сухощавый, слабый здоровьем, он более всего, казалось, был озабочен тем, что в деле предпочтут не его. Щеки Кобылянского краснели, если ему предлагали вопросы. Отвечал он сбивчиво, как мальчик, досадуя на эту сбивчивость и боясь, что ее истолкуют как нерешительность или, хуже того, слабость. Было видно, что улыбки Гольденберга он воспринимает почти как оскорбление, – Кобылянский сжимал и разжимал короткие пальцы и закрывал глаза.

Третим претендентом был Соловьев.

Бросив учительствовать в деревне под Торопцом, он пробовал работать в кузнице. Руки оказались негодными для труда… Женился как-то странно – то ли для того, чтобы увезти с собой девушку, дав ей свободу и самостоятельность (то есть фиктивно), то ли по любви… То и другое, кажется, перемешалось.

Михайлов рассказывал, что держался Соловьев крайне возбужденно: часто вставал, ходил по комнате, курил, говорил торопясь, словно захлебывался словами. Особенно когда речь зашла о терроре – в Центральной группе тогда многие вообще были против покушений как средства борьбы.

– Нашлись сразу три новых Каракозова[7]! А не найдется ли и новый Комиссаров? – воскликнул тогда с сарказмом один из членов группы.

– Если этим Комиссаровым будешь ты, то я и тебя убью! – ответил ему человек, с которым они были друзьями, вместе ходили в народ…

Заседание вел Александр Михайлов – признанный авторитет и общий любимец. И на этот раз он сумел найти решение, с которым согласились все:

– Как организация мы не будем помогать покушению. Но индивидуально каждый может оказывать помощь, если найдет нужным.

– А кандидат? Кто пойдет на царя? – спросил Гольденберг, всем своим видом показывая, что его интересует только это, а не теоретические рассуждения и позиции.

– Покушение может быть истолковано как акт мести за национальность, и тогда репрессалии падут на невиновных. Поэтому на царя нельзя идти ни вам, Гольденберг, ни вам, Кобылянский, – ответил Михайлов.

Соловьев побледнел и встал.

– Отныне Александр Второй – мой, и я никому его не уступлю, – сказал он с неожиданной силой.

Тот холодный, нездешний ветерок, который налетает вдруг неизвестно откуда, когда человек решает пожертвовать жизнью и говорит об этом, когда уходит он в особое, во многом таинственное существование, связанное с ожиданием роковой минуты, коснулся всех участников заседания.

– Уступаю ему место, – сказал Гольденберг и глубоко вздохнул. Как после выполненной тяжелой работы.

Федор Михайлович вышел из типографии и поежился от промозглой, знобящей и так ненавидимой им зимней сырости. Ну была бы зима как зима – с бодрым морозцем, густым, благодатным снегом! Как бы душа радовалась! А тут снег, не успев коснуться мостовой, превращается в грязь, месиво. Дома в потеках, неба совсем нет, что-то серое и гнусное навалилось сверху. Слава Богу, хоть ветер утих, можно пройтись.

Он любил ходить пешком. Во-первых, видишь людей, наблюдаешь жизнь города, а голова отдыхает от напряжения работы. Во-вторых, разминаются кости, перестает болеть позвоночник – после долгих часов сидения за рукописью он ноет нестерпимо. В-третьих и главных, по дороге вдруг решается какая-нибудь недорешенная ночью задача. Вроде и не помышляешь о ней, а на самом деле она сидит в мозгу и просто не дает о себе знать. Но потом, словно кукушка в часах, выпрыгнет в свою минуту, и подумаешь: «Вот оно как! Что же ране-то не понял – именно тут вся и задача».

Тем и хороши длинные прогулки, пусть даже в такую скверную погоду.

Он всегда был худощав, а из-за среднего роста казался в прежние, особенно в послекаторжные, годы даже тщедушным. Но постепенно, с возрастом, кости его как бы раздвинулись, более всего в плечах, и в осанке появились кряжистость, основательность человека, твердо стоящего на земле.

Шел он неторопливо, в теплой и удобной одежде, справленной стараниями жены, Анны Григорьевны. Теперь, в пятьдесят девять лет, незаметно изменилась не только его осанка, а погустела и потемнела борода, пробилась в ней седина (когда-то его раздражало, что она светлая, с рыжеватым оттенком и довольно жидкая), кожа на лице приобрела нормальный телесный цвет (а иногда бывала она нехорошей, чуть ли не землистого цвета), да и весь вид его свидетельствовал о том возрасте и состоянии человека, когда личность раскрывается лучшими своими качествами, как старое дерево молодыми, сильными побегами.

Не раз замечал он, что многие красавцы, чья жизнь не была отмечена работой души, к старости как бы разваливались, превращаясь внешне почти в уродов; и наоборот: ничем не примечательные, как бы даже стершиеся лица чудесно преображались под влиянием какого-то неведомого художника, становились по-особенному красивыми – такими их делала долголетняя внутренняя жизнь духа.

Кондитерскую Балле на Морской миновать он не мог – зашел. Она была одной из самых лучших в Петербурге – как тут пахло кофием, чаем, сдобой!

В прежние годы, когда он получал гонорарии и лихорадочно подсчитывал, кому и сколько надо отдать, а кому можно пока и не отдавать, кондитерскую Балле приходилось обходить стороной, чтобы не поддаться искушению и не растратиться. Чай и кофий, а к ним изюм, пряники, конфеты он очень любил.

За всю его трудовую жизнь начался всего лишь второй год без долгов. Страшно вспомнить, какие деньжищи надо было платить, когда вдруг умер брат Миша и журнал Достоевских «Эпоха» оказался перед катастрофой. Тридцать три тысячи! О Господи! Не знал он тогда, что сказать жене брата, Эмилии, как утешить ее. Долги начал выплачивать сам, семью Эмилии с тремя детьми взял на содержание. А был еще от брата Михаила мальчик Ваня с матерью Прасковьей Петровной Аникеевой… Нуждался брат Николай… Не лучше и дома: пасынок Паша, сын первой, покойной жены, вырос баловнем с постоянными требованиями, вся его жизнь как бы сошлась на желании развлечений… А еще были и собственные долги…

Господи, Господи! Сколько же раз приходилось носить в заклад вещи, вплоть до зимнего пальто, бегая в мороз по Петербургу в плащике… Разве выпутался бы он, если бы не встретил Аню?

Когда он заказывал сладостей и кофею, то услышал за спиной шушуканье и оглянулся. Девичье лицо, свежее, как спелое яблоко, было перед ним. Из-под меховой шляпки виднелись белокурые локоны. Губки бантиком, глаза круглые, как лакированные черные пуговицы. Рядом, разумеется, маман. Легкая, одобрительно-приветливая улыбка играла на ее вовсе не увядших, а очень даже молодых губах.

Он понял, что его признали, насупился и поспешил поскорее забрать покупки, потому что знал: сейчас прелестницы защебечут и таких суждений нагородят о литературе, что хоть сразу головой в прорубь.

К счастью, внимание глаз-пуговиц на несколько секунд переключилось на молодого барина в высокой шапке-боярке и беличьей шубе, и Федор Михайлович благополучно вынырнул из кондитерской.

С Морской он свернул на Невский, поглядывая то на витрины магазинов, то на экипажи, катившие по мостовой, то на встречных прохожих. В который раз он поражался разнообразию лиц и их выражений. И сто, и двести лет пройдет, а всё так же удивителен будет Невский проспект, кого и чего только не видевший…

Он подумал о певце Невского, Гоголе, потом о только что прочитанной корректуре «Дневника писателя». Из-за последней статьи цензура может задержать книжку, а это значит, что задержится и денежный оборот и опять могут возникнуть долги. Цензор Лебедев как будто и неплохой человек, но поди угадай, что ему может показаться в самом простом вопросе. Ведь у нас как: только дай волю пофилософствовать, да еще и власть в этом философствовании употребить, как каждый чиновник начинает выказывать себя по крайности за Бок-ля, если не за Гегеля. А то и Платоном себя посчитает! Это безо всякого преувеличения, а из искреннего убеждения, что он-то, чиновник, поставленный управлять мыслительным процессом, и есть главный человек в умственном мире. Знаний-то, может быть, с вершок, а может, и вообще нет, зато амбиция: как так, и мы понимаем не хуже вашего.

О Господи. А ведь в статье есть мысли заветные. Ну, как именно о них споткнется цензорское перо?

Сколько уж раз бывало! Кажется, зароешь мысль в статью, кажется, ничем она от других не отличается; или рассуждение какое в романе – не сильнее вроде прочих, но тебе-то особенно дорогое, так как раз здесь и сделает завитушку цензор! Ну, чтобы страницей раньше или страницей позже, так нет, как раз в самом дорогом месте и расчеркнется!

Как железом по стеклу.

Остается уповать на случай…

Он стал припоминать только что читанное, думая о том, всё ли сказал так, как хотел. А написал вот что:

«Позовите серые зипуны и спросите их сами об их нуждах, о том, чего им надо, и они скажут вам всю правду, и мы все в первый раз, может быть, услышим настоящую правду…

Я желал бы только, чтобы поняли беспристрастно, что я лишь за народ стою прежде всего, в его душу, в его великие силы, которых еще никто из нас не знает во всём объеме и величии их, как в святыню верую… И жажду лишь одного: да узрят их все. Только что узрят, тотчас же начнут понимать и всё остальное. И почему бы всё это мечта?»

Действительно, ну почему мечта? Неужто русским так и останутся одни рассуждения да ожидания? И почему у нас о самых главных вопросах как раз и нельзя говорить? Почему эти вопросы даже и обсуждать-то запрещено?

Что же предпринять? Может, другого цензора? Что-то графиня Софья Андреевна Толстая[10] говорила о новом начальнике цензурного комитета, как будто хвалила его… Зовут его Николай Саввич Абаза. Абаза… А вот если он возьмет на себя хлопоты по «Дневнику»?

Продолжая обдумывать эту мысль и так, и эдак, со всех сторон и уже надеясь, что нашел выход, Достоевский не заметил, как оказался у дома на углу Ямской и Кузнечного переулка.

Странное дело! Сколько бы раз ни нанимал он квартир, чаще всего они были в угловых домах. Почему это? Для обзора из окон? Или потому, что дом такой стоит не так, как остальные?

И вот еще черта: то, что квартира его в доме угловом, и то, что церковь рядом, замечал он уже потом, а когда нанимал квартиру, то вроде и не видел…

В передней Федора Михайловича встретила горничная Дуня. Отдавая ей покупки, он спросил:

– Ну, Дуня, хорошо ли сегодня пахала?

Дуня была деревенской, о своей работе говорила «пахала», и Федор Михайлович поэтому часто поддразнивал ее – он вообще любил поддразнивать: близких – беззлобно, дураков – едко, а врагов со страшной, сокрушающей силою.

– Напахалась уже, – ответила Дуня, но не с упреком, а весело, радуясь, что хозяин пришел в добром настроении и со сладостями, которые она любила не меньше Федора Михайловича (он об этом знал). – Будут у вас сегодня Аполлон Николаевич, и еще с запиской были от барина Николая Николаевича, тоже придут.

– Что ж, сегодня воскресенье.

Она кивнула и, чтобы как-то отблагодарить за сладости (ей ведь тоже достанется), сказала, зная, что он любит копченую рыбу:

– А к закускам сиг будет.

– Вот это да! Расщедрилась Анна Григорьевна!

Он добродушно улыбнулся и пошел в комнаты: пока нет гостей, надо сказать Ане про этого Абазу. Может, она о нем больше знает.

Когда Федор Михайлович вошел в гостиную, Анна Григорьевна отдавала приказания Пете. Собственно, гостиной-то трудно назвать эту небольшую комнату: тут стояли стол, стулья с прямыми спинками, диван… Всё уже не того вида, какой надо бы. Вот если бы китайскую вазу сюда (или две), да бухарский ковер, да Тенирса[11] какого-нибудь на стенку, вот тогда была бы гостиная… Увы, ничего этого нет, никакой, даже самой маленькой картинки. Есть в кабинете фотографическая репродукция Рафаэлевой «Мадонны», да и ту не мог в Петербурге купить – привезла из-за границы Софья Андреевна и обрадовала несказанно.

Петя, семнадцатилетний юноша, служивший у Достоевских, отвесил Федору Михайловичу глубокий поклон и замер, как истукан.

Анна Григорьевна улыбнулась мужу:

– А у нас еще подписчиков прибавилось. Я вот Петю прошу новым адресатам книги послать. Представь, просят всё больше «Дневник».

Зная, что Анна Григорьевна очень боялась потерпеть финансовое фиаско с изданием «Дневника», Федор Михайлович не удержался, чтобы не сказать, хотя жена не первый раз признала его победу:

– Вот видишь, Аня. Оказывается, я всё-таки могу один вести целый журнал. И неплохо, как ты замечаешь. Верно, молодой человек?

Петр Кузнецов[12], взятый из книжного магазина Исаева, что в Гостином дворе, к новому хозяину относился настороженно. Очень непонятный господин: может приласкать, ни с того ни с сего дать денег, а может вдруг накричать из-за ерунды. Вообще-то он добрый. Заставляет ходить в Поварской переулок, к господину Миллеру Оресту Федоровичу[13], и относить ему деньги. В месяц получается сто рублей. Делает это втайне от жены, а почему? Сказал: «Раньше он мне помогал, а теперь я ему. А жене этого знать не надобно». Петя разведал: Миллер был профессором Санкт-Петербургского университета. Теперь бедный, без службы. Почему? Много вопросов. Но вот что интересно: обо всём можно у Федора Михайловича спросить и получить ответ.

– Я, Федор Михайлович, в «Дневнике» многого не понимаю. Грамоты мало.

– А «Юрия Милославского»[14] прочел? – Эту книгу Федор Михайлович недавно дал Пете, решив руководить его чтением.

– Читаю.

– Ступай, однако, – сказала Анна Григорьевна. – Не забудь, что я тебе наказала.

Петя опять поклонился и ушел в свою каморку – она была через стенку со столовой. Там он запаковывал конверты с книгами, готовил их к отправке по всей России. Ходил в почтамт, в банк, получал деньги по доверенности – то есть был очень важным человеком во всей книготорговой деятельности Достоевских. Работа Пете нравилась. Кого тут только не повидаешь! Княгини, графини, красавицы с курсов, господа… А то и вовсе простые люди. Беседы такие, что иногда ничего не поймешь, хотя говорят по-русски. А кажется, что по-иностранному. Понятны лишь названия: «Братья Карамазовы», «Преступление и наказание»… Что за братья, Петя, правда, не знал, но положил себе узнать непременно: уж очень часто заказывали эту книгу. Да, Федор Михайлович – это не хозяин книжной лавки Исаев. Писатель, во-первых. А во-вторых, офицер. Недаром в документах подписывается: «Отставной поручик Федор Достоевский».

Петя нырнул в свою каморку, плотно закрыл дверь и начал собирать со стола всё, что предстояло снести в почтамт.

– Ну, что у тебя с корректурами? – спросила Анна Григорьевна, зная наизусть, что теперь лучше всего подробнейшим образом расспросить мужа о творчестве и вникнуть в самые захолустные уголки: чем больше вникнешь, тем лучше он будет себя чувствовать и тем бодрее пойдет у него дальнейшая работа.

– Аня, я за статью боюсь, – ответил он и посмотрел на нее чуть ли не с отчаянием. – Не пустят ли они моих мыслей, не испугаются ли. Погоди. Вот что я придумал по дороге. Ты знаешь, что новый начальник цензурного комитета теперь Абаза? По-моему, тебе о нем говорила Софья Андреевна. Что говорила?

– Да ведь то же самое, что и тебе. – Она строго посмотрела на мужа. Черты лица ее были крупными: нос, губы, глаза – всё сильной и выразительной лепки. Взгляд тверд, даже властен. Лоб большой, с гладкой кожей. Много пришлось пережить, но лицо всё равно осталось молодым и привлекательным своею выраженной духовностью и верностью одному, раз и навсегда выбранному идеалу. Волосы она забирала под шелковую черную косынку, платье носила тоже черное, глухое, которое оживлялось лишь перламутровыми пуговицами и воротником брюссельского кружева.

Анне Григорьевне было тридцать четыре года – возраст полного женского цветения.

– Софья Андреевна говорила нам, что Абазе ты очень нравишься и что теперь тебе за свои писания не надо беспокоиться. Вспомнил? Ну мы же вместе были у Софьи Андреевны… А что, однако, Абаза тебе понадобился? Зачем?

Из-за болезни своей, особенно после тяжелых припадков, Федор Михайлович многое забывал на какое-то время. Случались поэтому недоразумения, а Достоевского обвиняли в зазнайстве, чванстве: не узнаёт, мол, знакомых, делает вид, что забыл фамилию…

Выслушав мужа, Анна Григорьевна поддержала его: да, надо поговорить с Софьей Андреевной, она поможет.

– Да что с тобой? – Она заметила, что Федор Михайлович побледнел и опустился на стул.

На его огромном лбу выступил пот. Резко обозначились татарские скулы, а глубокие, как бы уходящие внутрь глаза еще более запали, и он закрыл их.

В последние три месяца припадков не было, и в такие периоды как-то само собой казалось, что болезнь вроде бы совсем прошла; и это предчувствие конца жизни тоже как будто прошло, а теперь вот «кондрашка с ветерком», как он иногда называл свою хворь, вдруг напомнила о себе отдаленным приближением.

Впрочем, внезапная слабость могла наступить и от эмфиземы[15], как называл его другую болезнь домашний врач Яков Богданович фон Бретцель[16]. Он объяснил, что кровеносные сосуды у Федора Михайловича истончились очень, поэтому надо беречься, не раздражаться, громко не говорить, укутываться, выходя на улицу. Ходить следует тихо, чтобы не было отдышки. В общем, вести себя так, как Федор Михайлович не мог бы и двух минут (именно двух, потому что во вторую минуту разговора, который был важен для него, он сразу же резко возбуждался).

Анна Григорьевна за все четырнадцать лет, что прожила с мужем, привыкла к внезапным переменам его самочувствия, но привыкнуть к тому, что он болен неизлечимо, так и не смогла.

– Ничего, голубчик, не беспокойся. Уже прошло. – Сколько раз он говорил так. Даже после самых жестоких приступов. – Иди, Аня, вот-вот гости придут.

Первым явился Николай Николаевич Страхов[17], литературный критик и публицист. Был он среднего роста, строен, если бы не та небольшая полнота, которая появилась в последние годы. Впрочем, она тщательно скрывалась очень хорошо пошитыми сюртуками и фраками. Николай Николаевич вообще одевался не без изящества, волосы носил длинные, чуть подвитые, укладывал их так, как в свое время Чернышевский, и так же, как знаменитый критик, усы и бороду брил. Глаза у него были продолговатые и слегка навыкате, с маслянистым блеском, который особенно замечался в те моменты, когда Николай Николаевич пускался в теоретические споры. Говорил он веско, не торопясь, тщательно выбирая слова. Собеседника выслушивал необычайно внимательно, но, как уже давно заметил Федор Михайлович, внимательность эта происходила как бы и не от интереса к тому, что говорят, а от собственной забавы: во время спора Страхов подмечал слабость в рассуждениях оппонента, а то и оплошность и тут же бросался в атаку, добивая противника и получая от этого видимое удовольствие.

Впрочем, был умен и очень образован. Знакомство с Федором Михайловичем свел еще в ту пору, когда братья Достоевские издавали журнал «Время», а потом «Эпоху».

Пришел и Аполлон Николаевич Майков[18]. Ему, как и Федору Михайловичу, было пятьдесят девять лет. Широкая русская борода его была почти вся седая, усы тоже седы, щеки запали. За круглыми маленькими очками видны добрые близорукие глаза. А ведь как они, эти глаза, блестели в юности, каким горели огнем – в особенности в те минуты, когда Майков читал свои новые стихи! Теперь они слагаются редко, да и стали как-то длинны, и пишутся всё чаще по торжественным или скорбным случаям. Много времени отнимает и служба: Аполлон Николаевич – председатель Комитета иностранной цензуры. Да, уже не напишется, наверное: «Пахнет сеном над лугами, в песне душу веселя», а жаль, как жаль! Где оно, то время, когда влюблялись, когда головы горели, как в огне, когда юноша Федор Достоевский излагал своему другу план создания организации, которая ставит целью произвести переворот в России…

Было, было, всё было в жизни!

Уже хотели идти к столу, как раздался еще звонок: пришел Орест Федорович Миллер.

– Простите, что явился не зван, – сказал Орест Федорович. – Но дело, дело не требует отлагательств.

Федор Михайлович замахал на него руками: какие, мол, извинения! – и повел в столовую.

Орест Федорович был коренаст, широкоплеч, сильно сутул. Одевался в черный сюртук, по первому впечатлению вроде элегантный, но если присмотреться, то и потертый; зато белье отличалось свежестью и сапоги были начищены до блеска – тут следила тетка Ореста Федоровича, Екатерина Николаевна, обожавшая своего племянника. Отношения у них были самые трогательные, о чем и в округе знали, – в парке, что по соседству с Поварским переулком, часто можно было видеть дородную старуху, которая прогуливалась с широкоплечим сутулым господином в котелке, в очках; он мирно вышагивал рядом, заложив руки за спину.

Еще ребенком Орест Федорович остался сиротой. Екатерина Николаевна с мужем Иваном Петровичем взяли племянника на воспитание, и стал он им ближе и роднее сына. Уже превратившись в известного профессора, Орест Федорович всё равно не расстался с теткой. Да и как расстанешься, если после смерти мужа она осталась одна-одинешенька.

Уселись за стол; эффект, конечно, произвел не сиг, о котором горничная Дуня сказала Федору Михайловичу, а рябчики – румяные, с запеченной корочкой. Особенно хороши они были с подливой, которой охотно пользовался Николай Николаевич. Вообще, он вкушал с большим аппетитом, чего нельзя было сказать о почтенном поэте. Орест же Федорович ел мало, потому что рассказывал о предстоящем благотворительном литературном чтении, организатором которого он был.

Орест Федорович был членом многих благотворительных комитетов и обществ – в их деятельности проявлялась его натура, так стремящаяся помочь ближнему. Студенты за это качество от души любили профессора, дамы относили его к ламанчским чудакам, а мужчины, которых он удостаивал своим вниманием, ценили как самого надежного друга.

Вечер назначили на 29 января, в годовщину гибели Пушкина. Орест Федорович жаловался, как непросто было добиться подписания и утверждения афиши вечера:

– У нас ведь как: сначала надо хлопотать у попечителя учебного круга. А тот, известное дело, свиное рыло, как говорит наш сатирический старец. Ни в одной строке ровным счетом ничего не смыслит, а всюду лезет: это зачем, это почему. Ну, ладно. Тут разобрались как будто, а у градоначальника всё надо начинать сызнова. А ведь это простая афишка, господа, простая афишка!

– Ну, зачем же вы так, Орест Федорович, – вступился за государственных мужей Аполлон Николаевич. – Вовсе и не афишка, а дозволение собрания с публичным чтением… Дело нешутейное. Афишка – одна оболочка. Хотя, конечно, можно бы и без попечителя обойтись, утверждением одного градоначальника…

– А что у вас предполагается к чтению? – спросил Николай Николаевич, прикончив, наконец, рябчика и вопросительно глядя на Федора Михайловича:

мол, важно, что вы читать будете, но и к кофею пора бы приступить.

Анна Григорьевна тут же встала – пойти распорядиться, а Орест Федорович ответил за Достоевского:

– Федор Михайлович будет читать отрывок из «Евгения Онегина». Это у нас главное.

– Помилосердствуйте, Орест Федорович, – перебил Миллера Достоевский. – Что значит «главное»? Мне и так тычут, что я ради аплодисментов выступаю. Вы уж главное дайте господам артистам, а меня в конец афишки, чтоб как-нибудь незаметно. Это ведь иные писатели никак не могут без апотеоза.

Орест Федорович слишком хорошо знал, что Федор Михайлович имеет в виду; действительно были разговоры – и крайне несправедливые, – будто Достоевский ищет публичных чествований. Никогда он их не искал. Дело тут заключалось в ином: просто он читал лучше других.

Да и читал ли?

Странно: голос у него был слабый, глухой, и казалось непостижимым, почему этот голос отчетливо слышен в любом конце любой залы. Было в нем что-то завораживающее, потому что стоило Федору Михайловичу произнести две-три фразы, как публика мгновенно утихала и жадно ловила его слова, а он, чувствуя это и воодушевляясь всё сильнее и сильнее, уже владел публикой. Да и сам он был частью ее, и в голосе его нагнетались без видимых усилий боль, гнев, восторг.

Он не знал, в каком месте речи надо усилить голос и подъем тона, где сбавить, где говорить спокойно; не знал, как главное слово выделить в предложении, а в слове – слог; все приемы ораторского искусства были ему неведомы, да и не нуждался он в них. Слова составлялись во фразы как бы сами собой, и сила его духа поднимала эти слова на немыслимую высоту, обрушивая их на сердца слушателей, так что даже и задубевшие люди трепетали и замирали.

Читал ли он «Великого инквизитора», читал ли о встрече Раскольникова с Сонечкой, когда тот признается в убийстве, читал ли про каторжных, выпускающих на волю орла с подбитым крылом, или другие страницы своих сочинений – зала внимала ему с ужасом и восторгом, со слезами на глазах и с дрожью в руках.

Тяжко давались ему публичные выступления: после них он чувствовал себя совершенно опустошенным и измученным. Да и не только поэтому не хотел публичных чтений: перед Самим Богом мог поклясться, что противны ему и умильные лица светских дам, и пошловатые комплименты франтов, изображающих ценителей прекрасного. Не один раз давал себе слово более не выступать, но появлялся Орест Федорович, и всё начиналось сызнова: ведь для бедных студентов или литераторов надо выступить…

Всем, кто сидел сейчас за столом в квартире Достоевского, было понятно, что имел в виду Федор Михайлович под словом «апотеоз». Во время знаменитых прошлогодних пушкинских праздников, связанных с открытием памятника великому поэту, среди многих искреннейших и прекрасных событий случались и конфузы. Так, в заключение вечера 7 июня должен был, как указывалось в афишке, состояться апотеоз. Его ждали, как события из ряда вон выходящего; во время музыкального номера для хора и оркестра, специально написанного Танеевым, занавес взвился, и все увидели на пустой сцене бюст Пушкина на постаменте. Рубинштейн дирижировал оркестром и хором, скрытым от зрителей. Что пел хор, понять было невозможно.

В это самое время из-за кулис вышли сначала актеры, потом писатели. Они шли по сцене и клали венки к подножию бюста. Лишь Иван Сергеевич Тургенев увенчал главу бюста Пушкина, а не подножие, и это вызвало громкие рукоплескания. Тургенев во всей это церемонии явно играл первую роль, и привлек всё внимание к себе.

Писатели прошли по сцене и выстроились в ряды за бюстом Пушкина, причем Максимов, Юрьев, Потехин оказались рядом с Достоевским и будто бы выражали собой всю русскую литературу. Странны тут были не только эти господа литераторы, на которых пугливо косился Федор Михайлович, не знавший, для чего он вышел на сцену, да еще в такой компании; странной была и фигура распорядителя по устройству торжеств господина Поливанова. Он-то какое отношение имел к русской литературе? Вроде бы главнейшая фигура празднества, а что собой представлял?

Да всего-навсего директор гимназии, который только и написал, что учебник по грамматике для гимназистов. Зато выглядел крайне импозантно, почти как Тургенев…

Иван Сергеевич – седовласый, статный, европеец до кончиков ногтей – выступил вперед из рядов литераторов и особенно усердно кланялся, как бы показывая, кому адресованы аплодисменты залы… О Господи! Вот тебе и апотеоз! Да чей он? Или они, русские писатели, собрались сюда, чтобы потешить свое самолюбие и выяснить, кто первый среди них, а кто последний?

Федор Михайлович уехал бы домой, если бы не дал слово говорить завтра, 8 июня.

И вот этот день настал.

Едва он вышел на сцену, едва посмотрел на беломраморные колонны, на лица – знакомые и незнакомые, смутно угадывающиеся в прекрасной зале Дворянского собрания, – как тревожный шумок прокатился по рядам.

«Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа, сказал Гоголь. Прибавлю от себя: и пророческое».

Этих слов как будто ждали. Как будто у всех они вертелись в уме, да вот только никак не могли облечься в ясные и всем понятные фразы. И вот явился человек – невзрачный, старый уже, слабый телом и голосом, – и вот этот человек враз становится необходимым для всех и для каждого.

«Пушкин есть пророчество и указание», – продолжал Достоевский, и каждый как бы повторял за ним его слова и объяснял себе: «Ну да, именно так, я и сам об этом думал».

Уже радость и восторг закипали в сердцах, почти каждый, кто слушал Достоевского, благодарил Бога и случай, что в эти минуты он здесь, в белоколонной зале Дворянского собрания, где вершится историческое событие.

А когда Федор Михайлович закончил говорить, началось нечто невообразимое – каждый хотел пожать ему руку, обнять его, как брата, как отца, как самого дорогого человека, сказавшего заповедные, из самого сердца исторгнутые слова. И уже понималось, что такие слова мог сказать только великий человек.

Потом, конечно, опомнились. После празднеств стали разбирать речь по косточкам и нашли в ней множество изъянов. Некоторые даже удивлялись: зачем это целых полчаса длилась овация? Что такое? Уж не магнетизм ли какой? Некоторые негодовали: высказывались в том роде, что г-н Достоевский консерватор и ретроград. Ему пришлось защищаться…

Всё это разом припомнилось ему сейчас, он сказал:

– Вот что, Орест Федорович. Не буду я читать из «Евгения Онегина». Надо короче. Возьму «Из Корана», «Странников». Ну, еще «Из Данте». И всё.

Миллер почти с ужасом смотрел на Достоевского:

– Да ведь я только рассказал… про афишку!

– Заладили вы с этой афишкой. О человеке-то вы подумали?

– Федор Михайлович, ну побереги себя, не раздражайся, – примирительно начал было Майков, но Достоевский его недослушал:

– Вы, Аполлон Николаевич, прекрасно знаете, что такое для меня публичные выступления с моим-то здоровьем! Ну надо же и меня немного пожалеть! Почему нельзя прочесть маленькие стихи?

– Так ведь надо было раньше… И всё было в вашей воле исключительно! – У Миллера слезы чуть ли не брызнули из глаз. С годами и он стал раздражительным. А тут несправедливость была столь очевидна, что он даже дар речи потерял. Встал и хотел уйти, чтобы не наговорить грубостей и не разругаться навсегда с Достоевским.

Анна Григорьевна чуть ли не силой опять усадила его за стол.

– Грех вам на меня сердиться, – уже спокойнее сказал Федор Михайлович. – Да вы вспомните, сколько раз я в ваших-то вечерах участвовал. И кажется, ни разу дело не испортил.

– Вот вы как всё умеете повернуть, – опять с обидой сказал Орест Федорович, – а мне сызнова, как в гимназии к директору, опять бегать по начальству.

– Ну прошу, прошу извинить, этих вам слов надобно? Однако «Евгений Онегин» не к месту. Понимаете вы меня, голубчик?

Орест Федорович стал успокаиваться и сам принялся успокаивать Миллера, и тот, наконец, отмяк. Прощаясь, попросил включить еще и «Пророка».

– Ну ладно, пусть будет и «Пророк». Только вы не сердитесь, хорошо, голубчик?

Орест Федорович добродушно улыбнулся и крепко пожал руку писателю, которого обожал.

Вместе с Миллером ушли Майков и Страхов.

Полковник Никольский раскидывался то на диване, то в креслах, ходил по комнате – вообще, чувствовал себя как дома. Даже приказал чаю, сушек, похрустывал ими, предлагая тем же заняться и Александру. Полковнику очень нравилась беседа с «просвещенным коммерсантом», и он, оказывая расположение «новому приятному знакомству», стал рассказывать о некоторых обстоятельствах своей службы, чтобы «не скучно было, пока мы проведем выяснение».

Александр, однако, не слишком поддерживал беседу, понимая, что полковник просто тянет время: видимо, он располагал сведениями, на которые крепко рассчитывал. По крайности, выяснение личности Александра очень входило в его планы, иначе он не держал бы его здесь битых три часа.

Полковник Никольский уже знал, что Григорий Иванович Алафузов действительно живет по Ямской улице, в доме на углу Кузнечного переулка, и что он приехал из Ставрополя как будто бы по коммерческим делам; но уж больно не хотелось Никольскому останавливаться на поимке одного Фриденсона, когда клюет вовсю и рыба ловится, – опыт жандармской службы подсказывал ему это.

Очень занимателен молодой элегантный господин: как-то легко отвечает на все вопросы и способен поддержать любую тему в разговоре. Именно такой господин как раз и может играть очень серьезную роль в тайной организации. А если так, то тут без крупного выигрыша никак не обойтись. Ах, награды, награды! Ну почему они всегда так притягательны?

Но не в них одних дело: во всю свою службу полковник всегда чувствовал себя прежде всего патриотом, слугой царю и Отечеству. Да и нравственные принципы: ну как эти фурьеристы[19] смелее высунут головы? Эдак ведь покачнут основы самой добродетели и морали; для них даже царя убить – вроде как геройство совершить, тогда как это есть самая тяжелейшая преступность…

Как человек практический, полковник Никольский полагал, что с обыском у Алафузова тянуть нечего. Только всё надо сделать аккуратно и тихо, скрытно. Чтобы рыбку не спугнуть. Вот почему пришлось выжидать и маневрировать, развлекаясь с задержанным разговорами, чтобы квартирку его в это время очень внимательно посмотреть.

Посмотрели, ничего путного не нашли. Однако взяли фотографии. Теперь их предъявляют в Петропавловке – глядишь, кто-нибудь и скажет, что за фрукт этот Алафузов…

Да, однако всё надо делать быстрее. Этот молодой человек уже намекал, что у него есть знакомства значительные, могут взгреть за то, что задержал… Впрочем, всё скоро разъяснится – надо быть терпеливее…

– Вот вы, Георгий Иванович, живете рядом с известным писателем, – рассуждал Никольский. – Надеюсь, поддерживаете с ним отношения? Ну, разумеется, без всякого там амикошонства[20], а так, с почтением и для душевного комфорта… Нет, я понимаю, они народ чрезвычайно занятой, однако и не без фраппировки[21] общества. Представьте, буянят иногда, что называется, при всем честном народе… Один газетер в ресторации мамзель укусил. Но я не о том веду речь. У нас, знаете, сюжеты! Вот бы господам писателям к нам пожаловать и поглядеть. Впечатлений-то! Иначе, Георгий Иванович, создается мнение, что как бы из пальцев высасывают… Вы не согласны?

– Я не писатель, господин полковник. Что до сюжетов, то ведь есть же и газетные отчеты.

– Не то, не то, – замахал руками Никольский. – Отчеты к публикации просматриваются… и очень основательно. Хотя кое-что просачивается, разумеется. Но в самом общем виде. Вот, например, дело Григория Гольденберга… Не знакомы?

– Так, читал кое-что.

– «Кое-что» – это вы хорошо заметили. Именно так у нас и знают. А вот я сейчас подробностей вам подсыплю, и крайне занимательных. Потому что вы мне нравитесь, Георгий Иванович. Да и должен же я вас отблагодарить хоть как-то за то, что вы помогаете нам в деле государственном. Хотя для вас и утомительно сидеть здесь со мною…

– Беседа с вами – занятие приятное, однако есть и дела. Я вам уже говорил, что у меня необычайно важное свидание и отменить его никак нельзя.

– И не отмените, любезнейший Георгий Иванович. Вот вы послушайте мою поэму, и будете ее потом часто вспоминать. Благодарить даже, может, будете, – сказал полковник неожиданно серьезно и веско. – Хотя, разумеется, я никакой не поэт и даже не претендую, – опять продолжил он с оттенком шутовства. – Но суть, суть интересна, как я думаю, чрезвычайно. Итак: киевский купец второй гильдии – отец нашего героя. Семья немалая – шестеро детей у купца Гольденберга, а сверх того еще и приемная дочь Фишман. Факт показательный: то есть человек добр, коли берет еще и приемную дочь к шестерым своим деткам. Крещеный, со своей национальностью порвал. То есть порвал в смысле религиозном, и никак больше. Дело у него идет довольно хорошо, детки растут, надежда и опора стареющих родителей; представьте, с каким трудом этим-то родителям приходится держать дом в Киеве и выводить деток в свет Божий. Особые надежды они возлагают на сына Григория – он, кажется, удался: и собою хорош, и манерами, и осанок несколько приличных успел где-то схватить. Одним словом, надежда. И что же эта «надежда»? Да вдруг фраппирует наповал и отца, и мать. Втекает, как ручеек, в реку этого «нового поколения». Вы извините меня за слог, Георгий Иванович, но я обещал поэму – потому и стараюсь. Одним словом, становится революцьонэром!

Александр много знал о Гольденберге. Делая крайне заинтересованный вид, он вглядывался в глаза жандармского полковника, стремясь скорее понять существо «поэмы».

Глаза у полковника карие, довольно крупные, и, когда он закруглял фразу и поднимал бровь, в левом глазу вспыхивала искра – вроде как он сигнал подавал: вот, слушайте, это необыкновенно важно и имеет для вас последствия.

– Представьте, дорогой Георгий Иванович, действует Гольденберг с большим мужеством и хладнокровием. Убивает князя Кропоткина и скрывается с совершенством виртуоза. Ну, это вы знаете. Однако след его случайно обнаруживается на елисаветградском вокзале. По пустяковому подозрению он задерживается. Гольденберг сопротивляется отчаянно, отстреливается, но всё напрасно! И всё из-за чемодана. Потому что там знаете что было? Не знаете? Нет, не прокламации, а взрывчатое вещество!

Об этом Александр знал слишком хорошо…

Полиция, схватив Гольденберга, переправила его в Одессу.

После взрыва 19 ноября под Москвой внимание к Гольденбергу стало особенно повышенным – полиции казалось, что именно Григорий даст самые нужные показания о Льве Гартмане[22], которого полиция считала инициатором взрыва.

Начальнику Киевского жандармского управления Новицкому удалось установить личность задержанного на елисаветградском вокзале. В этом ему помог купец второй гильдии Гольденберг, отец Григория…

– Тут и есть самая интересная часть поэмы, Георгий Иванович. Отец пытается спасти сына, наставить его на путь истинный. Увы, не удается! Сын упорствует, чем отягчает страдания отца. А детки-то его остальные, детки! Представьте, все они до единого, включая приемную дочь Фишман, стали революцьонэрами! Каково? Ну не сюжет ли для вашего любимого писателя Достоевского? Я, когда читал у него про этих флибустьеров, как он их называет, прямо восторгался. Хотя, признаюсь, страшновато. Уж очень он их выставляет… с подробностями. Это лишнее, особенно про кровь. И главное, без противовесу. Вы согласны?

– Не совсем, – ответил Баранников.

Он прошелся по комнате и как бы случайно глянул в окно. Внизу, у подъезда, стояла коляска. Два жандарма о чем-то переговаривались, довольно оживленно, даже с жестами.

– Федор Михайлович большой психолог и легко может обвести нас, бедных читателей, вокруг пальца. Может, например, дать дурных качеств человеку с хорошими убеждениями. А у кого же дурных наклонностей нет? Можно их выставить как карикатуру… Понимаете? Например, взять хоть и вас, жандармского полковника, и изобразить в комическом виде, тогда как вы человек явно хороший. Вот и получится, что жандарм – эмблема ретроградности.

– Позвольте, да кто ж ему это разрешит?

Полковник встал и тоже подошел к окну.

– Вас что-то заинтересовало?

– Разумеется. Что это они там актерствуют? Ладно, пусть их. Так как же, полковник: может человек с хорошими убеждениями сам по себе быть плохим? И наоборот: у хорошего человека могут быть скверные убеждения?

– Ни в коем разе! Кесарю – кесарево, а Богу – Богово.

– Ну, значит, вы невнимательно читали Достоевского… Однако что же ваша поэма? Вы, кажется, остановились на полдороге?

– О да, многое еще впереди, – сказал Никольский, размышляя, «клюнуло» или «не клюнуло». В том, что у «Алафузова» богатые и родовитые родители, он ни капли не сомневался. Возможно, именно через них и придется действовать. Понял ли это сыночек? – Отец Гольденберга очень помог нам, но не во всём. Вот ваш Достоевский совсем не знает методу, особенно новейшую, сыскной работы…

– Позвольте, почему «мой Достоевский»? Мы просто соседствуем.

– Это я к слову. А надо бы ему знать: очень глубокие психологи случаются среди нас, то есть государственных людей. Ну что такое этот… как его… ну, в романе о преступлении, где студент старушку кокнул… Да, Порфирий Петрович, совершенно верно. Козявка какая-то с претензией. Хотя и не без способностей, но козявка, согласитесь. Другое дело Одесского военного суда господин Добржинский[23]… Не слыхали?

– Нет, не слыхал, – сухо ответил Александр, поняв, куда теперь клонит Никольский.

Добржинский сыграл свою роль артистически, ничего не скажешь, – об этом Баранников знал. И в самом деле надо быть незаурядным психологом, чтобы человек, попавший в твои сети, до самого смертного часа не видел этого, а верил тебе, как другу. Антон Францевич сумел изобразить из себя крайнего либерала, чуть ли не борца за идею, лишь по обстоятельствам, «пока» служащего царю. Он понимал, что Гольденбергу надо выговориться, хотя бы и здесь, в тюрьме, и показать, что он – герой. Была у террориста склонность к эффектной позе, и этим Добржинский воспользовался блестяще. Постепенно Гольденберг доверился ему полностью. В потоке речений он стал называть имена, факты. Добржинский всё туже затягивал сеть и всё ближе подтаскивал к себе жертву. Григорий привирал, фантазировал, но Добржинскому теперь нетрудно было отличить правду от вымысла. Гольденберг запутался окончательно. Его предательство оказалось беспримерным.

– Ну, а как закончил он, надеюсь, вы знаете? – спросил Никольский.

– Кажется, повесился?

– Именно повесился, как Иуда. В камере. Однако оставил тетрадь – называется «Исповедь». Знаете, Георгий Иванович, стилист он неважный. И психолог неважный. То есть с точки зрения его собственного рассуждения… А вот что касается описания поведения окружающих людей, фактов… Вы меня понимаете? – опять спросил полковник чрезвычайно серьезно.

– Вполне. – Баранников закурил и сел в кресло.

«Надеется, что я изложу все факты сразу, чтобы потом не мучиться и не вешаться в камере», – подумал он.

В комнате появился жандарм, и Никольский вышел с ним в коридор. Вернулся всё с тем же серьезным видом, теперь, правда, даже несколько торжественным.

– Пора нам ехать, Александр Иванович, – сказал он. – Не подскажете ли куда?

– Разумеется, в ваше жандармское управление, – спокойно ответил Баранников.

– Что же вы не спросите, откуда мне известно ваше имя-отчество? – Никольский с нескрываемой насмешкой смотрел на Баранникова.

– Да чего же тут ставить вопросы? Дело нехитрое; мою фотографию вы предъявили провокатору, вот и всё. А фотографию взяли в моей квартире, пока мы тут с вами поэму слушали. Как там самочувствие вашего подопечного?

– Хитро, господин Баранников. Хотите, чтобы я назвал фамилию и таким образом попался к вам на крючок? Вы же не знаете, кто с нами сотрудничает.

– Если и не знаю, то скоро узнаю.

– Любопытно.

Никольский пропустил Баранникова вперед и грозно сказал жандарму:

– Наблюдать скрытно и вдумчиво! Никаких лежек на диване, никаких отлучек!

– Мы люди опытные, ваше превосходительство, – вяло ответил немолодой уже жандарм с усталым и обрюзгшим лицом.

Другой жандармский пост Никольский оставил в квартире Баранникова.

Наконец-то наступила желанная тишина. Горят свечи, от их огня на просторный стол ложатся светлые круги, белеет стопка бумаги, темно-вишнево отливают корешки книг, чай хорошо заварен и горяч.

В такие часы пишется лучше всего: ничто не отвлекает, мысли как бы стекаются в одну точку, и перо начинает быстро бежать по листу. Тут надо только поспевать, отделать и обточить можно потом, а теперь, пока голова ясна, надо писать, писать, писать! А то болезнь налетит, молниевой вспышкой осветит всего тебя изнутри и бросит оземь и начнет выкручивать каждую твою клетку, каждый мускул. Измочалит, истреплет, отпустит…

Последнее время, правда, припадки случаются редко. Но вот когда боли другие, ничтожные, отвлекают и раздражают, когда чай кажется спитым, чернила жидкими, листы корявыми (с пятнами даже попадаются), тогда хоть караул кричи. Вроде бы мешают мелочи, глупости, а из них складывается настроение. Если же хорошо всё сошлось, глядишь, настроение такое, когда ты способен выразить всё, что пригрезилось. Из пустоты вдруг выйдет целый характер, а то заговорят, затараторят сразу множество людей, и получится большая, шумная и совершенно живая картина.

Чаще всего ему приходилось силой вгонять себя в такое настроение, чтобы работа шла. И хотя тысячу и один раз казалось, что ни за что не добраться до конца, ни за что не справиться с тем, о чем начал писать, он всё равно брал в руки перо, в каких бы ужасных, порой даже чудовищных положениях жизни ни оказывался.

Бывало, одна глава печаталась, другая шла по почте в журнал, третья только писалась, а чем всё должно было завершиться, он и сам знал только в самых общих чертах; но надо было торопиться, торопиться, потому что в деньгах нужда была каждый день. Где уж тут до отделки, шлифовки, когда деньги, полученные вперед, уже были истрачены и жить было совершенно не на что. Оставалось надеяться только на следующий аванс от издателя, и об этом авансе, часто ничтожном, приходилось молить чуть ли не на коленях.

Да! Просил же однажды в письме пятнадцать рублей у Краевского[24]. О, если бы он располагал достатком, как те литературные баре, которые бранят его за хаос, за неотделанность слога, такой ли еще силы достигли бы его книги, какая, несмотря ни на что, в них есть?

Да что такое эта обточенность, это ювелирство?

Глядишь, обточено, со всеми онёрами[25] сделано, а вышла лишь искусная вещица. А он сознательно и всегда боялся именно вещиц и хотел, чтобы сама природа, сама стихия бились бы, как острые камни, друг о друга, – вот тогда во всей шири и покажут себя характеры русские…

Теперь надо писать новый роман – наверное, последний. Героем будет самый любимый, самый дорогой сердцу человек – Алеша Карамазов.

Он считал его как бы действительно живым и именно родным человеком. Как раз Алеша жизнью своей должен доказать, что думает он, Достоевский, о новом поколении и судьбе России.

Так, и никак иначе. Ведь они, эти мальчики, давшие клятву на могиле Илюшечки[26], – Коля Красоткин, все его товарищи, Алеша Карамазов, – и есть новое поколение; куда пойдут они, такою и станет Россия.

Вот замысел: будущее России и назначение ее среди всех народов мира.

Пора бы приступить к роману, но есть еще «Дневник», его тоже не хочется оставлять – есть возможность сразу говорить по самым главным вопросам дня. Никто не верил, что «Дневник» у него пойдет. Как так: вместо целой редакции разговор ведет один писатель. Да будь он семи пядей во лбу, прискучит с первой же книжки!

Однако не прискучил, подписка на «Дневник» растет… Первая книжка «Дневника» на этот год закончена (с цензором только уладить!). Можно готовить план романа.

Федор Михайлович прошелся по комнате, присел в деревянное, без обивки, кресло, стоящее у стены. Кресло это нравилось ему своими узорами: спинка была сделана резными кругами, а над ними – обрамление в виде русского девичьего кокошника. Вот ведь: простое кресло, а не назовешь его вещицей; скажешь – кресло, потому что сработано оно уверенной, мастерской рукой.

Он прислушался: показалось, кто-то ходит рядом.

Анна не спит?

Но шаги как будто другие, не женские шаги, хотя и осторожные…

Или почудилось?

Он подошел к двери, приоткрыл ее. Тихо. Взял свечу и неслышно, как он умел, пошел по комнатам.

Анна спит. Спят дети – дочка Любочка (Лилечка, как он ее звал), сын Федя. В комнате кухарки Матрены тихо; и у горничной Дуни тоже тихо.

Он опять услышал шаги.

Это ходят в соседской квартире. В какой же комнате? Да ясно в какой – у Георгия Ивановича Алафузова.

Достоевский вернулся в кабинет. Скрипы его ужасно раздражали, и, зная об этом, Анна Григорьевна следила за тем, чтобы все дверные петли всегда были смазаны. Он еще раз отметил, какая у него прекрасная жена: ничего не забывает из того, о чем ее просят.

Мысль эта появилась и исчезла, а думалось теперь неотрывно о соседе. Население в квартирах разное, пестрое: есть солидные господа, есть чиновники, есть люди совершенно неопределимых занятий. Дом громадный, и по жильцам его, пожалуй, вполне можно составить представление о всём государстве сразу. А если рассмотреть каждого человека в отдельности, да повнимательней, о, тут уже не только Россия предстанет…

Соседнюю квартиру номер 11 нанимает мещанка Прибылова. Сама сдает комнаты, на полученный доход и живет.

Одну из комнат у Прибыловой снимает молодой человек с чрезвычайно привлекательной, характерной внешностью. Люди именно такой наружности еще с юности нравились Федору Михайловичу. Ну, например, Николай Спешнев[27]. С ним он познакомился у Петрашевского[28]. Крупные, чуть даже навыкате глаза, густые длинные волосы, благородство осанки. Петрашевский говорил много, а его слушали как бы вполуха; Спешнев говорил мало, но столь веско и сильно, что уже нельзя было забыть того, что он сказал. Под влияние Спешнева Достоевский попал совершенно и по доброй воле – только арест разлучил их.

Или вот Владимир Соловьев[29] – те же темные прекрасные глаза, та же гордость осанки, глубокий ум, хотя очень молод, двадцать три года всего…

Лицо, осанка, походка у молодого соседа были такими же, как у тех людей, к которым Федор Михайлович привязывался всем сердцем.

Именно о нем, Георгии Ивановиче Алафузове, дворник Трофим Скрипин сказал:

– Федор Михайлович, с молодым барином из одиннадцатой квартиры беда. Жандармы явились с обыском.

Достоевский даже вздрогнул: возвращаясь с вечерней прогулки, он как раз подумал о разноликих обитателях дома, в котором жил. По выражению лица и по голосу дворника было видно, что он сильно обеспокоен положением молодого господина, потому и взял на себя риск сказать Федору Михайловичу о случившемся.

– Ничего, голубчик, это еще не беда. Вернее, не вся беда. Может, это только так, у них бывает. А коли хуже будет – ты мне скажи. Непременно скажи.

Дворник низко поклонился.

Разговор этот был в седьмом часу, в девять Достоевские обычно укладывали детей спать, теперь двенадцатый.

Легко понять, почему молодой человек сейчас в смятении. Наверняка он член какого-нибудь кружка, а то и общества.

Иначе зачем бы с обыском? Хорошо, коли они, молодежь, в своем кружке пока еще только рассуждали, обтачивали мысли и решали, как жить. А если он из тех, кто уже решил, как действовать? Ведь этот недавний взрыв в Зимнем[30] – дело их рук, они даже и не скрывают, печатают отчеты в своих тайных типографиях.

Ну вот взрыв. Хотели убить царя, а убили совершенно неповинных простых людей. Да если бы и самого царя убили, что изменилось бы? Ничего. Только пролилась бы кровь еще одного человека. О, как они не понимают, что террор ужасно бессмыслен! Будто на смену одному узурпатору не приходит другой! Будто в истории тому нет примеров! Ну почему они столь недальновидны?

Достоевский подумал о том, что его Алеша обязательно пройдет через террор. Как прошел раньше через монастырь. Да, русскому человеку много надо, и многое ему суждено пережить. На малом он не помирится.

Разве и сам он, молодым, не ходил так по комнате? Не бились разве ему те же мысли в виски, что бьются теперь соседу?

А потом пришли и увели, и была Петропавловская крепость, Семеновский плац и ожидание последней минуты жизни, и вот она, эта минута, и конец, конец!

Даже при одном воспоминании холод прокатывается по сердцу. Унизили, заставили пережить минуту ожидания смерти, а потом объявили о царской милости…

Но разве не радовался он, что остался жить? Разве не вселилась в него неизвестно откуда взявшаяся вера, что всё вынесет, всё стерпит и, очистившись, перестрадав, придет к какой-то высшей мудрости?

Да, такая вера была! И на каторге, среди горя, уродства, надсады, нечеловеческих страданий вера эта не слабела, а укреплялась.

Он прошел весь ад, но достиг ли успокоения за всё выстраданное? Достиг ли той высшей олимпийской точки, с которой, не шелохнувши ни одним мускулом лица, можно изрекать истины?

Эта точка годится лишь для людей с осанкой пяти камергеров, которые еще при жизни могут брякнуть: «Вот мы, великие люди»… Встречал, встречал он таких людишек!

Но если душа у тебя живая, способная чувствовать не только собственную боль, то к этой высшей точке будешь идти до самого последнего часа…

Ну что ему, писателю, до человека, который ходит за стеной?

Вот тут-то весь и вопрос.

Бывает так, что идея падает на человека, как камень, и раздавливает его. И всю жизнь человек корчится под этим камнем, а освободиться не может.

Но бывает и так, что не идея съедает человека, а он сам наполняет ею душу, и она как бы раздвигается, становясь всё просторнее. Так происходит, когда сама жизнь продолжает питать идею, бесконечно ее совершенствуя.

Идеи действительно носятся в воздухе, но только по своим законам. Идеи заразительны, и даже самые высшие из них могут передаваться людям самым простым, совсем необразованным. Если б это знали те, кто думает, что их мысли доступны только им подобным!

Подлое, мерзкое либеральное отродье. В мундирных мыслях, с мундирными сюжетами в литературе, с мундирной «натуральностью» в речах!

Достоевский заметил, что ходит по комнате. Подошел к столу, глотнул чаю. Совершенно неожиданно и даже как будто не к месту вспомнил, как вот так же ходил ночью по комнате у своих родственников Ивановых. Сестра его, Вера Михайловна, была замужем за статским советником, врачом Константиновского межевого института Александром Павловичем Ивановым. В семействе этом было много веселой молодежи, и поэтому Федор Михайлович любил бывать у них – племянница Сонечка особенно ему нравилась. В ту пору он похоронил жену Марию, брата Михаила, друга своего и сподвижника Аполлона Григорьева. Три смерти за какие-то полгода… Когда он бывал у Ивановых, сердце его немного остывало от горя. Ну, а спасался работой: писал «Преступление и наказание».

В небольшой дачке, где он спал и писал, на ночь к нему присылали лакея. И вот однажды лакей решительно отказался идти к Федору Михайловичу:

«Они убийство готовят. По ночам не спят, ходят и говорят об этом».

Воспоминание прилетело и унеслось…

Он решил сделать запись и стал листать тетрадь. Взгляд его остановился на одной из заметок, сделанных недавно, и рука замерла, не перевернула страницу.

«Мерзавцы дразнили меня необразованною и ретроградною верою в Бога. Этим олухам и не снилось такой силы отрицания Бога, как положено в “Инквизиторе”… которому ответом служит весь роман. Не как дурак же (фанатик) я верую в Бога. И эти хотели меня учить и смеялись над моим неразвитием! Да их глупой природе и не снилось такой силы отрицание, которое перешел я. Им ли меня учить! “Инквизитор” и глава о детях. Ввиду этих глав вы бы могли отнестись ко мне хотя бы научно, но не столь высокомерно по части философии… И в Европе такой силы атеистических выражений нет и не было. Стало быть, не как мальчик я верую, а через большое горнило сомнений моя осанна прошла… В ваших душах такие трущобы мрака, которые никакой свет не озарит. Кого же вы просвещать думаете, кого?»

Федор Михайлович захлопнул тетрадь и отшвырнул перо.

Перо это было особенное и очень для него дорогое. Оно состояло из деревянной вставки, в которую и закреплялось собственно перо. Вставочка же, помимо основного своего назначения, служила Федору Михайловичу для набивания папирос. Он любил покупать табак, гильзы и сам набивал их. Занимался он этим даже с удовольствием, потому что во время набивки нервы успокаивались, мысли переставали разбегаться и сосредоточивались.

Кроме того, вставочкой он дорожил еще и потому, что к ней привык, – ну, как ребенок привыкает пусть к старой, пусть к истрепанной, а всё равно любимой игрушке.

Вставка покатилась по столу, ударилась о чернильный прибор и упала на пол.

Слышно было, как она прокатилась еще и по полу.

Писатель хотел поднять ее, но тут опять послышались шаги. Вот ноги как бы споткнулись обо что-то; потом еще громыхнуло.

Обыкновенно сосед вел себя тихо, по ночам не ходил; а если и ходил, то шаги-то были другими. Да-да, более деликатные и совсем не такие тяжелые!

«Как же я сразу не обратил на это внимания? – подумал он. – Сейчас что-то столкнул, уронил… Да это же смазные сапоги! О Господи! Да они у него засаду устроили. Самого-то увезли, а тут подсадили утку. Господи, я как чувствовал! Как знал заранее! О нет, тут не фантазии, не литература. Сама жизнь фантастична – пожалте, за стеною засада, и там сидит жандарм!»

Кровь бросилась ему в голову, он встал, прошел к окну и отодвинул штору; форточки нет, открывать окно – целая история, так хоть у подоконника постоять, тут воздух чище.

Что же это? Точно все с корней соскочили. Ведь он, этот молодой человек, с его осанкою, лицом, манерами, наверняка родовой дворянин. А коли живет на такой квартире, следовательно, скрывается. А коли его арестовали, следовательно, вступил в дело нешутейное, чрезвычайное…

Вот как! Это поразительно, именно фантастично, что и теперь, когда ему пятьдесят девять лет, за стеной ходит жандарм! Жандарм, разумеется, жандарм. Раз Алафузов снял всего одну комнату, то наверняка скрывается, это определенно так… Или нет? Просто надел сапоги, чтобы теплее было…

Он ядовито улыбнулся этой своей мысли. Как же, держи карман шире. Умиротворяй себя.

Во-первых, коли бы замерз, надел бы валенки, и его шагов не слышно было бы совершенно. Во-вторых, именно жандармы ходят так тяжело. Да и спотыкаются, потому что комната незнакомая.

Да-да, так.

Достоевский вспомнил, как пять лет назад, в Старой Руссе, когда пошел к исправнику оформлять бумаги для поездки за границу, выяснилось, что полицейский надзор над ним не снят.

И эта черта характерна! Улыбочки, поклоны, заверения, что от писаний его в восторге, а за спиной слежка, надзор – как за бывшим ссыльнокаторжным («сильно каторжный», как грустно шутили они в остроге).

В какой же клубок всё переплетено у нас в России! Христианство сшибается с социализмом, кто за Руссо, кто за Фурье, кто за Канта; один студент вместо икон установил на киоте книжки Бюхнера, Фохта и Молешотта[31]. Ну додуматься же! Либерал служит осведомителем в полиции, Анна Философова, жена военного прокурора, прячет у себя революционеров; всё кипит, клокочет. Но из горнила этого не может не выйти та великая идея, на которой сойдутся все русские люди.

И опять, в который раз в жизни, Федор Михайлович почувствовал себя не только в самой гуще, но и в самом центре грозных событий. Успокоиться он не мог и решил писать: работа изнуряет, зато после наступает покой.

Он вернулся к столу и потянулся к перу, но не нашел его на привычном месте. Тут же вспомнил, что вставка упала; взял свечу и стал осматривать пол. Вставки нигде не было видно, значит, она закатилась под этажерку, стоящую у стены, слева от стола. На широких полках этажерки лежали книги, стоял фотографический портрет Анны Григорьевны в овальной рамке.

Достоевский попробовал сдвинуть этажерку, но она не поддавалась. Надо было убрать немного книг, но ему это и в голову не пришло, и он напрягся. Этажерка чуть подвинулась, а он напрягся еще сильнее, почувствовав, как кровь опять прилила к голове. Увидев свою вставочку, поднял ее и положил на стол. Потом взялся за этажерку, чтобы поставить ее на место.

После того как этажерка придвинулась к стене, он сел в кресло за стол. Снова раскрыл тетрадь, на этот раз на том месте, где была заметка о русском народе и вере его. Федор Михайлович сосредоточился и тут почувствовал, как что-то теплое, нежное даже, коснулось губ, бороды. Сначала он не придал этому ощущению никакого значения, но оно повторилось вновь и уже сильнее. Он провел ладонью по бороде и машинально посмотрел на пальцы: они почему-то потемнели. Тогда писатель поднес пальцы ближе к свече и увидел кровь.

Вынув из кармана платок, он вытер бороду: весь платок стал красным. Осторожно встав из-за стола, он подошел к дивану, прилег, запрокинув голову. Он понял, что у него внутри лопнул какой-то сосуд, потому и пошла горлом кровь. Глотая ее, он успокаивал себя: ничего, сейчас пройдет, ничего.

Слава Богу, смазные сапоги перестали мерить комнату.

Он закрылся одеялом и решил спать. Через некоторое время кровь перестала идти.

Федор Михайлович задремал, а потом заснул.

Муж обычно выходил завтракать к часу дня, и Анна Григорьевна порядок в доме завела такой, чтобы Федор Михайлович ни в чем не ощущал неудобств. Вся жизнь в доме была организована так, чтобы он приготовлялся, а потом работал, чтобы всё до самых ничтожных мелочей было подчинено именно его делу.

Ей не надо было, как другим женам, которые считали себя полностью эмансипированными и выходили замуж, вернее, вступали в брак с писателями, художниками или музыкантами, вести борьбу с мужем, доказывать, что и они чего-то стоят (даже, может быть, более стоят, нежели муж); с той самой минуты, когда она поняла, что будет его женой, смыслом ее жизни стало служение ему – полное и безраздельное, до последнего вздоха.

Пока Федор Михайлович умывался и приводил себя в порядок, вместе с Дуней Анна Григорьевна прибирала и проветривала кабинет, а у Матрены уже был готов самовар; он утверждался в возглавии стола, а рядом, в склянках, ставились чай, кофий – заваривай, что хочешь; тут же, конечно, находились сладости: их любил не только хозяин, но и все домочадцы.

Чай Федор Михайлович по обыкновению заваривал густой, почти черный, пил со смаком, потчевал сладостями Любу и Федю, а также Петра, которого чуть ли не силой надо было усаживать за стол: Петя конфузился до крайности.

Люба была живым, впечатлительным ребенком одиннадцати лет с бледным, худым лицом и темными глазами – точно такими же, как у матери. Она смотрела на мир, быть может, слишком пристально и серьезно для ребенка ее лет. Впрочем, легко оживлялась шутке и сама любила пошутить.

Федя, девятилетний мальчик, мало походил на сестру. В нем уже сейчас угадывался меланхолик. Щечки у него были пухлые, как у хомячка, тело плотненькое, и это очень нравилось и отцу, и матери.

Петя Кузнецов, хотя и был старше Любы и Феди, по своему развитию, однако, не очень превосходил их. Конечно, в делах житейских да в расторопности никак они не могли с ним сравниться, но Петя никогда не выказывал своего превосходства, потому что был скромен. Со своей стороны, наученные родителями, Люба и Федя держались с Петей как с ровней, но и с почтением к его занятиям.

Уже заканчивали с завтраком, когда Федор Михайлович сказал:

– Аня, а у меня ночью было небольшое приключение. Представь: вставочка закатилась под этажерку, и мне пришлось ее подвинуть. Я не сообразил убрать с этажерки книжки, и у меня горлом вышла кровь.

Женщину как хлыстом ударили, но она сделала вид, как будто ничего не случилось. Лишь в тоне голоса была излишняя строгость, когда она сказала:

– Что же ты меня не позвал? Подожди, молчи. Дети, ступайте к себе. Петя, ты будь в своей комнатке.

– Аня, ну что за гроза. Подумаешь, чуть была кровь. Мог и не говорить.

– У тебя эмфизема. Теперь вообще надо мало говорить – вспомни, что Яков Богданович рекомендовал. Впрочем, чего тянуть. Петя, сейчас же пойдешь за доктором от меня с запиской.

Федор Михайлович хотел возразить, но не стал, зная твердый характер жены: коли она что-то задумала, ни за что не отступится.

Помнится, в первый год супружества, когда от долгов и родственников удрали за границу, однажды в Дрездене он стал развивать мысль о серьезности мужчин и легкомыслии женщин.

– Вот взять хоть пустяк – марки, – говорил тогда он, увидев конверт на столе. – Ежели у мужчины марки, так это в альбоме, с систематикой. А женщина сегодня с жаром накинется на занятие, а завтра забудет.

– Чтобы ты перестал так думать, возьму с конверта вот эти две марки и начну коллекцию, – объявила Анна.

Какой же прекрасный альбом с марками лежит у нее в комоде сейчас и что за чудо ее коллекция…

Дети ушли, и она стала подробно расспрашивать мужа, что было ночью. Сначала он мялся, отнекивался, а потом всё рассказал. В том числе и о смазных сапогах.

Эта новая подробность удивила и крайне обеспокоила ее, хотя она по-прежнему старалась не показать виду, зная, как болезненно реагирует муж на ее страхи, связанные со всем, что он идет против власти. Анна Григорьевна, может быть, слишком хлопотала, стараясь, чтобы его не задели не то что бури, но даже и самые малые ветерки, ударявшие то в одни, то в другие окна и двери. Пуще всего на свете она боялась, чтобы муж опять не был подвержен опале, а то и преследованию. Хватит с него и того, что выстрадал: каждый ли выдержит то, что выдержал он на каторге? Вот почему когда явился господин, в котором она угадала деятеля из новых, решительных людей, то встретила его крайне холодно:

Анна Григорьевна Достоевская Ее по праву называли «Ангелом русской литературы». А поэт Владимир Корнилов написал о ней чудесное стихотворение, где есть такие строки: «Больше российской словесности так никогда не везло»

– Простите, муж нездоров. Ночью у него горлом вышла кровь, а теперь мы ждем врача.

– Боже, какая беда, – сокрушился посетитель, однако не пошевельнулся с места. – А у меня дело торопливое и крайне важное.

– Вы знаете, Федор Михайлович вообще не любит торопливых людей. Приходите в другой раз, хотя бы дня через два.

В это время дверь в прихожую приоткрылась, и выглянул Федор Михайлович.

– Аня, ну можно ли так? Вы извините, я действительно нездоров, однако не настолько…

– Я не задержу долго.

Гость вошел в комнату.

Анна Григорьевна едва удержалась, чтобы не сказать резкость: остановило лишь сердитое лицо мужа. Сейчас нельзя его раздражать, иначе ему станет еще хуже. Вдруг как опять пойдет кровь? Придется теперь дожидаться Якова Богдановича. Этот своей учтивостью выставит из дома, кого только хочешь. Да хоть и без Якова Богдановича: почему мужу надо выслушивать каждого? Как они не понимают, что он совсем слаб здоровьем?

А если… если этот пришел просить о молодом соседе? Неужели так? Господи, Федор говорит возбужденно и хрипло, ему нельзя же! Если лопнул один сосудик, может лопнуть и другой…

Она открыла дверь в кабинет:

– Я вас предупредила, что мужу сейчас нельзя ни спорить, ни волноваться.

– Хорошо, Анечка, мы не будем, – сказал Федор Михайлович. – Пожалуйста, голубчик, не сердись. Сейчас мы кончим.

Ей снова пришлось уйти.

Доктора всё не было. Наконец прибежал Петя:

– Яков Богданович с визитами. Записку я передал.

– Кому?

– Хозяйке. Яков Богданович будет после пяти.

– И тут незадача. Ладно, иди займись отправками.

Незваный гость всё не уходил, и Анна Григорьевна не находила себе места. Терпение ее кончилось, она опять вошла в кабинет.

Федор Михайлович посмотрел на нее с досадой и раздражением:

– Ну что ты, Аня? Немного поспорили, как же без этого?

Гость наконец-то пошел к двери, провожаемый хозяином. Федор Михайлович что-то сказал, Анна Григорьевна не расслышала. Взгляд мужа был всё тем же – отсутствующим, погруженным в какую-то недорешенную мысль, которая не давала покоя…

– Что же, прогуляться? – предложил он.

– Скоро Яков Богданович придет.

– Ах да. Еще и Любимову[32] надо написать. Не шлют денег и не шлют. У них всегда так, а вот привыкнуть невозможно.

Кто-то позвонил.

– Федя, я тебе заранее объявляю: если к тебе опять с этим, я разговаривать не дам.

И не потому, что боюсь, а потому, что тебе нельзя. И без того казню себя, что позволила тебе спорить, – вон ты каков.

– Хорошо, голубчик. Я и в самом деле устал: слабость. Надо бы прилечь. Впрочем, сначала узнай, кто пришел.

По радостным возгласам, которые доносились из прихожей, смеху Дуни, другому смеху, очень характерному, она догадалась, кто с визитом: Вера, любимая сестра мужа.

Всего их, сестер и братьев Достоевских, было семеро: Михаил, Федор, Варвара, Андрей – почти погодки; потом младшие – Вера, Николай, Александра. Брата Михаила Федор любил как никого – но, словно в наказание, смерть отняла его.

Из остальной родни более других нравилась Федору Вера.

Расцеловались, Анна Григорьевна усадила родственницу на самое лучшее место. Началось вечное: здоровье, погода. Выслушав, что все здоровы, Федор Михайлович отправился было писать письмо Любимову, но в тот самый момент, когда уже хотел выйти из гостиной, поймал тревожный и какой-то вопросительный взгляд Веры. Было в этом взгляде еще нечто – как будто робость или трусость и в то же время вызов. Странный этот взгляд заметила и Анна Григорьевна и прервала разговор на полуслове:

– Вера, что ты? Как будто тревожишься, что Федор уходит? Так он только письмо написать. Или у тебя дело какое? Срочное? Боже, Вера, да ты прямо в лице переменилась. Говори, теперь вижу, что у тебя что-то важное.

– Угадала, Аня. – Прежде они были на «вы», разница в возрасте было немалой, да и стеснялась Анна Григорьевна родственников, которых Федор Михайлович любил, а их мнение высоко ставил. Однако, когда всем Ивановым Анна Григорьевна очень понравилась, отношения между ними сложились самые простые и теплые.

– Да что же, разве от вас что-нибудь скроешь, – продолжала Вера Михайловна раздраженно и несвойственным ей тоном, – вы же, как ловцы душ человечьих, в психологии упражняетесь. Ну да ладно, что ж теперь делать, коли нужда. Надо говорить.

Вере Михайловне было пятьдесят лет, и если учесть, что вырастила она десятерых детей, пережила смерть мужа, которого сильно любила, то про нее вполне можно было сказать, что она «хорошо выглядит», и это ни в коей мере не означало бы преувеличение.

Анна Григорьевна хорошо помнила, какой Вера Михайловна была в день их знакомства, четырнадцать лет назад: лицо гладкое, свежее, причесана и одета по моде, настоящая светская дама. Впрочем, так могло казаться Анечке, которой самой-то было двадцать один, а в дом родственников мужа, в Москву, она попала впервые.

Ей обязательно надо было понравиться родственникам, об этом просил муж, и она ужасно волновалась, не зная, как себя вести, чтобы и Вера Михайловна, и муж ее, Александр Павлович, и дети их приняли ее как свою. Дело осложнялось еще и тем, что, как это узнала потом Анна Григорьевна, Федора Михайловича хотели женить на сестре Александра Павловича, Елене Павловне, у которой давно и безнадежно болел муж. А тут, словно из-под земли, появляется какая-то стенографка от профессора Ольхина да и становится женой любимого дяди. Думали: наверняка нигилистка, в очках, стриженая и курит.

Вихрем в комнату влетел тогда мальчик (это был десятилетний Витя Иванов), глянул на Анну и убежал. Из соседней комнаты донесся его звонкий голосок:

– Молодая, расфранченная и без очков!

Витя, оказывается, прибегал на разведку. На него тут же зашикали…

С того дня и началась у них дружба, тут Вера Михайловна постаралась – обогрела, поддержала. Но что же сейчас-то она смотрит так нехорошо и даже диковато?

– Аня, Федя, – продолжала Вера Михайловна как-то слишком униженно и просительно. – Вы всё поймете, поэтому буду спокойно говорить. Ведь поймете? Ведь не обидитесь? Да и что обижаться, право, разве мы не свои люди? У меня десять детей, и, если бы все крепко стояли на ногах, разве об этом я заговорила бы?

– О чем, Вера? – Анна Григорьевна уже догадалась о чем, но хотела, чтобы Вера Михайловна сама всё рассказала, раз завела разговор.

– Да вы уж, поди, догадались о чем. – Она обмахивалась платком, на щеках ее появились розовые пятна. – Когда был жив Александр Павлович, мы нужды не испытывали: он служил. Вам помогали всегда. Вспомни, Федя. А теперь вот нужда, младших детей надо определять. – Она шумно вздохнула и поерзала на диване. – Если бы не дети, не стала бы я просить…

– Вера, ты, вероятно, о наследстве? – словно извиняясь, сказал Федор Михайлович. Болезненная, нехорошая улыбка перекосила его губы, и с болью, даже с отчаянием он посмотрел на сестру. – Так ведь всё решили. Чего же еще?

– Решили, да не совсем. Хорошо бы перерешить. Сам посуди: так ли бы рассудила с наследством Александра Федоровна[33], наша милая тетя, если бы теперь поглядела на всех нас? Прежде я и сестра Александра были богаты, а ты беден. Теперь же наоборот: мы бедны, ты богат. Разве не так? Вы сами говорили, что книготорговля ваша идет прекрасно. Новый роман раскупается, «Дневник писателя» тоже. Чего же еще? Вот и отказался бы ты, Федя, от тетиного дома, тебе завещанного, в нашу с Александрой пользу. Вполне ты без этого дома можешь обойтись, а я могла бы деткам его разделить, они бы и устроились.

Зная, что муж теряется совершенно, когда речь заходит о делах денежных или практических, Анна Григорьевна решилась отвечать сама:

– Вера, послушай, да тебе ли не знать, каково наше положение? О чем Федор-то сейчас собирался писать письмо? Пять тысяч нам должен «Русский вестник» за «Братьев Карамазовых» – вот и весь наш капитал. Больше ни копейки нет, да и когда мы получим деньги-то от Любимова? Посуди сама: у нас тоже дети, а здоровье у Федора Михайловича не железное. Тебе ли это не знать? Ведь только в прошлом году мы освободились от долгов. Откуда ты взяла о нашем-то богатстве? Книготорговлю я веду – хочешь, погляди книгу, там каждая копейка учтена.

– Вот еще, стану я ваши книги смотреть, – отрезала Вера Михайловна. – Я в этих учетах ровным счетом ничего не понимаю. Однако сама говоришь: на жизнь хватает. А у меня – нет. Куда я младшеньких дену? – По щекам ее побежали слезы, она торопливо их вытирала. – Был бы жив Александр Павлович…

– Побойся Бога, Вера, – тихо, но грозно сказал Федор Михайлович. – Александр Павлович сквозь землю бы провалился, услышав, что ты сейчас говоришь…

– Как? Меня укорять Александром Павловичем? – Вера Михайловна мгновенно перестала плакать… – Да не тебя ли, Федя, он выручал?

– Вера, оставим разговор на другое время, – проговорила Анна Григорьевна. – Федору теперь нельзя волноваться. Даже разговаривать нельзя, потому что…

– Подожди, Аня. Они думают, что я миллионер! О Господи! Да я на каторге так не работал, как над своими книгами! А награда? Сколько получает русский писатель? Ровно столько, чтобы не околеть! Да и то при условии, если книги его нарасхват, если имя его у всех на устах! А ежели нет? Страшно представить тогда участь писателя нашего. Но ты-то, Вера, просвещенный человек, любимая сестра! Ты-то разве не знаешь, как я жил и живу? Тетка наделила твоих детей землей, да и у тебя состояние есть, что же ты деток-то вперед выставляешь, будто они раздетые и разутые? Не стыдно? А что у моих останется, когда я умру, ты подумала? – Он вдруг увидел, что глаза Веры округлились и наполнились ужасом. Страх расширил зрачки и у Анны Григорьевны… – Да вы что? Что такое? – Тут он, как давеча, ночью, почувствовал теплую волну на губах, бороде и провел по ним ладонью.

В этот момент в комнату вбежала Люба, следом за нею Федя. Видимо, они бегали друг за другом, потому что были румяны и возбуждены.

– Тетя Вера, он меня не догнал!

Люба бросилась к тетке на колени, как бы прячась от брата: она озорно посмотрела на отца и тут увидела, что он в крови. Быстро придвинулась она к отцу, но ее опередила мать, вытирая губы Федора Михайловича салфетками и заставляя его запрокинуть голову. Взяв мужа под руки, она повела его в кабинет, на диван, успокаивая и заставляя замолчать.

– Папочка, миленький мой, – вдруг тоненько сказала Люба, и голос ее пресекся: – Тебе больно?

– Что ты, что ты, Лилечка, – ответил он, уже лежа на диване с запрокинутой головой. – Вон газетка на столе, ну-ка, дай сюда.

Люба дала ему газету – это был подписной лист «Осколков».

– Видишь, как тут нарисовано… Смешно? – Федор Михайлович ткнул пальцем на карикатуру, где были изображены горе-рыбаки, запутавшиеся в сетях. Поманил он и сына, чтобы и тот поглядел. Федя осторожно подошел, глянул и вдруг прыснул от смеха. Люба тоже хихикнула и вытерла слезу. Хихикнул и Федор Михайлович, погладил руку Анны Григорьевны, а потом Веры. – Не сердись, сестра, пожалуйста…

– Феденька, да если бы я знала… Феденька…

– Успокойся, Вера. – Анна Григорьевна обняла ее за талию и повела к двери. – Идите, дети, папе надо отдохнуть.

Федор Михайлович кивнул, продолжая улыбаться детям. В то же самое время он прислушивался к себе, пытаясь понять, продолжает ли идти кровь. Она шла, но понемногу.

Анна Григорьевна в это время никак не могла выпроводить родственницу. Вера Михайловна сыпала извинениями, слезами, восклицаниями. Собственные ее огорчения перемешались с болью за брата, и она окончательно запуталась в своих чувствах и словах. Теперь надо было бы подбодрить и успокоить Анну Григорьевну, а вместо этого ей приходилось выслушивать весь вздор, который продолжала нести Вера Михайловна: она никак не могла взять в толк, что лучше всего теперь уйти.

Анна Григорьевна так и бросилась в переднюю, когда раздался звонок.

Это пришел Яков Богданович фон Бретцель.

Один только вид доктора сразу остановил поток слов Веры Михайловны. Подтянутый, в черном глухом сюртуке, с аккуратной бородкой и столь же аккуратно подстриженными усами, он сразу же настраивал на чрезвычайный лад, что нравилось большинству его пациентов. Главное, конечно, заключалось в выражении лица (с годами Яков Богданович научился быть значительным), но и костюм, и манеры – всё, разумеется, включая усы с бородкой, имело значение.

Лет Якову Богдановичу было тридцать девять, а выглядел он старше – из-за того же значительного выражения лица. Он имел неплохую практику, успел составить себе имя как специалист по внутренним болезням: помогли трудолюбие и усердная поддержка соотечественников. Тем не менее были и способности, потому Федор Михайлович, который в предписания врачей не верил совершенно, выбор свой остановил на Якове Богдановиче как человеке наиболее безвредном.

Не говоря никаких утешительных слов, Яков Богданович прежде всего пустил в дело слуховую трубку. Сказав: «Хрипы», – он достал молоточек, очень аккуратный и блестящий, и принялся им постукивать по груди Федора Михайловича.

– Так больно?

– Нет.

– А так?

– Нет.

– А так?

– Да. – И в это время рот Федора Михайловича окрасила обильная кровь, и он, слабо вскрикнув, потерял сознание.

Яков Богданович и глазом не моргнул.

– Дело серьезное, но не столь опасное, чтобы отчаиваться, – сказал он. – Видимо, лопнул большой сосуд. – Он что-то написал на бумажке и передал ее Анне Григорьевне. – Записку надо отнести доктору Пфейферу. Две головы лучше, чем одна.

– Мужа хорошо знает профессор Кошлаков.

– Прекрасно, пусть будет и Кошлаков. Состоится, таким образом, консилиум. А пока прикажите лед на грудь.

Федор Михайлович всё еще был без сознания, и рассудительный, спокойный тон лекаря не утешил Анну Григорьевну.

Петю она отправила с записками, Дуню – за льдом, а сама вновь прилетела к постели мужа.

Припадки, которые мучили Федора Михайловича, приучили ее к всегдашнему ожиданию беды. Она обычно действовала быстро и решительно, не раскисала. Но сегодняшний случай был особенный, ни на что не похожий, и она чувствовала, что тревога не проходит, а нарастает, всё более и более мучая душу.

Шел седьмой час, в кабинете стало сумрачно. Яков Богданович молчал, держа руку больного, тишина и сумерки навалились на сердце, и Анне Григорьевне захотелось закричать, заплакать, лишь бы сбросить тяжесть, навалившуюся на сердце. Но она не закричала и не заплакала, а зажгла свечи и, придвинув стул ближе к дивану, вглядывалась в бледное, неподвижное лицо мужа.

Господи, каким же родным, каким необходимым стало для нее это лицо! А ведь оно (теперь даже странно представить!) ранее показалось чужим и даже неприятным.

Когда профессор Ольхин сказал, что писателю Достоевскому нужна стенограф-ка и порекомендовал ее, Анну Сниткину, как одну из лучших своих учениц, она обрадовалась. Она будет работать у писателя, который ей очень нравился! Дома ее часто звали не Анечкой, а Неточкой – в честь героини Достоевского. Но, Боже, каково же было ее разочарование, когда она увидела невысокого, бледного, худого человека с редкими, прилизанными волосами, с рыжеватой бородкой… К тому же глаза у него смотрели ужасно странно: один был карий, а в другом зрачок расширен во весь глаз… Сюртучишко потерт… Однако белье очень белое, прекрасное.

Начав диктовать, странный этот человек стал сразу же нервничать, придираться, задавать одни и те же вопросы, почему-то несколько раз предлагал покурить… Но вот, после первых дней знакомства, когда, кажется, он привык к стенографке, началась диктовка уже другая: приступили к его роману «Игрок».

Боже мой, как же он преобразился! Это стал другой человек: он страдал, радовался, метался! Любил, пропадал и воскресал!

Теперь она только одного и хотела: скорее к нему, скорее узнать, что будет дальше! И он чувствовал, чувствовал это и старался, чтобы ее интерес к нему и к роману не пропал, а, наоборот, стал бы еще сильнее…

И добился своего.

И даже потом, когда она уже стала его невестой, когда он, что-то восторженно ей рассказывая, добираясь до какой-то немыслимой точки, вдруг остановился, замер, а потом упал, как скошенный, и она увидела его болезнь во всём ужасе, – даже тогда она не отреклась от него, не отступилась. Конечно, тогда ее любовь во многом была придуманной, сочиненной, да и самолюбие возвышалось: как же, она будет подругой знаменитого писателя! – и всё же уже и тогда была одна черта, которая влекла к нему неудержимо.

Это была его душа, лучшую сторону которой он ей приоткрыл, которая и в страдании, унижении, поругании оставалась высокой и прекрасной… Она сумела ее разглядеть, пошла за ним, хотя знала, что он болен не одной болезнью, а многими.

Болезни эти представали во всём кошмаре одна за другой.

Рулетка, например. Она догадывалась, что он игрок, но разве можно было представить, что он, стоя перед ней на коленях, будет молить о прощении, а назавтра, взяв ее драгоценности, опять помчится в игорный дом? Да, она знала, что такое игра: он ей рассказал, когда диктовал повесть, но сам-то, сам-то зачем же играл еще ужаснее, чем герой его, Алексей Иванович?

Кто ей помог – Бог ли, врожденное ли женское чутье, но она поняла, как его вылечить. Отдавая последние деньги, когда они были в Женеве ли, в Дрездене ли, отдавая и наследственные украшения, она сама посылала его играть. А ведь они были за границей – без друзей, иногда даже без знакомых… Но каждый раз он возвращался другой – она видела это и понимала, что излечивает его.

И точно – излечила.

Когда возвращались в Россию, он ей сказал:

– Анечка, я больше никогда играть не буду, никогда!

Действительно, с той поры играл всего один раз – и то в семейном кругу, в преферанс; выиграл, чем страшно был сконфужен…

Господи, а ревность-то его разве не была тяжелой болезнью?

Однажды они вместе читали «Отечественные записки», где печатался пустенький роман Смирновой «Сила характера». В романе герой получает анонимку, где говорится, что его жена носит на шее медальон с портретом любовника.

Решив подшутить над мужем, Анна измененным почерком написала ему письмо – точь-в-точь как в романе.

Каково же было ее удивление и даже ужас, когда на следующий день, после разбора почты, она увидела его белого как снег, с трясущимися губами.

– Покажи медальон, – сказал он тяжело и страшно.

Она пыталась успокоить его, уже хотела объяснить свою шутку…

– По-ка-жи ме-даль-он! – по складам заорал он во весь голос, и не успела она расстегнуть ворот платья, как он изо всей силы дернул за цепочку, порвал ее, окровянив шею жены.

Ужас на этом не кончился, потому что он никак не мог справиться с пружинкой, запирающей медальон, а Анну не подпускал. Наконец недоразумение объяснилось – к ее великому облегчению…

– Не шути такими вещами, – чуть не плача, сказал он, – умоляю тебя. Я и сам не знаю, что со мной происходит в ярости…

Да, во всём, за что он брался, он не останавливался на полдороге. Ему надо было дойти до высшей точки, увидеть пропасть и не испугаться, а пойти еще дальше.

Не знала пределов его доброта, не знало пределов его отчаяние… А каким беспомощным, беззащитным, слабее слабого ребенка становился он после припадков! Вспомнить хотя бы ночь накануне родов, в Женеве, – надо было идти за акушеркой, а он лежал на кровати, сам нуждаясь во враче. Тогда она готова была умереть от отчаяния…

Доходило и до анекдотов. После припадков у него на некоторое время пропадала память. Однажды он пошел в дрезденское консульство оформлять документы. Вдруг возвращается, страшно сердитый:

– Аня, как тебя зовут? Как твоя фамилия?

– Достоевская, – смущенно ответила она.

– Знаю, что Достоевская, но как твоя девичья фамилия? Чиновники надо мной посмеялись, что я забыл фамилию своей жены. Запиши мне ее на своей карточке, а то я дорогой опять забуду.

Сколько же врагов появилось у него из-за этого! И ведь никому в голову даже не пришло, что он действительно может из-за болезни забыть не только фамилию, но и самого человека…

Бедный, а как он настрадался из-за толстокожести критиков – и друзей и недругов…

Федор Михайлович пошевельнулся и открыл глаза. Слабо улыбнувшись, он погладил по руке Якова Богдановича, потом обратился к жене:

– Аня, прошу тебя, пригласи немедленно священника, я хочу исповедаться и причаститься.

– Ну зачем вы, Федор Михайлович! – сказал с осуждением фон Бретцель. – Болезнь серьезная, но излечимая.

Однако Федор Михайлович продолжал смотреть на жену, показывая этим, что просьбу свою не отменяет.

У Анны Григорьевны занялось дыхание. Она понимала, что надо поскорее ответить, но слова никак не произносились.

– Иди, Анечка, прошу тебя. Не беспокойся, Яков Богданович побудет со мной.

Она кивнула и вышла из кабинета.

Рядом была Владимирская церковь, и скоро она вернулась со священником. Звали его отец Мегорский.

Дверь в кабинет закрылась, и Анна Григорьевна села у стола, окаменев. У окна, пристально вглядываясь в темноту, слабо освещенную фонарным светом, стоял Яков Богданович, – ждал коллег. Анна Григорьевна была благодарна доктору за молчание: все слова сейчас казались лишними. Тревога, владевшая ею с утра, как будто прошла, уступив место глухому и тяжкому чувству, сквозь которое время от времени прорывалась надежда: всё обойдется, он встанет, наберется сил, потребует чаю, и всё пойдет по заведенному порядку. Пусть успокоится исповедью, пусть причастится Святых Таин – это ему на пользу.

– Пфейфер приехал, – объявил Яков Богданович.

Через некоторое время следом за Пфейфером приехал и профессор Кошлаков. Втроем они удалились в угол гостиной и стали потихоньку переговариваться; впрочем, больше говорил Яков Богданович, Кошлаков отвечал «м-да» или «да-да», а Пфейфер, опустив голову, приговаривал «лю-бо-пыт-но», а один раз сказал, вскинув голову: «Будем толерантны, господа, толерантны».

Анна Григорьевна слышала, что это слово употребляется в философских спорах и означает «терпение к чужим верованиям» (она посмотрела по книге). Видимо, доктор имел в виду уважение к мнениям коллег.

Едва отец Мегорский вышел из кабинета, как врачи завладели больным.

– Думаю, что кризис не миновал, – заявил Пфейфер.

– Отчего же, коллега, – тут же возразил Кошлаков. – Положительно может возникнуть «пробка». Микстурку мою попьет Федор Михайлович, и «пробка» возникнет непременно.

Пфейфер выгнул тонкую бровь.

– Какая «пробка»? – поинтересовалась Анна Григорьевна.

– Обыкновенная. – Кошлаков смотрел на нее, как учитель на школьника. – Закупорка то есть, понимаете? Вот выздоровление и наступит.

– Вы поезжайте отдыхать, – сказал Яков Богданович Пфейферу, который явно был в тупике. – Благодарю, что зашли.

Пфейфер внушительно пожал руку Якову Богдановичу, остальным поклонился и ушел. Стал собираться и Кошлаков, еще раз сказав о «пробке» и о том, что, если надобится, пусть за ним присылают в любое время.

Наступила ночь. Федор Михайлович, обессиленный, уснул. Яков Богданович дремал в кресле, а Анна Григорьевна сидела на стуле, в изголовье дивана.

Она в двадцатый, в сотый раз думала о «пробке», потому что поверила Кошлакову. Действительно, сосуд как бы закроется, и всё встанет на свои места, кровь побежит так, как ей положено…

Так она себя успокаивала и стала засыпать, и из темноты навстречу ей, как палые листья по ручью, поплыли картины прошлого…

Из дальней дали вдруг выплыло милое, курносое лицо Костика, сына профессора Ольхина. Костику было приказано нести образ впереди невесты. Но его почему-то не было. Не приезжал и Федор Михайлович-младший, назначенный шафером.

Она, уже перестав смотреть на себя в зеркало, сидела на стуле в подвенечном платье и фате и хотела плакать. Ну почему они не едут? А вдруг как вообще свадьбы не будет?

Наконец в комнату чуть ли не влетел Федор Михайлович-младший (сын Михаила Михайловича).

– Анна Григорьевна, скорее ехать! До Измайловского собора не менее часа езды! Вы только представьте, что там сейчас с дядей!

Господи, как будто она виновата в опоздании! Кинулась к двери, но тут же остановилась:

– Костика-то всё нет! Кто же понесет образ?

– Да Бог с ним, с образом!

– Нет, я так не хочу. Да так и нельзя.

– Ну что же теперь делать, Анна Григорьевна?

И тут явился Костик: как с картинки сошел. Румяненький, в русском костюмчике…

Началась суматоха – прощание с матерью, соседями, слезы, слова… Только в карете обратили внимание, что Костик без шубы и шапочки.

– Господи, да как же ты так? Почему?

Костик пожал плечиками и улыбнулся.

– Гони! – крикнул Федор Михайлович-младший, а Анна накрыла Костика полой салопа, прижала к себе, и карета понеслась.

Сначала мальчику было весело, но потом он стал задремывать и вот заснул. И не разбудить его…

Федор Михайлович-младший закутал его в шинель и понес в собор. А что же с образом делать? Анна накрыла его фатой и вышла из кареты.

Белее снега, быстро подошел к ней Федор Михайлович и крепко взял ее за руку.

– Наконец-то я тебя дождался! Теперь ты от меня не уйдешь!

Как будто она собиралась убегать!

Сонный Костик улыбался, потом сладко зевнул и облизнул красные губы.

Что же, он так и спал всё венчание?

Впрочем, она и сама была как во сне и многого не видела и не слышала…

Потом, в карете, Костик опять оказался рядом, опять дремал, сонно улыбаясь, а когда Федор Михайлович крепко обнял Анну и поцеловал, засмеялся весело, звонко.

Ах, Костик, Костик, ангелочек с острыми зубками, где ты теперь? Так ли румяны у тебя щеки и так ли блестят твои глаза?

– Так-так, – сказал Костик и ласково ей улыбнулся. – Теперь поцелуй ты его сама, – и он показал на Федора Михайловича.

– Поцелуй, раз просят, – радостно сказал Федор Михайлович и приблизился к ней.

Она нашла его губы и поцеловала, а Костик захлопал в ладоши и звонко рассмеялся…

Анна Григорьевна открыла глаза и оглянулась по сторонам.

В окна жидко тек утренний серый свет. Свечи догорели и оплыли, лишь у одной теплился белый язычок.

Яков Богданович спал посапывая. И во сне он был солидным, насупленным, спины не согнул, лишь свесил голову.

Федор Михайлович спал тихо: дыхание его едва угадывалось. Впрочем, он спал так почти всегда, и ее не беспокоило, что он так неслышно дышит.

Она осторожно встала и пошла на кухню, чтобы приготовить вместе с Матреной завтрак.

В эту ночь в квартире номер 11, в комнате, которую занимал Александр Баранников, в засаду попал Николай Колодке-вич[34] – член исполнительного комитета организации «Народная воля».

Каземат!

Господи, слово-то какое! Конечно, нерусское, да и звучит как-то дико, если вслушаться. Так и представляешь сальную морду с редкими усиками: «Каземат!»

Было жандармское управление, допросы – от корпуса жандармов, от Министерства юстиции, Министерства внутренних дел.

Фотографировали, потом посадили в карету между двумя жандармами и повезли.

Проезжали Дворцовый мост, и вдруг Баранников понял, куда его везут, – в Петропавловку.

Потом открылись железные ворота, въехали, остановились. Провели через кордегардию, где под ружьем стояло не менее взвода солдат, прошли коридором, потом по лестнице на второй этаж. Здесь раздели, выдали грубое казенное белье, драные туфли и синий застиранный халат. Явился заведующий арестантскими помещениями, объяснил «правила», и двери камеры с двойным затвором и железным засовом, пролязгав, закрылись.

Каземат!

Это конец.

О нет, это только самое начало, еще так много предстоит пережить, увидеть, узнать.

Успокоиться.

«Собрать мысли, всё обдумать и решить!»

Но мысли разбегались; только начав строиться, каждая падала и, как карточный домик, валила остальные, и получалась куча-мала, каша, бесформенная груда, а не привычная логичность и ясность.

Да, он представлял, что может оказаться в каземате. Рисовались каменные стены, солнечный луч, который из узкого оконца косо падал через решетку, а он сидел, задумавшись, на кровати – в белой батистовой рубашке, лосинах, опойковых сапогах…

Господи, это всё стихи – Шиллер, Байрон!

Жизнь совсем, совсем иная.

В который раз он осмотрелся и увидел: низкий сводчатый потолок в грязных, заплесневелых потеках; в таких же потеках и стены. Железная койка, прибитая к полу, железная доска, врезанная в стену вместо стола, железный клозет в углу. Оконце действительно в самом верху, в него можно заглянуть. Камера довольно просторная – шесть шагов в ширину и десять в длину.

Самое ужасное, к чему, наверное, привыкнуть невозможно, – запах каземата.

Это особенный, гнусный, ни с чем не сравнимый тюремный запах: застойный, сырой, накопившийся веками… Почему никто не говорил и не писал о нем? Не хотели трогать чужую душу мерзостью? Или, может быть, к этому запаху можно привыкнуть?

Не знаю, не знаю! Когда тупеет мозг, когда уходят силы, тогда, пожалуй, всё равно.

Действительно, если смерть встанет пред тобой, если тебе объявят, что завтра казнь, неужели будешь думать о запахе?

Минутку, минутку, почему такая паника? Почему такой вихрь в голове?

Ну, схватили. Ну, каземат. Так разве он один должен пройти сквозь испытания? Сколько уже прошли и не дрогнули! А скольким предстоит пройти!

Господи, только бы выстоять и умереть, если придется, с честью, гордо, а не как Иуда…

Что? Кажется, он сказал себе: «Господи»? Это привычка или потребность в высшем защитнике, без которого, говорят, никак нельзя обойтись?

Вопрос!

Но это потом. Сейчас о другом – разобраться, кто предатель. Уяснить, что говорить на допросах, чтобы не навредить случайно, по неведению. Всё рассчитать, приготовить себя к допросам.

Сделать это надо немедленно, потому что на допрос могут повести прямо сейчас. Да, они так любят – внезапно. Ну и пусть ночь, им всё равно. Фитиль увернуть, потому что они керосину выдавать наверняка будут по самой малой норме. Попробую заплатить, чтобы дали возможность читать. Если не читать, то очень просто превратиться в тупую скотину.

Они это знают?

Еще бы. Это же их профессия, и они изучили ее в совершенстве.

Он подошел к окошку. Рассветало, и сквозь решетку он увидел крепостную стену и смог рассмотреть ее. В стене были выбоины, глубокие трещины – вообще она выглядела ветхой и запустелой. А снаружи-то облицована гранитом и кажется такой величественной, неприступной!

Неожиданность открытия развеселила его, и он чуть было не расхохотался: вот он, самодержавный строй, во всей своей прелести – снаружи и изнутри.

Лязгнули засовы. От неожиданности Александр вздрогнул.

Открылось окошко в двери наподобие форточки.

– Кипяток!

Ничего не понимая, Александр подошел к двери и увидел тюремщика с большим чайником в руке. Тюремщик был сердит и заспан. Глазки маленькие, востренькие, нос широк и приплюснут, а под ним хоть и прикрытая усами, но всё равно заметная крупная бородавка.

Александр взял со стола глиняную кружку, протянул ее сквозь окно и улыбнулся.

Улыбка эта крайне озадачила тюремщика.

– Чегой-то тебе весело?

– Да так. – Александр не выдержал и рассмеялся. – А знаешь ли ты, что у алжирского бея под носом шишка?

– Э-э-э! – Тюремщик покачал головой. – Насмешки строишь? Ну-ну. Ужо поглядим, как они тебе, насмешки-то, обернутся. – И он захлопнул окошечко, закрыл его засовом.

– Кипяток! – послышалось из коридора. Голос у тюремщика был зычный и хриплый.

Пока шел этот разговор, Александр успел заметить сквозь открытое окошко в двери камеры, что была напротив, чью-то бороду, усы, потом глаза. Заключенный тоже внимательно разглядывал нового соседа – глаза блестели, рот приоткрылся, и обнажились на секунду крупные передние зубы. Как будто Александр уже видел и эти глаза, и бороду с усами, и зубы. Ну да, зубы очень характерные – растут не прямо, а чуть под углом…

Кто это?

С наслаждением глотая кипяток, обжигаясь, грея руки о кружку и расхаживая по камере, Александр припоминал всех знакомых и друзей, кто носил бороду и усы.

Михайлов?

Нет, зубы не такие…

Фроленко?

При одном только воспоминании о друге сразу увиделась ночная улица и как они шли домой, смеясь над «конспирациями», и как было тихо и покойно… Боже мой, они же расстались всего три дня назад!

Не думать об этом. Надо наладить связь с тем, кто напротив. Для этого побольше говорить с тюремщиком, да громко говорить, с намеками… Завоевать его расположение всеми средствами…

Да! Система конспирации, явок, встреч, казалось, была разработана до мелочей и соткана хитроумно. Автором ее был Александр Михайлов, признанный авторитет…

Скорее всего, в организации засел предатель. Или кто-то из товарищей пал, как Гольденберг?

А если они знают о подкопе?

Что ж, всё станет ясно с первых же вопросов жандармов. Или судейских. Впрочем, суд-то наверняка будет военно-полевой, статья 279 известна, и приговор заранее готов.

Вот поэтому надо успокоиться и думать о другом.

Как там Михайлов? Знает ли, что он тоже здесь? Осуществится ли теперь план его?

После казни Соловьева[35] Центральная группа решила, что террористический акт по отношению к царю неизбежен. Дебаты кончились, и даже члены Исполнительного комитета, которые считали, что казнь Александра II, «освободителя крестьян», не будет понята народом, теперь тоже стояли за ликвидацию императора.

Михайлов предложил план: по Московско-Курской дороге, где проследует поезд царя, сделать подкоп и заложить мину.

План приняли и в трех верстах от Москвы купили дом. Купчую оформили на Льва Гартмана, сделав его Сухоруковым; его «женой» стала Софья Перовская.

Условия для дела оказались скверными. Своды пробитой галереи дрожали, как при землетрясении, от каждого проходящего поезда. Галерею пришлось делать неглубокой, так как мешали грунтовые воды. Казалось, что над землекопами проносятся не поезда, а чудища, готовые раздавить тех, кто сидел под землей…

Когда галерея в двадцать саженей была готова, Михайлов заложил мину, подсоединил батарею, отходящие в стороны проводники вывел наружу. Оставалось по сигналу замкнуть цепь в тот момент, когда прибудет царский поезд.

Он прибыл 19 ноября.

Первый поезд решили пропустить – были убеждены, что в нем находится прислуга.

Когда второй царский поезд подъехал к месту, где была заложена мина, Софья Перовская подала сигнал.

И на этот раз царь спасся – он проследовал в первом поезде.

Теперь решено было делать подкоп в Петербурге, на Малой Садовой улице, по которой царь обычно ездил в манеж.

Был выбран подвал в доме Менгдена[36] – там решили открыть «сырную лавку».

Работу вели в чудовищных условиях. Ящики с землей таскали лямками, ползком. Свеча то и дело гасла – воздух был тяжелым, удушливым. В галерею просочились грунтовые воды, и пробивать ход приходилось лежа по грудь в воде.

Редко кто выдерживал работу в штольне более часа. Начались болезни: группа таяла на глазах. Но и болезни были не так страшны, как приходы жандармов. Однажды с «санитарным осмотром» пожаловал генерал Мровинский. Высокий, статный, в великолепной шинели и безукоризненно пошитых сапогах, он прошелся по лавке, рассматривая товары и морща нос. Нос этот был довольно крупный, а под ним холеные усы. Держался Мровинский так, как будто боялся обо что-то запачкаться. Поэтому когда он задел носком сапога за коврик, лежащий на полу, то брезгливо посторонился. А коврик тот, между прочим, прикрывал крышку подпола, откуда и велся подкоп.

Два человека в этот момент как раз находились там, внизу. По заранее поданному сигналу они замерли, затаив дыхание.

Не снимая перчаток, генерал пролистнул документы, а его подчиненные в это время прошли кухню и заглянули во двор. Видя, что генералу тягостно осматривать лавку, они и сами поторопились поскорее отсюда уйти и потому не заметили ящики с землей, которые стояли у двери черного хода.

Убедившись, что в документах нет ничего предосудительного, генерал сказал «честь имею» и ушел.

Александра Якимова, «владелица» сырной лавки, упала на стул. Глянув на коврик, она хихикнула, потом засмеялась в голос. Смех очень скоро перешел в рыдания, и с женщиной началась длинная, ужасная истерика. Александр стоял перед ней на коленях, гладил, целовал – ничто не помогло. Ее унесли, уложили в постель…

Спаслись чудом. Кто же теперь доведет дело до конца? Неужто и этот подкоп не приведет к победе? Какой мучительной, долгой, страшной оказалась борьба с царем!

Каракозов… Березовский… Соловьев… Невзорвавшаяся непонятно почему мина под Александровском… Взрыв в Зимнем… Взрыв под Москвой…

Сколько жертв! Сколько крови!

Неужели всё напрасно? Неужели правы они, говорящие «не убий»? Но почему же сами-то убивают? Почему считают, что им дозволено всё, а месть за народ невозможна, не дозволена? Разве возможно победить их смирением? Как можно возлюбить такого ближнего, как, например, генерал, описанный Достоевским?

Тот генерал считал себя, и, может быть, самым искренним образом, верующим. И когда он спускал свору собак на раздетого мальчика, который, играя, камнем зашиб борзую генерала, изверг считал себя в полном праве наказать ребенка…

Собачья свора загрызла мальчика на виду у матери – так распорядился генерал.

Достоевский ничего не выдумал, он взял этот факт из газет. У генерала есть имя, отчество, фамилия. И ведь наверняка он, прикладывая два пальца к фуражке, говорит «честь имею».

Так как же тут быть с верой? Разве этот генерал лучше атеиста уже тем, что он верит в Бога? О, да он мерзопакостнее последней твари и подлежит истреблению!

И опять Александр вспомнил Достоевского и те слова писателя о слезах человеческих, которые прожгли землю до самого центра.

Если бы поговорить с Федором Михайловичем! Если бы открыться ему, рассказать, что делают лучшие люди России для будущего. А в том, что рядом с ним борются за народ именно лучшие люди, Александр не сомневался. И к Михайлову, и к Перовской, и к Кравчинскому он относился особенно – вот с кем познакомил бы он Достоевского или хотя рассказал бы о них… О, тогда Федор Михайлович такую бы правду написал о людях борьбы, что души бы сотрясались… И тогда бы он вернулся к идеалам своей молодости, обязательно бы вернулся, потому что эту опившуюся, обожравшуюся, обгадившуюся сволочь, которая тиранит народ, можно только силой смести с лица земли. Не поможет тут ни великий пост, ни великое смирение, ни непрерывная молитва…

Так думал потомственный дворянин Курской губернии Александр Иванович Баранников, двадцати трех лет от роду, страстный почитатель российской словесности, а писателя Достоевского в особенности. Он шагал из угла в угол, думая то о книгах любимого писателя, то о коротких встречах с ним на лестнице или у дома, о неуместной своей робости, за какую он казнил себя после встреч с Федором Михайловичем. Ну что бы подойти, представиться… Так просто! Но сердце его каждый раз замирало, он лишь вежливо кланялся, проходя мимо, а оправдывал себя тем, что «конспирация» требует соблюдения дистанции с соседями… Потом казнил себя, давал слово подойти к Достоевскому в другой раз…

Обозвав себя в очередной раз дураком, Александр накинул на себя одеяло – промозглость каземата ощущалась всё сильнее. Да и не топили, видимо. Зачем? Каждому тюремщику понятно, что «политическим» положено подыхать…

Он отогнал эти мысли. Надо делать гимнастические упражнения. Есть какая-то немецкая система… Фриденсон говорил. Как жаль, что он не выучил ее. Ничего, можно и по своей системе – самой простой.

Лязгнул засов, окошко в двери отворилось.

– Обед!

Александр подошел к двери и увидел давешнего тюремщика.

– Унтер, ты, брат, меня извини, – сказал он, принимая тарелку с похлебкой. – Это я давеча Гоголя вспомнил, Николая Васильевича, – был у нас такой замечательный писатель. Не слыхал случайно? – Унтер подозрительно и хмуро смотрел на Баранникова. – Я, брат, вообще очень книги люблю. Очень. Разве тут у вас читать нельзя?

Александр, выйдя из Павловского военного училища, «ходил в народ» и выучился говорить с самыми разными людьми. Собственно, учиться тут было нечему – просто его скромность, задушевность и ум тут же были видны. Вот и вступали с ним в разговор самые что ни на есть неразговорчивые люди. А он, ставя себя на равную ногу со всяким, кто ему был нужен, приступал тут же к делу, потому и находил почти всегда сердечный отклик.

– Со всеми претензиями к господину полковнику, – ответил унтер. – А нам с вами говорить не велено.

Он уже хотел уйти, но Александр не дал:

– Так ты ему скажи, брат, что мне книги нужны. Или пусть сам зайдет, а? Скажи, Александр Баранников, мол, просил.

Говорил он мягко, спокойно, лишь фамилию свою выкрикнул для соседа напротив.

Тон молодого заключенного понравился унтеру, и он кивнул, хотя утренней насмешки не забыл.

Похлебка оказалась сносной, и Александр ее съел. Съел он и кашу с куском говядины, а потом с удовольствием выпил кипятку. Александр научил себя быть во всём неприхотливым, когда готовился идти в народ. Поэтому сейчас поел он с аппетитом, а потом лег на соломенный сплющенный тюфяк и закутался грубым суконным одеялом. После еды и кипятка ему стало теплее, потом совсем тепло, и он заснул.

Странно, но приснилась ему самая драгоценная, самая прекрасная картина в целом мире: родной дом и сад.

Он увидел себя не в городском доме, а в деревенском, деревянном, с верандой, на которой он любил сиживать целыми часами, покачиваясь в кресле и держа книгу в руках. Веранда выходила прямо в сад.

Сад был прекрасен в любое время года, но особенно любил его Александр весной, когда всё пробуждалось, цвело, пело и как бы возглашало жизнь. И сирень – темно-фиолетовая, крупными гроздями облеплявшая кусты, пахнущая так, что сердце замирало от восторга, и черемуха, с ее свежим горьковатым запахом, и старые клены и липы с их первыми листьями – всё, всё было полно силы и красоты, и сердце само будто начинало петь. Всего, что росло и жило в саду, просто перечислить было нельзя, да и многого Александр по названиям не знал, особенно цветов, которые выращивал отец. Но то, что растила здесь сама земля уже несколько десятков лет и что в росте этом поддержали люди, – это Александр понимал, знал и любил. Конечно, в любви той он никому бы не признался, потому что умом считал это сантиментами, но когда оставался на веранде один и опускал руку с книгой, и смотрел, и слушал, и видел, и внимал, тогда его сердце переполнялось.

И вот однажды, когда он сидел так и, утомившись, задремал, то почувствовал сквозь сон, как кто-то коснулся рукой его волос. Прикосновение было легким, как дуновение ветерка, но он ощутил его.

Ему показалось, что это она, и сердце сразу проснулось и застучало, и сразу захотелось открыть глаза, но он побоялся. Если она увидит, что он не спит, – убежит сейчас же, немедленно…

«Соловушко мой», – услышал он легкий шепот, и опять рука прикоснулась к нему, а потом тихо прошуршало платье да скрипнула половица…

Он не утерпел и открыл глаза, но платье уже мелькнуло за кустом сирени. Ветка качнулась, с нее упали капли дождя, прошедшего недавно…

Хотелось броситься за ней, догнать… Но нельзя, нельзя, он не имеет права, потому что его ждет борьба, а не тихая семейная жизнь.

«Соловушко мой»…

А ночью он не спал, и соловьи гремели и захлебывались, томились и ликовали, и сад ликовал, и жизнь ликовала…

В это время другой Александр, царствующий, шестидесяти трех лет от роду, старший сын императора Николая I, сидел в кресле у просторного, необыкновенно искусной работы стола. Стол этот удивлял и просторностью, и резными тумбами тисового дерева – тумбы величественно и в то же время изящно опирались на пол и тончайшим сукном, покрывавшим поверхность стола, и множеством бронзовых и золотых принадлежностей для работы, которые стояли на этом сукне. Но не поразительные предметы, не сам стол занимали сейчас императора: он читал донесение министра внутренних дел и шефа жандармов графа Михаила Тариэловича Лорис-Меликова[37].

В донесении говорилось об аресте заговорщиков и о том, что в засаду, оставленную в квартире номер 11 дома 5/2 по Кузнечному переулку на углу Ямской, ночью попался еще один заговорщик из особо опасных – некто Колодкевич, который давно разыскивался полицией. Теперь можно считать, говорилось в донесении, что главные вожаки организации «Народная воля» находятся в казематах Петропавловской крепости.

Александр II усмехнулся, взял перо и в левом углу донесения начертал: «Браво».

В прекраснейшем расположении духа был в этот момент и полковник Никольский, бодро шагающий по гулким коридорам Петропавловской крепости. Начальник тюрьмы столь же бодро следовал за полковником, а за ними тяжело шел унтер.

– Значит, книги просил? – Никольский остановился перед дверью камеры, в которой сейчас спал Баранников.

– Точно так. – Унтер открыл двойные запоры.

– Темновато, однако. Еще бы лампу.

Начальник тюрьмы, тоже полковник, сделал пальцем движение в сторону, унтер кивнул.

– Сон нарушил? Извините, Александр Иванович. Не знал, что почиваете. Самочувствие, стало быть, хорошее?

– Превосходное.

Александр сбросил одеяло и встал.

– Присесть вам некуда, полковник, кроме как на кровать.

Он застелил тюфяк одеялом.

– Не беспокойтесь, я распоряжусь о стуле. – Полковник улыбнулся. – Как же вам без стула, Александр Иванович? Вам и письма надо писать, и распоряжения… Не так ли?

– Письма – да, а вот какие распоряжения вы имеете в виду, я не совсем понял. В смысле завещательные, что ли?

– Да что вы, что вы, – замахал руками полковник, – я к вам всей душой, а вы… И книги разрешу, и свидания. Можно и камеру другую, где не так сыро, где запашок-с не такой…

Принесли еще одну керосиновую лампу, стул. Полковник приказал как следует протопить печь:

– Видите, как я для вас стараюсь…

– Да ведь не без цели же, – ответил Александр. – Все эти блага, что вы мне посулили, будут исполнены, разумеется, при условии?..

– Приятно говорить с умным человеком. – Полковник вытащил из кармана шинели книжечку. – Не знакома вам сия вещица? Нет? Ее мы реквизировали у друга вашего, Михайлова Александра Дмитриевича[38]. Прелюбопытнейшие тут фамилии записаны, Александр Иванович! Представьте, почти полный список наших секретных сотрудников…

– То есть шпионов?

– Можно и так их назвать, но я предпочитаю название «секретный сотрудник» – звучит благозвучно. Итак, не можете ли вы сказать мне конфиденциально, кто это сообщает господину Михайлову эти фамилии? Учтите, дорогой друг, иных вопросов я вам ставить не буду совершенно… А мы за это постепенно приготовили бы вам оправдательные мотивы… Можно и побег за границу, если желаете… с соответствующим обеспечением… Вы бывали в Париже?

– Я был в Черногории, в отряде Пеко Павловича. Офицером. Также был косарем, грузчиком, молотобойцем. А вот предателем не бывал.

– О ваших военных подвигах нам известно… А вот по поводу предательства, как вы выразились… Тут ведь как посмотреть на вопрос, Александр Иванович. Ради спокойствия народа, который устал, согласитесь, от казней, покушений, ради веры его в Отечество, в его благо вы сообщаете всего лишь одну фамилию…

– Вы так уверены, господин полковник, что в вашей жандармерии служит всего один наш человек?

От столь неожиданного заявления полковник даже рот приоткрыл:

– Я как-то думал… Да неужто не один?

Служил один – Николай Клеточников. Он беспредельно верил Александру Михайлову и по его прямому указанию внедрился в жандармскую службу. Это был первый контрразведчик в русском революционном движении.

Вид у Никольского был столь дурацкий, что Александр не выдержал и рассмеялся.

Полковник этого не вынес и вскочил.

– Мальчишка, – проскрежетал он, – глупый, заносчивый мальчишка! Ты считаешь себя героем? Думаешь, здесь так же, как на поле брани, с шашкой наголо можно вылететь на врага? Да ты знаешь ли, что такое одиночество? Изо дня в день, из года в год? И не какой-то там тебе будет замок Иф, и Монте-Кристо ты никогда себя не почувствуешь, потому что никого с тобой не будет, никого! Ты начинаешь тупеть, дуреть, а холод и эта вонь постепенно будут делать свое дело, как капельки воды; слыхал про такую китайскую пытку, мальчишка? И никакой надежды, совершенно никакой, потому что товарищи от тебя отвернутся: мы им скажем, что именно ты предатель. Думаешь, у нас нет агентов? Думаешь, мы не располагаем сведениями обо всех вас? И по поводу этой книжицы мы тоже получим ответ, потому что человек слаб, слаб, понимаешь ли ты это? Перед лицом смерти слаб, перед болью слаб, перед страхом вечной тоски слаб! А поманим мы деньгами да Парижем, вот и вся ваша стойкость вмиг полетит! Да что ты так на меня смотришь? Думаешь, я тебе поверю, что ты тверд? Теперь и не поверю, теперь и не поманю Парижем. Другого выберу, понятно? Тем более что он уже есть и очень многое нам сказал… Кто? Да скажу, чтобы валялся ты в ужасе, как я уйду: Иван Окладский[39]!

Полковник подошел к двери и окликнул унтера. Тот быстро привел начальника тюрьмы.

– Книг не давать никаких, керосин в вечерние часы по строгой норме. Свидания запрещены, переписка тоже. Особо опасный политический преступник!

И Никольский вышел из камеры.

Закрывая засовы, унтер печально посмотрел на Александра.

Баранников остался один. Сел на железную кровать, закутался в одеяло. Мысль опять заработала…

Значит, пал Иван Окладский. Да, в нем угадывалась нерешительность, даже страх… Или это только теперь так кажется? А если это игра Никольского? Ловушка? Он же сказал, что я буду оклеветан. Теперь мне могут не верить товарищи, даже Михайлов… О Господи, сколько грязи, мерзости можно набросать в душу! Нет, Михайлов не поверит. Но ведь я поверил, что Окладский предатель. Не спешить, не метаться. Идет следствие, и мы обязаны будем увидеться друг с другом – хотя бы на суде.

Во время процесса всё встанет на свои места… На процессе им надо же будет ссылаться на чьи-то показания, и тогда станет ясно, кто предатель… А я показаний никаких не дам. Никаких! Не дам – и всё…

Окладский… Знает ли он о подкопе на Малой Садовой?

Не знает!

А уж о Николае Клеточникове – тем более…

Александр еще раз перебрал в уме всех членов организации, кто участвовал в работе на Малой Садовой.

Нет, Окладский не знает!

Уже хорошо. Уже можно бороться… А смерть? Ее можно одолеть?

Он представил себя в тот момент, когда палач накинул ему петлю на шею. Чуть отошел в сторону, ударил ногой по лавке…

Если петля накинута неверно, смерть наступает очень медленно. Многое зависит от силы падения тела. Он как-то прочел, что самый надежный способ повешения – ирландский: там приговоренного бросают с высоты трех-четырех саженей, и смерть наступает почти моментально от разрыва позвоночника.

Еще он читал об одном немецком профессоре, который изобрел форму повешения. На каждый фунт веса тела надо около дюйма веревки определенной толщины. Но здесь же профессор сделал оговорку: бывают аномалии в крепости связок позвоночника, так что и здесь, при строгом подсчете, возможны отклонения.

До чего педантичен рыцарь застенка…

Александр почувствовал, что покрылся потом. Он встал, растер тело и снова принялся ходить по камере из угла в угол.

Да, наши палачи – это не немецкие профессора. Декабристов повесили только со второго раза – в первый раз оборвались веревки… Не думать, не думать об этом!

Господи, ведь это только первый день в каземате! А сколько их будет всего? И если назначат не смертную казнь, а заключение на пятнадцать, двадцать лет?

Побег, конечно, побег!

И тут он вспомнил рассказы старших товарищей о том, что в тюрьме побеги снятся почти каждую ночь – и год, и два, и три. Сон превращается в постоянную пытку… Перед ним всё более и более открывалась черная, страшная пропасть, и он стоял на краю и собирал все силы, чтобы не полететь вниз.

Опять ему вспомнился Достоевский и давешние свои мысли о нем. Боже мой, да ведь он, кажется, собирался при встрече учить Федора Михайловича… Человека, который прошел каторгу! Нет, не учить, не надо казниться… Просто поделиться мыслями… «А есть чем делиться-то?» – тут же подумал он. Да, наверное, Никольский прав – он еще мальчишка, и не дано ему познать душу человечью, как Достоевскому, например. Да и кому дано, кроме людей особенных, отмеченных печатью таланта? А у Достоевского даже не талант, а что-то большее, высшее…

«Ну, ничего, – успокоил он себя, – вот если пройду и каземат, и каторгу, повзрослею, и тогда можно будет поговорить с Федором Михайловичем… Если доведется встретиться…»

Проснулся он рано, словно по чьему-то властному приказанию. В кабинете было сумрачно, но сквозь неплотно прикрытые шторы всё же пробивался утренний свет, и он различил этажерку, стол, потом Анну, которая спала на тюфяке, около его дивана.

Зачем это?

И тут он вспомнил всё, что произошло с ним за последние двое суток: недоразумение с Орестом Миллером, арест соседа и ночные шаги жандарма, вставочку, закатившуюся под этажерку, спор с сестрой Верой, кровь, приход докторов.

Значит, Анна всю ночь провела у его постели. А теперь утро.

Он неотрывно смотрел на нее, различая знакомые до мельчайших подробностей черты ее лица. Лицо и во сне сосредоточено на какой-то тяжелой, так и не решенной мысли… Ну конечно, она думала о том, остановится ли кровотечение, справится ли он на этот раз со вспышкой болезни, выдержит ли… О, Анна слишком даже стойкий и сильный человек. Но как же тяжело ей придется, когда она останется с детьми… Никуда не денешь роковую разницу в возрасте – ему умирать, ей жить. Да и не только возраст – болезни. И вот ведь что странно: всегда ждал смерти от болезни мучительной и страшной, а ударила болезнь другая, которая подкралась как-то незаметно, исподтишка. Ну, дышалось трудно. Ну, грудь давило – так что? Ан вот тебе – как раз отсюда и смерть.

Смерть?

Почему он решил, что непременно смерть?

Неизвестно. Но только чувство, что именно сегодня он расстанется с этим миром, прочно утвердилось в его сознании.

Он смотрел на жену долго, может быть, несколько часов, пока она не открыла глаза.

– Ну, как ты себя чувствуешь, дорогой мой? – спросила Анна, поднялась, села к нему на диван и погладила его лицо.

– Знаешь, Аня, я уже давно не сплю и всё думаю, – сказал он хрипло и тихо, но слова его были отчетливо слышны. – Теперь я осознал ясно, что сегодня умру.

У нее так и занялось сердце.

– Голубчик мой, зачем ты про это думаешь? Теперь тебе лучше, кровь больше не идет. Образовалась пробка, как говорил Кошлаков. Ради Бога, не мучай себя сомнениями, ты будешь жить, уверяю тебя!

– Нет, я знаю, я должен сегодня умереть. Зажги свечу, Аня, и дай мне Евангелие.

Евангелие было в темно-коричневом переплете, сильно потертом, с трещинами. Страницы кое-где волнами – следы того, что на них попала вода. Чернота по краям – от частого перелистывания. Шрифт старинный, с титлами.

Он точно помнил день и час, когда ему была подарена эта книга. Девятого января 1850 года в Тобольске, на пересыльном дворе. К ним, новым политкаторжанам, тогда пришли Наталья Дмитриевна Фонвизина, Жозефина Адамовна Муравьева, Прасковья Егоровна Анненкова и ее дочь Ольга. Мог ли он предположить, что именно жены декабристов укрепят его волю, дадут силы жить, бороться?

Он смотрел на их лица, и неправдоподобной, фантастической казалась сама мысль о том, что эти женщины уже двадцать с лишним лет прожили здесь, «во глубине сибирских руд». И тем не менее лица были светлыми, чистыми, хотя время без жалости состарило их. Но не морщины, не старческие складки остановили его внимание, нет! Он видел их глаза, наполненные таким светом, какого он больше не видел во всю свою жизнь. В особенности у Натальи Дмитриевны Фонвизиной…

Она протянула ему книгу, и он взял ее; потом припал руке женщины. Она погладила его по голове и произнесла:

– Крепитесь, только вера спасет вас.

– Я знаю, знаю, – горячо ответил он и хотел еще что-то сказать, но не знал что.

Они ушли, но потом, через несколько дней, уже за Тобольском, на большом тракте, он вдруг увидел сани, а в санях ее, Наталью Дмитриевну.

Дул ужасный ветер, от которого совершенно некуда было деться, мороз в тридцать градусов леденил щеки, но она ждала его, чтобы сказать ему хоть еще одно слово ободрения, чтобы укрепить.

– Я никогда, никогда, до самой смерти не забуду этого, – крикнул он, схватив ее руки. – Клянусь вам, никогда! – И слезы потекли из его глаз.

Потом, уже в Омском остроге, он обнаружил, что переплет надрезан и туда вложены десять рублей.

Он не забыл и эти деньги, и этих святых женщин, и Евангелие это, с которым не расставался всю жизнь.

У него была привычка: в трудную минуту открыть наугад эту книгу и читать, что написано на странице. Вот и сейчас он сделал так же и передал книгу Анне Григорьевне.

– Читай, Аня.

Открылось Евангелие от Матфея, глава 3. Книга была издана в 20-х годах XIX века, и перевод ее не походил на тот, что был сделан позже. Текст читался так:

Иоанн же удерживал Его и говорил: мне надобно креститься от Тебя, и Ты ли приходишь ко мне? Но Иисус сказал ему в ответ:

оставь теперь (не удерживай), ибо так надлежит нам исполнить всякую (великую) правду.

– Ты слышишь: «не удерживай». Значит, я умру, – спокойно сказал Федор Михайлович.

Голова ее опустилась на подушку рядом с его головой. Она старалась унять стоны и слезы, но они не проходили, а усиливались.

– Аня, Анечка, голубчик мой… Ну что же… Каждому определен свой час… – Он гладил ее, заботясь, чтобы она поскорее успокоилась.

Когда она подняла мокрое от слез лицо, он сказал:

– Помни, Аня, я тебя всегда горячо любил и не изменял тебе никогда, даже мысленно!

Она прижимала его ладонь к своей щеке, и плакала, плакала, и умоляла не думать о смерти и не волноваться.

– Хорошо, голубчик, не буду, – шептал он. – Но и ты не плачь, прошу тебя.

Наконец ей удалось остановить слезы. Она виновато улыбнулась. Пока они говорили, несколько раз звонил звонок, и он попросил пойти привязать этот звонок и никого к нему не пускать.

Анна ушла, и он стал засыпать: разговор взял много сил. В это время за стеной опять раздались тяжелые, громкие шаги.

«Господи, опять засада! – мелькнуло у него в голове. – Ну почему даже сейчас – засада? Я же просил, чтобы перестали шататься хотя бы… Как же, будут они думать о каком-то писателе, когда тут птицы попадаются в силки…»

Он был прав: в комнате Баранникова оставалась засада. Ночью Анна Григорьевна пошла к соседям и попросила жандарма перестать вышагивать по квартире. Жандарм, услышав просьбу жены Достоевского, сделал крайне недовольный вид, но пообещал не шуметь.

Утром в комнате, занимаемой некой Григорьевой, женой подпоручика морской артиллерии (комната по соседству с Баранниковым), был проведен обыск. Хозяйку оставили под домашним арестом как подозреваемую в связи с революционерами.

«Какая жалость, что не успел написать о них, – подумал Федор Михайлович. – Теперь можно твердо сказать – не успел. А как хотелось написать о русских мальчиках! Ведь как раз от них зависит всё будущее России…»

Вспомнилось, что нашлись люди, которые считали, что он облил грязью всё новое и передовое. Даже сравнили его идейность с Маркевичем[40]. Ну что может быть пошлее и обиднее? Этот Болеслав Михайлович Маркевич – светский шаркун, бездарь, способный только на велеречивые сравнения и пошлейшие метафоры. Один его роман «Марина из Алого Рога» чего стоит. А ведь называет себя писателем… Или фельетоны его. Да прямые доносы на Щедрина, на Тургенева. Так и войдет в историю нашей словесности как литературный доносчик.

О, не было бы этих сравнений с Маркевичем, если бы не служил у князя Мещерского в «Гражданине», если бы печатал романы не у Каткова, а в более приличном журнале. Каюсь, Господи, каюсь, но укажи, где журнал поприличней-то и где к его труду относились пусть не с любовью, так хотя бы с уважением… Почему наша литература столь засорена, замусорена, почему придворные шаркуны и торгаши ходят в ее управителях, отмечены высшими наградами и милостями? За что такое тяжкое наказание? За грехи, за грехи…

О, ходит, ходит проклятый жандарм!

Он приподнялся, почувствовал, как опять что-то оборвалось в груди и кровь обдала горло и рот. Он запрокинул голову, не в силах позвать Анну. Слышно было, как она с кем-то говорит в гостиной, удерживает, не пуская к нему. Пусть бы разрешила, лишь бы подошла сама…

Она подошла, опустилась на колени и стала вытирать его рот салфетками, давать кусочки льда, микстуру Кошлакова. Никакой пробки, конечно, не образовалось. Кровь перестала течь сама по себе.

Сквозь приоткрытую дверь он увидел лицо пасынка Паши.

– Не пускай его, Аня, – прошептал он, наверняка зная, что Паша пришел с какой-нибудь просьбой о наследственных деньгах. А какое тут наследство, если Анна с детьми остается ни с чем? – И там… опять… ходят… – Он глазами показал на потолок.

Она кивнула и вышла, плотно притворив за собой дверь.

Паша… До чего же пустой и никчемный вырос человек. Одна забота – жажда развлечений и удовольствий…

Всё, что связано с Машей, почему-то соединялось с горем, мучением, страданием. Как она терзала его, то давая согласие выйти замуж, то отказываясь и уверяя, что чувства ее отданы другому. Этот «другой» был препустой школьный учитель Вергунов. Сколько же горя пришлось хлебнуть – сначала с чахоточным и нищим мужем Маши, потом с Вергуновым, потом с нею самой, до самой ее кончины, а потом с Пашей…

Просить кого-то зайти к соседям Анна Григорьевна постеснялась. Да и чутье подсказывало ей: не надо, чтобы кто-то знал, что рядом находятся жандармы. Это может бросить тень на мужа. В гостиной, в столовой, в прихожей, на лестнице – всюду были люди, знакомые и незнакомые, но ни к кому она не стала обращаться с просьбой. Всё уладила сама – опять объяснила, что известный писатель Достоевский очень серьезно болен и что ему нужен покой…

Когда она возвращалась в квартиру, увидела Аполлона Николаевича Майкова и бросилась к нему:

– Идите, идите, он будет очень рад. А я за детьми.

Майков кивнул и осторожно, чуть не на цыпочках, пошел к кабинету Федора Михайловича. Следом за ним двинулся и Паша, но Анна Григорьевна остановила его:

– Тебе не надо.

– Отчего? Я хочу сказать отцу, что сейчас приведу нотариуса. Надо оформить завещание.

Она даже отпрянула от него. Опять у нее хотят отнять несчастные пять тысяч, которые еще и не получены. Что касается литературных прав, то Паше давно известно, что они переданы Федором Михайловичем ей…

– Никаких нотариусов, – выручил Анну Григорьевну Кошлаков. – Больному нужен покой, покой и только покой. Разговор же о завещании может усугубить положение больного, понимаете?

– Разумеется, но…

– Вот уж без всяких «но» будемте поступать, молодой человек.

И Кошлаков направился к Федору Михайловичу.

Только Анна Григорьевна отошла от Паши, как на глаза ей попался элегантно одетый господин, стоящий у окна. Он учтиво поклонился.

– Меня прислала Софья Андреевна, – мягко сказал он. – Просила разузнать о здоровье, помочь, если понадобится…

Это был Болеслав Маркевич.

– Благодарю. Сейчас ничего не надо. Извините, я к детям. Она пошла дальше, мимоходом отмечая, какие же всё-таки эти светские люди, хоть и самые лучшие, им надо обязательно послать человека своего круга, хоть и ничтожного, которого Федор Михайлович терпеть не мог. Но тут же ее мысли снова вернулись к мужу, к его болезни, и она заторопилась, чтобы поскорее вернуться к нему.

Когда она привела детей к Федору Михайловичу, он тихо улыбнулся и слабо поманил к себе сначала Любу, потом Федю. Он зашептал им, чтобы они во всём слушались мать и любили ее.

– Более не надобно говорить, – сказал Дмитрий Иванович и посмотрел на часы. – Буду к семи.

Он поклонился и ушел.

– Аня, почитай Притчу о блудном сыне, – попросил Федор Михайлович.

Она не стала спрашивать, почему надо читать именно о блудном сыне, лишь вспомнила, что эта притча находится в Евангелии от Луки, нашла ее и начала:

– …У некоторого человека было два сына; и сказал младший из них отцу: отче! дай мне следующую мне часть имения.

И отец разделил им имение. По прошествии немногих дней младший сын, собрав все, пошел в дальнюю сторону и там расточил имение свое, живя распутно…[41].

«Вот и у меня двое», – думал он, тихо улыбаясь и гладя руки Любы и Феди, которые сидели на стульях у его изголовья.

Детей могло быть четверо. Когда умер первенец, Сонечка, он думал, что вообще помешается. Схоронили ее в Женеве, уехали оттуда – как убежали… Внезапно умер и последний, Алеша – грустный мальчик трех лет… Вот как прекрасно бы встретиться… Это самая сильная идея религии, безусловно…

– Когда же он прожил все, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться, – продолжала читать Анна Григорьевна, – и пошел, пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней[42].

По худым, впалым щекам Аполлона Николаевича побежали слезы. Он быстро отвернулся и вытер их, но Федор Михайлович успел это заметить.

«Милый, прекрасный, замечательный человек!» – хотелось крикнуть ему, прижать друга к себе, ибо никого он так не любил. Был еще другой Аполлон, Григорьев, которого очень любил – за талант, за удаль, прощая ему всё – пьянство, разгул. Да полно, прощал ли? Нет, просто принимал его таким, каким он был, – с буйством и покаянием, со взлетами души и падениями ее…

Аполлон Майков совсем другой. Душа нежная, тихая, чистейшая…

– И он рад был наполнить чрево свое рожками, которые ели свиньи, но никто не давал ему. Придя же в себя, сказал: сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою…[43]

И тут он вспомнил себя ребенком. Вот он спускается в овраг и идет Лоском – так назывался у них густой кустарник по ту сторону оврага до самой рощи. У него дело: надо выломать ореховый хлыст. Попадаются тут букашки, жучки, он их наблюдает. Сухо, тепло, славно. Там, слева, осталось сельцо Даровое, купленное отцом. Еще есть деревенька Чермашня – вот и всё, чем владеет дворянин Михаил Андреевич Достоевский.

На краю Лоска – пашня, и слышно, как одиноко тут пашет мужик, идя в гору и понукая лошадь. Тихая, мирная картина…

И вдруг раздается ясный и отчетливый голос:

– Волк бежит!

Дрожь сотрясла его тело, и он бросился бежать со всех ног напролом, через кусты. Ветки больно хлестали его.

Вот и пашня, вот и мужик с сохой – перестал пахать, смотрит на быстро бегущего к нему мальчика.

Мальчик вцепился одною рукой за рукав мужика, другой за соху.

– Волк бежит! – задыхаясь, прошептал он.

– Где волк?

– Закричал… Кто-то закричал сейчас: «Волк бежит!»

Мужик был высокий, плотный, с темно-русой окладистой бородой. А глаза как бы совсем и не к его фигуре – голубые, ласковые.

– Что ты, что ты, какой волк, померещилось, вишь! Какому тут волку быть!

Но мальчик продолжал трястись и еще крепче вцепился в зипун мужика.

– Полно, родный! – Мужик протянул руку и погладил мальчика по щеке. – Господи, да что это, ишь ведь, ай-ай!

Мальчик наконец успокоился. Тут он узнал мужика – все в деревне звали его непривычным именем Марей. Он считался знатоком рогатого скота, и, если надо было покупать на ярмарке быка, обязательно посылали Марея.

– Ну, я пойду? – спросил мальчик.

– Ну и ступай, а я тебе вослед посмотрю. Уж я тебя волку не дам. – Марей по-матерински улыбался мальчику. – Ну, Христос с тобой, ну, ступай.

И мальчик пошел и часто оглядывался, а Марей всё стоял со своею кобыленкой и смотрел мальчику вслед и кивал ему головой…

Да-да, так было, он ничего не придумал, и это воспоминание о материнском взгляде мужика укрепляло его и в каторге, и множество раз потом. Рассказал он об этом в «Дневнике писателя»; так нашлись люди, бросившие ему в лицо, что всё это о материнском взгляде мужика сочинено… Нет, не сочинено, а записано как хроникером!

Им не нравилось, когда он показывал нежность души самого что ни на есть ничтожного на вид человека; не нравилось, когда он показывал и падения, – тут чуть не улюлюкали, даже маркизом де Садом называли. А за что? Потому что он, в отличие от них, имел мужество бросаться в самую пучину души, а потом выйти из мрака?

– Но он (старший сын) сказал… отцу: вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козленка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими; а когда этот сын твой, расточивший имение свое с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка[44].

Да-да, мелькнуло в его сознании, как часто добродетель принимается за несправедливость! Как часто всё, что он делал доброго, пытались истолковать как нарочитое. Никогда не могли понять, что он рассказчиком брал вымышленного персонажа; а все качества персонажа приписывали ему, Достоевскому. Никогда не могли простить, что он этих баловней судьбы с родовитостью и состоянием выставлял в карикатурном виде, обнажая их низость и гадость. Подождите, подождите, подрастут русские мальчики, тогда преподнесут они вам сюрприз!

Опять в его сознании мелькнуло лицо соседа из 11-й квартиры…

– Он же сказал ему: сын мой! ты всегда со мною, и все мое твое, а о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мертв и ожил, пропадал и нашелся[45].

Анна Григорьевна закрыла книгу. Он ей улыбнулся, показал на книгу, потом на сына Федю:

– Ему… передаю…

Анна Григорьевна сказала детям встать на колени и молиться, а сама пошла за льдом. В комнатах по-прежнему было много людей, среди них и незнакомые, что усиливало горе Анны Григорьевны. В эти грозные минуты ей хотелось побыть наедине с мужем, но она даже на такое не имела права. Жадные до новостей люди окружали ее со всех сторон, и прогнать их было нельзя.

В прихожей она остановилась: как раз в это время Дуня открыла дверь, впуская Анну Ивановну, жену Майкова; с нею был известный в Петербурге доктор Николай Петрович Черепнин.

Анна Григорьевна провела их к мужу.

Николай Петрович прослушивал больного. Вдруг Федор Михайлович выгнулся, и алая полоса окрасила его щеку. Анна Григорьевна упала на колени и схватила руку мужа. Другую руку Достоевского держал Черепнин, ощущая, что пульс больного бьется всё слабее и слабее.

– Скончался… – И Черепнин выпустил руку Федора Михайловича.

Посмертный снимок Федора Михайловича

Вглядитесь в его лицо. Какая чистота, спокойствие, умиротворение. И вспоминаются слова Василия Жуковского, который у одра усопшего Пушкина сказал: «Что видишь, друг? …Никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нем и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда всё земное отделилось от него с прикосновением смерти»

– Восемь часов тридцать восемь минут, – объявил Болеслав Маркевич, стоявший в открытых дверях. Он держал в руках луковичные часы с золотой крышкой и золотой цепочкой, прикрепленной к кармашку жилета.

Он умер!

Быть не может. Так и кажется, что это очередная «кондрашка с ветерком», – он умудрялся таким образом называть свою роковую болезнь.

И всё-таки умер. Вот записка от Майкова (не выкидывать, сохранить, потому что она имеет литературную и историческую ценность):

«Любезнейший Николай Николаевич! Я сообщаю Вам ужасную новость: Федор Михайлович скончался! Анна Григорьевна и Софья Сергеевна просят Вас, если Вы дома, приехать к ним, т. е. к Достоевским.

Передаю поручение. Еще огонь угас – и какой светлый, – тьма растет вокруг нас».

Софья Сергеевна – это Кашпирева. Редактор журнала «Семейные вечера». Журнал иллюстрированный, так себе, для развлекательства. Но будет интересен тем, что в нем напечатают некролог о Достоевском, написанный мною, Николаем Николаевичем Страховым.

Написать надо объективизированно и спокойно, чтобы никто даже через век или два не придрался и к слову из этого некролога, а увидел лишь мудрый стиль летописца…

Начало должно быть торжественно, скорбно, плавно – как течение могучей реки.

«Смерть Достоевского – великое горе, огромная утрата для русской литературы. Угасла необыкновенная умственная и художественная сила, и притом угасла в полном разгаре своей деятельности».

Хорошо. Чеканно даже. Пусть все знают, кто умер. Тут преувеличения нет, он действительно был замечателен во многих отношениях. Вот бы сейчас написать об этом, да не тоном, как он любил говаривать, а прямыми словами, что умер-де хорошо вам известный писатель, большой путаник и большой оригинал. Именно оригинала бы и подпустить, но нельзя, считается самым дурным тоном. Да и как переходить в другой стан, когда труды его одобрены высочайше, да и из литературы его никуда не денешь, он навсегда в нее влез, действительно многое успел сказать, и часто сильно, что там говорить. И самому, чтобы остаться в литературе навечно, надо о нем писать…

Вот подлость профессии! С одной стороны, писатель перед тобой заискивает – напиши, дескать, втолкуй господам, какой я писатель хороший да пригожий: ты литературный критик, стало быть, задача твоя – возносить на пьедестал или в прах кинуть. Возносить на пьедестал, разумеется, легче, потому что, говоря о глубоком и значительном, и сам невольно становишься глубоким и значительным. Но тут и закавыка: а вдруг как не того на пьедестал возносишь?

Но даже если ты не промахнешься, то всё равно мало тебе утешения, потому как ты чужое имя возвеличиваешь, а не свое. Критиков у нас успокаивают Белинским. А что Белинский? У него были Гоголь и Пушкин, вот и вся недолга. И не случайно тот же Белинский отвернулся от Достоевского после «Хозяйки», только «Бедные люди» ему и нравились… А что бы он сказал, прочитав «Преступление и наказание» или «Идиота»?

Так что и Белинский не успокоение. Успокоение в том, что и твои мысли читатель различит, изучая разборы хоть Толстого, хоть Достоевского. А прочтя, уразумеет, что и ты, критик, не меньше писатель, чем они, эти баловни литературы. Да разве и не может критик быть выше самого писателя? Я уж говорю не о качествах человеческих, а об уме и таланте…

Ну вот у Достоевского был же талант? Был, но как он им распорядился? Для чего хватался сразу за тысячу дел? Нужда не оправдание, он сам издевался над теми, кто говорил, что «среда заела».

Однако отметим, что написано им многое:

«…Никто еще из наших крупных писателей не писал так много. Его романы следовали непрерывной чередою, но, кроме того, он издавал по временам журнал, которого сам был единственным сотрудником. И всё это нимало не отзывалось многописанием, страшная умственная работа вкладывась в каждый роман, в каждый номер “Дневника”».

Действительно, напрягался он изо всех сил. Однако при торжественных случаях всегда нас как-то заносит непомерно, надо бы тону сбавить, а то уж как-то чересчур…

«Было, конечно, нечто нервное и волнующее в этих трудах, но оно было и в самых первых его работах».

Вот, очень удачно подчеркнулось. Можно бы и поболее подсыпать, но нельзя – некролог. Да и этот, поэт, великий князь Константин, как он подписывается, К. Р., наверняка прочтет и сделает свой вывод. Каковы же выверты судьбы! Чтобы великий князь возносил писания этого ненормального! А Толстой? Почему даже Толстой интересовался им, хотел с ним говорить? На том вечере, в Соляном Городке, едва удалось сделать так, чтобы они не познакомились…

Тогда Владимир Соловьев читал лекцию. Толстой заинтересовался, приехал. На лекцию был приглашен и Достоевский с Анной Григорьевной. Впервые они сошлись в одной зале…

Надо было принять решение оградить Льва Николаевича от Достоевского, если тот решится подойти.

Николай Николаевич не отходил от Толстого ни на шаг. Он так про себя считал, что это его дело, с кем надо знакомиться Льву Николаевичу, а с кем не надо. Когда встретился взглядом с Анной Григорьевной, поклонился ей столь ледяным учтивым поклоном, что она от удивления чуть даже посторонилась назад, а потом отвернулась.

Слава Богу, не пришлось встретиться взглядом с Достоевским. Ну, а если бы и встретились, он и его бы окатил точно таким же взглядом – приготовил себя к этому. Потому что Достоевский может оттеснить его, Страхова, от Толстого. Он умеет конфисковывать человека враз и безоговорочно со своею безудержною, безостановочною какою-то речью…

Вышло по его, Страхова, решению – были на одном вечере, да не подошли друг к другу, не познакомились. И хорошо. Теперь он будет всецело отдан Толстому. Давно бы надо, давно. Однако воспоминания о Достоевском придется написать, это важно, нужно. В конце концов, там простору будет для мыслей поболее, да и для литературы надо…

Да, Толстой! Вот где никакой изломанности, а ясность! Но тоже… Глазки небольшие, а смотрят прямо насквозь. Надбровные дуги очень тяжелые. Это признак чего? А лоб? Как у Сократа. У Достоевского тоже огромный лоб, но какой-то непропорциональный, как и всё прочее…

Однако надо идти туда. Разобрать бумаги его, а то кто-нибудь возьмет нужные да и засядет за воспоминания. Мало ли их, желающих примазаться. Тот же Майков, например. О, скучнейший старик! Да и сентиментальный без меры…

Идти, а не хочется. Там панихида за панихидой, уже два дня. Народ идет и идет, прямо столпотворение какое-то. Да, кто бы мог подумать, что смерть Достоевского так откликнется в народе. И что любопытно, народ идет разный до безобразия – от великого князя до каких-нибудь забулдыг… И тут нет гармонии, стройности, порядка. Как всегда у него и во всём! Есть же мера, граница. Тут и вкус. А нет соразмерности, так какой ты тогда художник?

Он тщательно оделся, причесался, осмотрел себя в зеркале и только после этого вышел из дома.

На углу Кузнечного и Ямской стояла толпа. Почему? Разве сегодня вынос тела? Он пошел быстрее и скоро понял, что это идут, как и два дня назад, проститься с Достоевским: плотным строем толпа медленно, толчками продвигалась вперед.

Вот тебе и раз – прямо шествие. Да как же теперь пробиться в квартиру?

Минуя строй, он подошел к подъезду как свой и тут увидел дворника.

– Ты что это? – не скрывая удивления, спросил Страхов, увидев слезы в глазах Трофима. – Помоги-ка лучше войти, мне к Анне Григорьевне надо.

Трофим помог, но на лестнице всё равно пришлось Николаю Николаевичу буквально продираться к двери квартиры Достоевских, и это сильно раздражило Страхова.

В комнатах было много знакомых: Ключевский, Суворин, Потехин, Майков, разумеется; ба, Крамской! Значит, будет рисовать усопшего… Да, получается крупное событие. Куда же, однако, деть шубу? Ведь сопрут…

Размышления его прервало хоровое пение. Хор был небольшой, но очень хороший.

Страхов подошел к двери кабинета Достоевского. Гроб стоял на возвышении, посреди кабинета; в изголовье, на этажерке, поставили образ, зажгли свечу. Лицо Федора Михайловича было как живое – спокойное, сосредоточенное; как будто обдумывая какую-то мысль, он решил ее и тут же облегченно вздохнул и смежил глаза, чтобы поспать и отдохнуть.

Странно!

Страхову казалось, что лицо это должно быть с какой-нибудь страшной гримасой, да и умирать-то он должен был в корчах. Ничего этого нет. По крайней мере, должен был пойти запашок, как у старца Зосимы, которого он описал. И этого нет.

Господи! Какой он всегда был непредсказуемый человек!

И умер непредсказуемо, и в доме его происходит, уже без него, тоже непредсказуемое. А что будет дальше?

Анна Григорьевна поднялась с колен, и он встал так, чтобы попасться ей на глаза. Хор окончил пение, и к Анне Григорьевне подошел какой-то человек и что-то шепнул, и она кивнула. Не растерявшись, пока снова не запел хор, Николай Николаевич подошел к ней и поцеловал руку. От нее сейчас всё зависит. Скажет – убирайтесь, и тогда ни к каким бумагам не подойдешь.

– Анна Григорьевна, если вы позволите, я бы посидел в Петиной комнате и посмотрел бы тетради нашего драгоценного Федора Михайловича. Я понимаю, сейчас как бы не время, но ведь надо писать не только некролог… Да и я бы, читая тетради, ближе бы прикоснулся к душе друга…

Она дала ему тетради, представила незнакомого господина. Оказывается, это ее брат, он случайно в Петербурге. Словно Бог его прислал на помощь, сказала она.

Николай Николаевич учтивейше поклонился Ивану Григорьевичу Сниткину, пожал ему руку, а потом удалился в Петину каморку. Сел за стол, где были бумага, чернила, книжечка стихотворений Пушкина.

И тут Страхов неожиданно вспомнил, что Александр Сергеевич Пушкин, которого всю жизнь боготворил Достоевский, умер 29 января. Федор Михайлович Достоевский скончался 28 января. Два гения русской литературы умерли почти день в день, и в этом есть какое-то особое знамение…

Вот как следовало бы начать некролог.

Но нельзя ни в коем случае соединять эти два имени. Этого он хотел, Достоевский, еще на Пушкинских празднествах. Но, слава Богу, после его речи, после празднеств очухались от его колдовства, сбросили с себя его магнетизм; да, он умел магнетизировать, умел! Этот его негромкий голос, слышимый, однако, даже в огромных залах, завораживал, притягивал к себе, – именно магнетизировал!

Тетради… Эта – последняя, эти – семидесятых годов. Какая, однако, Анна Григорьевна педантка – успела разложить все по годам… Или кто другой до меня тетради смотрел? Кажется, Победоносцев собирался? Узнать…

Пение мешает. Забрать тетради и уйти к черту. Ого! В тетрадочках-то и мысли, и наброски, и планы – вроде как дневник. Тут весь он сидит…

«К этому пункту придраться и спросить: пресеклись ли убийства и преступления. Лорис-Меликов уничтожил ли злую волю?» (Гольденберг.)

Ага, политика. И о министре внутренних дел, и о преступнике, который повесился в камере…

«Исплясанные темы»…

Умел же словечки выковыривать!

«Семинарист. Кто таков. Семинарист проклятый, атеист дешевый».

Кого же это он имел в виду?

Сердце Николая Николаевича дрогнуло, потому что он был сам когда-то семинаристом.

«Современный человек. И мстит за все обиды, которые ему никто не сделал и не думает делать».

Это совершенно в его стиле… Опять поют… И душно. Нет, надо уйти и взять тетради с собой. А даст ли она?

В столовой кучкой стояли Гайдебуров, Григорович, Комаров, еще несколько хорошо знакомых Страхову литераторов, издателей. Виссарион Виссарионович Комаров, редактор «Санкт-Петербургских ведомостей», перехватил Страхова.

– Я от имени Александро-Невской Лавры. Они предлагают любое место безвозмездно, о чем я уже сообщил Анне Григорьевне, – а сам глаз не спускал с тетрадей, которые Страхов крепко прижимал к себе. – Интересно, Николай Николаевич? – Он показал глазами на тетради.

– Да, интересно, – ответил Страхов, – не сомневайтесь, Виссарион Виссарионович, для вас будет изложено…

– Благодарю, – ответил чуть не резво Комаров. – Глядите, Абаза явился… Да с каким важным видом…

– Вероятно, он с сообщением. Он же не только председатель комитета цензуры, но и гофмейстер двора его величества…

Николай Саввич Абаза действительно был с поручением.

Позвали Анну Григорьевну.

Абаза выразил соболезнование, потом раскрыл прекрасную кожаную папку и вынул оттуда большой запечатанный конверт.

– Письмо вам от министра финансов, Анна Григорьевна, – сказал он. – За услуги, оказанные вашим покойным мужем русской литературе, вам нераздельно с детьми назначается государем императором ежегодная пенсия в две тысячи рублей.

Анна Григорьевна взяла письмо. Говорить она уже почти не могла и только поклонилась. Потом быстро пошла к кабинету, но остановилась на пороге как вкопанная.

– Феде хотела сказать… Обрадовать его…

Она бы упала, если бы ее не подхватили.

Николай Николаевич понял, что не время сейчас говорить о тетрадях, и вернулся в Петину каморку. Он принялся листать тетради и прочел немало интересного.

На одной из страниц он увидел приписку – мелкий бисер Достоевского, какой он любил иногда оставлять на полях или прямо поперек текста. Сам текст был о Золя, заметки о романе «Чрево Парижа». Приписка вряд ли была интересной, как и сама запись, и Николай Николаевич эту страничку пролистнул. Но что-то такое заставило его вернуться к этой страничке – любопытство, может быть, какое возникает в нас, когда мы видим что-то написанное не совсем разборчиво… Тогда, хоть и понимаешь, что тут тебе интереса мало, а может быть, и совсем нет, читаешь с особым вниманием…

Николай Николаевич стал вчитываться в приписку:

«Н. Н. С. Как критик очень похож на ту сваху у Пушкина в балладе “Жених”, о которой говорится:

Пироги жизни наш критик очень любил и теперь служит в двух видных в литературном отношении местах, а в статьях своих говорил обиняком, по поводу, кружил кругом, не касаясь сердцевины. Литературная карьера дала ему 4-х читателей, я думаю, не больше, и жажду славы. Он сидит на мягком, кушать любит индеек, и не своих, а за чужим столом. В старости и достигнув 2-х мест, эти литераторы, столь ничего не сделавшие, начинают вдруг мечтать о славе и потому становятся необычайно обидчивыми. Это придает уже вполне дурацкий вид, и еще немного, они уже переделываются совсем в дураков – и так на всю жизнь».

Ах, мерзавец! Вот, значит, что! Мерзавец, а еще считался другом, соратником… Господи, я задыхаюсь… Это тут воздух такой… Нет, надо дочитать до конца…

«…Главное – в этом самолюбии играют роль не только литератора, сочинителя трех-четырех скучненьких брошюрок и целого ряда обиняковых критик, напечатанных где-то и когда-то, но и 2 казенных места. Смешно, но истина. Чистейшая семинарская черта. Происхождение никуда не спрячешь. Никакого гражданского чувства и долга, никакого негодования к какой-нибудь гадости, а, напротив, он и сам делает гадости; несмотря на свой строго нравственный вид, втайне сладострастен и за какую-нибудь жирную грубо-сладострастную пакость готов продать всех и всё, и гражданский долг, которого не ощущает, и работу, до которой ему всё равно, и идеал, которого у него не бывает, не потому, что он не верит в идеал, а из-за грубой коры болезни, из-за которой не может ничего чувствовать. Я еще больше потом поговорю об этих литературных типах наших. Их надо обличать и обнаруживать неустанно».

Мерзавец, другого названия ему нет… Мерзавец!

Страхов достал платок и вытер пот. Руки дрожали, губы пересохли. При всей своей степенности, неторопливости, размеренности жизни и поступков сейчас ему хотелось вскочить, изорвать тетрадь, сжечь ее, наконец, – то есть поступить таким образом, каким поступали герои этого писателя…

Яков Богданович фон Бретцель научил его по-особому дышать, если ощущаешь дурноту или головокружение. Именно так начал дышать Николай Николаевич, но ничто не помогло. Тогда он понял, что спасти его может только одно – скорее надо уйти отсюда, пробежаться по морозным улицам… Только так можно хоть немного остыть…

Он вышел из комнатки, отдал тетради Анне Григорьевне, поклонился той кучке людей, откуда ему кивнул Комаров, и стал пробиваться к черному ходу, через который выходили люди. Двигались медленно, его толкали, и он закрывал глаза, чтобы не сказать дерзость, чтобы не ударить кого-нибудь.

– Что с вами? Вам плохо? – услышал он почти над самым ухом. Спрашивал какой-то незнакомый господин, из важных. – У меня карета, я подвезу, если хотите.

– Не на-до, – раздельно сказал он. – Мне не-об-хо-ди-мо пройтись.

– Как изволите. – Человек сел в карету и дал знак кучеру.

Когда карета отъехала, Страхов понял, с кем говорил столь непочтительно: это был великий князь Константин.

Господи, как он его сразу не узнал? Ужас, а всё из-за этого негодяя! Теперь только так его буду называть, и никак иначе. Надо же, не только оболгать, но еще и вывести в виде литературного типа! И это после всего, что между нами было! Дружба, признание – сам же расточал комплименты, особенно после статей о Толстом… Значит, врал? Но зачем? Он же любил лезть чуть ли не напролом… А нет, затаивался до поры…

А другая мысль успокаивала – слава Богу, не успел развить свою мысль о типе.

Он тут же отогнал с негодованием эту мысль, с наслаждением казня бывшего друга и сподвижника. Письма писал! Плакался! Вот его характер: сегодня кидается обниматься, а завтра смотрит с ненавистью.

Но мелькнула и другая мысль – времени с молодых-то лет сколько прошло, и как переменились, и охлаждений-то в дружбе сколько было и разногласий – тоже…

И всё равно! – с яростью опять подумал он. Пусть были и расхождения – как же без них? Но это ли дает право сподвижника оплевывать? Неужто он, Страхов, которого все признают, до самых великих, как Толстой, неужто он «сидит за пирогом и речь ведет обиняком»? Со свахой сравнил! Нет, надо было изничтожить эту проклятую тетрадь! Откажусь от некролога, от воспоминаний, от всего откажусь. А после – всё скажу о нем, всё!

Эта мысль немного успокоила. Да и прогулка по морозным улицам тоже пошла на пользу, не говоря об обеде.

Пройдя к себе в кабинет, где было уютно, тепло, сел он за свой стол и написал в заветной тетради:

ДЛЯ СЕБЯ

«Во всё время, когда я писал о Достоевском, я чувствовал приступы того отвращения, которое он часто возбуждал во мне и при жизни, и по смерти; я должен был прогонять от себя это отвращение, побеждать его более добрыми чувствами, памятью его достоинств и той цели, для которой пишу. Для себя мне хочется, однако, формулировать ясно и точно отвращение и стать выше его ясным сознанием».

Написанное показалось ему в высшей степени отличным. Он теперь окончательно успокоился и подумал о том, что сможет сейчас закончить некролог.

Да, для себя он всё сформулировал. И как только представится случай, он выскажет свою формулу о Достоевском публично.

Он закончил некролог и почувствовал себя утомленным. Решил пойти спать и с сознанием выполненного тяжкого долга улегся в постель, накрывшись пуховым одеялом, которое любил. Загасил лампу и тотчас подумал: «Почему же он ненавидел меня?»

И стоило подумать так, как сразу вспомнились Флоренция и тот спор, который, оказывается, не забылся за давностью лет.

…Небо тогда было голубее васильков, и солнце светило спокойно и ясно, и они шли по улицам, одно название которых пьянило воображение. Дома были с зелеными ставнями-жалюзи, от них веяло прохладой веков. И от дворцов, площадей, статуй веяло изяществом и силой, рыцарством, романтической возвышенностью. Да есть ли город на всём свете более прекрасный, чем Флоренция? И вот они идут по этим улицам, два русских литератора, их головы полны идей, надежд, желания творить прекрасное…

Когда они дошли до одной из самых прекрасных площадей, Piazza della Signoria, то остановились, потому что отсюда им надо было идти в разные стороны.

– Вот эту вашу черту я ненавижу, презираю и буду преследовать всю свою жизнь! – сказал тогда Достоевский.

– Да почему же? – искренне удивляясь, спросил Страхов, с неприязнью глядя на ставшее бледным, отрешенным лицо Федора Михайловича. – Разве мы не знаем, что человек подл? Стоит только подумать о религии, о Христе, как сразу видны все наши пороки и ничтожество! Не сами ли вы это говорили?

– Говорил, да не так! – чуть не с яростью сказал Достоевский. – Какое же может быть христианство без любви к человеку? Да вы понимаете ли, что говорите? Да и как вообще можно жить без любви к человеку? Да если человек гнусен до последней степени, то ему надо истребить себя, вот и всё! Именно истребить, а не жить. Я говорил вам и теперь говорю, что для человека нет жизни без веры, без любви. А не поймете вы этого, страшная вас ожидает и жизнь, и смерть!

Страхов покривился, ему больше не хотелось ни видеть, ни слышать Достоевского.

– Мне пора, однако. Прощайте.

– Прощайте.

Они пожали друг другу руки и разошлись.

Вспоминание это было сильным, отчетливым, и Страхов, как наяву, видел и бледное лицо Достоевского, и васильковое небо, и дворцы на площади, и жестяную смятую крышку, которая валялась на мостовой. Ему еще захотелось поднять эту небольшую, с ладонь, крышку, потому что она поблескивала на солнце и притягивала к себе взгляд.

Почему же так горячился тогда Достоевский? Только из-за того, что он сказал, что человек по своей натуре подл? Неужто это для него самая капитальная проблема? Неужто поэтому он сдержал слово, данное во Флоренции, и сделал проклятую запись?

Тогда, шагая по улицам Флоренции, он не верил, что Достоевский долго будет помнить о споре. Да и сейчас полной уверенности в том, что всё вышло из-за того спора, из-за той проблемы, у него не было…

«О, черт, почему я не могу освободиться от него? – думал Страхов, устав ворочаться в постели и решив встать. – Ну почему я должен разгадывать его загадки? Не нужно мне это, не нужно! Всё сформулировано и уяснено. До конца, до последней точки».

Он поднял своего старого слугу, заставил его приготовить самовар. Теперь бессонница, никуда от нее не денешься. Слуга кряхтел и всем своим видом показывал, как ему тяжело живется. Так и хотелось дать ему пинка, и Николай Николаевич ушел в комнаты, иначе старику бы несдобровать.

Вот ведь какая гадость. Ужас его писаний состоит в том, что о них приходится думать – даже по ночам, вот как сейчас. Что за подлая натура! Специально любил подпустить туману, запутать, закружить. Ну конечно, специально. Чем труднее понять, тем вроде и глубже, и сложней написано. И тем вроде сильней постиг человека… Недаром любил читать пушкинского «Пророка» – мол, сам пророк.

Знал, как пушкинское слово отзовется… Серафим! Серафим – это высший чин у Ангелов, и являются они только святым в виде огненном, с огненными же шестью крылами… Так нам в семинарии толковали… Например, шестикрылый серафим явился Франциску Ассизскому[46]. Между огненными крыльями была фигура распятого Христа. То есть Франциску Христос явился в облике серафима, и в это время на теле Франциска напечатались знаки ран, подобные крестным ранам Христа. Называются они «стигматы». Постой-ка, а ведь своего Зосиму, кажется, он тоже Pater Seraphicus назвал, как стал называться и Франциск Ассизский? Это для чего? Что он этим хотел сказать?

Он полез в «Братья Карамазовы», стал искать место о старце Зосиме. Успокаивая себя тем, что сейчас всё равно нечего делать, он пролистывал роман и, наконец, нашел то место, где Иван действительно называет Зосиму Pater Seraphicus.

В чем тут дело? Для чего понадобился этот Серафикус? То есть Франциск Ассизский? Уж не для того ли, чтобы показать истинно верующего? В отличие от Великого инквизитора, которому не нужен Христос, принесший Себя в жертву «за всех и вся»? Или тут какая-то вторая и третья еще идея? Франциск любит всё живое, даже с птицами умеет разговаривать, и они слушают его. Об этом, что ли? О любви ко всему живому?

Ко всему живому, что сотворено в мире, ясно осознал он.

Но через минуту опять стал оспаривать эту мысль и опять стал нервничать, пока не отшвырнул книгу. Пришел слуга, принес горячий чай, удивляясь про себя, что спокойный и даже чем-то похожий на старую бабу его барин в раздражении и чуть не в слезах. Потом слуга вспомнил, что у барина горе – умер его друг, сочинитель Достоевский, Федор Михайлович. Потому барин и мучается.

Александр Баранников не дрогнул на самых изощренных допросах. Он остается при своих убеждениях, казавшихся ему верными, которые особенно видны в его показном, актерском завещании, как будто он выступал на сцене театра, а не перед судом.

О смерти Достоевского он узнал в жандармском управлении, куда его однажды возили на допрос.

Мечта Баранникова поговорить с Достоевским не осуществилась, и это его опечалило. Однако впереди были новые допросы, и Александру пришлось думать о другом.

На процессе, который состоялся 9 февраля 1882 года и вошел в историю как «Процесс двадцати», Александр Баранников держался с большим чувством собственного достоинства; одет он был, как написали в отчетах, «даже элегантно».

Он был приговорен к пожизненному заключению, и его добил холод в каземате – Александр заболел скоротечной чахоткой.

18 августа 1883 года он скончался в Алексеевском равелине Петропавловской крепости.

До нас дошло его завещание. Вот оно:

«Друзья!

Один лишь шаг остается до края могилы. С глубокой верой в свое святое дело, с твердым убеждением в его близкое торжество, с полным сознанием, что по мере слабых своих сил служил ему, схожу со сцены.

Вы переживаете великую минуту; воспользуйтесь же всеми ее последствиями.

Помните, что власть правительства опирается на меньшее, чем когда-либо, число искренних приверженцев. Оно успело возбудить ненависть во всех. Еще одно усилие – и оно перестанет существовать.

Готовы ли вы? Обладаете ли вы достаточными силами?

Помните, что тогда выступят на сцену права народа распоряжаться своими судьбами.

Живите и торжествуйте, мы торжествуем и умираем!»[47]

Он прожил всего двадцать пять лет.

И в жизни, и в смерти его было много позы, актерства, ложного, которое он воспринимал как истину.

В этих заметках остановимся лишь на одной из сторон творчества Достоевского. А поводом для размышлений я выбрал одну главу из романа «Бесы»[48], история которой кажется мне и современной, и поучительной. К тому же она малоизвестна, и потому стоит о ней рассказать. Глава называется «У Тихона», она не публиковалась почти сто лет. Про девочку Матрешу, о которой рассказано в этой главе, я узнал уже зрелым человеком, когда в солидном томе «Литературного наследства»[49] впервые ее прочел. В 1872 году Михаил Никифорович Катков[50], редактор журнала «Русский вестник», где публиковался роман «Бесы», решительно настоял на том, чтобы эта глава была вычеркнута из текста. Аргументация авторитетного литературного критика и публициста была столь категорична, что даже умевший блистательно вести полемику Федор Михайлович был вынужден сдаться. Еще бы!

Катков говорил писателю, что всё в этой главе безнравственно, описаны мерзкие поступки и выносить их на свет Божий ни в коем случае нельзя, хотя герой и признается в том, что он поступил как негодяй.

Прошло почти сто лет, и глава о девочке Матреше наконец-то предстала перед читателями. Да и то лишь перед теми, кто всерьез изучает творчество великого русского писателя. В то время, в 70-х годах ХХ века, я решил написать повесть о последних днях жизни Федора Михайловича. Потому что узнал поразительную подробность жизни и смерти писателя: оказывается, в ночь с 25 на 26 января 1881 года, когда у него горлом пошла кровь, в соседней квартире, за стеной кабинета, где работал именно по ночам Федор Михайлович, была устроена засада и арестован некто Александр Баранников, один из руководителей «Народной воли» – организации, которая готовила покушение на императора Александра II. Федор Михайлович не мог не слышать, как «брали» Баранникова и его друзей: ночью все звуки во сто крат громче. Значит, кровь пошла горлом не столько потому, что он доставал из-под этажерки упавшую ручку, как написала в «Воспоминаниях» его жена Анна Григорьевна, а, скорее, потому, что он знал красавца революционера, с которым не раз сталкивался на лестнице дома или во дворе, около него. Поразительно, но по этой же лестнице поднимался в квартиру к Федору Михайловичу и обер-прокурор Священного Синода Константин Петрович Победоносцев, посвятивший жизнь именно борьбе с такими людьми, как Баранников и ему подобные.

Достоевский изгоняет бесов

Шарж

Изучая подробности и обстоятельства малоизвестного даже литературоведам факта, который так ярко проливал свет на жизнь любимого писателя, в квартиру которого буквально ломилась страшная правда действительности, я узнал, что Баранников был молод, красив, умен – ну прямо Ставрогин из романа «Бесы»!

И вот я прочел в очередном томе фундаментального «Литературного наследства», предназначенного в основном для специалистов, изучающих литературу, главу «У Тихона» – ту самую, исключенную Катковым, которая по сути является краеугольным камнем, объясняющим и замысел романа «Бесы», и главную подробность характера центрального персонажа романа – Ставрогина.

Впечатление от прочитанного было такое, что я, потрясенный, чувствовал себя так, будто только что сам побывал в той комнате, где произошло страшное событие. Будто я воочию увидел, как к человеку по фамилии Ставрогин, наделенному не только изумительной по красоте внешностью, физической силой, умом и талантами, но одновременно столь же впечатляющими пороками, вышла навстречу девочка лет двенадцати – четырнадцати. До того она лежала на кровати в лихорадке, исхудавшая, с розовыми пятнами на щеках, с заострившимся носом, догорающая, как тонкая церковная свечка.

И вот Матреша встала с кровати, подошла к распахнутой двери в комнату, которую нанимал ее мучитель, уже несколько дней наблюдавший, как умирает его жертва.

«Она глядела на меня молча. В эти четыре или пять дней, в которые я с того времени ни разу не видал ее близко, действительно очень похудела. Лицо ее как бы высохло, и голова, наверно, была горяча.

Глаза стали большие и глядели на меня неподвижно, как бы с тупым любопытством, как мне показалось сначала. Я сидел в углу дивана, смотрел на нее и не трогался. И тут вдруг опять я почувствовал ненависть. Но очень скоро заметил, что она совсем меня не пугается, а, может быть, скорее в бреду. Но она и в бреду не была.

Она вдруг часто закивала на меня головой, как кивают, когда очень укоряют, и вдруг подняла на меня свой маленький кулачок и начала грозить им мне с места. Первое мгновение мне это движение показалось смешным, но дальше я не мог его вынести: я встал и подвинулся к ней. На ее лице было такое отчаяние, которое невозможно было видеть в лице ребенка. Она всё махала на меня своим кулачонком с угрозой и всё кивала, укоряя».

Так пишет как бы не сам Достоевский, а Николай Ставрогин в исповедальных листках, с которыми он приходит к старцу Тихону. Этот прием «отстранения», дающий возможность говорить от лица самого персонажа, а вроде бы не автора, используется Достоевским для того, чтобы читатель сам присутствовал при событии, которое он описывает. По крайней мере, именно так со мной и произошло.

Увидел я, как ради забавы или иного чувства, когда «человеку всё позволено, если Бога нет», Ставрогин зашел в комнату, где Матреша была одна. Как подошел к ней, начал ласкать, как бы играть, преодолел испуг девочки и совратил ее.

После случившегося Ставрогин испытал нешуточный страх, понимая, что ему грозит каторга, если Матреша расскажет, что произошло. Но она молчит, заболевает, истаивает в лихорадке. А тут еще выручает Ставрогина пришедшая кстати гувернантка его любовницы. И с гувернанткой у него тоже амуры. И хотя она ему безразлична, всё же «недурна», и потому Николай Всеволодович закрывает двери и тотчас забывает и о своих страхах, и о Матреше.

Многочисленные исследователи творчества Достоевского в один голос пишут о его удивительном умении проникнуть в психологию своих героев, дающем возможность создания глубоких и сложных характеров людей, которые населяют его произведения. Много пишут в последнее время о его пророчествах – особенно когда речь заходит о романе «Бесы».

Да, это действительно так: создание «пятерок», которые показаны в «Бесах», бессмысленные и жестокие убийства, кровью связывающие «подпольщиков», на полстолетия вперед предсказали результаты, которые декларировали «борцы за счастье народа». «Сто миллионов голов», которых не жалко, а даже необходимо снести ради «светлого будущего», как декларирует в романе некто Шигалев, действительно были снесены после Октября 1917 года.

И появление «бесов», подобных Петруше Верховенскому, способных взбаламутить не только губернский город, как показано в романе, но и целые страны, поразительно точно предсказано Достоевским. Но со времен Михаила Никифоровича Каткова и по сей день как-то вскользь говорится о главном преступлении персонажа романа – именно о том, что Ставрогин написал в «Листках», с которыми пришел к старцу Тихону.

Что же хотел показать Достоевский, делая героем человека, у которого прекрасные черты лица вдруг превращаются в маску, а благородные порывы – в преступления? Уж не порождение ли сатаны явилось перед читателем?

Современники Федора Михайловича вынесли писателю чудовищный приговор: мол, автор помешался, вошел в сумасшедший дом и не вышел оттуда. Персонажей он выдумал, таких на самом деле нет. Как писатель он закончился, можно поставить на нем крест. А в наше время пишут о «Бесах» как о романе гениальном, пророческом. В полном собрании сочинений опубликована, наконец, и глава «У Тихона».

Но опять происходит та же, что и раньше, «фигура умолчания» о Православии писателя, его пламенной вере, которая помогла ему, не страшась, броситься в бездну. Броситься и не разбиться, а выйти победителем и когда писался роман, и теперь, когда каждый может прочесть главу «У Тихона» и увидеть худенький кулачок, которым умирающая девочка Матреша грозит своему убийце. Да, написать такую главу под силу только гению, только православному человеку. Таким гением оказался русский писатель Федор Михайлович Достоевский.

Но вот что интересно. На Западе признают гениальность Достоевского, но за образцы его творчества берут как раз показанные им темные стороны человека, забывая, с каких позиций они даны и к каким последствиям ведут пагубные наклонности аристократов и их приспешников.

Поскольку в этом направлении сегодня движутся литература и искусство Европы, США, постольку и Достоевского пытаются подогнать, «приспособить» под свои теории те идеологи, которые нравственное падение выдают за норму, насаждая ее и ограждая законом.

Народ может протестовать, как во Франции, но всё равно закон об однополых браках принят в этой стране. И отвратительное, гнусное мужеложство объявлено нормой.

«А что вы хотите, – вразумляют нас, – природа именно так создала некоторых личностей, не мешайте им жить, как они желают».

Да, действительно бывают подобные отклонения. Но ведь таких людей общество избегало, даже изолировало. Да и они сами прятали свою извращенность, обуздывали страстишки. Сейчас же подавай им «парады» – они стали законодателями мод, – то есть нормой жизни.

Давно замечено, что романы Достоевского как бы вдруг становятся поразительно актуальными. То юноша, мечтающий стать Ротшильдом, оказывается суперсовременным («Подросток»); то явится очередной Родя Раскольников, считающий, что убить старуху с деньгами очень даже правильно, ибо она «гнида», а он может и должен стать Наполеоном («Преступление и наказание»). Но вот почему-то никто не говорит о новых Ставрогиных, о тех людях, которые сегодня ради забавы растлевают и убивают детей.

В последнее время особенно часто стали писать об извращенцах, которые подняли голову не только в «просвещенной Европе», но и у нас в стране. Вот почему сегодня мне невольно вспомнился Ставрогин, вспомнилась и Матреша и всё, что связано с «Бесами».

Ставрогин, начинавший как вдохновенный носитель революционных идей, покоривший ими тех, кто пошел за ним (это поразительные по художественной силе персонажи – Шатов, Кириллов), постепенно превращается не только в бездельника, прожигающего жизнь. Он бросается в авантюры (надо проверить силу воли!), которые возбуждают, щекочут нервы, дух захватывают – «вброс адреналина» – так говорят сегодня!

Банальное распутство прямо приводит в такую вот комнату, описанную в «Бесах», где с матерью живет девочка Матреша. Нам усиленно втолковывают, в том числе и наши доморощенные либералы, что человек свободен, что у него есть право выбора: хочет, например, мужчина жить с мужчиной – его право. Женщина хочет жить с женщиной – и это нормально. Хотят они зарегистрировать свои браки – не смейте им мешать, примем закон, разрешим им делать то, что они хотят.

«Права человека»! Они превыше всего! А то, что подобные отношения являются подлыми, преступными, – этого не смейте говорить, это ваша ретроградская мораль. И то, что Церковь на вашей стороне, так это потому, что и Церковь ретроградская, безнадежно отставшая от современной жизни.

В просвещенных и благополучных Скандинавских странах, например, половое бессилие наступает у многих юношей в 17–18 лет – это стало почти закономерностью, в чем они вынуждены признаваться уже открыто. Потому что так называемое половое воспитание начинается у них с младенчества. И получается, что от естественных половых отношений, в которых проявляется полнота любви, путь к извращениям, к насилию детей очень короток.

Замечу, что роман Федора Михайловича «Бесы» повернулся к нам неожиданной гранью, которая засверкала, как лезвие бритвы. И со всей силою вновь встал вопрос о том, надо ли литературе, искусству обращаться к столь острой проблематике. Да, с моей точки зрения, надо, если у писателя, режиссера, актера есть сила трагического таланта, которую явил всему миру Федор Михайлович Достоевский. Надо, если вера крепка, если твердо уверовал в силу и правду Христа. Сердце писателя на всю жизнь было обожжено и осталось целостным именно благодаря Православной вере.

Потому он молился не только в солдатчине или на каторге. К вере он был обращен с детства. Да, на какое-то время он забывал Христа, но неизменно возвращался к Нему.

Не все, кто любит творчество Достоевского, знают, что он был потрясен одним страшным преступлением, свидетелем которого стал девяти лет от роду. На его глазах умирала девочка, изнасилованная мерзавцем. Девочка истекала кровью, и отец Феди, врач, не смог спасти истерзанного ребенка. Это впечатление на всю жизнь осталось в сердце писателя. Может быть, поэтому он с таким бесстрашием бросился описывать самое низкое падение Ставрогина, чтобы всему миру показать худенький кулачок девочки Матреши.

Думаю, что только вера помогла автору выдержать и то, что он описывал, и то, с каким мужеством пережил ругань и даже неприличную брань современников в адрес своего романа и себя – как гражданина и как писателя. Да, сила его таланта, конечно же, держалась на силе веры. И потому сквозь время, через просторы, океаны и горные хребты видят кулачок Матреши и в Америке, и в Европе, и в Азии – во всех странах, ибо его романы переведены почти на все языки. Везде видят худенький кулачок ребенка, который грозит всем мерзавцам мира.

А Ставрогин, «гражданин швейцарского кантона Ури», повесится на чердаке своего дома именно потому, что кулачок Матреши оказался грозным, сильнее непобедимой сатанинской силы.

Встреча с книгой, которая стала одной из главных в твоей жизни, остается в памяти навсегда. А писатель, создавший это произведение, становится близким и родным. Конечно, всё понимаешь не сразу, а через годы. Ты снова и снова возвращаешься памятью к тому дню и часу, когда произошла заветная встреча. Со мной это случилось, когда я был студентом Уральского университета, когда я вышел из читального зала, потрясенный. Мне показалось, что волосы мои встали дыбом и меня как будто ударили по душе, и она содрогнулась.

Вот с той самой студенческой зимы, с 19 лет, и на всю жизнь вошли прямо в центр моего сердца и князь Мышкин, и Настасья Филипповна, и Парфен Рогожин, и другие персонажи бессмертного романа Достоевского «Идиот». И на протяжении всей моей жизни не один раз и роман этот, и судьба Достоевского аукались, часто определяя повороты судьбы, порой очень крутые.

Вот об этом сегодня я и хочу рассказать.

Нас, студентов факультета журналистики МГУ, после второго курса отправили на практику в районные газеты. Я попал в городок Богданович Свердловской области, в районную газету «Знамя Победы». Писать надо было о том, как идет уборка урожая, как обстоит дело с надоями молока. И после моих бестолковых тыканий по полям, фермам, после поисков людей, которые должны были мне рассказать про дела (всю информацию я мог бы собрать по телефону, но «изучал жизнь»), едва живой, так как добирался попутками или на своих двоих, валился в общежитии на кровать, чтобы чуточку отдохнуть. Потом рано вставал и писал репортажи об ударной работе на полях и фермах.

И вот утром, идя мимо кинотеатра в редакцию, я увидел афишу фильма «Идиот». Я так и обомлел. И весь день только и думал, как поскорее пойти в кинотеатр и посмотреть фильм.

Увидел. И в тот же вечер принялся писать первую в своей жизни рецензию. Очень жалею, что ее не сохранил. Мои «муки творчества» редактор «зарезал» до заметки. Резюмировал: «Многовато». Газета была малого формата; для культуры и спорта, погоды и прочего, из-за чего она и покупалась, отводилось самое малое место на четвертой полосе. Туда и поместили мою восторженную заметку о фильме. Думаю, что выглядела она в этой газете диковато.

Шел 1958 год, всё-таки наступала «оттепель», мечты наши кружились вокруг чего-то еще не осознанного, но обязательно значительного, человеческого, не того, что касается количества убранных гектаров пшеницы и ржи, а того, что относится к жизни души человека. Об этой заметке вспомнил, когда вернулся в Свердловск (ныне Екатеринбург) и встретился с братом. В то время Анатолий учился в театральной студии при драматическом театре. Конечно же, роман «Идиот» он тоже прочел, а фильм мы посмотрели вместе с ним и затем бурно его обсуждали. В театре шел отличный спекткль «Униженные и оскорбленные», где роль князя Валковского блестяще исполнял Борис Федорович Ильин, народный артист СССР. А молодого героя, писателя Ваню, играл любимый нами артист Константин Петрович Максимов, учитель Анатолия. Константин Петрович хорошо знал о пристрастиях брата (кроме Достоевского мы тогда запоем читали поэзию Серебряного века и даже организовали «Вечер забытых поэтов»).

Константин Петрович уже не мог играть молодого героя по возрасту. И вот он стал «вводить» Толю в этот спектакль. И делал это успешно. Более того – этой ролью определилась и главная тема всего творчества Анатолия: тема разбуженной совести, стремления жить по тем нравственным законам, которые по глубинной сути своей суть Христовы. Конечно, поняли мы это с годами, но вошли они в наши души именно с Достоевского, именно с «Идиота» и «Униженных и оскорбленных».

И когда Анатолий на свой страх и риск поехал в Москву, на кинопробы в группу «Андрей Рублев», эта христианская «закваска» смирения и твердого упорства в желании играть роль, которую он посчитал «своей», была увидена Андреем Тарковским. Именно поэтому он вопреки противоположному мнению всего худсовета утвердил на роль Андрея Рублева никому не известного провинциального актера Анатолия Солоницына.

Князь Мышкин – Юрий Яковлев Фильм «Идиот», реж. И. Пырьев, 1958 г.

В этой же роли Евгений Миронов Фильм «Идиот», реж. В. Бортко, 2003 г.

Но почему же князь Мышкин так глубоко трогает, даже потрясает своим характером, своей судьбой? Почему герои Федора Достоевского так волнуют, несмотря на эксцентричность поступков? Один из критиков сравнил прозу Достоевского с «застывшей лавой». Да, он пишет так, что его слова словно извергаются из жерла вулкана, быстро бегут по склону, сметая всё на своем пути и застывая на наших глазах, в наших душах. Правда, «золотые перья» нашей литературы Тургенев и Бунин обвиняли Федора Михайловича в хаотичности, небрежности письма.

Да, проза Достоевского действительно «неотделанная», как говорил сам автор. Но тем она и замечательна, уникальна именно своим напором, стремительностью. Характеры его персонажей взяты в «пограничных» ситуациях, когда решаются самые «капитальные», по выражению писателя, вопросы жизни и бытия человека на земле.

Может ли человек в такие минуты жизни говорить не «захлебываясь словами», а «отделанными» фразами? К тому же герои его путаются, а путаница идет оттого, что Достоевский не боится показать «двойничество» человека, докапываясь порой до самых потаенных глубин души.

Поэтому-то его герои говорят одно, а подразумевают совсем иное, выкручиваются, лгут, а открытость, детская непосредственность Мышкина их разоблачает.

Как и предельно смелые, «безрассудные» поступки Настасьи Филипповны. Вспомним, как она бросает в горящий камин пакет со ста тысячами рублей, принесенными Рогожиным. Один из исследователей творчества Достоевского посчитал, что сто тысяч рублей времени Достоевского по сегодняшним ценам равняются более чем миллиону долларов США.

В 60-х годах «за романтикой» я уехал в Калининград с целью устроиться на китобойную флотилию «Юрий Долгорукий». В море меня как «невыездного», «неблагонадежного» не выпустили. Зато я написал первые свои рассказы о моряках «на берегу», выпустил первую книжку, по которой меня и приняли в Союз писателей СССР. Это произошло на совещании молодых писателей Северо-Запада в Ленинграде. И вот там-то я и увидел знаменитый спектакль «Идиот» с Иннокентием Смоктуновским в главной роли.

Спектакль ошеломлял не только меня. Все, кто видел, как играл Смоктуновский, понимали, что на их глазах происходит чудо. Его Мышкин был по-детски наивен, открыт, беззащитен и в то же время защищен правдой Христа Спасителя. Вполне может быть, что актер не понимал, что он воплощает на сцене блаженного, а окружающие люди воспринимают его как идиота. Не понимали этого и в театре. Спустя годы, перед самой кончиной, в большой передаче по телевидению актер рассказал, что он восстановил против себя весь театр, продолжая лепить роль не так, как ему говорили все, начиная с главного режиссера, а как подсказывало ему сердце.

Князь Мышкин – Иннокентий Смоктуновский

Ленинградский Большой драматический театр, спектакль «Идиот», реж. Г. Товстоногов

Премьеру спектакля назначили на 31 декабря. Спектакль должен был идти четыре часа. Георгий Товстоногов готовился к провалу, поэтому премьера была назначена на это время. Впервые за многие годы зрители заполнили зал театра лишь наполовину. Но уже 1 января по Ленинграду разнеслась весть, что в Большом драматическом произошло чудо. И на спектакль «Идиот» билеты просто невозможно было достать. На сцене впервые за почти век безбожной власти люди увидели подлинность чувств, не человеческую, а Божественную правду, которая светилась в глазах актера, в его неповторимой интонации, с какой он произносил слова о Боге, вере, любви. И души всех, кто присутствовал в зале, раскрывались, сопереживали, плакали, смеялись вместе с ним.

Вот что говорит князь Мышкин, когда Парфен Рогожин спрашивает его, верит ли он в Бога:

«Чрез час, возвращаясь в гостиницу, наткнулся на бабу с грудным ребенком. Баба еще молодая, ребенку недель шесть будет. Ребенок ей и улыбнулся, по наблюдению ее, в первый раз от своего рождения. Смотрю, она так набожно-набожно вдруг перекрестилась. “Что ты, говорю, молодка?” (Я ведь тогда всё расспрашивал.) “А вот, говорит, точно так, как бывает материна радость, когда она первую от своего младенца улыбку заприметит, такая же точно бывает и у Бога радость всякий раз, когда Он с неба завидит, что грешник пред Ним от всего своего сердца на молитву становится”. Это мне баба сказала, почти этими же словами, и такую глубокую, такую тонкую и истинно религиозную мысль, такую мысль, в которой вся сущность христианства разом выразилась, то есть всё понятие о Боге как о нашем родном Отце… – главнейшая мысль Христова! Простая баба!.. Слушай, Парфен, ты давеча спросил меня, вот мой ответ: сущность религиозного чувства ни под какие рассуждения, ни под какие проступки и преступления и ни под какие атеизмы не подходит; тут что-то не то, и вечно будет не то; тут что-то такое, обо что вечно будут скользить атеизмы и вечно будут не про то говорить. Но главное то, что всего яснее и скорее на русском сердце это заметишь, и вот мое заключение!»

Когда спектакль закончился, минуты две-три стояла гробовая тишина. А потом зал взорвался аплодисментами, криками, столь бурным восторгом, который трудно описать. Это длилось минут двадцать-тридцать. Мне говорили, что бывало и дольше. С годами и наша, и мировая критика (спектакль показывался в Лондоне) поняла, что произошло событие громадное, масштаба значительного, трудно и словами выразить. Федор Михайлович Достоевский своим творением предстал перед народом:

живой, подлинный, тот, которого по праву называют русским гением.

Роль князя Мышкина, думаю, была той самой, для которой и родился актер Иннокентий Михайлович Смоктуновский. В кино он сыграл около ста ролей. Очень много хороших, даже отличных работ у него было и в театрах. Но ни в одной из них не было той высоты, как в роли князя Мышкина. Актер не играл, а жил на сцене жизнью, повторю, человека Божия. Он и в реальной жизни был таким – странным, непонятным для многих. И в лучших его ролях, и в кино, и в театре, слышались знакомые интонации князя Мышкина, паузы, выражения глаз, жесты – всё те же, что и у человека не от мира сего.

Партийное руководство тоже чувствовало это. И потому спектакль не был снят на видео – можно найти лишь небольшие отрывки к передачам. Слава Богу, спектакль удалось записать на виниловые диски: вышел альбом из трех пластинок.

Я храню и устаревший «музыкальный центр», и любимые «винилы». И время от времени прослушиваю запись поразительного спектакля, который в безбожное время рассказал о человеке, который ради любви к Богу и людям пожертвовал своей жизнью. О чем и написал Федор Михайлович Достоевский в своем бессмертном романе.

Семнадцатилетним юношей Достоевский в письме своему брату Михаилу писал:

«Человек есть тайна. Ее надо разгадывать, и ежели будешь разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком».

Так определил назначение всей своей жизни юный Федор, еще не написавший даже первой своей повести «Бедные люди», прочитав которую Белинский восторженно воскликнул:

– Новый Гоголь явился!

То есть Федор Михайлович сердцем чувствовал свое предназначение в жизни. Важно определить это назначение, или, лучше сказать, призвание, которое и есть смысл твоей жизни. Важно и не изменить ему, а идти тропой, порой тернистой, по которой следуешь по зову своей души. Ни в коем случае не хочу сравнивать масштаб таланта великого писателя с дарованиями тех режиссеров, актеров, которые в театре и кино решались на постановку спектаклей и фильмов по произведениям писателя. Но стремление в своем творчестве выразить то сокровенное, тайное, что заложено в его великих романах, было и остается заветной мечтой многих. В том числе и такого кинорежиссера, каким был Андрей Арсеньевич Тарковский.

После фильмов «Иваново детство» и «Андрей Рублев», которые принесли ему мировую известность, он написал расширенную заявку на экранизацию «Идиота». Приближалась юбилейная дата – в 1981 году предполагалось широко отметить столетие со дня кончины Достоевского и 160-летие со дня рождения. Тарковский задумал снять многосерийный телефильм. В своих «Дневниках» он написал:

«Солоницын идеально подходит на роль Достоевского». В заявке было обозначено, что роль рассказчика должен вести сам автор романа, то есть Достоевский. Этому же актеру, то есть Анатолию, доверялась роль Лебедева, того самого изолгавшегося человечка, который клянется в любви к «сиятельному князю» и в то же время пишет про него «разоблачительную» статейку.

Мышкина должен был играть Александр Кайдановский, Настасью Филипповну – Маргарита Терехова. Дух захватывало, когда мы с братом говорили о предстоящей работе. Толя готов был даже сделать пластическую операцию, чтобы быть больше похожим на любимого писателя.

Анатолий Солоницын в фильме «26 дней из жизни Достоевского»

Реж. А. Зархи. «Мосфильм», 1981 г.

– Как же ты будешь другие-то роли играть, если сделаешь операцию? – спросил я брата.

– А зачем мне другие роли, если я сыграю Достоевского? – ответил он.

Операцию делать не пришлось, так как заявку Тарковского отклонили. Но всё же Анатолию выпало счастье воплотить на экране образ великого писателя, хотя и в фильме совсем другого масштаба. Фильм называется «26 дней из жизни Достоевского». Расскажу об этом чуть подробнее, потому что в то памятное время произошли удивительные «совпадения», как может показаться на первый взгляд. Анатолию было сорок пять лет. Как и его герою, когда тот в 1866 году диктовал «Игрока». Как и его герой, Анатолий после семейной катастрофы сделал предложение девушке, которая была вдвое моложе. Как и его герой, Анатолий встретил ответную любовь – она преобразила всю его последующую жизнь. А разве работал Анатолий не в сходных обстоятельствах? «Вот, приходится роман на почтовых гнать», – говорит в сценарии Федор Михайлович Анне Григорьевне. Как «на почтовых», снимался и фильм. Срочно надо было сдавать вступительный взнос на кооперативную квартиру – Анатолий оказался в долгах как в шелках. Когда я приехал в Москву, встретился с братом; прочитав сценарий, сказал ему обо всём этом.

Он улыбнулся:

– Думаешь, они об этом знают? Взяли-то меня как серьезного, надежного профи, вот и всё.

А ведь и «взяли» его не просто так. Н. Т. Сизов, в то время генеральный директор «Мосфильма», вызвал Анатолия и попросил помочь группе «26 дней из жизни Достоевского» – из этой группы ушел исполнитель главной роли народный артист СССР Олег Борисов. Была снята почти половина фильма, но творческие установки режиссера и актера, разные в самом начале работы, теперь окончательно разошлись. Просьбу генерального директора, который проявил к артисту и внимание, и заботу, просьбу режиссера, в фильмах которого снимались любимые с детских лет артисты, отклонить не мог. Анатолий знал, что картина будет сниматься в жесткие сроки, – план есть план, кино – это еще и производство. А ему как актеру всегда нужен был разгон, время для того, чтобы освоиться с ролью. Во многом не устраивал Анатолия и сценарий. Но ведь речь-то всё-таки велась о Достоевском!

«Мне не хватает времени… Видишь, живу в гостинице, напротив “Мосфильма”. Лупим по две смены подряд… Вечно эта гонка… Знаешь, пока единственное, что мне кажется неплохим… Одна сцена… Где он среди студентов, куда его привела Анна. Рассказывает о каторге, спорит со молодыми… И с ним припадок… Только ты не болтай никому, понял? – Всегда он начинал с этих слов, когда хотел сказать мне что-нибудь важное. – Понимаешь, они мне стали аплодировать. Вся группа. В кино это не принято, это вроде как против правил приличия. А они хлопали, и Зархи никому не сделал замечания.

Потом еще один дубль – и опять аплодисменты. Глупо, конечно. Но ребята сказали, что не смогли сдержаться. Ну вот, хвастаюсь… Но я чувствую и без аплодисментов, что сцена эта получилась». Но как раз этот эпизод из фильма вырезали, посчитав его «неверно отражающим личность писателя». Наши чиновники от искусства всегда находят, словно у них миноискатель в руках, самые лучшие сцены, страницы в книгах, которые им обязательно надо «убрать как лишние». И не только в прошлые времена, но и сегодня почему-то эти «миноискатели» остаются у них в руках.

Тем не менее фильм имел успех не только у нас в стране, но и на международном уровне. Он представлял наше советское кино на 31-м Международном кинофестивале в Западном Берлине. Вот что писали газеты: «В фильме выделяется игра Анатолия Солоницына. В сочетании с искренней непосредственностью Евгении Симоновой всё вместе приоткрывает занавес над таинством создания гениальных художественных произведений, над личностью великого человека, которым восхищается весь мир. Памятный приз “Берлинале” – “Серебряный медведь” присужден Анатолию Солоницыну за лучшее исполнение мужской роли» («Ди Вельт»).

Не стоит сравнивать игру актеров в тех или иных фильмах и спектаклях, где они играли одних и тех же героев. Разное время по-разному определяет и позицию постановщиков, и, соответственно, игру актеров. Но порой случаются «прорывы», когда исполнитель главной роли не подчиняется воле обстоятельств, постановщиков, даже мнению коллектива и не сходит с тропы, ведущей к разгадке тайны человека. Так, Иннокентий Смоктуновский не побоялся того, что не принял «пошлых» советов, как он выразился, от именитых актеров и не менее именитого режиссера в упомянутом мною рассказе о спектакле «Идиот». Он прошел мучительный путь к сокровенной тайне человека, которого Достоевский назвал князем Мышкиным.

Афиша, выпущенная к зарубежному показу фильма «26 дней из жизни Достоевского»

Так и Анатолий Солоницын против всех обстоятельств, и бытовых, и творческих, всё же сумел силою отпущенного ему Господом таланта пробиться к тайне писателя, который жил и творил во славу Божию.