Walter Macken

Rain on the Wind

Гусак был серый, огромный. Он страшно вытягивал шею, пригибал ее к самой траве и, разинув клюв, предостерегающе шипел. Мальчик занес пухлый кулачок, в котором крепко держал оловянную кружку, и сосредоточенно смотрел на гусака. Братишка, прячась за его спину, дергал его сзади за плечо и повторял:

— Пошли, Мико! Слышишь, пошли! Ну его…

Если не знать, что в рыбацких семьях все мальчишки лет до семи ходят в коротеньких красных юбках, то со стороны их можно было принять за двух маленьких девочек. Оба были светлые и кудрявые. На обоих поверх развевающихся юбчонок были надеты фуфайки. Босые ножки прочно — не сдвинешь — стояли на низенькой зеленой-зеленой траве, сплошь усеянной гусиным пометом.

Высоко над ними сияло солнце. Ярким светом озаряло оно тихие воды залива, лежавшего в стороне, траву у них под ногами, ослепительно отсвечивало от стен белых, крытых соломой домиков. На некоторых домиках красовались коричневые рыболовные сети, развешанные на деревянных колышках. Пейзаж был великолепный и вполне мирный… если бы не гусак.

Гусак ясно дал понять, что Мико ему не нравится, и тотчас же все стадо белоснежных гусынь, всегда готовых поддержать своего гусака, выстроилось в шеренгу и зашипело, пригибая головы к земле.

— Пошли, Мико! — сказал мальчик повыше, подпрыгивая на траве и дергая братишку за упрямое плечо. — Он щипается, он вчера Паднина О’Мира ущипнул.

— Вот тебе! — И Мико, прицелившись, швырнул оловянную кружку.

Кружка попала гусаку прямо в мозжечок. Мальчик, что повыше, даже перестал дергать Мико за плечо и как зачарованный уставился на гусака. Длинная шея опустилась еще ниже, скользнула по траве и свернулась на сторону, а вслед за этим повалился на траву и сам гусак, перекатился на спину и застыл, несуразно задрав кверху перепончатые лапы.

— Ты что ж наделал? — сказал высокий мальчик. — Ты его убил. Теперь мамка тебе задаст!..

— Дохлая утка! — сказал Мико, указывая маленьким пухлым пальцем. — Дохлая утка! — и рассмеялся тоненьким, булькающим смешком, от которого так и распирало его пятилетнюю грудь.

— Ой, что нам теперь будет… — сказал его брат, испуганно озираясь по сторонам.

Ничто, однако, опасности не предвещало. Прямо перед ними за болотом виднелся ряд беленьких домиков, обращенных к морю, от которого их отделял зеленый луг. Еще дальше ряды таких же домиков взбегали вверх по склону Фэйр-Хилл, и отсюда видны были только их соломенные кровли да еще синий отсвет неба в узеньких окошках тех, что стояли повыше. Но в дверях не было ни души. На огромном зеленом просторе они были совсем одни. Вокруг стояло горячее солнечное безмолвие. Да, они были бы совсем одни, если бы не судорожно подергивающийся гусак и не притихшие гусыни. Но гусыни притихли ненадолго: организованно, как на маневрах, они пошли в наступление. Сначала все они зашипели, потом — за исключением четверых, оставшихся караулить сраженного гусака, — кинулись на мальчиков. Глаза их сверкали недобрым огнем, из клювов неслось зловещее шипенье. Они были исполнены решимости.

— Пошли вон! — сказал Мико, замахиваясь на них.

Они продолжали наступать.

— Пошли вон! — повторил он и выставил вперед босую ногу.

Но гусыни все наступали. Мальчик, что повыше, перестал дергать Мико за плечо. Он попятился.

— Ой, они же нас съедят! — пролепетал он, отступая.

Мико не терял присутствия духа. Он брыкнул ногой, но гусыня, оказавшаяся ближе других, злобно ущипнула его. Мико не пикнул, хоть и было больно, и тоже попятился.

— Пошла вон! — сказал он снова, все еще не отчаиваясь, но гусыни уже заметили, что мальчик начинает сдавать, и двинулись на него с еще большей решимостью, шипя еще громче. Теперь они расправили крылья, отчего сразу же показалось, что их размеры и количество увеличились вдвое, и сплошной стеной пошли на Мико.

Мико повернулся и бросился бежать. Его маленькие толстые ножки так и замелькали над травой; гусыни погнались за ним. Теперь они уже не шипели, а торжествующе гоготали. Луг кончился, и Мико выбежал на дорогу. Там он было в отчаянии остановился, но победоносно гоготавшие гусыни не прекращали преследования. Тогда он перебежал дорогу и выскочил к самой набережной, растерянно высматривая брата. Кругом никого не было, и только откуда-то снизу, из-за причала, выглядывали два перепуганных глаза. Он стоял на каменной лестнице, ведущей к воде. Мико в один миг очутился рядом с ним, и они стали смотреть, как приближаются гусыни. Потом они взглянули вниз на плескавшуюся воду. Был прилив. Море вытеснило реку из устья и лизало теперь нижние ступеньки. Гусыни надвигались. Мико хотел было спрятаться за брата, но тому пришла в голову та же мысль; он повернулся, чтобы протиснуться сзади Мико, и не успел оглянуться, как крошечная фигурка братишки полетела в воду. Он увидел, как схватило его море…

Красная юбчонка на некоторое время задержала Мико на поверхности, потом он погрузился в воду.

Больше старший ждать не стал. Он разинул рот, заорал так, что даже столпившиеся наверху гусыни пришли в замешательство, и кинулся вверх по ступеням, забыв о своем страхе перед врагами. Те при его появлении поспешно разлетелись в разные стороны, совершенно потеряв чувство собственного достоинства. Добежав до луга, он помчался во весь дух к домику, стоявшему почти в центре длинного ряда одинаковых белых домиков.

Он бежал, вытянув вперед руки, и кричал:

— Мамочка, мамочка, Мико упал в море! Ой, мамочка, мамочка, Мико упал в море!

Мико снова появился на поверхности. Он подумал, что в воде было бы вовсе недурно, если бы только можно было встать на ноги, но оказалось, что опереться в воде совсем не на что. Он видел, как вздымались волны там, где река встречалась с морем между пристанью Ниммо и доками. Ему видны были домики на другом берегу реки, выходившие на улицу Лонг-Уок, такие беленькие, весело расцвеченные одеялами, простынями и полотенцами, которые вывесили в верхних окнах для просушки. И еще он видел на дальнем берегу реки гниющие на солнце остовы больших парусных кораблей, совершенно побелевшие от помета чаек. Вода вокруг него была зеленая и мягкая, а внизу под ним поблескивало солнце, отражаясь в ржавых консервных банках и в старых ночных горшках, в погнутых велосипедных колесах и в прочем хламе, сваливаемом сюда жителями всего поселка.

Потом Мико снова начал погружаться и подумал, что будет очень неприятно хлебнуть этой мерзкой воды.

И ничего подобного! Голова его так под воду и не попала, потому что кто-то высунулся рядом с ним из лодки и, протянув длинный багор с крюком на конце, подцепил Мико снизу и задержал его на поверхности. Теперь Мико оказался верхом на крюке. Он обхватил ручонками гладкое дерево, взгляд его скользнул вверх и уперся в коричневые скрюченные пальцы, державшие багор, потом поднялся выше до синих рукавов фуфайки и, наконец, добрался до устремленных на него спокойных голубых с искринкой смеха глаз.

— Держись, Мико! — сказал старик.

По глубоко запавшим голубым глазам, выглядывавшим из-под черной широкополой шляпы, Мико узнал своего деда и, как всегда, когда тот бывал поблизости, почувствовал, что теперь уж все будет в порядке.

— Деда, — сказал он тогда сквозь смех, — а я гусака пришиб.

— Бог мой! — ответил дед. — Ну и бесово же ты отродье, Мико! Теперь твоя мамка тебя насмерть забьет.

Мысль о матери отрезвила Мико.

«Понаделал делов…» — думал про себя дед.

— А ну, держись крепко, Мико, я тебя сейчас на лодку втащу.

Мико так вцепился ручонками в багор, что суставы побелели. Мокрые светлые кудряшки прилипли к голове, подчеркнув еще больше все безобразие родимого пятна, почти полностью закрывавшего одну сторону его лица. Ужасное это было пятно. Оно начиналось ото лба, задевало часть левого века, распространялось на всю половину лица и плоским темно-лиловым пальцем уходило за ворот фуфайки. При виде этого пятна деду всегда становилось грустно.

Перст Божий, так обычно говорили про пятно. Это в тех случаях, когда не говорили чего-нибудь похуже.

Он медленно подтащил его к круто вздымавшемуся борту черного баркаса, на котором свежий вар отсвечивал зеленым, отражая освещенную солнцем воду. Вода тихонько ударяла об лодку. Высокая мачта с просмоленными снастями покачнулась, когда он, нагнувшись, подхватил ребенка за подол юбки и достал из воды. Он держал его на вытянутых руках и смеялся, а с того ручьями лилась вода.

— Спусти меня, деда, спусти меня! — сказал Мико.

Дед втащил его в лодку и поставил рядом с собой, а с Мико так и бежала вода, прямо на гладкие плитки известняка, которыми было выложено для балласта дно баркаса.

— Ну, — сказал он, — скидывай-ка мокрую одежонку. — И ловким движением стащил с него фуфайку, а потом снял через голову юбку на белом холщовом лифчике, и Мико так и остался — крепкий, маленький человечек с еще не совсем разгладившимися младенческими складками над коленками и с уже начинающим выравниваться животом.

Ножонки у него загорели чуть повыше колен, а руки, шея и все остальное были белые, как внутренняя сторона яичной скорлупки.

— Попрыгай-ка тут, — сказал дед, — а я пока поищу, чем бы тебя вытереть.

Он вскарабкался на нос лодки, лег плашмя, заглянул в люк и достал оттуда какую-то тряпку.

— Не слишком-то чистая, — сказал дед, осматривая ее. — А что нам, верно, Мико? — И он подошел к мальчику, сел перед ним на корточки и начал растирать его. На тряпке было только несколько пятен дегтя, так что действительно это никому повредить не могло.

Мико прикрывал ручонками грудь.

— Не щекоти меня, — едва выговорил он сквозь смешок.

— Вот еще беда какая, — сказал старик. — А ну-ка, поворачивайся, подставляй спину. — И он повернул его и заработал тряпкой. — А теперь айда наверх, посушись на солнышке. Будь у нас здесь бельевая веревка, мы бы тебя живо развесили, как пару штанов. — Он поднял его на палубу, а потом собрал мокрое платье и сильными руками выжал досуха через борт.

— Деда, а ты когда-нибудь был маленьким? — спросил Мико.

— А как же? — возмутился дед.

— Совсем как я? — спросил Мико.

— Точь-в-точь как ты, — сказал дед.

— А почему тогда у меня нет бороды, деда, как у тебя? — не унимался Мико.

— Да потому, — ответил дед, глубокомысленно покачивая головой, — что она выдается только старым рыбакам, вроде меня.

— А если я стану рыбаком, у меня тоже будет такая? — спросил Мико.

— Уж в чем, в чем, а в этом можешь не сомневаться, — сказал дед.

— Тогда я буду рыбаком, — сказал Мико убежденно и потянулся к лежавшему рядом ярусу, и тут же острый крючок вонзился ему в палец. Он завопил.

— Бог мой, Мико! — сказал дед. — Вечно с тобой какая-нибудь беда стрясется. Прямо бес какой-то в тебе сидит, — и со страдальческим видом пошел к нему на помощь.

— Я только хотел посмотреть, какой он острый, — сказал Мико.

— Не шевелись ты, сатана, — сказал дед, — а то загонишь в палец так, что потом не вытащишь. — Он осторожно приподнял ярус, распустил немного коричневую леску и стал рассматривать палец. Оказалось, что крючок не успел войти глубоко. — Теперь сиди смирно, слышишь ты? Я его вытащу, только смотри не дергайся.

— А Бидди Би меня убьет, а, деда, за то, что я ее гуся пришиб? — спросил Мико.

И тут над ними разразилась буря.

Испуганно загоготали гуси. Прямо над их головами раздался топот ног и крикливые женские голоса, и голос брата Мико, повышенный немного истерически, немного притворно, и к нему примешивались другие детские голоса, и когда Мико с дедом подняли головы, то увидели целое море лиц, смотревших на них сверху. «Странно, — подумал дед, глядя на вытянутые тела, — какими люди кажутся большими, если смотреть на них снизу, и какие у них тогда чудные лица».

Он без большого труда различил лицо своей невестки. Волосы у нее были каштановые, зачесанные назад от узкого лица и собранные на затылке в узел. «Узкое лицо и вдруг ни с того ни с сего квадратный подбородок», — подумал он. Нос орлиный, брови прямые. Она была высокая и держалась прямо. На голове у нее не проглядывало ни одного седого волоска, и ни вылинявшая коричневая блуза, заткнутая в грубую красную юбку, ни парусиновый передник, надетый поверх всего этого, не могли скрыть ее стройной фигуры. «Еще успеет поседеть», — подумал дед.

— Так вот ты где! — сказала она, и дед подумал, что голос у нее пренеприятный. Она давно утратила легкую картавость, свойственную мягкому коннемарскому[1] говору.

— Да вот он, целехонек, — сказал дед. — Я увидел, как он свалился, и вытащил его.

— Могли бы покричать, — сказала она. — Могли бы покричать, тогда бы мы хоть знали, что он цел. А я-то бежала высунув язык и все боялась, что прибегу, а он уж утоп. А Томми-то! Томми-то как перепугался! У него прямо сердечко вот-вот выскочит. Вы посмотрите, он прямо как смерть бледный, — проговорила она, прижимая к своему переднику рукой, испорченной бесконечной стиркой, шмыгавшего носом сынишку.

— Еще бы не напугался, когда он сам его и спихнул.

— Не-е, мама, это не я, — заверещал Томми, — я его не пихал. Он стукнул гусака, и гуси за нами погнались, и мы вместе побежали по лестнице, а Мико поскользнулся на этом, как его… ну, на зеленом, и свалился вниз.

— Правда, — сказал стоявший с ним рядом мальчишка, — мы с Туаки видели, как за ними гуси гнались. Ой-е, и здорово же они их!

— Ну ладно, выходи-ка, — сказала мать Мико голосом, не предвещавшим ничего хорошего. — Я тебе покажу!

— А мой гусак? — раздался сзади них скрипучий голос.

Опираясь о кривую палку, вся согнувшись, женщина проталкивалась вперед. Заметно было, как столпившиеся ребятишки почтительно расступились перед ней, потому что кто же не знал, что она ведьма? У нее был нос крючком. Красный платок она завязывала под подбородком.

— А мой гусак? — повторила она. — Одна была у меня, у несчастной вдовы, опора, так и то не пожалели. И лежит он теперь, протянув ноженьки, как покойничек, и что же будут делать мои бедные гусыни без своего вожака, коли он околеет? А я-то как проживу без своих гусей, и где мне достать другого гусака? Ах ты, бесово отродье, ах ты, поганец, вот погоди, доберусь я до тебя, перетяну тебя как следует палкой по заднице, и никакая мамка тебя не спасет!

— Ну ладно, вылазь, Мико, хватит этого, — сказала мать.

Мико стоял и поглядывал на них исподлобья, заложив руки за спину. Лоб у него был низкий, брови, уже темные и густые, резко вырисовывались над глазами. Карие это были глаза, только сейчас от растерянности он опустил их, так что не видно было, какие они милые. Волосенки начали просыхать и поднялись пушистым ореолом. Родимое пятно резко выделялось на белой коже.

— Я только стукнул гусака, потому что он хотел щипаться, — сказал Мико.

— Эй, Бидди Би, Бидди Би! — загалдели ребятишки. — Смотри, гусак-то очухался!

Это отвлекло всеобщее внимание от баркаса. Все головы повернулись в сторону луга.

— Ох, слава тебе Господи, и впрямь ведь! — сказала Бидди Би, поднимая руку, в которой держала палку. — Поднялся-таки мой гусак. Только ты не думай, я про тебя не забыла, — повернулась она снова к Мико, — ты, малолетний убийца! Да чего от тебя ожидать-то? Что из тебя могло хорошего получиться? Кто твои родители? Мать твоя — какая-то пришлая девка из Коннемары, а отец? Подумаешь тоже, житель Кладдаха[2] выискался. Да давно ли его дед сюда приехал?

— А ну, заткни свой поганый рот! — сказала мать Мико воинственно.

— И не подумаю! — взвизгнула Бидди Би. — И держитесь-ка вы лучше подальше от меня и от моего имущества, слышите? А то прокляну я вас всех своим вдовьим проклятьем. И если это ваше отродье еще подойдет к моим гусям ближе чем на сто метров, я из него кишки выпущу. Помяните мое слово. — И с последними словами она удалилась.

Лицо матери Мико покраснело от подавленного гнева. Она нагнулась и в сердцах оттрепала за ухо какого-то сопливого мальчишку.

— Подслушиваешь? А ну, пошли вон! — рассердилась она. — Всюду вам обязательно нос свой совать, прямо шагу из дому ступить нельзя. Все-то вам надо поглядеть, все подслушать, а потом докладывать. Пошли вон, пока у меня терпенье не лопнуло!

И ребятишки стремительно отступили, а пострадавший взвизгнул, как недорезанный поросенок, и, взметнув подолом красной юбки, опрометью помчался к своему дому, оглашая окрестности душераздирающими воплями.

— Вылазь сейчас же, Мико! — Она опять нагнулась к нему.

— Ступай, Делия, — сказал дед спокойным голосом. — Сейчас я его сам приведу. Говорю тебе, никакого вреда ему не приключилось. Я его вытер, а сейчас он еще на солнышке погреется, и я его приведу.

Он спокойно взглянул вверх на злое, встревоженное лицо. В глазах у него светилась решимость: при случае дед мог быть очень тверд.

— Только это его не спасет! — бросила она, уходя. — Я его проучу, как нас позорить и пугать брата до полусмерти.

И вот она ушла, и все они ушли, и снова на берегу воцарился мир.

— Она меня будет бить, деда? — нарушил тишину Мико.

— Кто знает, Мико, — сказал дед. — Может, мы еще как-нибудь и отбрехаемся. Пока что дадим ей время поостыть немного. — И он подмигнул ребенку ярким голубым глазом.

Мико широко улыбнулся ему в ответ.

«Какая жалость, что пятно его так портит. Если бы не это, он тоже был бы парень хоть куда. И глаза-то у него карие, хорошие, и скуластому лицу материнский подбородок идет куда больше, чем ей самой. Нос, правда, слегка подгулял». Дед находил, что нос у Мико в общем похож на отцовский — тоже большой, только на нем будто кто-то посидел. Но потом решил, что такому большому лицу, как у Мико, пожалуй, как раз подходит приплюснутый нос. «В отца будет, рослый», — решил он. «Хорошо, что глаза у него спокойные, — еще подумал он. — Потому что ему понадобится большой запас спокойствия к тому времени, как он начнет смотреться в зеркало. Да уж, неисповедимы пути Господни, — размышлял он, сворачивая у кормы баркаса толстый просмоленный канат. — Чего он только с людьми не делает! И зачем ему понадобилось посадить такое страшное пятно на лицо ребенка?»

Горячие доски жгли голое тело, и Мико ерзал в радостном исступлении. До чего же хорошо было сидеть вот так, в чем мать родила, и ощущать всем своим существом солнышко! А оно ослепительно сверкало, отражаясь в волнах прилива, тихонько покачивавших баркас. Мико считал, что это чудесный баркас. Он много раз видел, как тот возвращается после рыбной ловли, и никогда не спутал бы его ни с какой другой лодкой. Он как будто был частицей дома, перенесенной сюда, к причалу. Нос его, внушительный, крепкий, переходил в налитую черную грудь, потом в широкие борта, и, наконец, все заканчивалось плоской кормой. «Совсем как ладьи викингов[3] в старину, — сказал ему как-то дед. — Так вот они их и строили, только те подлиннее были. И в Кладдахе жили тоже викинги. Много тысяч лет назад пришли они сюда с холодного севера из-за далеких черных морей. И поселились они здесь, когда этого вонючего городишка еще и в помине не было». Говоря это, дед пренебрежительно указывал через плечо большим пальцем в сторону Голуэя[4], расположенного по ту сторону реки. «Мы пришли сюда первые, — говорил всегда он. — Кладдах — самый старый город в Ирландии, и построили его мы, а потом объявились Бог знает откуда эти выскочки и устроились на другом берегу реки, прямо напротив нас, и с чего-то вдруг начали смотреть на нас сверху вниз. Тоже еще воображают что-то. Да любой из нас стоит пятнадцати таких».

Дед все еще был крепок, хоть и было ему уже за пятьдесят. Не слишком высокий, ладно скроенный, он был прям, как темная мачта, что возвышалась над баркасом. Синяя фуфайка сидела на нем как литая, и под грубой материей черных штанов проступали крепкие мускулы ног. Что выдавало его годы, так это руки. Хоть и сильные они были, но уж больно жилистые. Борода его старила, потому что была она совсем седая, и к тому же он сам подстригал ее ножницами, так что напоминал моряка, изображенного на обертке сигарет «Плэйере», или, вернее, того моряка в старости. Лицо у него было почти черное, до того оно загорело и обветрилось, а от уголков глаз расходилось множество мелких морщинок, оттого что ему вечно приходилось щуриться, глядя на ослепительно сверкающее море. Он был смирный и добрый, и если кому случалось попасть в беду, то более подходящего человека, чем дед, с кем бы поделиться горем, во всем Кладдахе было не сыскать. Житейская мудрость, накопленная за сорок лет, проведенных на море, светилась у него в глазах.

Отец Мико, Микиль, был в него.

«Микиль Мор — да это же большая рохля! — говорили про него. — Микиль Мор — вот уж действительно большой, да дурной». Но говорили это любя и даже частенько прямо ему в лицо. Собственно, он был так велик, что прямо в лицо говорить ему не могли — для этого приходилось задирать вверх голову. Он был самый рослый человек на весь Коннот, вот что. Не во всякую дверь мог войти не согнувшись Большой Микиль. Так что можете себе представить, каких он был размеров. И смех у него был соответственный. Летним вечером, спокойным и тихим, когда все звуки слышны далеко-далеко и солнце, уходя на покой в воды залива, освещает сзади темные силуэты возвращающихся домой рыбачьих лодок, люди, поджидающие их на пристани, могли всегда сказать заранее, что лодки идут, потому что смех Микиля был слышен еще за маяком.

— А мой папка скоро придет, деда? — спросил Мико. — Когда мой папка придет домой?

— Да уж пусть лучше он поторапливается, а то мы и наловить-то ничего не успеем, — сказал дед, поднимаясь на ноги и вглядываясь через парапет туда, где недалеко от моста, ведущего в город, стояла пивнушка.

— Гляди, деда, — сказал Мико, указывая пальцем в сторону устья, — гляди, гуси! Ой, какие у них шеи длиннущие!

— Это, Мико, лебеди, — сказал дед.

Лебедей было два, а сзади торопливо загребали неумелыми лапками их три безобразных отпрыска, неудачно подражавших своим исполненным достоинства родителям.

— Совсем как лодка, правда, деда? — сказал Мико.

— Верно, Мико, — сказал дед. — Совсем как лодка. Только они — белые лебеди, а лодка — старый черный лебедь.

Мико засмеялся.

— Лодка не лебедь, деда, — сказал он.

— Эх ты, темнота, да что ты понимаешь? — сказал дед и прислонился к борту; изо рта у него торчала почерневшая трубка, сделанная из кукурузного початка, в жестких пальцах он держал нож, которым старался отрезать квадратик прессованного табака. — Давным-давно, — продолжал он, — когда в Ирландии были принцы, да настоящие, а не какие-нибудь оборотистые торгаши, так вот, когда были у нас настоящие принцы и когда кто-нибудь из них помирал, его укладывали в лодку, совсем такую, как вот эта, построенную в форме лебедя, и отправляли его в море и поджигали, и знаешь, Мико, что потом было?

— Что, деда? — спросил Мико затаив дыхание.

— Все как вспыхнет! Как пойдет на дно морское! А из воды прямо к небу взлетал белый лебедь. Ей-ей! Каждый лебедь — это умерший принц. Вот потому-то нельзя лебедей трогать, Мико. Ты смотри, не вздумай когда-нибудь швырнуть в лебедя оловянной кружкой, как в гусака.

— Ей-бо, деда, — сказал Мико, — я лебедю никогда так не сделаю. Он принц, да?

— Именно, принц, — сказал дед. — Ну а те, что кладут яйца, те — принцессы. Это, пожалуй, занятие посерьезнее того, чем некоторые наши девки теперь балуют. Ты слышал когда-нибудь, Мико, как лебеди летят?

— Ага, — сказал Мико. — Они так делают: «В-жж, в-жж», вроде, ну, вроде как если крутить банку на веревке.

— Вот-вот, — сказал дед. — А когда наша лодка в море распустит парус и идет в бейдевинд[5], ветер в снастях вот точно так же свистит: «в-жж, в-жж». И плывет она, Мико, точно лебедь.

Он поднял голову и посмотрел на мачту. Обычно скрытая фуфайкой часть шеи по сравнению с загорелым лицом казалась белой-белой.

— Ой, деда! — сказал Мико. — Ой, как мне охота! Можно мне, деда, а, дедушка! Когда мне можно с вами в море?

— Скоро, Мико. Вот погоди, подрастешь еще чуток, да не будет сон тебя смаривать, чуть только смеркаться начнет. А пока ты как следует и не прочувствуешь. Нет, куда там!

— Ой, кабы мне сейчас быть большим, деда! — сказал Мико, захлебываясь. — Кабы я был большой, как дом!

— Ну, полезай наверх, — сказал дед, смачно шлепнув его по голой заднице. — Одежонку я захвачу.

Мико проворно выбрался из лодки и побежал вверх по гладким стертым ступеням, ведущим к пристани. От прямоугольника пристани, поросшего зеленой травкой, в море выдавался указательным пальцем мол. Вдоль берега одна за другой шли три такие пристани, между их выступами находили себе приют рыбачьи лодки. По мере того как бесцеремонный морской прилив поднимал воду в реке, мачты вырастали все выше и выше над краем пристани. К тому же на набережных стало заметно оживленнее. Кое-кто из рыбаков собирал темные сети, разложенные на траве для просушки. Из белых домиков то и дело появлялись черные фигурки людей с ящиками на плечах и ящиками под мышкой, и в чреве баркасов постепенно исчезали груды веревок и сетей, верши для ловли омаров, а кое-где над лодками уже вились голубые дымки угольных жаровен, которые разжигали под палубой.

Мико стоял на набережной совершенно голый и то посматривал на лебедей, то, задрав голову, следил за полетом крупных чаек, которые с криками лениво вились над устьем, то взмывая ввысь, то ныряя. Потом к нему неторопливо подошел дед, и мальчик сунул ручонку в его мозолистую руку, и они перешли через дорогу и побрели по траве к домику, что стоял в центре длинного ряда одинаковых белых домиков, и при виде мирно пощипывавших в стороне траву гусынь и серого гусака, время от времени поднимавшего голову, чтобы оглядеться вокруг, Мико вспомнил все, что случилось с ним полчаса тому назад, и сердчишко его застучало.

«Может, она меня все-таки не будет бить, — думал он, — а если и будет, то, может, не сильно?»

Трава приминалась под босыми ногами и щекотала пальцы. Они были уже почти у самой двери дома, когда сзади раздался голос.

Они остановились и повернули головы. Со стороны дороги появилась фигура Микиля. Он обогнул домики и тяжелой, развалистой походкой шел к ним прямо по траве.

— Эгэй! — крикнул он.

Мико бросил деда и побежал к нему. Увидев приближающегося голыша, Микиль остановился и, вглядевшись, закинул назад голову и захохотал, ударяя ручищами по коленям, и Мико тоже захохотал, подбегая к нему с расставленными руками, а Микиль Мор нагнулся и сгреб его, и прижал на минутку к груди, и вдруг подкинул его высоко в воздух, так что Мико завизжал от неожиданности, а потом, когда отец подхватил его, снова засмеялся, уткнувшись в грубую шерсть рукавов.

— Ну, молодец, рассказывай, что случилось, — сказал Микиль, осматривая голое тельце, барахтавшееся у него в руках. — Я как услышал, что ты утоп, так даже полпинты[6] портера бросил на прилавке, так и не пригубивши, а ты, оказывается, жив-живехонек.

— Я свалился, — сказал Мико, — а деда меня вытащил, а мамка ой как рассердилась, а Бидди Би говорит, она меня проклянет, потому что я ее гусака кружкой пришиб…

— О Господи, — сказал Микиль, сажая его к себе на плечо, и пошел навстречу деду. — Стоит тебя с глаз спустить, как ты сразу влезешь в какую-нибудь историю!

— Этот раз я не виноват, — сказал Мико. Он непрерывно вертелся, потому что грубая синяя шерсть отцовской куртки щекотала его. — Это все гусак. — И пухлой ручонкой он обнял отца за голову.

Голова была большая. Из-под козырька кепки выглядывало очень загорелое лицо, украшенное коротко подстриженными черными усами. На плече рядом с Мико мог бы свободно усесться и его брат, а на другом плече хватило бы места еще для двух мальчиков или для одного взрослого.

«А мой папка больше всех на свете», — всегда мог козырнуть Мико, когда ребятишки начинали хвастать друг перед другом.

— Что ж, в конце концов, случилось, отец? — спросил Микиль деда, подходя к нему.

Он всегда звал его «отец». Он был с дедом очень почтителен. Так уж его воспитали, в почитании родителей и прародителей. Таков уж был обычай в те времена, только среди взрослых он теперь быстро исчезал. В старину так всегда было, это всем известно, пока не начали писать разные там книжки да показывать фильмы, где всем напоказ осмеивается любовь к родителям, так что просто удивляться надо, что до сих пор еще не выискался кто-нибудь, кто бы начал кампанию за то, чтобы топить всех стариков, как только они достигнут пятидесятилетнего возраста.

Но Микиль очень любил своего отца. Бывали, конечно, случаи, когда он с ним не соглашался. Когда он женился, например, дед был недоволен. Или иногда на рыбную ловлю у них бывали разные взгляды. Но он никогда ему не возражал и ни в чем не перечил. Просто без лишнего шума поступал по-своему, вот и все.

— Ну, кажется, не зря Мико тонул, — сказал дед. — По крайней мере это известие помогло вытащить тебя из пивнушки, а то рыбачить бы нам сегодня при свечах. Чего ты так запропастился-то? Ты что, не видишь, что все лодки уже вот-вот отчалят, а мы до сих пор не ели, не пили, и ничего у нас не готово, когда надо бы нам уже парус поднимать да выходить в море?

— Да ну, — сказал Микиль, ткнув сына пальцем в бок, отчего тот совсем съежился и начал давиться смехом. — Да разве в такой отличной лодке, да мы, двое молодцов, не обставим кого угодно в Кладдахе, стоит нам только захотеть? А ему-то не сделалось какого вреда?

— Черта с два! — сказал дед. — Он сам таких делов наделал. Делия на него ой как зла. Обещалась прибить. Вот мы и выжидали.

— Напугалась она, вот что, — сказал Микиль. — Я и сам-то чуть было со страху не обмер. Ты бы посмотрел, как этот маленький Туаки примчался. «Эй, — кричит, — Микиль, Мико в море свалился, потому что его гусак закусал, а Бидди Би его колотит, а Микова мать Паднину О’Мира дала по соплям!» Все одним духом выпалил. Я прямо не помню, как из пивнушки-то выскочил, ей-богу. А он, оказывается, целехонек, а, Мико? — И он снял его с плеча и шлепнул по спине.

Теперь они были перед домом.

Хоть и стоял он в центре ряда совершенно одинаковых домиков, а все-таки был не совсем такой, как все. Соломенная крыша казалась чуть желтее, а белые стены чуть белее, и стекла в узеньких окошках отливали синевой. На подоконниках стояли горшки герани в цвету, розовой с красными прожилками. Микиль вошел. Мико трусил сзади, прячась за его спину.

— Привет хозяйке дома, — беспечным голосом сказал Микиль Мор, входя.

Ему пришлось сильно пригнуться в дверях, и когда он выпрямился, то оказалось, что он головой достает почти до потолка. Потолок совсем почернел от дыма открытого очага, топившегося торфом. В очаге весело горел огонь. Делия, склонившаяся над каким-то горшком, выпрямилась при их появлении и откинула назад прядь волос, упавшую на лицо.

— Ты слышал, что Мико опять натворил? — спросила она. — Слышал ты что-либо подобное? Он чем дальше, тем хуже становится.

— Он ведь нечаянно, — сказал Микиль Мор. — Ребята же постоянно падают в море. Ну в чем тут его вина? Не удержался, вот и все.

— А что в гусака кружкой бросил, тоже не его вина? — раздраженно сказала Делия. — Тут-то он мог удержаться. Опозорил нас. Думаешь, приятно было слушать, как Бидди Би нас честила на весь Кладдах?

— Ну, будет, Делия, — сказал Микиль Мор, стаскивая синюю куртку и открывая обтянутую фуфайкой грудь. — Напрасно ты так это переживаешь. Слава тебе Господи, радоваться надо, что он жив остался.

— А может, лучше было б для него да и для нас, если бы он утоп, — сказала Делия сдавленным голосом.

Все смолкли. Микиль, все еще с тужуркой в руках, смотрел на нее, и лицо у него было встревоженное и нахмуренное. Мико стоял в открытых дверях, заложив руки за спину и насупившись. Сзади него стоял дед, придерживаясь за притолоку. Даже Томми, евший в уголке у очага кусок хлеба с вареньем, перестал жевать, подавленный всеобщим молчанием.

Да, все было далеко не так просто.

«Ох, как не просто! — думала Делия. — Но, Господи, что же это я?» Она многое дала бы, чтобы вернуть свои слова. Они ровно ничего не значили, просто сболтнула сгоряча, не подумав. Она никак не могла забыть, как трудно дался ей Мико. «Неужели же из-за этого я так с ним?» Стоило ей взглянуть на него, как в памяти вспыхивала жгучая боль, которую ей пришлось перенести во время родов. Он оказался слишком велик, слишком беспокоен и неповоротлив. Он родился только через сорок восемь часов после начала схваток. Сорок восемь часов! Пот, льющий ручьями по всему телу. В кровь изгрызенные губы. Потные, скрюченные руки, хватающиеся за приделанные к кровати ремни. А как увидела она, что он меченый, так и подумала, уж не черт ли надсмеялся над ней, а то, может, Господь наказал за какие-то тайные грехи?

Ее первенец был высокий и пряменький, и носик у него был тонкий, и ручки узенькие и гибкие, и лобик большой и широкий. А какой он был сообразительный! Чего-чего он только не умел в том возрасте, когда Мико только начал понимать, что к чему. Старший был высок и строен, а меньшой какой-то коротышка. Ну разве может быть красивым приземистый крепыш? Что уж тут говорить о красоте при такой-то отметине на лице?

— Мы сейчас чайку попьем, — сказал, не повышая голоса, Микиль и повесил тужурку на кухонный шкаф.

Она отвернулась к очагу и высморкалась в подол передника.

— Пойди сюда, Мико, — сказала она, — давай-ка я тебя одену. Что это вы привели его в таком виде, папа? Что люди скажут?

— А мне наплевать, что они скажут, — ответил дед. — Подумаешь, невидаль какая — что, они сами иначе устроены, что ли?

Он сел к столу, спиной к двери. Выскобленный добела стол стоял у окна. Вокруг него были расставлены стулья, деревянные, прочные, с сиденьями, выскобленными не хуже, чем стол. Дед кинул шляпу на подоконник рядом с цветочным горшком, потянулся вилкой за картофелиной, подцепил ее и начал чистить. Посередине стола дымилось с полпуда картошки, мучнистой массой выпиравшей из лопнувшей кожуры.

Микиль Мор, вздохнув, пошел на свое место во главе стола, по другую сторону окна.

— Ну, Томми, — сказал он, — садись-ка пить чай. — Он достал вилкой картофелину и, обдирая с нее кожуру, стал рассматривать своего старшего сына.

«Мальчик хоть куда, — размышлял он. — Плечи широкие… Фу… да о чем это я? Я же люблю своего сына Томми и люблю своего сына Мико. Только своего сына Мико я люблю больше, потому что Господь его обидел. Но ведь это же понятно». Он смутно догадывался о том, как тяжко Делии пришлось, когда она рожала Мико, а с недавних пор он с беспокойством стал замечать, что Мико ей неприятен. «Мать Пресвятая Богородица, да с чего мне такое в голову лезет? Что-то очень уж у меня фантазия нынче разыгралась. Голову июньским солнцем напекло, что ли? Она испугалась, оттого что он упал в море. Известно, у женщин ведь все не как у людей: уж если они напугаются, так обязательно должны это на ком-нибудь из близких сорвать. Да куда мне, дураку, рассуждать о таких вещах, — решил он в конце концов, — ну их».

— Надо было мамке налупить тебя как следует, Мико, — сказал он, повернувшись к очагу, где Делия натягивала мальчику через голову сухую юбку. — Слышишь ты? И чтоб не смел больше впутываться во всякие истории. И в море падать не смей!

— Да, папа, — сказал Мико, вытаращив глаза.

— Смотри у меня, — сказал Микиль Мор строго, как только мог.

И вдруг — так уж странно устроена человеческая натура — Делия погладила Мико по голове, растрепала ему волосенки и сказала:

— Да разве ж он виноват? Он ведь не нарочно! Ну, иди, милый, попей чайку.

И, подойдя к очагу, нагнулась к большой тарелке, прикрытой крышкой от жестяной банки, сняла крышку и поставила перед ними тарелку вареной сайды. И тут Мико снова растерялся, да и Микиль тоже, и они оба взглянули на нее и принялись за свою картошку, а Делия подошла к столу, уселась между своими двумя сыновьями, наклонила голову и прочла молитву, а затем разложила им на тарелки дымящуюся рыбу.

— А все-таки, — сказала она, — придется его отдать в школу, и лучше всего прямо завтра. Пусть теперь учитель с ним управляется, раз нам не под силу.

— Не рановато ли ему еще в школу? — спросил с набитым ртом Микиль.

— Надо с ним что-то делать, — сказала она тоном, не допускающим возражений.

— Школа, — сказал дед с отвращением. — Тоже школа!

— Уж раз я так решила, значит, он и пойдет, и все тут. Завтра утром обряжу его в штаны, и пусть отправляется вместе с братом.

«Штаны… — размышлял Мико. — Что ж, это не так уж плохо». С недавних пор он подумывал о паре штанов: красные юбки начинали выходить из моды даже среди малышей. Теперь уже и в Кладдахе некоторые совсем не одевали мальчишек в красные юбки, а запихивали их прямо из пеленок в штаны, совсем как горожане, которые Бог знает что о себе воображают. «Штаны — это неплохо, — думал Мико, — только школа — это совсем нехорошо».

Мальчишки в Кладдахе были в большинстве своем очень здоровые, несмотря на нищенские жилищные условия, на опасный труд и неопределенные заработки их родителей, всецело зависевших от прихотей моря. А здоровые мальчишки — это, как известно, сущая чума. Во всем Кладдахе был только один человек, который мог держать их в повиновении взглядом или словом, а то и взмахом своей трости. Это был учитель. Даже маленький Мико воспитывался на легендах о нем. И сознание, что он когда-нибудь попадет к учителю в лапы, заставляло Мико останавливаться и молча наблюдать, как проходил мимо низенький человечек с короткой торчащей бороденкой, в волосатых брюках — так здесь называли пестрый коннемарский твид[7], из которого был сшит костюм учителя. «Вот страху-то!» — подумал Мико, представив, как это он окажется с ним в одной комнате.

— Ну что ж, — сказал Микиль, — когда-нибудь все равно придется идти в школу. Время-то бежит, а? И как еще быстро. Помню, как я первый раз пошел в школу. Папаша уже был там. Такой молоденький, еще даже без усов. Вот уж не думал я тогда, что дождусь того дня, когда мой младший сын пойдет в школу. Смотри у меня, Мико, веди себя хорошо в школе. Слышишь? Лучше не хулигань, не озоруй. Там уж тебя никто не выручит.

— Хорошо, — сказал Мико.

— Эх ты, горе мое! — сказал дед. — И на кой эти школы? В наше время только и нужно было, что уметь немного считать да знать несколько букв, чтобы уметь расписаться. А что еще рыбаку надо? Будто Господь Бог Сам не преподаст нам Свои науки в открытом море? У них там университет есть — школа такая большая. И знаешь что? Во всем этом самом университете нет ни одного человека, который бы знал столько, сколько я знаю, а я и не учился-то нигде. Вот то-то!

Микиль Мор захохотал.

— Все может быть, отец, — сказал он. — Только времена меняются. Может, Мико и не захочет быть рыбаком. Может, он профессором в колледже пожелает стать.

— Я хочу быть рыбаком, — сказал Мико тоненьким, не своим голосом.

Микиль с удивлением посмотрел на него. Глаза у него потеплели, потом он принялся за следующую картофелину.

— Посмотрим, Мико, посмотрим, — сказал Микиль, но он был рад словам сына и подмигнул деду.

— Ищи не ищи, а никого ты не сыщешь, — сказал дед, — кто б любил море больше, чем Мико. Ты посмотри, стоит его с глаз спустить, он сейчас к морю бежит.

— У него еще хватит времени над этим подумать, — сказала Делия. — Пей чай, Томми.

На этом разговор закончился, и они принялись есть, ничем уже больше не отвлекаясь. Оба мужчины знали, что Делия до смерти боится моря. Оно уже отняло у нее брата там, в Коннемаре. Микиль и дед до сих пор помнили, как шесть лет тому назад кормила она своего первенца: усядется, бывало, возле очага, глядя на ребенка, сует ему грудь в жадный рот и то и дело повторяет им полушутя, полусерьезно (лицо тогда у нее не было такое суровое, как теперь): «Никогда, никогда не пойдет мой малыш в море».

Они ели быстро и сосредоточенно, пока наконец дед не отодвинул стул и не взялся за шляпу.

— Если ты хочешь сегодня поймать хоть одну селедку, мистер Микиль Мор, — сказал он, — то давай-ка лучше поторапливайся, а то, пожалуй, весь твой улов можно будет в одну консервную банку засунуть.

— Ладно, отец, — сказал Микиль. — После такого денька уйти в море будет одно удовольствие.

Вскоре они уже шли по направлению к набережной.

Животы у них были набиты картошкой, рыбой и чаем, который они пили кружка за кружкой, заедая толстыми кусками чудесной горячей лепешки, приятной тяжестью ложившейся на желудок. Пеклась эта лепешка сначала на треугольнике, положенном на горячие торфяные угли, которые выгребали из очага, а потом ее клали в чугунную сковородку и накрывали сверху горшком на трех ножках, в который тоже насыпали угли, так что сверху получалась замечательная золотистая корочка, и масло таяло на ней, не успеешь намазать. Микиль шагал впереди, навьючив на себя с полтонны всякого снаряжения. Отвечал он на вопросы встречных и сам к ним обращался громовым голосом, да и смех у него был не тише, а встречных было много, потому что теперь, с наступлением вечера, в поселке началось общее оживление.

За ним шел дед с тяжелым ящиком на плече, который он придерживал одной рукой. За другую руку держался Мико.

Он заметил, что Мико настроен серьезно.

— Деда, — сказал он наконец. — А мне в школе понравится?

— Может, да, а может, и нет, — сказал дед. — Только лучше ничего хорошего не жди. Я тебе сейчас расскажу, Мико, что с тобой будет. Запрут тебя теперь на целых десять лет в маленькую комнатушку вместе с кучей других ребятишек, и сердитый дяденька с большущей палкой будет стараться вбить вам в башки науку, от которой тебе толку ни на грош не прибудет, хоть бы ты ее наизусть выучил. А ты знаешь, что сделай, Мико?

— Что, деда? — спросил он, когда они переходили через улицу к набережной.

— Когда пойдешь завтра в школу, ты себе скажи: «Ну что ж, в тюрьму так в тюрьму. А зато, когда я отбуду свой срок, только поглядите, что меня ждет!»

— А что?

— Небо, Мико. А под небом ты сам, а под тобой лодка, а над лодкой мачта поскрипывает, а на конце лески живая рыба дергается, а ты вольный человек. И будешь ты сам себе хозяин. Только подумай, Мико! Ты в своей тюрьме старайся, чтобы поскорее вырваться, и послать ее ко всем чертям, и выйти на вольную волю. Вот так и смотри на это дело, так-то оно лучше будет.

— Я не хочу в тюрьму, деда, — сказал Мико.

— От тюрьмы, Мико, все равно не уйдешь, — сказал дед задумчиво, — так что лучше уж сразу отмучиться, тогда, может, в старости туда не попадешь.

На набережной работа кипела. Некоторые баркасы уже отчалили и, сделав широкий разворот, плыли по течению. Солнце клонилось к Аранским островам[8], и кто-то уже прошелся розовой кистью по облакам, столпившимся на горизонте. Громоздившийся по ту сторону реки город вдруг ожил от вспыхнувших на окнах алмазов, которые швырнуло в него угасающее солнце, а холодный серый камень его зданий утратил свою суровость и похорошел. Даже в черной громаде фабрики искусственных удобрений, освещенной лучами заходящего солнца, появилась какая-то мрачная красота. В будничном оперении чаек каким-то чудом проступила экзотика тропиков, а суетливые морские ласточки превратились в расплывчатые белые пятна, нырявшие в спокойную гладь воды.

На набережной то и дело кто-то что-то кричал, ему кричали в ответ; то тут, то там слышался раскатистый смех, кругом, по-видимому, стояла неразбериха. Но только по-видимому, потому что люди, которые собирались идти в море, ходили в море с незапамятных времен, когда города по ту сторону реки даже и в помине еще не было. Наваленную грудами оснастку убирали; с кнехтов[9] снимали толстые канаты.

Мико стоял наверху и наблюдал, как его дед спускается вниз по ступеням. Видел, как тот залез в узкую кладовку на лодке, в которой хранились скоропортящиеся продукты, а потом появился опять, и пошел к корме, где были аккуратно разложены сети и свернутые канаты, и уселся там поудобнее, и, вытащив из кармана свою старенькую трубку, засунул ее в рот. А в это время отец Мико спокойно, не торопясь, отпустил узел крепкого каната, которым был подвязан парус, и, освободив его, нацепил легкий треугольный парус, а потом залез на рубку, поплевал на руки и, подмигнув Мико, начал тянуть канат, и тяжелое полотнище с мелодичным поскрипыванием поползло вверх по мачте, нехотя уступая его силе. Парус все полз и полз, пока не поднялся высоко над набережной, и тогда ветер налетел на него и раздул, и он похлопал немного, пока не натянулся как следует, и Микиль Мор закрепил его, а потом, взбежав прыжками вверх по лестнице, снял канат с кнехта и стоял, сдерживая одной рукой прыгающий баркас, как будто это был резвый жеребец, а другой наскоро подхватил Мико и потерся усами об его лицо.

— Ну, прощай, Мико, — сказал он. — Завтра увидимся.

— Мне бы с вами! — сказал Мико.

— Еще успеешь, будет время, — сказал Микиль Мор.

И вот он уже спустился вниз по ступенькам и сначала закинул канат, а потом и сам прыгнул в баркас, и попутный ветер сразу же подхватил парус и погнал лодку от причала к середине реки, и дед навалился всем телом на румпель[10], стараясь справиться с лодкой, и, попрыгав немного на волнах, лодка выправилась и послушно пошла по направлению к устью. Тогда он на минутку оторвался от своего дела и помахал маленькой фигурке, стоявшей на берегу, и снова занялся лодкой, управление которой требовало верного глаза и большого опыта, а посмотреть со стороны, так кажется, чего тут особенного.

Они прошли устье, и он повернул лодку, чтобы обойти маяк с южной стороны. Перед ними развернулась вся флотилия рыбачьих судов, неторопливо продвигавшихся вперед по заливу, и тут Микиль обернулся, и они посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись, и Микиль уселся на крышку люка и, вздохнув, стал раскуривать трубку.

«Да, хорошо, — говорил этот вздох. — Хорошо оставить позади землю, и женщин, и даже детей, потому что здесь ты от всего этого отрезан. Здесь ты становишься частью чего-то огромного, тебе уже ни к чему тратить время на размышление о женщинах, и детях, и о том, почему твоя жена недолюбливает одного из твоих сыновей, и почему лицо у нее стало такое суровое, и почему с ней надо держать ухо востро, хотя и бывают еще случаи, когда она снова превращается в смуглую девчонку, которую он знал когда-то, со сверкающими зубами и бесшабашным взглядом, пылкой любовью отвечавшую на его любовь, девчонку, с которой они не могли дня друг без друга прожить, как не могут дня прожить друг без друга река и море».

Дед думал приблизительно то же самое: «До чего ж хорошо, когда снова кругом зеленая водная гладь, цвета кожуры молодого яблочка, да запах воды, что ветер принес издалека, с самого Атлантического океана».

И казалось ему, что совсем еще недавно уходил он в море, в этой самой лодке, оставляя позади, там, на набережной, крепенького, маленького паренька. А теперь этот вот здоровенный детина, что сидит тут с ним, как бы стал он хохотать, если бы дед взял да и сказал ему: «Помню время, когда я уходил в лодке, вот как сейчас, а ты был ростом с Мико и тоже стоял там, на набережной, и говорил мне: „Мне бы с тобою“, и ходил ты, как и он, в красной юбке».

— Лов нынче должен быть хороший, — сказал Микиль Мор через плечо.

— Да, — ответил дед, поднимая голову и подставляя лицо ветерку. — Да, еще бы! Только, смотри, ветер-то бурю сулит.

— Мик, — сказал Папаша, огрев его по голове гладко обточенной деревянной указкой, так что только гул пошел, — ты тупица.

— Да, сэр, — сказал Мико, потирая ушибленное место большой рукой.

Он сидел за длинной партой вместе с шестью другими мальчишками, впереди всего класса. Класс помещался в длинной, высокой комнате; свет попадал сюда из двух узких окон сзади, да еще из двух по бокам. Здесь пахло зеленой краской, которой были выкрашены стены, мелом и запертыми вместе мальчишками.

В классе их было человек тридцать. Но тот факт, что Мико сидел впереди, отнюдь не означал, что он был первым учеником. Папаша знал, что делает. Если, по его мнению, ученик начинал отставать или безобразничать, то немедленно попадал на первую парту, и там Папаша мог разить его словом, взглядом и вообще всем, что под руку попадется. Мико не покидал передней парты с того самого дня, как пришел в школу семь лет назад. Таким образом, руководствуясь Папашиной шкалой, вы можете ясно себе представить, что из него получилось.

— Не пойму я тебя, Мико, — сказал Папаша. — И как это Господь мог создать в одной семье двух разных детей, таких, как ты и твой брат Томас? Материала Он на тебя, видно, не пожалел: и высок ты, и плечист, только вот про мозги-то Он забыл. Так, что ли?

— Может, и так, сэр, — хладнокровно отозвался Мико.

Папаша смотрел на него, поджав губы. Два карих глаза спокойно встретили его взгляд. Не было в них ничего наглого или вызывающего (а то получил бы он уже давно по уху). Просто честный взгляд честных глаз. Папаша вздохнул. Он был невелик ростом. Стоя во весь рост перед сидящим мальчиком, он был выше его всего на каких-нибудь один-два вершка.

— Сколько в тебе росту, Мико? — спросил он.

— Не знаю, сэр, — ответил Мико, вздохнув, и положил руки на стол. Они у него были широченные и на удивление чистые. Короткие сильные пальцы, в которых он вертел огрызок карандаша, сейчас вспотели. Волосы больше уже не вились, как прежде, и одна прямая прядь вечно свисала на глаза. Волосы стали темными, с рыжеватым отливом. Очень густые, очень жесткие. Папаша протянул вперед тонкую руку и вцепился в них.

— Ты по крайней мере пробовал выучить стихи, Мико? — спросил он.

— Ей-богу, учил, — сказал Мико, — брата вот спросите.

При этом чистосердечном признании класс захохотал и тут же стих под свирепым взором Папаши.

Собственно говоря, видно Папашиных глаз не было, виден был только их пронзительный блеск, потому что брови у него были ужас какие густые, да он их к тому же еще расчесывал, так что они свисали над глазами, как козырьки, почти закрывая их.

— Ты очень старался выучить стихи, Мико? — спросил он, выпустив волосы и хлопнув указкой по коленям, торчавшим из-под стола.

— Так старался, что дальше уж некуда, — ответил Мико.

— Так ли это, Томас? — спросил Папаша, устремив глаза в конец класса. Он поймал на себе взгляд Томми.

Томми встал. Он был высок, но тонок и строен. Волосы у него так и остались светлыми и вьющимися. «Красивый парень», — подумал Папаша, глядя на него. Нос у Томми был точеный, скулы широкие, а брови тонкие, взлетающие к вискам. Лоб широкий, волосы зачесаны назад.

— Стараться-то он старался, сэр, — сказал Томас, — только вы знаете, какой Мико.

— Нет, не знаю, — сказал Папаша, раздраженный этим ответом, потому что в душе он любил Мико. — Расскажи-ка мне о нем.

Он сделал несколько шагов, подбоченившись одной рукой и размахивая указкой. Как только Папаша отошел от него, Мико облегченно вздохнул и даже перестал потеть.

Томми моментально сообразил, что его ответ пришелся не по вкусу, и поспешно улыбнулся. Зубы у него были превосходные: белые, ровные, один к одному.

— Да просто он плохо запоминает, сэр, — сказал Томми.

— Понятно, — сказал Папаша и снова повернул назад, поймав Мико на полувздохе.

— Начни сначала, Мико, — сказал он. — Сколько знаешь. Ну, мы слушаем.

«О Боже!» — простонал про себя Мико, поднимаясь на ноги и с трудом протискиваясь между столом и скамейкой, потому что парты вовсе не были рассчитаны на его рост. Наконец он встал, повернув к Папаше лицо изуродованной стороной. Увы, пятно росло вместе с лицом. Если смотреть на него с этой стороны, то казалось, что у него все лицо багрового цвета. К тому же с годами на нем начали образовываться какие-то пупыри. Вид был неважный, что и говорить. Папаше стало неприятно. Он терял душевное спокойствие при виде нарушения установленных природой норм, поэтому он всегда норовил подойти к Мико с другой стороны. Если смотреть на него с этой стороны, то он был совсем недурен собой: ниспадающий на загорелое лицо чуб, густые черные брови, низкий лоб, широкий нос над прямым ртом и большой упрямый подбородок. Да, он был скорее красив, только это была чисто мужская красота. Так может быть красив простой прочный баркас.

— Как счастлив тот, — забубнил Мико, наморщив лоб, — чьи помыслы и нужды определяются родной земли клочком ему мечты о недоступном чужды как дышится легко ему в краю родном свои поля его накормят и напоят свои стада овец одеждою снабдят свои… свои… Вот тут я каждый раз сбиваюсь, сэр, — в отчаянии пробормотал он.

— Ни смысла, ни знаков препинания. Ну ладно, предположим, до этого места ты знаешь. А теперь скажи мне, Мико, почему ты не можешь выучить остальное?

— Не знаю, сэр, — сказал Мико.

— Свои деревья, — сказал Папаша, — летом от жары укроют и осенью плодами одарят. Ты любишь деревья, Мико?

— Чего? — спросил Мико, разинув рот.

— Ты любишь деревья, я тебя спрашиваю. Надеюсь, ты не глух в придачу к своей глупости? (Подобострастное хихиканье со стороны класса.) Молчать! — загремел Папаша.

— Деревья, — сказал Мико. — Что ж, это, я думаю, неплохо.

— Ты думаешь! — сказал Папаша. — Не кажется ли тебе странным, Мико, что ты, например, знаешь одно стихотворение, которое называется «Гибель Гесперуса», и еще одно, под названием «Розабель»? Это единственные два стихотворения, которые ты умудрился выучить на протяжении семи лет. Разве это не удивительно, Мико?

— Так они же легкие, сэр, — сказал Мико. — Они же про море.

— Про море! — сказал Папаша. — Неужели ты так и собираешься всю жизнь прозябать неучем? Разве ты не хотел бы получить стипендию, как твой брат, и учиться дальше? На будущий год он пойдет в среднюю школу, и перед ним широко раскроются двери науки. А куда ты пойдешь?

— Сэр, — сказал Мико, — я пойду в море вместе с отцом и дедом.

— Но, Мико, — возразил Папаша, — неужели у тебя нет ни малейшего желания подняться в жизни на более высокую ступень? Неужели ты так и останешься рыбаком?

— А разве есть что выше? — спросил Мико.

«Он это совершенно серьезно», — решил Папаша в недоумении и с отвращением подумал о ящиках с ровными рядами рыбы и о горах чешуи, которой была вечно засыпана набережная, и, взглянув на свои руки, представил, что они перепачканы кровью от рыбьих внутренностей.

Мико любил Папашу. Он знал, что это чуть ли не преступление здесь, где поколение за поколением ученики воспитывались в страхе и трепете, чтобы потом всю жизнь хвастаться, как Папаша расправлялся с ними, и повторять его ядовитые каламбуры и ехидные замечания, и вспоминать припадки ярости, которые на него иногда накатывали.

Томми придерживался иного мнения.

Томми был очень способный мальчик. Теперь уже все в Кладдахе знали это, а если кто и не знал, то недолго оставался в неведении, поскольку мать Томми вечно всем рассказывала о его достижениях: «А наш-то Томми впереди всего класса! Знаете, Томми-то наш стипендию получил; пойдет теперь в среднюю школу. Сорок фунтов в год. Шутка ли? Он еще кончит профессором, помяните мое слово».

Он очень быстро соображал. С самого первого дня, как он пошел в школу, у него на все был готовый ответ. Он был очень развитой мальчик, и теперь, взглянув на Папашу с высоты своих вновь приобретенных познаний, что же он увидел? Он увидел позера. О да, неглупого, надо отдать ему справедливость, но тем не менее мелкого человека с ограниченными знаниями, а то чего бы ему сидеть в маленькой школе в небольшом городишке, в беднейшем районе Западной Ирландии?

Папаше часто хотелось взять да излупить Томми до бесчувствия в надежде, что это низведет его до уровня простых смертных. Но не мог он этого сделать. Он был честным человеком и вынужден был признавать, что Томми очень способный ученик. Стоило ему однажды что-то объяснить, и на этом дело кончалось раз и навсегда. Он был всегда прав, и поведение его всегда было безупречным, хотя проницательный Папаша подмечал иногда, что за его улыбкой кроется пренебрежительная усмешка. «Бог мой, — негодовал в душе Папаша, — надо же, ведь этот пащенок смотрит на меня сверху вниз. На меня! А что будешь делать?»

Так что теперь, когда Томми, завоевав первое место среди школьников в целом графстве и получив стипендию, уходил у него из рук, Папаше странным образом казалось, что Томми — его первая серьезная неудача. И почему бы?

Папаша вздохнул.

— Ладно, Мико, — сказал он, — садись. — И легонько похлопал его по широкому плечу.

Он всегда старался отговорить своих учеников, если они собирались идти в рыбаки. Не то чтобы это часто достигало цели. В большинстве случаев нужда заставляла их браться за ремесло отцов, но что касается Мико, то тут было нечто другое. Папаша знал, что такое быть рыбаком: беспробудная нужда, тяжкий труд из года в год, труд, на который не обрекают даже каторжников. По мере сил старался он вызволить их из этой кабалы, но не слишком часто это ему удавалось.

— Ладно, ладно, — сказал он. — А теперь послушаем-ка мистера Туаки. Пусть он нам прочитает стихотворение, со своим классическим голуэйским произношением. И если только ты посмеешь хоть раз сказать «з» вместо «из», — продолжал он грозно, — так ты у меня получишь.

Туаки встал, облизнул губы и начал:

— Как счастлив тот…

Утро протекало монотонно, время от времени раздавался грозный окрик, звонил звонок, возвещавший о переменах, иногда кому-нибудь больно попадало указкой. День уже подходил к концу, когда в окне класса появилась чья-то мордочка. Ее обладатель умудрился забраться сюда по наружной стене при содействии своих младших приятелей. Он прижал потное, разгоряченное лицо к стеклу и заорал:

— Эй, ребята, ребята, макрель пошла! Макрель пошла! — Метнул испуганный взгляд в сторону возмущенного Папаши и исчез.

Кажется, разорвавшаяся бомба не произвела бы большего эффекта. Если бы не Папаша, они давно загалдели бы, но даже он не смог потушить блеск их глаз, не смог подавить напряженного нетерпения, охватившего их. Потому что ведь не каждый месяц, не каждый год идет макрель. Обычно она только появляется в заливе, и кружит здесь, и попадается рыбакам в сети или на длинные удочки. Но тут было другое: пошли косяки!

Эта весть прозвучала, как набат, а тут Папаша говорит себе и говорит, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло.

— На завтра, — говорил он, — вы решите следующие примеры. Ну, все готовы? Карандаши отточены? Тетради в порядке? Открыты на чистой странице?

«О черт, — страдал Мико, — а еще чего? Неужели он никогда не кончит, черт бы его взял? Еще месяц, и я со всем этим навсегда распрощаюсь, слава Тебе, Господи. И с примерами, и с ирландским, и с английским, и с катехизисом».

Но в конце концов Папаше все-таки пришлось сказать:

— Урок окончен, можете расходиться.

Для своего роста сын Микиля, Мико, мог бегать очень быстро, и, можете не сомневаться, сейчас он бежал быстро. При его размерах ему легко было растолкать всех и первым выскочить на улицу, и он первым побежал к лодкам. Он был босиком, как и все остальные, и коричневые от солнца широкие ступни несли его не за страх, а за совесть. Он пробежал мимо церкви, в один миг пересек улицу и помчался дальше, не останавливаясь, пока внизу не показался отцовский баркас. Он прыгнул в него прямо с причала, пренебрегая лестницей, и опустился, как птица, на палубу, к крайнему удивлению деда, возившегося у кормы.

— Гонятся за тобой, что ли, прости Господи? — спросил он.

— Деда, макрель пошла! — выкрикнул Мико, чуть не задохнувшись.

Дед возвел глаза к небу.

— Господи Боже наш, — сказал он. — Слышали вы что-нибудь подобное? Чтобы мой молодец Мико летел ко мне сломя голову с новостью, которую я мог сообщить ему еще три недели тому назад?

— Дай нам пару лесок, деда, а? — умолял Мико. — Ей-ей, с ними ничего не случится. Я их тебе обратно принесу.

— А куда ты собираешься идти? — спросил дед.

— К докам. Там лучше. Мальки там скапливаются, и она идет за ними. Ну, скорее, деда, а то я последний туда приду.

— Слушай, Мико, — сказал дед, — выучишься ты когда-нибудь терпению? Думаешь, ты скорее наловишь, если помчишься как оглашенный за этой паршивой рыбешкой, которой мне, кстати сказать, и даром не надо, разве только если она выпотрошена да зажарена живьем. Да не пори ты горячку! Ну! Знаешь, тише едешь, дальше будешь.

Мико глубоко вздохнул, перестал суетиться, даже присел. Потом улыбнулся.

— Ладно, деда, — сказал он. — Я уже терпеливый.

И действительно, можно было подумать, что так оно и есть, хотя каждая жилочка в нем трепетала от нетерпения.

— Вот так-то оно лучше, — сказал дед, нагибаясь к ящику и вытаскивая оттуда намотанную на деревянную катушку леску с тяжелым свинцовым грузом, прикрепленным над крючком. — Эта тебе не понадобится. Тяжеловата будет. Собственно, для макрели, когда она так валит, катушки ниток да старого гвоздя хватит. — И он принялся отвязывать грузило от лески. Медленно. Тщательно.

Мико хотелось нагнуться и выхватить леску у него из рук, но он сдержался и только кусал костяшки пальцев белыми зубами. Мелкие у него были зубы по такому большому лицу, и росли они немного внутрь. «Совсем как у щуки, — сказал как-то дед, — так вот у щуки устроены зубы — если укусит, то уж не выпустит».

— А как ты сегодня в школе? — спросил дед, методично разбирая пальцами лески.

— Плохо, — сказал Мико. — Я, деда, ужасный идиот. Я, видно, глуп как пробка. Отчего это Бог отдал все мозги брату, деда? Мог бы и мне немного оставить, хоть бы для того, чтобы Папаша поменьше таскал меня за волосы.

— Не горюй, Мико, — сказал дед. — Тебе же лучше, что ты не больно силен в школе. Зато уж если ты что выучишь на горьком опыте, так вовек не забудешь. Да вдобавок к концу школы ты будешь так мало знать, что у тебя в голове останется сколько угодно места для вещей поважнее, которые тебе понадобятся.

— Кабы ты прав был, деда!

— А разве я когда бываю не прав? — спросил дед. — На вот, это будет в самый раз, — сказал он, передавая ему удилище.

— А мне нельзя тоже? — послышался сверху голос Томми. Он стоял и смотрел с улыбкой на деда.

Дед нехотя поднял глаза.

— Неужели, — сказал дед, — ты хочешь портить ручки ловлей макрели?

— А что? — сказал Томми. — Это же весело. Я с удовольствием половлю. Все ребята идут.

— Да ну, деда, дай ему леску. Я догляжу, чтобы с ней ничего не случилось.

— Хоть он и семи пядей во лбу, — сказал дед, — а такого может натворить с леской, так ее запутать, что потом сам черт не разберется.

— О Боже, — сказал Томми, — ведь эта ерунда стоит-то всего несколько пенсов.

Дед слегка побагровел.

— Эй, Томми, — крикнул Мико, швырнув ему наверх леску, — бери эту! Деда мне еще даст. Ну! Ты иди, я тебя догоню.

— Ладно, — сказал Томми и пошел, а потом вернулся и скинул в лодку связку учебников, перетянутую ремешком.

— Будь добр, деда, захвати их домой, когда пойдешь, хорошо? Скажи матери, что я запоздаю к чаю.

Потом ушел.

— Запоздаю к чаю! — бормотал дед. — Будь добр, захвати домой!

— Да он не хотел сказать ничего обидного, — вступился Мико примирительным тоном. — Он, наверно, о чем-то другом думал. Честно, деда, он всегда так. Ты же сам знаешь. Ну, будь ласков, дай нам еще леску, а то косяки, того и гляди, уйдут.

— И чего это я так из-за него расстраиваюсь? — сказал дед. — Он же еще ребенок, вроде тебя, если подумать. Так какого же черта я из-за него раздражаюсь, как ни из-за чего другого?

— Это ты, наверно, от жары, — сказал Мико, хоть и знал, что дело совсем не в жаре.

Просто дед никогда не мог ладить с Томми. Никогда. С самого детства Томми он вечно вмешивался в его воспитание. Делия, жена Микиля, явно портила своего первенца. Что ж тут удивительного? Кого же еще баловать, как не этого красавчика? С самого рождения он был необычайно хорош собой. К тому же он был примерным ребенком. Не успел он выучить буквы, как уселся за книги, и больше уж его нельзя было от них оторвать. И странно было видеть маленького мальчика, уткнувшегося носом в книжки в домике, где суровая действительность рыбацкой жизни заслоняла все остальное, где мужчины, утомленные тяжелым трудом, были способны только на то, чтобы завалиться в постель и спать, или есть, или мучительно подсчитывать выручку с улова.

Все в Кладдахе знали, что сын Делии Томми — настоящий гений. Знали они и то, что сын Микиля Мико — большой балбес, и все его тем не менее очень любили, хоть и слепой треске было видно, что в голове у него нет ни крупицы мозгов, так что кончит он, бедняга, как и все мы, грешные, тем, что будет ходить на лодке в море, и пачкаться, и уставать, и жить впроголодь в плохие времена и почти впроголодь в хорошие, потому что тогда обычно сбыт превышает спрос и проклятые перекупщики делают что хотят с ценами на рыбу, и опять ты со своей работой и со своей честностью останешься ни при чем. Итак, да здравствует Томми, умный сын Делии, который при своих мозгах сможет чего-то в жизни добиться, стать человеком, заработать немного деньжонок для своей незадачливой семьи, чтобы не пришлось им даже в старости, когда и сил-то больше не останется, зависеть от прихотей моря.

Поэтому дед и сам не мог понять, чем ему не угодил Томми: раздражал он его, да и только. Может, потому это было, что в нем дед видел еще одного уроженца Кладдаха, готового вот-вот удрать из родных мест. Неужели потому? Или, может, оттого, что он так любил Мико и видел, как к нему относится мать и что он в своей родной семье играет какую-то жалкую роль последней скрипки?

— Вот, — сказал дед и, отцепив от второй лески грузило, кинул ее Мико. — И убирайся с глаз моих! Что за жизнь такая пошла? Кругом только воровство, да потворство, да блуд, хоть не живи. Ох, лежал бы я лучше на дне морском, и плавали бы рыбки сквозь мои пустые глазницы.

— Спасибо, деда, — сказал Мико, взлетел вверх по ступенькам и побежал. — Я их тебе сберегу! — И помчался что есть духу в сторону деревянного моста над шлюзами, которые не давали воде в Кладдахском водохранилище смешиваться с речной и морской водой.

Он несся по мосту, останавливаясь время от времени, чтоб взглянуть вниз на воду в шлюзе, где покачивались из стороны в сторону несколько собачьих трупов, раздутых и совершенно бесформенных, и тут он услышал у себя за спиной голос Туаки.

— Мико, а Мико! — кричал Туаки, догоняя его. — Пойдем вместе. Ну же, Мико, пойдем вместе!

Мико улыбнулся и посмотрел на него сверху вниз: они были одних лет, но ростом Туаки был почти вдвое меньше Мико. Вся округа беспокоилась за Туаки, потому что он, по-видимому, совершенно не рос. Беспокоились и его родители. У него было восемь сестер и братьев, и все они были дети как дети, но даже самый маленький из них уже почти перерос Туаки. Его замученную мать (будь у вас восемь человек детей один за другим, вы бы тоже замучились) вечно останавливали на улице и расспрашивали: «А что это с Туаки? Ведь бедняга в спичечной коробке уместится! Что вы только ему есть даете?» — «Что я ему есть даю? — вопрошала она, закатывая глаза. — Да с таким аппетитом, как у него, он нас скоро всех по миру пустит! Нам приходится тарелки гвоздями прибивать, чтобы он и их не сожрал. Я уж все на свете перепробовала, от вареной трески до печенки и легких. Свиные ножки и овсянку на завтрак, рубец с луком и самую что ни на есть жирную американскую грудинку на обед. Боже милосердный, да мы его кормим, как ломовую лошадь, а он вон какой. Солитер у него, не иначе. Голодный червь в нем сидит, не иначе».

И спрашивавший отходил, покачивая головой, и мать шла своей дорогой, тоже покачивая головой, а Туаки продолжал есть, как ломовая лошадь, и хоть бы заметно было, что он вырос немного, так нет ведь.

Итак, был он маленький, и ходил он в синих штанишках, которые вообще-то были короткие, но ему тем не менее спускались ниже колен, отчего он выглядел еще меньше. Голову отец состригал ему наголо, оставляя впереди небольшую какую-то жалкую бахромку, так что со спины он похож был на каторжника, а с фасада благодаря своей челке — на какаду. У него было маленькое худенькое личико и невероятно большие глаза, синие, опушенные длинными темными ресницами. Он был очень нервный и всегда скакал с ноги на ногу, и еще была у него привычка прихватить локтями рубашку и тереть бока, как будто его терзали тысячи блох, а на самом деле был он чистенький, как морская галька. Подбородок был у него остренький.

«Как будто, — подумал Мико, — можно устоять перед умоляющим взглядом Туаки».

— Ну, конечно, Туаки, — сказал он. — Ты что, сам побежать туда не мог?

— Мог-то я мог, — сказал Туаки. — Только я запоздал, пока искал леску. Остальные все меня обогнали. Отец на меня так орал, я думал, оглохну. Черт возьми, Мико, давай-ка поднажмем, а то нам ни одной не останется. Вот черт, ты слышал, как Папаша-то меня нынче, а, Мико? — Все это он выпалил одним духом, пока они пересекали мост и, спустившись с него, направились рысцой к поросшему зеленой травкой проходу возле реки. Проход вел к большому мосту, перекинутому через разделяющий город надвое беснующийся поток. — Слышал, как он меня? И все из-за этих стихов. Черт возьми, это жуткие стихи, а, Мико?

— Стишки так себе, — согласился Мико.

— Черт возьми, Мико, я не знаю, каким дураком надо быть, чтобы такое надумать. Ну, как этот, в стихах-то. Чтобы все так это было, ну, деревья там и все такое, и даже не хотел, чтобы его похоронили по-людски, а просто чтобы пристрелили на болоте, как старую клячу, и скинули бы в омут. Кто бы мог написать такую чепуху, Мико? — вопрошал Туаки, задыхаясь от бега.

— Не знаю, Туаки, — сказал Мико. — Только я думаю, он так помирать не собирался, а помер, наверно, на перине, и народу еще кругом толклось сколько хочешь.

Они на минутку остановились (такой у них был обычай) для того, чтобы просунуть головы через стальную решетку моста. Так им были видны заостренные гранитные быки внизу, напоминавшие по форме нос лодки, так что, если прикрыть глаза и смотреть на воду, казалось, что движется мост, а не река. Затем, насмотревшись, побежали дальше. Они свернули с моста и пробежали зацементированный четырехугольник рыбного рынка, прошмыгнули под Испанской аркой и побежали дальше, мимо домов, выходивших на Лонг-Уок, добрались до первого отверстия в доках и помчались еще быстрее. Мико заметил, что старая барка, стоявшая в этом маленьком доке, уже почти заполнена рыболовами. Когда, задохнувшись, они подбежали к ней, он перепрыгнул через борт, ловко вскарабкался по подгнившим доскам на наклонную палубу, протиснулся вперед и очутился около какого-то парня со спиннингом. Он посмотрел в воду, в которой кишели тысячи встревоженных рыбешек.

— Эй, Туаки, подержи-ка меня за ноги! — крикнул он.

Туаки пробился вперед и, ухватив огромные босые ступни Мико, прижал их локтями к своим бокам и так стоял, крепко вцепившись в них. Мико перегнулся через борт. Был прилив, и он легко дотянулся до воды. Подождал, пока поблизости не появилась крупная стайка мальков, потом подвел снизу широкую ладонь и вытащил из воды пригоршню маленьких рыбок. В это время подошла волна, мальки поднялись, и Мико со смехом встал и подобрал с палубы штуки две извивающихся рыбешек, умело поддел их на крючки, пока они еще бились, опустил леску в воду и тут же почувствовал, как прожорливая рыба дергает леску, громко свистнул и, перебирая руками, подтянул к себе леску. Неуклюжая, полосатая, как зеленый тигр, макрель шлепнулась о прогнившие доски палубы.

Очень старая была эта барка. Камера дока была ярдов[11] в десять шириной, и старая барка занимала ее почти полностью. Она была такая старая, что даже прилив не мог сдвинуть ее с места, потому что дно у нее давно подгнило и вода, просачиваясь, наносила внутрь слой за слоем ил и гальку, и в конце концов оказалось, что разрушающийся остов стоит на месте так прочно, будто его поставили на якорь от большого океанского парохода. Трудно поверить, что когда-то это был гордый, выносливый парусный корабль. Однако, если присмотреться, можно было заметить, что обрубок огромной мачты, расщепленный и трухлявый, прямо хоть ногтями расковыривай, все еще торчит в центре его. Старый, видавший виды корабль, ходивший некогда в далекие северные моря. Не было во всей стране залива, которого он не повидал бы. А теперь сотни мальчишек роем облепили его, распоряжались на нем как дома, топтали его палубу, кто босыми, кто обутыми ногами, разбросали повсюду приманки, потрошили быстро засыпавшую рыбу.

Надо было видеть рыбешек.

Они валом валили сюда из залива, малюсенькие, перепуганные до того, что каждый мускул трепетал в их маленьких тельцах, удивительно красивых для таких крошечных существ.

Они то шли стайками, то вытягивались длинной зеленой лентой, а под ними поминутно мелькали неуклюжие тела преследовавшей их макрели. Как начинали они тогда метаться! Как молниеносно и в то же время организованно сворачивали то туда, то сюда, точно по команде! Как дикие гуси. Выныривавшая рыба наносила им тяжелый урон, но каждый раз они снова смыкали свои ряды и снова сворачивали в сторону, и тогда начинало казаться, что по реке течет серебро. Время от времени одна-две смертельно раненные рыбешки, обессилев, всплывали на поверхность и, поколыхавшись там немного, шли ко дну, и сразу же что-то зеленое мелькало рядом и проглатывало их.

Гам стоял просто невообразимый. На самой барке и по обе стороны доков набралась тьма мальчишек. Они и стояли и сидели, болтая ногами, и стояли на коленях, и лежали, вытянувшись во всю длину. И из рук у них свешивались в воду самые разнообразные лески: коричневые лески и белые лески, лески, сделанные из ниток, и совершенно невесомые лески, и даже просто бельевые веревки.

Со всех сторон непрерывно выдергивали из воды рыбу. По меньшей мере с полчаса кипела лихорадочная деятельность, а потом мальки вырывались на свободу в открытое море, и наступало затишье.

Мико утер рукой пот с лица, перемазавшись при этом чешуей, и решил, что можно передохнуть. Его леска болталась в воде, а весь пол у ног был усыпан телами поверженных врагов.

Теперь можно было осмотреться.

Вокруг была целая туча мальчишек и невыносимо пахло рыбой, что, впрочем, никому совершенно не мешало. Он даже не представлял, что можно жить без этого запаха. Рядом с ним оказался мальчик в белой рубашке и в серых коротеньких штанишках, перехваченных синим с белыми полосками поясом. В руках у него была не леска, а тростниковый спиннинг для ловли форели. «Наверняка отцовский, — подумал Мико. — Интересно, знает ли папаша, что его сын и наследник губит снасть в морской воде?» Подумал и усмехнулся. Леска была прикреплена к катушке, показавшейся Мико очень дорогой, а сама леска была сделана из промасленной шелковой нитки, и при виде этого Мико даже свистнул и чуть было не сказал мальчику: «Господи, да разве можно губить такую леску в морской воде, ведь теперь уж она больше для форели не будет годиться», — но потом пожал плечами и решил, что это не его дело.

С другой стороны стоял Туаки, а в конце набережной, забравшись выше остальных, примостился Томми со своей леской. Он свесил ее в воду между ног и смотрел в сторону залива. Мико тоже посмотрел туда, за причал Ниммо, и только тут осознал, до чего же чудесный выдался сегодня день. Несмотря на жару, воздух над морем был совершенно прозрачный, а небо синее, и горы Клэра[12] почти сливались с небом, только они были, пожалуй, чуть темнее, поэтому он их и различил. Маяк белел, как крыло кружившей над морем чайки.

А потом вернулись мальки, а вслед за ними и макрель.

На этот раз раньше всех клюнуло у Туаки.

— Эй, ребята, — заверещал Туаки, — у меня кит!

Мико засмеялся, но тут же помрачнел, вспомнив, что, несмотря на все свои обещания деду, он все-таки отрезал кусок лески для Туаки. «А, ладно, — подумал он, — потом прилажу ее так, что он никогда не заметит. Черта с два, — тут же ответил он сам себе, — попробуй обмани деда!»

Потом у него тоже клюнуло, и он забыл все на свете, вытаскивая судорожно извивавшуюся макрель. Здоровенная рыбина! Он бил ее о палубу, пока она не затихла, а затем нагнулся, достал свой острый перочинный нож и отрезал кусочек мяса у самого хвоста. Все тело макрели содрогнулось в бессловесной, исступленной муке. Он нацепил треугольный кусочек на крючок.

Вдруг прямо в лицо ему ударилась чья-то рыба, она сорвалась с крючка, на котором еле держалась, и с перепугу уплыла бы без оглядки, будь у нее хоть капля мозгов, прямо в Желтое море. Освобожденный от рыбы крючок взлетел в воздух, и Мико, всегда относившийся к крючкам с почтением, замер на месте. Но мальчик в белой рубашке оказался не слишком-то бывалым рыболовом. Он потянул к себе удилище, и Мико почувствовал, как кончик крючка вонзился ему прямо в щеку.

— Не дергай теперь удилище, — сказал Мико громко, как можно спокойнее.

При звуке его голоса руки мальчика неподвижно замерли.

— О Господи! — сказал он. — Неужели засадил?

— Похоже, что да, — сказал Мико. — Теперь смотри не шелохнись, — добавил он, стараясь сохранить спокойствие. — Слышишь, не двигай руками. Не знаю, вошла зазубрина или нет. Если вошла, вот будет дело!

Он поднял руку и поймал леску, болтавшуюся у него над головой, крепко ухватил ее и потянул так, что катушка завизжала.

— Теперь опусти удилище, — скомандовал он. — Обойди вокруг, посмотри, что там делается.

Крючок попал ему в правую щеку. Он уже чувствовал, как по шее течет теплая кровь. «По крайней мере, не загрязнится», — решил он. Пока мальчик осторожно обходил его, Мико взялся за удилище.

— Дай-ка лучше мне, — сказал он, крепко ухватившись за него рукой, а потом начал пятиться, стараясь выбраться из толпы мальчишек, собравшихся у перил, которые все равно были слишком увлечены рыбной ловлей, чтобы заметить, что что-то неладно.

Мальчик подошел к Мико справа и уставился на крючок. Мико заметил, что волосы у него рыжие, а кожа белая, как это часто бывает у рыжих. Он был почти такой же высокий, как Мико. Не слишком худой, во всяком случае, кости не торчали. Брови у него были темно-рыжие и тонкие; испуганные, широко раскрытые глаза — зеленые. Лицо худенькое, зубы белые, но кривые до того, что почти все они шли крест-накрест. Уголки рта, сейчас плотно сжатого, от природы загибались кверху.

— Кажется, хорошо засел, — сказал он после внимательного осмотра, испуганно глядя на Мико.

— Сейчас посмотрим, — ответил Мико и осторожно поднес руку к крючку.

Он нащупал его основание там, где тонюсенький крючок был привязан к леске, и потом, едва притрагиваясь к нему пальцами, добрался до того места, где он вошел в щеку. Мальчик смотрел на него и думал, что при всей их величине пальцы у Мико удивительно легкие. На том месте, где крючок закруглялся, Мико напряг пальцы и чуть нажал, нащупывая зазубрину. Наконец кончиком пальца он нашел ее.

— Кажется, не очень глубоко, — сказал он и дернул изо всех сил.

Сморщился. На кончике крючка оказался сгусток крови и крошечный кусочек мяса. Ему показалось забавным, что на длинной верхней губе мальчика выступили капельки пота.

— Вот и все, — сказал он. — Вытащил!

— Ух! — медленно выдохнул мальчик. — А я уж думал, что он засел тебе прямо в скулу. Вот, — он пошарил у себя в кармане, — возьми платок. Боюсь, что не слишком чистый, — сказал он, — да ты бери, это грязь безвредная!

— Ничего, — сказал Мико, — у меня свой есть. Возьми свою удочку и, Бога ради, смотри, что делаешь. Тебе даже больше никакого живца теперь не надо — лучше приманки не придумаешь.

Он засмеялся, пошел к борту, лег на край и стал опускать в воду свой платок, пока он не промок как следует в морской воде, а потом вытащил и прижал к щеке. Затем отнял и посмотрел на то место, где кровь смешалась с солью.

— Давай я тебе сделаю, — сказал рыжий мальчик и, взяв у него из руки платок, стал осторожно похлопывать Мико по щеке, пока кровь не остановилась. — Надо бы йодом смазать.

— Йод из моря достают, — возразил Мико, — а на платке морская вода, чем тебе не йод?

— Верно, — сказал мальчик. — Ты только на меня не сердись. Неудачно это у меня получилось, что и говорить. Я ведь в первый раз.

— А спиннинг чей? — спросил Мико.

— Да отца моего, — ответил мальчик.

— А он знает, что ты его взял?

— Как же! Я просто вернулся из школы, стащил его и удрал.

— А ты не знаешь, — сказал Мико, — что в морской воде такой спиннинг в два счета можно испортить? Да он уже испортился. И влетит же тебе от отца, и ведь за дело.

— Погоди, вот увидит мой роскошный улов, — сказал мальчик.

— Если он форелью увлекается, — сказал Мико рассудительно, — ему вряд ли понравится, что его лучшую удочку губят ради макрели.

Мальчик рассмеялся.

— Да ну, — сказал он. — Я ему как-нибудь зубы заговорю. Он у меня хороший.

— Как тебя звать? — спросил Мико без дальнейших обиняков.

— Питер Кюсак, — сказал рыжий мальчик. — А тебя как?

— Мико, — ответил он и, подумав, что мальчик ничего себе, улыбнулся. — Удил бы ты лучше макрель, — сказал он, — если хочешь поразить отца.

— Правильно, — сказал Питер. — Мы ведь еще увидимся, правда?

Мальчики снова занялись рыбной ловлей. Они стояли рядом. Время от времени Мико с подчеркнутой осторожностью уворачивался от удочки Питера, и тогда они принимались хохотать, и смех еще больше сближал босого мальчика в нитяной фуфайке и мальчика в беленькой рубашке и коричневых ботинках с белыми носочками.

Но вот начался отлив. Море отступило, а с ним и рыбешки, а за рыбешками и прожорливая макрель. Старая барка выступила из воды. Оказалось, что та часть ее, которую прежде не было видно, вся покрыта зелеными водорослями. Мико не любил смотреть на старую барку, когда море оставляло ее. Тогда казалось, что она теряет всякое достоинство и превращается в никому не нужную старую развалину, которая к тому же скверно пахнет, когда солнце добирается до нижней ее части.

— Ты в какой стороне живешь? — спросил Мико Питера, нанизывая на кусок бечевки свой внушительный улов.

— Да в западной, — сказал Питер.

— Значит, нам с тобой по пути, — сказал Мико. — Айда, ребята! — И он, перекинув через плечо веревку, взвалил себе на спину рыбу.

Томми хотел было запротестовать: «А что мать скажет, когда увидит, что у тебя вся фуфайка в чешуе!» — но, зная, что Мико искренне подивится такому вопросу и только плечами пожмет в ответ, повернулся к Питеру и пошел с ним вперед.

— Ты в какую школу ходишь? — спросил он.

— Да я уже кончил одну, — сказал Питер. — Теперь, после каникул, пойду в среднюю.

— И я тоже, — сказал Томми. — У меня стипендия.

— Да? — сказал Питер, приостанавливаясь. — И у меня тоже.

Они выяснили, что пойдут в одну и ту же школу.

— Слыхал, Мико? — спросил Питер, оборачиваясь. — А мы-то с твоим братом в одну школу пойдем. А ты тоже пойдешь?

— Нет, — сказал Мико. — Я буду с отцом рыбачить.

Лицо Питера выразило удивление, потому что в его среде дети, окончив государственную начальную школу, непременно шли в среднюю, в независимости от того, получали они стипендию или нет. Однако задумываться над этим он не стал и заговорил с Томми о школе.

— Он что, Мико, маменькин сынок? — шептал Туаки.

— Это почему еще? — спросил Мико.

— А носочки-то! Смотри, совсем как у девчонки, — сказал Туаки, указывая пальцем. — Да еще белая рубашка и поясок разноцветный. Да еще в ботинки нарядился среди лета.

Мико рассмеялся, сам не зная над чем: то ли над изумлением, выраженным в серьезных синих глазах Туаки, то ли над его крошечной фигуркой, согнутой под тяжестью огромной связки рыбы.

— Он не то что мы, — сказал он наконец. — Ему можно носить ботинки летом. У его отца, верно, деньги есть.

— Вот тоже сказал, — возразил Туаки. — Да будь у моего отца сколько угодно денег, я все равно ни за что не стал бы ходить летом в ботинках. Они бы мне все ноги истерли.

— Привык бы, Туаки, — сказал Мико. — И все равно он, кажется, здорово хороший парень.

— Может, и так, — сказал Туаки без большой уверенности, пропуская дорожную пыль сквозь пальцы босых ног.

Они возвращались домой вдоль реки по улице Лонг-Уок. Одержав кратковременную победу над уходящим морем, река обмелела и сейчас с какой-то торжествующей песней и присвистом мчалась по своему каменистому руслу. Кое-где из воды показывались камни. Солнце опустилось совсем низко вдали над заливом, ласково освещая белые домики Кладдаха на другом берегу реки; стройные мачты рыбачьих баркасов, казалось, сплошь опутанные веревками, возвышались на фоне розовеющего неба.

— Вот это жизнь! — только успел сказать Мико, как вдруг около Испанской арки перед ним выросла толпа мальчишек.

Их было человек двадцать, и они стояли тесной шеренгой, загораживая проход под аркой, и, надо сказать, весьма решительной шеренгой. Кое-кого из них Мико уже раньше приметил у доков. Почти всех их он знал в лицо, как обычно бывает, когда живешь в небольшом городке, но знаком с ними не был. Это было городское хулиганье. Это он сразу увидел. Ошибки тут быть не могло. Одеты они были совсем не так, как Мико с братом или Туаки. Короткие рваные куртки и штаны, протертые сзади до дыр, или штаны с остатками заплат. На голых местах виднелась городская грязь. Волосы или коротко остриженные, или заметно нуждающиеся в стрижке. Лица бледные, потому что там, где они жили, высокие дома заслоняли солнце, не пропуская его на длинные, узкие улицы.

Сначала они остановили Питера и Томми.

— Эй, ты! — сказал один из них, толкнув Питера рукой в грудь. — Куда это ты собрался?

Мальчишка был высокий, почти одного роста с Мико и хорошо сложенный. Он вырос из своей одежды; его раздавшиеся плечи выпирали из куртки, и в дыры проглядывало голое тело. У него была круглая голова, вздернутый нос и маленькие глазенки. Питер посмотрел на его руку.

— А ну, убери свою грязную лапу, негодяй! — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более интеллигентно.

Мальчишка до того удивился, что послушался, но потом, опомнившись, толкнул его в плечо так, что Питер от неожиданности сел на землю, а его нанизанная на веревочку клейкая рыба забилась в пыли.

— Ты это с кем разговариваешь? — спросил мальчишка.

Вид у Питера, сидевшего на земле с изумленно вытаращенными глазами, был очень смешной.

— Так их, Бартли! — сказал один из приспешников. — Мы этой кладдахской шпане покажем.

Мико чуть было не засмеялся над Питером, до того смешной был у него вид, но, заметив, что верхняя часть его тоненькой удочки сломалась, когда он падал, почувствовал прилив раздражения. Рот у него сжался, он подошел к Питеру, подхватил его под руки и поднял.

— Это что за шутки? — спросил он Бартли.

— А ты кто такой? — спросил Бартли. — Кто вам разрешил ходить на эту сторону реки? У вас свое место, у нас — свое. А раз вы не хотите сидеть на своем месте, так мы вам заявляем, что вся ваша рыба конфискована, и вы ее можете сейчас же сдать, и тогда мы отпустим вас с миром. А не отдадите, тогда мы вам покажем. Так что выбирайте.

— Мико, — спросил Питер, — в чем дело?

У Мико не было времени объяснять Питеру, что такое враждующие шайки. История была довольно-таки запутанная. Существовала кладдахская сторона реки, и существовала эта сторона реки. Здесь распоряжалась шайка то ли с Большой улицы, то ли со Средней улицы. И если кому приходилось заходить на вражескую территорию, это всегда грозило неприятными последствиями. В детстве все это было захватывающе интересно. Тем не менее Мико считал, что теперь-то они выросли из этого возраста. Но не тут-то было.

— Послушай-ка, — сказал он, — вас тут десять на одного, так что драться, пожалуй, нам с вами ни к чему. Давайте договоримся: мы вам даем две связки рыбы из четырех, а вы нас оставьте в покое.

«Я становлюсь к старости страсть каким рассудительным, — мелькнула у него мысль, — раз уж так увиливаю от драки». Но, с другой стороны, он понимал, что от Томми в драке никогда большого прока не было, а Туаки слишком мал, чтобы допускать его драться. Когда же он представил себе, что хорошенькую белую рубашку Питера изваляют в пыли, ему стало не по себе. К тому же он вспомнил о деде и пошел на компромисс.

— А ну, заткни глотку, индюшачье рыло, — сказал Бартли.

Приспешники захихикали. Томми, который отошел бочком от компании, собравшейся под аркой, взглянул на своего брата и увидел все признаки надвигающейся бури: здоровая сторона его лица побледнела, на скулах заходили желваки. «О Господи, — думал Томми, — только бы он не полез драться. Не хочу я, чтобы меня били. Не то что я трус или еще там что, но каждый раз, когда такое случается, у меня в животе прямо все падает, стоит только представить, как будет больно, если дадут по переносице или припаяют кулаком по глазу». И он обернулся, чтобы посмотреть, нельзя ли ускользнуть подобру-поздорову той же дорогой, что они пришли, но, к ужасу своему, заметил, что кольцо молча сомкнулось вокруг них. «Только бы он теперь не вышел из себя, — молился он, — а то меня побьют».

Мико стал мысленно считать до десяти (дедова школа). «Крепись, Мико, только дураки выходят из себя. Рыбак никогда не выходит из себя. У него для этого бывает столько причин, что если бы он каждый раз выходил из себя, то превратился бы в развалину годам к тридцати. Ну, сделай глубокий вдох, сосчитай до десяти и наплюй на все — пусть выходят из себя ленивые, блудливые, мягкотелые сукины дети, что живут в городах…»

Он дошел уже до восьми, когда маленький Туаки, весь красный, выскочил вперед и, прежде чем его успели остановить, размахнувшись, ударил Бартли связкой рыбы по лицу, приговаривая:

— Ах ты, паршивая городская гнида, да я тебя сейчас убью! Ей-ей, убью! — И, оседлав свалившегося с ног, засыпанного чешуей противника, в исступлении принялся молотить его кулаками по лицу.

Туаки обожал Мико.

После этого больше уже, конечно, ничего не оставалось делать, как драться.

Сначала Мико бился связкой рыбы, описывая ею круги в воздухе, пока не лопнула бечевка и рыба не разлетелась во все стороны. Тогда пришлось перейти на кулаки. Нелегко ему пришлось. Краснорожие, сквернословящие мальчишки сплошь облепили его громадное тело, как мухи коровий глаз.

Питер тоже пустил в ход связку рыбы, и Мико с удивлением, восхищением и радостью заметил, что Питер оказался на высоте. Он плотно стиснул кривые зубы и, когда рыба отслужила свою службу, перешел на отцовскую удочку (бедный отец!), и, взяв ее в левую руку, орудовал ей то как мечом, то как обухом.

Томми прикрывал руками затылок и отбрыкивался как мог. Иногда он выставлял локоть, чтобы сунуть его кому-нибудь в глаз, но удары, казалось, сыпались на него со всех сторон, и ему пришлось пройти через все, чего он так опасался: и удар по переносице он получил, и кулаком по глазу досталось. Все было. Так что он хватался то за нос, то за глаз и наконец, не удержавшись, завопил:

— Да оставьте вы меня, ну! Оставьте меня!

И, как всегда бывает у мальчишек, почувствовав, что их боятся, они начали наскакивать на него с новой силой, колотя по спине и поддавая ногами, а потом с воплями присоединялись к толпе, копошившейся вокруг Мико, Питера и Туаки.

Туаки дрался за троих. Он был так мал, что для того, чтобы ударить его как следует, нужно было очень низко нагнуться. Он был страшен в своем благородном гневе. Он налетал то на одного, то на другого мучителя и, обхватив его за шею руками, сдавливал до тех пор, пока тот не падал. Тогда Туаки ударял его кулаком в нос и переходил к следующему.

К Мико было страшно подойти. Он был очень большой и очень сильный, и каждый раз после его удара кто-нибудь из противников вдруг начинал реветь и звать маму, приплясывая на одном месте и потирая ушибы.

Но бой был неравный, и исход его был предначертан заранее: им предстояло или бесславно сдаться, или быть сброшенными в обмелевшую реку. Однако Бог решил иначе.

Избавление неожиданно пришло в лице маленького человечка, который терновой палкой, как карающим жезлом, принялся рассыпать удары по подвернувшимся задницам. Маленький волосатый человечек с ощетинившейся бороденкой, которого все называли Папашей, как разгневанный Юпитер, поднимал и снова опускал свою палку, приговаривая:

— Ах вы, бездельники, ах, негодяи, ах вы, вшивое городское племя! Вон отсюда! А ну, посторонись, мальчик!

Размахивая палкой, он опытной рукой раздавал такие звонкие оплеухи, что звук их разносился над водой, как удары деревянной доски о каменные плиты. Растерявшиеся мальчишки, хватаясь за саднящие шишки и драные уши, пятились от него, очень недовольные этим неожиданным и несправедливым оборотом дела. Отступив на почтительное расстояние, они собрались было уже обругать его всеми нехорошими словами, какие знали, — а знали они их более чем достаточно, — как вдруг он запугал их уже совсем с другой стороны.

— Я вас знаю! — закричал он. — Я всех вас знаю! Ты Бартли Муллен, ты, ты, курносый. А ты Пиджин О’Флахерти, а ты Коротышка Джонсон. Всех я вас знаю и сейчас вот пойду к вашим родителям и заставлю их, чтобы они вас к порядку призвали.

Так как они сами собирались припугнуть его своими родителями, это заявление совершенно выбило почву у них из-под ног. Но худшее было впереди.

— И что учитесь вы все в монастырской школе, я тоже знаю, — сказал он, подразумевая школу, основанную монашеским орденом. — И я завтра же пойду туда и добьюсь, чтобы настоятель всех вас высек (тут он назвал имя человека, который умел вселить страх Божий в каждого мальчишку, имевшего несчастье учиться в его классе). Ну! Чтоб духу вашего здесь не было! Тоже дикари! Только попробуйте еще налететь, как разбойная саранча, на достойных, миролюбивых граждан! Ну, марш, пока еще не получили!

И они стушевались, испуганные и смущенные. Много нехорошего думали они о маленьком человечке, но мысль о завтрашнем дне явно их беспокоила. А Папаша обратился к достойным, миролюбивым гражданам, приводившим себя в христианский вид и зализывавшим раны.

— Всю свою жизнь, — поучал он их, — потратил я, разъясняя вам, что драка не есть путь к свободе. Существуют и другие пути — пути окольные и пути прямые. Ты, Туаки, крайне свирепый молодой человек. Тебе надо бы научиться владеть собой, а то в один прекрасный день еще ненароком убьешь кого-нибудь.

Мико это рассмешило. Надо было видеть крошечного Туаки! Вид у него был перепуганный, как у малька. Он смотрел снизу вверх на Папашу. Один глаз у него совсем заплыл — не миновать ему синяка.

Надо же придумать, будто маленький Туаки смог бы кого-нибудь убить!

— А вы перестаньте хныкать, сэр, — сказал Папаша, подходя к Томми, который с полными слез глазами подбирал рассыпавшуюся рыбу. — Учись сносить невзгоды, как подобает мужчине. Ведь неглупый ты мальчишка, а пасуешь перед какими-то кретинами. Отвратительное зрелище! Утри глаза, Томас, и не смей распускаться. А это кто такой? — спросил он, указывая палкой на Питера, собиравшего обломки отцовской удочки.

— Это Питер Кюсак, сэр, — сказал Мико. — Он с нами был.

— Кюсак? Кюсак? — переспросил Папаша, поглаживая бороду. — Ах да! Ты живешь недалеко от меня, верно?

— Совершенно верно, сэр. Я очень хорошо знаю вас в лицо.

— Гм! — хмыкнул Папаша. — А ты неплохо дрался. А теперь, Мико, сколько раз мне повторять, что нечего тебе лезть в такие истории. Подобные свалки — это же позорище. Оставь скандалы и потасовки людям помельче, слышишь, ты?

— На этот раз мы не виноваты, сэр, — сказал Мико. — Уж очень им хотелось нас избить. Завтра я возьму наших ребят и проучу их. Будь нас немного побольше, мы б им всыпали.

— Молчать! — заревел Папаша. — Хорошенького понемножку, слышишь? Если я еще услышу подобные разговорчики, ты будешь иметь дело лично со мной, слышишь, ты?

— Слышу, сэр, — сказал Мико.

— И прекрасно, — сказал Папаша. — Ну а теперь, ребята, собирайтесь — и марш по домам. Ваши родители, наверно, уже беспокоятся. Да умойтесь, прежде чем показываться им на глаза, чтобы никаких следов побоища не осталось. А вот за это спасибо, — добавил он, нагнувшись и подбирая две макрели и тщетно стараясь стряхнуть с них пыль. — С удовольствием съем их за ужином. И чтобы пришли завтра в школу вовремя и бодрыми, и чтоб все уроки были выучены — и никаких отговорок. Ну, марш, марш, Господь с вами! — И пошел по Лонг-Уок в своем волосатом костюме бодрой походочкой, довольно смешной, но исполненный чувства собственного достоинства. А в руке у него болтались две замызганные рыбины.

Мико взглянул на Питера и заметил у него в глазах веселый огонек и вместе с тем смущенье. И оба рассмеялись. А когда Туаки жалобно спросил: «Над чем смеетесь-то, ведь ничего смешного нет?» — они еще пуще захохотали, сгибаясь от смеха в три погибели. Однако угрюмый вид Томми несколько охладил Мико, так что они подобрали рыбу и весь свой несложный инвентарь и последовали за Томми, который молча шел впереди, и даже со спины было видно, что он недоволен.

— Черт возьми, ребята, — сказал Туаки, подпрыгивая, — ну и драка была, а? Видели, как я дал этому самому Бартли в рожу? Видел, Мико, а?

— Еще бы, Туаки, — сказал Мико. — С чего это ты так расхорохорился?

— Черт возьми, — сказал Туаки, стискивая зубы, — он меня взбесил. Я просто озверел. Будь я побольше ростом, я бы его уничтожил.

— Ты и при своем росте неплохо с ними разделывался, — сказал со смехом Мико.

— Вы что, всегда так мило развлекаетесь? — осведомился Питер, осторожно ощупывая подбитый глаз грязной рукой.

— Да нет, не так уж часто, — сказал Мико.

— А у нас ничего такого не бывает, — сказал Питер.

Мико засмеялся:

— Зато у тебя дома сегодня будет сражение. Как только твой отец увидит удочку.

— О Господи! — вздохнул Питер, печально глядя на остатки прекрасного, изящного спиннинга для ловли форели.

Подойдя к большому мосту, они спустились вниз по каменным ступеням, промыли в реке свои раны и ушибы и после этого смыли пыль со снулой рыбы. Потом пересекли мост и постояли немного там, где их пути расходились.

— До свиданья, — сказал Питер. — Слушай, а может, как-нибудь увидимся?

— А что ж! — сказал Мико. — Ты теперь знаешь, где мы живем. Вон там, — махнув рукой в сторону Кладдаха. — Спроси кого угодно, где искать Мико, сына Микиля, они тебе покажут наш дом.

— Я приду, — сказал Питер. — А может, вы тоже могли бы ко мне зайти?

— Могли бы, пожалуй, — сказал Мико.

— У моего отца ружье есть, двадцать второго калибра, — сказал Питер, которому очень хотелось чем-нибудь их заинтересовать. — Может, я его стащу, и мы сходим пострелять уток, или тюленей, или еще что-нибудь?

— Может, — сказал Мико. — Только как бы с ним не приключилось того же, что с удочкой?

— Ну, пока, — сказал Питер, медленно отходя от них.

— Пока, — сказал Мико, сворачивая в сторону черных ворот шлюза.

«Ну и денек! — думал Питер. — Только вообразить, чтобы такое каждый день случалось!» Он все оборачивался на громадного Мико и прыгавшего рядом с ним крошечного Туаки, пока не дошел до ряда магазинов и жилых домов. Потом с легким сердцем повернул к своему дому. Несмотря на сломанную удочку, мысль о встрече с отцом не очень-то его беспокоила.

— А он хороший парень, а, Мико? Я такого от парня в беленьких носочках не ожидал, — решил Туаки.

— Еще бы, — сказал Мико. — И дрался он прямо как герой.

— Здорово он с ними! Я от парня с чистой шеей такого не ожидал, — продолжал Туаки рассудительно. — А посмотришь на него, так можно подумать, что маменькин сынок.

«Маменька!» И Мико вспомнил о матери. Он посмотрел вперед и увидел высокую, тонкую фигуру брата, ускорявшего шаги по мере приближения к дому. «Теперь он все расскажет, — думал Мико, — и, конечно, в ответе буду я. А, ладно. Я уже достаточно большой, чтобы быть в ответе». И они перешли мост и направились к поселку: маленький и большой, с добычей на плечах и с подбитыми глазами.

Пойдите по главной улице города и возле квадрата чугунной ограды, замыкающей зеленую лужайку, поросшую какими-то кустарниками и цветами, сверните направо к маленькому вокзалу; пройдите мимо вокзала и идите дальше прямо по узенькой тропинке, перебегающей через небольшой мост, по которому поезд, не подчинявшийся никаким расписаниям, уносил когда-то пассажиров в самую глубь Коннемары. Оттуда по протоптанной солдатами дорожке, бегущей рядом с железнодорожным полотном, вы сможете добраться до военных лагерей, расположенных на холме.

Если хотите, можете пересечь железнодорожное полотно и выйти к морю. Только почва здесь топкая, и во время отлива от нее поднимается неприятный запах. Но стоит вам пройти лагеря и остановиться, чтобы осмотреть траншеи, и ходы сообщения, и заграждения из колючей проволоки, постройкой которых забавляют солдат, как вы попадаете в совершенно иной мир.

Местность здесь довольно дикая, но зато под ногами твердая почва, а налево тянется дремучий лес, пересеченный ржавыми железнодорожными путями. А у моря, там, где серебристый песок чередуется с громоздкими бурыми скалами, уж вовсе пустынно и дико, здесь можно провести целый день и не встретить ни души, разве только чаек да каких-то неизвестных птичек, прилетающих время от времени из лесу, чтобы взглянуть на море. А потом, если пройти еще дальше и обогнуть мыс, за которым прячется Оранморская бухта[13], вы наткнетесь на удивительное место: впереди прямо перед собой вы увидите зеленый островок. Если в это время прилив достигает высшей точки, вы, наверно, призадумаетесь, каким это образом забрались на островок пасущиеся там коровы? Но если вы дождетесь отлива, то увидите, что к нему ведет длинная насыпная дамба. Во время отлива по дамбе можно ходить, до поры до времени, конечно, пока не наступит непогода и штормы не обрушатся на нее. Тогда люди, ругаясь и проклиная все на свете, снова укрепляют эту дорогу. Пойдите по дамбе, и она приведет вас на островок. Вы просто глазам своим не поверите, до чего зелена там трава. Это не какая-нибудь грубая осока, что растет обычно возле моря, а настоящая доброкачественная, питательная трава, что годится в пищу племенному скоту. Круглый год здесь цветут всевозможные цветы. Если обойти вокруг островка, то окажется, что он гораздо больше, чем вы думали. К центру он возвышается, образуя холм, и, вероятно, благодаря этому с него сбегает вся лишняя вода, а фосфаты, которые несет с собой дыхание извечного океана, задерживаются (вот почему здесь, наверно, и трава такая хорошая).

На самой верхушке холма стоит одинокое дерево. Это боярышник. В мае он бурно цветет, и люди говорят, что нет на свете другого боярышника, который бы цвел так долго, как это одинокое дерево. Ствол его, толстый и искривленный, напоминает узловатые мускулы крепкого старика. Штук двенадцать камней кольцом разложено вокруг дерева, и трава у его подножья растет очень низкая и густая, и до чего же приятно посидеть в тени его ветвей, подставив лицо морским ветрам! Запах здесь чудесный. Одно странно: ни коровы, ни овцы, пасущиеся на острове, никогда и близко не подходят к этому дереву. А ведь коровы любят деревья. Они объедают кору, и уж во всяком случае большинство любит боярышник, потому что об его острые шипы можно почесаться и разогнать тысячи всевозможных паразитов, осаждающих коров зимой и летом. Потому, конечно, странно, что коровы не подходят к дереву. Почему бы им не подходить хотя бы для того, чтобы полакомиться сочной и, по всей видимости, вкусной травой? Но они этого не делают. Это факт.

Ну и что?

Да то, что это волшебное дерево. Пожалуйста, пожимайте плечами сколько угодно, говорите, что перестали верить в чудеса еще в шестимесячном возрасте. Может, вы даже сумеете объяснить, что ничего необычного в этом дереве нет? Дело ваше. Только вряд ли вам кто-нибудь поверит. Если хотите, пройдитесь немного по дороге и поговорите с кем-нибудь из местных жителей, и у вас на этот счет не останется никаких сомнений. Ваши собеседники, возможно, даже приволокут старейшего обитателя этих мест, который видывал на острове такое, что ни один смертный и не поверит. Вот так-то!

На всем протяжении островка зеленые лужайки сменяются серыми скалами. И ничего другого! Только зеленая трава да скалы. А вокруг пучина морская, бездонная даже во время отлива. Будто кто-то загадочный и страшный, обитающий в недрах земли, проткнул пальцем дно океана, и на кончике этого огромного пальца едва держится островок. Случается, сюда залетают дикие утки. И если бы кто-нибудь из окрестных жителей набрался храбрости и пришел зимой на остров поздно вечером, он мог бы вволю настрелять диких гусей. Только никто никогда не приходит.

Вот сюда-то и пришли по длинной дамбе как-то под вечер в начале августа четыре мальчика.

Мико шел первым, зорко ко всему присматриваясь. Он то и дело поднимал голову и принюхивался к ветру — этому научил его дед («А ты носом шевели, носом. Для чего у тебя нос? Учись по запаху угадывать перемену ветра, чтобы рыбу не прозевать!»). За Мико шел Питер и тащил в руках обещанное ружье. Он то и дело перебегал с одной стороны дамбы на другую, и вообще вид у него был довольно легкомысленный. За Питером шел Томми, а за ним Туаки, у которого в дыру на штанах вылез кончик рубашки, так что он им будто хвостиком помахивал.

Добыть ружье оказалось не так-то просто. Не то чтобы отец Питера отказался дать его. Мико успел заметить, что отец готов был преподнести Питеру хоть Полярную звезду на золотом блюде, стоило только Питеру попросить его. Славный он был человек. Мико он сразу понравился. Грубоватый, с выгоревшими усами и постоянным загаром, оттого что он так много времени проводил на воздухе: все лето он ловил форель, и лосося, и щуку, а зиму простаивал по самую «ватерлинию», как он выражался, в болотах, охотясь на диких гусей и уток, и не было во всем графстве Голуэй местечка, которого бы он не знал как свои пять пальцев.

«И почему это так, — недоумевал Мико, — ведь из Питера должен был получиться самый что ни на есть избалованный мальчишка, а вышло совсем наоборот. Это потому, что он парень умный и понимает, что родители его совсем еще дети несмышленые и что ему надо за ними присматривать, а то Бог знает что они могут натворить. И, несмотря на все его многочисленные проделки, он скорее отрубил бы себе правую руку, чем огорчил их».

— Расскажи-ка, Питер, — обратился к нему Мико, — как это ты уговорил его дать тебе ружье?

— Да очень просто, — ответил Питер. — Собственно, я просил дробовик, но он от возмущения совсем раскипятился, чуть не лопнул. Это ружье у него, видишь ли, с самого детства. Он, кажется, скорее расстался бы со мной, чем со своим дробовиком. Ну, я смотрю, дело плохо, и решил действовать осторожно. Меня вовсе не устраивало, чтобы мама знала, что я выпрашиваю ружье. Пришлось поломать немного комедию, а потом я позволил ему дать мне в утешение двадцатидвухмиллиметровку.

— О Господи! — сказал Мико. — Надеюсь, с ней ничего не случится.

— Да чего ты боишься? Посмотри на меня! Чем не прирожденный стрелок?

— Неужели мы правда сможем что-нибудь убить из такой штуковины? — поинтересовался Туаки.

— Из нее хоть слона можно убить, — ответил Питер, — попади только, куда надо.

— Ш-ш-ш… — сказал Мико, расставив руки и останавливая их у самого острова. — Вы ничего не видите?

— Что такое? — спросил Питер.

— Смотрите! — сказал Мико, указывая пальцем и понижая голос. — Что это там, под волшебным деревом?

— Волшебница, — ответил Питер таким же шепотом.

— А и впрямь ведь! — сказал Мико, глядя на белое неподвижное существо.

— Да ну вас, ребята! — сказал Туаки, подходя к ним сзади и прислушиваясь. — Вы так не говорите, а то у меня уже мурашки по спине пошли.

Он присмотрелся и громко заорал:

— Фу, да это просто какая-то девчонка!

Им виден был ее силуэт. Она сидела там наверху, склонив над книгой голову, а уходящее солнце освещало ее сзади, так что белое платье казалось дымкой. Она подняла голову и посмотрела в сторону дамбы. Половина ее лица была освещена солнцем. Если она и смутилась при их появлении, то виду, во всяком случае, не подала и продолжала внимательно смотреть на них, а они стояли на месте и молча смотрели на нее. И когда Мико как зачарованный зашагал в ее сторону вверх по склону, поросшему низенькой травой, они пошли за ним. Там, где кончалась тень от дерева, он остановился и посмотрел на нее. Черные, коротко остриженные волосы делали ее похожей на мальчишку, только подбородок был круглый, а губы розовые. На ней было легкое платье, открывавшее руки, загорелые, усыпанные маленькими темными родинками. На одной руке были золотые часики. Глаза, карие и очень внимательные, в упор смотрели на ребят. Она сидела, высоко подтянув колени. На коленях лежала книга, которую она придерживала левой рукой. Длинными тоненькими пальцами правой руки она выдергивала из земли травинки. Мико, отнюдь не лишенный воображения, подумал, что, должно быть, очень неприятно сидеть в полном одиночестве на островке, заброшенном в Атлантическом океане, и вдруг оказаться лицом к лицу с четырьмя мальчишками. Мальчишками вроде них, довольно оборванными и босыми. А сам-то он, с его ростом да еще с такой физиономией! До чего он должен казаться страшным! Да и Туаки тоже хорош; он хоть и маленький, но челка и мрачная ухмылка придавали ему достаточно устрашающий вид. Туаки всегда хмурился в присутствии девочек. Уж очень он их конфузился. Но никаких признаков испуга девочка не проявляла.

«Может быть, — подумал тогда Мико, — с ней есть еще люди, только они сейчас по ту сторону холма и их не видно?»

— Здравствуй! — сказал он и улыбнулся.

— Здравствуйте! — ответила она холодно.

Некоторое время все молчали, только Туаки смущенно топтался на месте. «Чего бы еще сказать, — мучительно думал Мико, — и с чего я вообще сюда притащился?»

— Ты что, книгу читаешь? — спросил наконец Питер, делая шаг вперед.

— Да.

— А где твоя мать? — спросил он тогда.

— Дома, насколько я знаю, — ответила девочка.

— Удивительно все-таки, — сказал Питер, — что она разрешает тебе читать книги в такой глуши.

— Это что, твой остров? — спросила она.

— Нет, — сказал Питер.

— Тогда чего же ты суешь нос в чужие дела?

Благодушное настроение Питера сразу пропало.

Он слегка покраснел. «Рыжие вообще легко краснеют, — подумал Мико, — так что сразу видно, когда они попадают впросак».

— Подумаешь! — сказал Питер. — Я ведь просто так спросил.

— А зачем тебе ружье? — спросила она, помолчав.

— Это что, твой остров? — спросил он.

— Может, и мой, — сказала она.

— Сама должна знать, зачем людям ружья, — сказал Питер грубо. — Пошли отсюда, ребята!

Он собрался уже уходить, но потом снова обернулся.

— Как называется книжка? — спросил он вызывающе, вытянув вперед шею.

Как ни странно, но она ему ответила.

— Ее написал мистер Джеймс Стивенс[14], — сказала она, подчеркивая каждое слово, будто желая сказать, что откуда, мол, такому невежде знать, кто это такой.

— А кто ее тебе потом растолкует? — поинтересовался тогда Питер.

— По-моему, ты очень грубый мальчик, — сказала она, сверкнув глазами.

Добившись наконец от нее проявления чувств, Питер собрался уходить.

— Ну, пошли, ребята! — повторил он, решительно повернув вниз к берегу.

— Надеюсь, вы не будете стрелять птиц? — громко сказала она. Ее слова заставили Питера остановиться. — Никто здесь никогда не бьет птиц. Они не боятся выстрелов. Нельзя их здесь стрелять. Это смертный грех.

— Да неужели? — спросил Питер с изысканной вежливостью, подняв рыжие брови. — Как интересно! Что ж, если ты здесь еще посидишь немного, то увидишь немало смертных грехов.

Он повернулся и на этот раз твердо пошел к берегу.

— Не обращай на него внимания, — сказал Томми девочке.

— Он из Голуэя? — спросила она.

— Да, — ответил Томми.

— Странно, — сказала она таким тоном, как будто среди бела дня встретила на рынке эскимоса, покупающего сосиски.

— Тебе нравится Джеймс Стивенс? — спросил Томми.

— Я его обожаю, — ответила она простодушно, со всем жаром своих пятнадцати лет (во всяком случае, Мико показалось, что ей должно быть лет пятнадцать).

— Мне он тоже нравится, — сказал Томми, — только уж очень много у него фантастики.

Мико этот разговор показался странным, но потом, вспомнив, как Томми вечно сидит, уткнувшись в книги, он решил, что ничего удивительного здесь нет. Сам Мико никогда ни о каком Стивенсе не слыхал, кроме того, который изготовлял сине-черные чернила, стоявшие в большой бутылке на столе у Папаши.

— Ах, да что ты понимаешь! — сказала она, немного покровительственно махнув рукой, но в душе слегка удивилась, что какой-то мальчишка из Кладдаха (почему-то мальчишек из Кладдаха всегда можно безошибочно распознать) понимает, о чем идет речь, тогда как она как раз собиралась подавить их своим превосходством и заставить убраться со своего чудесного островка.

Это было ее убежище. Сюда несла она все стремления, желания и тоску надвигающейся юности; сюда удалялась, чтобы побыть подальше от всех и вся; здесь можно было молчать и читать о далеких неведомых странах и оставаться наедине с птицами и бездонным синим морем, которое, кстати сказать, в этой бухте никогда не бывает синим, здесь оно зеленое-зеленое, как робкие чувства расцветающей юности.

— Идете вы или нет? — кричал Питер с пустынного берега, сложив руки рупором.

— Ладно, Питер! — крикнул Томми. — Сейчас идем.

Томми умел удивительно легко перескакивать с одного предмета на другой, только сейчас его мысли занимала эта девочка с коротко остриженными волосами, падающей на лоб челкой, с правильными чертами лица и решительным подбородком; сейчас это была она со своим Джеймсом Стивенсом, а уже через минуту он весь ушел в сложную механику двадцатидвухмиллиметровки. Подходя к Питеру, он уже успел пережить выстрел во всех подробностях: представил себе все так ясно, как будто сам оттянул хорошо смазанный затвор, ощутил под пальцами маленький продолговатый патрон, вставил его в патронник, навел мушку, прицелился и услышал треск выстрела.

Девочка подняла глаза и увидела, что Мико смотрит на нее сверху вниз и улыбается.

— Питер — славный парень, — сказал Мико неизвестно зачем. — Просто ему с таким трудом удалось выпросить у отца ружье. А притащить его сюда было тоже не так-то просто! Пришлось спрятать под рубашку и пропустить в штанину, чтобы никто не заметил. А так он всегда очень вежливый.

Тогда она немного смягчилась. Вид у нее стал менее натянутый, и голос утратил надменность.

— Только смотри, чтобы он не убивал птиц, — сказала она, и видно было, что это беспокоит ее не на шутку.

— По правде говоря, — сказал Мико, — мне что-то не верится, чтобы он мог убить птицу, даже если она прямо перед ним усядется. Я заметил, что он и ружье-то держать в руках не умеет. Да и патронов у нас всего десять штук.

— Это приятно слышать, — сказала она.

— Как тебя звать? — спросил он и опять сам себе удивился. — Ты, конечно, извини, — добавил он после паузы, — что я не в свое дело лезу, только смотрю я, сидишь ты тут одна под деревом и ничуть не боишься четырех парней бандитского вида. Зачем ты сюда приходишь?

Она вытянула ноги, и книга соскользнула ей в подол.

— Да ты не извиняйся, — сказала она. — Меня зовут Джозефин Мулкэрнс. Зачем я сюда прихожу? Да так, чтобы побыть одной.

— Неудачный ты выбрала для этого день, — усмехнулся Мико.

— Это правда, — сказала она. — А ты в чудеса веришь?

— Сейчас нет, — ответил Мико, — а ночью бывает, что и верю.

— О Господи, Мико, да идешь ты? — спросил с возмущением Туаки, стоявший чуть поодаль. У Туаки на лице было написано все, что он думает о девчонках, а думал он о них не особенно-то лестно. — Ну, Мико! — продолжал он. — Ребята же все патроны расстреляют, пока ты соберешься.

И тут же, будто в подтверждение его слов, раздался треск, похожий на щелканье бича.

— Слышишь, Мико! Иди, ну!

— Иду, иду, Туаки, — сказал Мико. — Ну, пока, — сказал он, обращаясь к девочке, — так ты не обижайся, что мы тебе не дали побыть одной.

Она улыбнулась. Зубы у нее были мелкие и такие же ровные, как челка.

— Ничего, — сказала она, — против тебя я ничего не имею, а вот тот рыжий мальчишка просто несносный.

Они бегом догнали остальных, и на протяжении следующего часа никто не вспоминал о решительной девочке, сидевшей на холме с книжкой Джеймса Стивенса. На острове водились дикие утки. На них мальчики и изводили свои патроны. Остров был неровный, изрезанный небольшими овражками, в них можно было прятаться и незаметно переползать с места на место. Они нет-нет да стреляли, не целясь, то в осторожную крякву, то в юркого чирка. Занятие было хоть и бесплодное, но зато веселое. Жизнью пока что рисковал только тот, кто находился в непосредственной близости от стрелявшего. Очень скоро они израсходовали восемь патронов, по два каждый, а потом Питер выпустил девятый в черного баклана, который, давясь от жадности, пожирал пойманную рыбу. И вот тогда-то, дойдя до восточной окраины острова, они увидели на плоской черной скале далеко в море трех тюленей.

Первым их заметил Мико, он и заставил остальных опуститься на траву.

— Да тише вы! — зашептал он. — Ложитесь Бога ради, потом посмотрите.

Они лежали очень тихо, с колотящимися сердцами, а потом подняли головы. Тюлени, вероятно, только что появились, а то их давно бы распугали выстрелы. Далеко, за Аранскими островами, солнце укладывалось спать за темные облака, которые угрожающе надвигались с запада.

Начавшийся прилив пока еще чуть заметно поднимал и опускал водную гладь. Воздух казался совершенно прозрачным. Это был один из тех вечеров, когда звуки слышны далеко-далеко. Они даже различали в жужжании мошек, тучами осаждавших их, отдельные голоса и треск прятавшихся в траве кузнечиков. Горы Клэра вырисовывались совершенно отчетливо. «Это к дождю!» — подумал Мико. Видны были голые горы и груды нагроможденных на них камней, безобразные обломки гранита, казалось, за ненадобностью сброшенные сюда с неба.

А тут еще эти тюлени, гладкие и лоснящиеся, похожие на безупречно обточенные круглые прибрежные валуны. Двое из них забрались на скалу. Они лежали, вытянув шею и туловище в одну линию, неподалеку от них расположился еще один тюлень. Он поминутно соскальзывал со скалы, игриво прятал голову под воду и кувыркался, так что его спинка то и дело мелькала на поверхности. Потом он исчезал глубоко под водой и сейчас же с невероятной быстротой выныривал из воды, точь-в-точь как лосось, что иной раз в панике спасается от преследования тюленя, может быть, родича вот этого самого, и, мокрый и торжествующий, карабкался на камень. Тогда один из лежавших там тюленей приподнимался на передние ласты и издавал странный, удивительно немузыкальный звук, напоминающий гудок старинного автомобиля, и они сходились морда к морде, как будто стараясь укусить друг друга, и тот, что держался хозяином, напирал грудью на пришельца, оттеснял его назад и наконец спихивал с камня, так что он уже безо всякой грации тяжело плюхался в воду, поднимая брызги фонтаном. Удивительно интересно было наблюдать за ними. И чего это они? Казалось, они могут продолжать так до бесконечности. А один тюлень так и лежал, растянувшись, предоставляя другому расправляться с непрошеным гостем. «Интересно, самец это или самка? — думал Мико о ленивом тюлене. — Что это, две женщины дерутся из-за мужчины или, наоборот, двое мужчин — из-за женщины?»

Это было прямо настоящее представление. Каждый раз, как тюлень падал со скалы в воду, Туаки принимался хлопать в ладоши и громко хохотать, так что Мико приходилось зажимать ему рот огромной рукой.

И вот Питер положил всему этому конец. Он прицелился.

— Попробую-ка я по ним выстрелить, — сказал он, сверкая глазами.

По-видимому, в нем заговорил кровожадный инстинкт отца-охотника. Мико хотел было протестовать: «А вдруг он правда возьмет да убьет одного из этих милых зверей?» — подумал он. Вот жалость! В их игривости было что-то почти человеческое. Однако уже смеркалось, и он решил, что Питеру все равно не попасть, разве что спугнет их. Те, что лежали на скале, немного обсохли, и, хотя шкуры их все еще лоснились, стало заметно, что шерсть у них коричневато-серого цвета.

— Ладно, — сказал Мико. — Валяй!

— Если вы посмеете стрелять в тюленей, — раздался сзади возмущенный голос, — я сообщу об этом в полицию.

Все четверо испуганно подняли головы.

— О Господи! — произнес Питер. — Опять ты!

Он подставил левую руку под ружье, примостил дуло на бугорке прямо перед собой и положил палец на спусковой крючок.

— Не давай ему стрелять! — взмолилась она, обращаясь к Мико, а потом вскочила на ноги и закричала: — К-шш, к-шш! — так что голос ее разнесся далеко над водой.

Тюлени подняли испуганные морды и затем с невероятной быстротой соскользнули со скалы в море. В тот же момент раздался выстрел. Они увидели всплеск ярдах в десяти левее скалы.

— Если бы я знала, — сказала девочка ядовито, — что ты такой меткий стрелок, я бы не стала беспокоиться. — Потом повернулась и пошла прочь.

— Господи Боже! — негодовал Питер.

— Брось, Питер, — сказал Мико, положив ему руку на плечо, — ну чего ты из-за нее расстраиваешься?

Томми все о чем-то думал.

— А ведь уже темнеет, — сказал он. — Когда прилив заливает дамбу?

Это вернуло их к действительности. Они переглянулись, а потом как по команде вскочили на ноги и побежали во весь дух, пока не достигли вершины холма, без оглядки помчались вниз по противоположному склону и остановились, только когда добежали до дамбы и увидели, что прилив уже начался и бурлящая вода перекатывается через нее.

И тут они заметили девочку. Она стояла и смотрела на них.

— Это все из-за тебя, — сказала она Питеру. — Из-за твоей глупой стрельбы. Я бы давным-давно ушла, если бы не считала своим долгом оставаться здесь и присматривать, чтобы вы никого не убили. А потом я засмотрелась на тюленей и забыла. Что же нам теперь делать?

— Вода еще не такая высокая, — сказал Питер. — Можно перейти.

— Ну что ты, Питер! — сказал Мико. — Ты посмотри на прибой. Тут слона смоет.

— Тогда давайте переплывать, — настаивал Питер.

— Не будь глупее, чем кажешься, — сказала девочка. — Здесь почти полмили, а тянет так, что оглянуться не успеешь, как тебя в Америку унесет.

— На мой взгляд, — сказал Питер, обращаясь к темнеющему небу, — древние китайцы были единственной в мире разумной нацией, потому что они топили всех девчонок.

— Может, мы бы и правда переплыли, — сказал Мико, прикидывая расстояние.

— Да что ты, Мико, — запищал Туаки, — я же не умею плавать.

— Ах да, я и забыл, — сказал Мико.

— Я тоже не умею плавать, — заметил Томми, — но об этом ты, конечно, не подумал.

— Раз так, ничего не поделаешь! — сказал Мико. — Сейчас около десяти. Часа через три мы сможем пройти.

— Боже мой! — сказал Туаки. — Это значит, будет час ночи. Да отец меня убьет.

— А что нам еще делать? — спросил Мико.

— Ничего, — ответила девочка. — Ты совершенно прав. Нам придется ждать, вот и все. Прямо не знаю, что мои родители подумают.

— Подумают, наверно, что ты умерла, и вздохнут с облегчением, — сказал Питер.

Она поджала губы, повернулась и пошла вверх по холму прочь от них. Уже почти совсем стемнело. На дальнем конце дамбы поднимался огромный месяц, но опытный взгляд Мико сразу заметил, что он вскоре скроется за темными тучами, которые уже начали затягивать горизонт. И не ливень это будет, а настоящий хороший, упорный дождь. Уж как зарядит, так скоро не кончится.

— По-моему, — сказал он, — нам надо пойти на гору и разложить под деревом костер. Больше укрыться нам все равно негде, а дождь будет. Пошли бы вы берегом да посмотрели, не прибило ли там каких щепок. Тащите все, что найдете, нам все сгодится. На всем острове, кроме этого дерева, нет ни куста. Даже папоротник здесь не растет. Питер, вы с Томми идите с той стороны, а мы с Туаки пойдем с этой. Встретимся на том конце.

Мальчики пожали плечами и отошли. Мико подумал, что искать они будут не очень-то тщательно, потому что у них всегда находились темы для разговоров, отвлекавших их от таких простых вещей, как работа. Он пошел берегом. Ночная тишина нарушалась осторожными всплесками волн, мягко ударявших о берег. Так перед прыжком бьет хвостом тигр. Туаки не отходил от Мико ни на шаг. Они шли, внимательно глядя себе под ноги. В темноте Туаки приятно было видеть рядом с собой массивную фигуру Мико. По правде говоря, Туаки побаивался темноты. Это был смутный страх, порожденный болезненным воображением, — результат сказок, которыми бабушка Туаки развлекала внуков, пока была жива. Она была старая-старая. И всегда сидела у очага в аккуратно расправленной красной юбке, в неизменном клетчатом платке, так что казалось, будто она приросла к шестку. У бабки была коротенькая старая трубка, которую она тайком покуривала, когда думала, что дети на нее не смотрят. И было очень занятно наблюдать, как проворно прятала она трубку в складках красной юбки, стоило кому-нибудь появиться в дверях или если кто из детей поднимался по нужде чуть свет и бежал в домик во дворе (другими удобствами поселок пока что не располагал). Она вечно рассказывала им всякие небылицы, от которых, пожалуй, даже у собаки шерсть зашевелилась бы, больше про всякую нечисть, которая появляется откуда-то с наступлением темноты, так что если тебе приходилось срочно выбежать на двор, то волей-неволей припоминались ее рассказы, и у тебя мурашки начинали по спине бегать, и волосы на голове подымались дыбом, и ты кидался назад в ярко освещенную кухню, так и не окончив начатого дела, и, конечно, вернувшись обратно в постель, продолжал думать и не мог уснуть, потому что знал, что все равно надо будет снова вставать, никуда от этого не денешься, и что на этот раз придется побить или подкупить кого-нибудь из братьев, чтобы он пошел с тобой за компанию.

— Темно-то как, а, Мико? — сказал он шепотом, чтобы не нарушать ночной тишины.

— Ага! — отозвался Мико. — Я тоже ни черта больше не вижу, а набрали мы очень мало. И еще эта девочка там наверху совсем одна. Пошел бы ты к ней пока, Туаки, а я бы встретил остальных.

— Да ты что, Мико! Чего это я пойду сидеть с девчонкой?

— Она ведь тебя не съест, — ответил Мико.

— Да, но знаешь… — сказал Туаки, почесывая бока локтями, — совестно мне как-то с ними.

— А чего совестно-то? — спросил удивленно Мико.

— Да не знаю, — ответил Туаки, — просто совестно, и все. Я только потею и слова сказать не могу.

Мико засмеялся.

— Ну ладно, Туаки, — сказал он, — ты иди вокруг, встречай их, а я к ней поднимусь.

— Только, Мико… — сказал Туаки.

— Ну что еще? — спросил Мико.

Туаки осекся. «В конце концов, — подумал он, — не скажешь же Мико, что в темноте боязно». Он вглядывался в мрак, окутывавший остров. Смутно виднелась только белая полоска пены там, где море набегало на берег. Подумать только: идти туда одному! Бр-р! Он глотнул.

— Хорошо, Мико, — сказал он, — я пойду.

— Ну вот и молодец! — сказал Мико. — А я поднимусь наверх и попробую разжечь костер.

И он пошел к причудливо вырисовывавшемуся на вершине холма дереву. Туаки стоял на месте до тех пор, пока не смолкли шаги в густой траве. Потом начал уговаривать себя: «Да ничего страшного здесь нет. Посмотреть вон на сторожей, ходят себе всю ночь напролет, кругом ни души, а ничего с ними никогда не случается». И он решительно затрусил в обход острова и почувствовал большое облегчение, услышав вскоре голоса; тогда он умерил шаг и подошел к мальчикам с таким видом, будто прогуливаться по острову ночью для него плевое дело.

Мико заметил девочку по белому платью. Он подошел и сбросил на траву охапку мокрых щепок.

— Ну, как ты тут одна, боялась? — спросил он.

— Немного, — созналась девочка, и в голосе ее послышалось облегчение. — Я боялась, что вы меня здесь бросили.

— Ну что ты, — сказал Мико, — мы бы такого не сделали.

— Этот рыжий на все способен, — возразила она.

— Теперь тебе придется кое-что нам пожертвовать, — сказал Мико.

— Что? — спросила она, и голос ее зазвенел.

— Тебе прядется расстаться с парой страничек Джеймса Стивенса, — сказал он, — костер надо разжечь, а у меня бумаги нет. Тут под деревом есть немного сухой травы, и можно наломать веток.

Он встал во весь рост и, взявшись за ветку боярышника, потянул к себе.

— Нет, нет, — забеспокоилась она, — пожалуйста, не трогай дерево.

— Да почему? — спросил Мико.

— Это не простое дерево, — сказала она.

— Опять волшебницы? — спросил, смирившись, Мико.

— Все здесь говорят, что если его тронуть, то с тобой случится несчастье, — ответила она.

— Может, все-таки они на нас не рассердятся, если мы сломаем несколько веточек, — сказал Мико.

— Нет, не трогай его, — настаивала она, — у меня в книге есть одна или две чистые странички, сейчас я тебе дам.

И она нагнулась, чтобы вырвать их. В темноте Мико отчетливо представил себе, как ее тоненькие пальцы шарят в книге. Он снова встал на колени и протянул руку. Ее пальцы коснулись его руки, и он взял смятые странички.

Когда подошли остальные, костер уже пылал. У Мико на такие дела были золотые руки. В его набитых всякой всячиной карманах, среди рыболовных крючков, веревочек, медных монет и прочей ерунды, всегда хранились одна-две спички.

Что касается топлива для костра, то вклад Питера и Томми оказался до крайности ничтожным.

— Такая темень стоит, — сказал беспечно Питер, — надо иметь глаза, как у мухи, чтобы что-нибудь разглядеть при таком освещении.

— Слава Богу, ты, кажется, не очень надрывался и не портил себе зрение, — сказал Мико, — а то страшно подумать, что бы стало с миром, если б он лишился твоих глаз? С тем, что у нас есть, мы и десяти минут не протянем.

— Друг мой, — сказал Питер, вытаскивая из кармана отцовский рыболовный нож (это был всем ножам нож. Он мог выпотрошить любую рыбу и отрубить ей голову, в случае крайней необходимости мог выполнять роль остроги, а также открыть лимонад или, что еще существеннее, вытащить пробку из бутылки с пивом — необходимой принадлежности каждой рыбалки), — вот тебе дерево и вот тебе нож. — И он дотянулся до ветки и повис на ней.

— Нет, нет! — закричала девочка, вскакивая на ноги и протягивая к нему руки. — Не делай этого. Ты сам не знаешь, что может случиться.

— Да чего ты? — спросил Питер, и тут ветка обломилась с каким-то рыдающим звуком.

— Ну вот, добился! — воскликнула девочка.

— Чего? — поинтересовался Питер.

— Ужасного, — сказала девочка, — себя ты погубил, вот что!

— Послушайте, — обратился Питер к остальным. — Она что, не в себе?

— Вот увидишь, — сказала девочка.

При свете костра глаза ее казались огромными. Она все смотрела на него, как будто ждала, что его тут же поразит громом небесным (или адским — по усмотрению волшебниц).

— А, вот в чем дело! — сказал Питер, наступая на ветку. — Опять нечистая сила.

— Черт возьми, — испуганно проговорил Туаки, — может, не надо было тебе этого делать.

— Чепуха! — сказал Питер и с победоносным видом разломал ветку. — Нам нужен костер. Вот дерево, а ведьм святой Патрик изгнал из Ирландии вместе со змеями.

Он швырнул ветку в костер, и оказалось, что она великолепно горит. Время от времени она вспыхивала, и пламя жадно лизало тоненькие веточки, и шипы, и начинавшие уже краснеть ягоды.

— Вот видишь, — сказал ласково Мико девочке, — ничего и не случилось.

— Я знаю, что с ней такое, — сказал Питер, садясь на камень, — нездоровое увлечение «Кельтскими сумерками»[15]. Если она и дальше будет так витать в облаках, то погибнет, не дожив до семнадцати лет. Сколько тебе сейчас? — неожиданно спросил он.

— Не твое дело, — ответила она.

— Что бы нам пока придумать? — сказал Томми. — Про привидений, что ли, будем рассказывать?

— Ой, нет, не надо, — взмолился Туаки, пододвигаясь поближе к Мико, — я про них уже довольно от бабки наслушался.

— А почему бы тебе не почитать нам немного? — сказал Томми. — И время пройдет скорее, и мы отвлечемся от мыслей о том, что нас ждет дома.

— Что ж, я, пожалуй, почитаю, если только он будет молчать, — сказала она.

— Это я беру на себя, — проговорил Мико, подняв большущий кулак так, что на него упал свет от костра. — Вот я его чем успокою, если он только попробует разинуть пасть.

Питер рассмеялся:

— Ладно, я буду молчать. Ей-ей, буду.

Книга называлась «В стране юности». Она открыла ее и начала читать, и вскоре слушатели совсем притихли, а еще немного погодя девочка и сама начала запинаться и в конце концов тоже умолкла. И тогда вокруг них воцарилась тишина, нарушаемая только порывами ветра, от которого уже начал тяжело вздыхать океан, да ударами волн о скалы, раздававшимися все чаще, становившимися все громче. В ушах у них продолжали звучать ее слова о человеке, покачивающемся на виселице на вершине горы, и о том, как был найден ход в подземелье, и о юноше, ушедшем в страну неведомых людей, которые появлялись молчаливыми тенями из своего призрачного царства, погребенного в недрах земли, появлялись затем, чтобы разграбить мир. Все были подавлены. При создавшихся обстоятельствах трудно было выбрать более неудачный сюжет. Хладнокровный Мико и тот приуныл. По наивности он принял все за чистую монету. Здесь, в мерцающем свете костра, когда кругом плясали колеблющиеся тени, казалось, что все это проходит прямо у тебя на глазах. Нарушил молчание Томми.

— Лично я, — сказал он, — не люблю всех этих воспевателей эпохи заката кельтской культуры. Знаете, в чем тут было дело? По-моему, все эти господа, Йейтс и остальные, писавшие о духах и чародеях, Фионе Мак Кумэйле, Оссиане и фэнианах, о Дармэйде и Грэйни, о Дейрдре и Дерборгиль[16] и прочих, — знаете, что это было такое?

— Нет, — ответил Питер, — поделись с нами своим просвещенным мнением.

— Они хотели уйти от действительности, — сказал Томми поучительно. — Ничего они для страны не делали, а были всего только кучкой паразитов, вообразивших себя гениями, потому что витали где-то в облаках. Потому-то им и хотелось уйти в прошлое. Но этого им было мало — они хотели увлечь за собой и других неудачников. У меня это еще не совсем разработано, — добавил он, склонив голову набок и покусывая травинку.

— Да, хороши были, нечего сказать! — вздохнул Питер.

Все снова замолчали. Но на этот раз молчание уже не было таким тягостным.

Пока не появились крысы.

Откуда они взялись и куда потом ушли, навсегда останется тайной. По-видимому, они уже некоторое время плыли к языку пламени, мерцавшему на островке в Атлантическом океане и освещавшему дерево на холме, так что издали оно было похоже на маяк. Как бы то ни было, они появились. Тысячи, десятки тысяч крыс, легионы крыс, больших темных крыс с мокрой, прилипшей к длинным юрким телам шерстью. Их полчища подтянулись к островку, а потом, бесшумно ступая скользящими лапками, они двинулись вверх по склону холма к свету.

Тучи крыс в воде! Даже при дневном свете это зрелище казалось бы жутким. Интересно, что думали рыбы, когда эта неведомая туча проходила над ними? А что думали тюлени? Врывались ли они в самую толщу их и косили направо и налево или, может, недоверчиво отнеслись к столь непривычной пище? Кто знает? Они приплыли к островку и окружили его со всех сторон, а потом начали подбираться к костру. Зачем они появились? По чьему зову? Появлялись ли они и раньше, только никто их не видел?

Первым заметил их Мико.

Увидев множество поблескивавших где-то внизу, почти у самой земли, алмазов, он решил, что ему мерещится. Он даже зажмурился и потом снова открыл глаза — алмазы не исчезали. Они мерцали, передвигаясь с места на место, загорались то тут, то там. А потом раздался слабый писк, в поле зрения промелькнула крыса и скрылась по другую сторону костра.

— Что это такое? — спросил Питер.

Мико поднялся на ноги.

— Просто не знаю, — сказал он тихо. — Может, мне только померещилось, или ты тоже что-нибудь видел?

Остальные, почуяв тревогу в его голосе, вскочили на ноги, не спуская с него глаз. Мико почувствовал, как на затылке у него зашевелились волосы. Теперь пламя отражалось не только в алмазах — оно поблескивало на мокрых шкурках крыс, подкравшихся к ним.

Он стремительно нагнулся и, вытащив из костра горящую головешку, швырнул ее в сторону кишащей массы. Крысы, запищав, прыснули в разные стороны.

— Вот же черт, Мико! — сказал Туаки, и голос его задрожал.

— Крысы! — сказал Мико. — Смотрите, ребята, их сотни, их прямо миллионы!

Он услышал за спиной шорох и обернулся. За деревом все пространство покрывала расплывчатая бурая пелена. Он снова нагнулся и подобрал еще одну головню, на этот раз поменьше. Головня жгла ему пальцы, и он чуть не закричал от боли. Он кинул ее в крыс, и опять они отступили.

— Полезай на дерево, Джозефин! — крикнул он. — Питер, подсади ее на дерево, ради Бога! Я не знаю, в чем дело, только этот остров полон крыс. Да оторвись ты от дерева, Томми! Пригни его! Подбрасывайте в костер! Туаки, ломай ветки!

Повинуясь его властному голосу, они вышли из оцепенения. Питер дотронулся до плеча девочки и почувствовал, что она дрожит.

— Не бойся! — сказал он. — Попробуй-ка дотянуться до ветки.

Девочка встала на цыпочки и нащупала рукой сук, а Питер нагнулся, подставив ей плечо, и затем с трудом приподнялся под ее тяжестью. Мгновение она сидела у него на плече, потом подтянулась и вскарабкалась наверх. Томми не шелохнулся. Он сидел под деревом, в глазах у него поблескивали слезы, нижняя губа отвисла. Туаки подпрыгнул и ухватился за низко растущую ветку. Шипы вонзились в ладонь, но все-таки ему удалось своим ничтожным весом пригнуть ветку книзу. Потом он попробовал отломать ее, но она не поддавалась.

— Не могу, Мико, не ломается.

Мико выхватил еще одну головню и запустил ею в крыс, потом сделал барьер из тлеющих углей у себя за спиной и повис на ветке Туаки. Она треснула. Он повернулся, ухватил ее и стал изо всех сил тянуть к себе, пока она не обломилась с пронзительным скрипом под его тяжестью. Потом он переломил ее еще раз через колено, не обращая внимания на острые шипы, и бросил в костер. Костер запылал. Ему пришлось пробраться к еще одной низко растущей ветке, которую он заметил с той стороны дерева, что была подальше от костра. Один момент Мико колебался. Потом пошел. Он почувствовал, как что-то зашевелилось под босой ногой, наступил крепче и услышал, как пискнула раздавленная крыса. По животу у него поползли мурашки. Он нагнулся, подобрал один из двенадцати камней причудливой формы и метнул его. Снова раздался писк и отвратительный хлюпающий звук. Он добрался до ветки и потянул ее к себе. Она с треском обломилась, и он, пятясь, вернулся на свое место и бросил ее в костер. Питер и Туаки как одержимые хватали все, что под руку попадется, и, когда у Питера в руках оказался здоровенный сук, он нагнулся вперед и стал размахивать им, с омерзением прислушиваясь к начавшейся возне и писку. Все это время Томми сидел как изваяние.

— Ну-ка, — сказал Мико, улучив свободную минутку, — полезай ты на дерево, ради Бога!

Он нагнулся, обхватил совершенно одеревеневшего брата за ноги, приподнял, и Томми достаточно пришел в себя, чтобы ухватиться за ветку и влезть на дерево. Девочка оказалась рядом. Его горячая рука встретила ее холодную как лед руку и сжала ее. Трое оставшихся внизу раздобыли еще топлива, подложили его в костер, и пламя высоко взметнулось. Тогда Мико поднял Туаки и почти закинул его на дерево.

— Полезай, Питер, твоя очередь, — распорядился он.

Питер послушался, и тогда Мико, словно в припадке безумия, принялся швырять один за другим остальные камни, и снова поднялись возня и писк, и всего камней было одиннадцать, и на последнем он почувствовал, что сердце у него вот-вот разорвется, и тогда он повернулся и полез на дерево, и со всех сторон к нему протянулись руки и подхватили его.

Он посмотрел вниз. Костер ярко горел. Крысы окружили его кольцом. Мико смотрел и глазам своим не верил. Он все ждал, что сейчас услышит голос матери: «Это что еще за соня такая! Вставай поживей, в школу пора, а то получишь от Папаши палкой как следует!»

Там, куда падал свет от костра, видна была колышущаяся бурая масса тел, а иногда, когда две крысы вдруг сталкивались, вспыхивала белая полоска зубов, вонзаясь в чужой бок.

«Умирать буду, — сказал себе Мико, — а не поверю, что это и впрямь было».

Питер дотянулся до девочки, примостившейся на ветке у него над головой, и тихонько пожал ей ногу у щиколотки.

— Это все из-за меня, — прошептал он, — ты была права, не стоило трогать дерево.

— Нет, нет, что ты! — неистово зашептала она, зажимая себе рот рукой. Глаза у нее расширились, и лицо было бледное как бумага. — Ты тут ни при чем! Ты тут совсем ни при чем! Уверяю тебя!

Со своего места на дереве Мико продолжал подкидывать ветки в костер. То же самое делали Питер и Туаки. Даже Томми вышел из столбняка настолько, что тоже мог время от времени обламывать веточки и кидать их в огонь. Мико к тому же собрал все толстые сучья, какие только мог срезать, обстрогал их на скорую руку и, перегнувшись вниз, сбивал толстым концом тех крыс, которые обнаглели настолько, что, не побоявшись костра, пытались забраться на дерево.

Так тянулось целую вечность. А потом пошел дождь.

Сначала тихонько, как будто кто-то зашуршал бумажным пакетом, затем стали падать крупные капли. Боярышник прелестен весной, когда он весь в цвету, но всем известно, что под ним не укроешься от ветра и непогоды. Скоро они промокли до нитки. Вода стекала по волосам за шиворот.

Но дождь причинил и более серьезные неприятности: он начал тушить костер.

«Ну, кажется, дождались, — подумал Мико, крепче вцепившись в свою дубинку. — Когда костер погаснет, мы будем в темноте».

И вот пламя вспыхнуло в последний раз и исчезло.

Но с ним исчезли и крысы.

Они ушли так же бесшумно, как появились. Были — и не стало. Мико просто поверить этому не мог. Он прислушивался и не слышал шорохов. Он прислушивался и не слышал писка. Остальные тоже слушали.

Надо было собрать всю свою храбрость, чтобы спуститься с дерева, но Мико все же спустился. Он нащупывал ногой землю, а у самого внутри все сжалось в ожидании, что в ногу вот-вот алчно вонзятся белые зубы. Ноги его ступили на траву, и он пошарил ими вокруг и подождал — там ничего подозрительного не было, и он сделал два шага вперед.

Остальные затаив дыхание прильнули к дереву и прислушивались к каждому его движению. Он прошел дальше, нащупывая ногами землю и так вцепившись в палку, что сухожилия на руках чуть не лопались. Сделал шаг. Прислушался. Никакой возни, никаких звуков, кроме плеска волн да бормотанья дождя. Он дошел до берега, и вернулся обратно, и, чтобы рассеять все сомнения, снова поднялся на холм и спустился к противоположному берегу. Но вокруг не было никого.

Они слезли с дерева и пробрались к дамбе. В темноте можно было различить только мокрые камни, да и то не больше чем на ярд впереди.

Они прошли дамбу. Питер не выпускал руки девочки. Мико шел впереди, а за ним, вцепившись в его фуфайку, шел Туаки. А Томми держался за Туаки, а девочка за Томми, и за руку ее держал Питер. И таким образом они добрались до берега и, придя туда, сели на мокрую траву и положили усталые головы на руки. И кто-то заплакал. Это был Томми. Самые настоящие слезы катились у него из глаз, и слышно было что-то похожее на рыданья.

— О Господи, — все повторял он, — какой ужас, какой ужас! Никогда этого не забуду.

Мико подошел, и опустился рядом с ним на колено, и положил большую руку ему на плечо, и поглаживал его.

— Ну полно, Томми, все прошло. Скоро мы будем дома.

И они повернули на запад и оставили позади остров, который теперь никто из них больше никогда не увидит, но и ее забудет никогда. А чуть позади острова в небе появилась бледная полоска приближающегося дождливого рассвета, и на ее фоне выступил причудливый искривленный силуэт поруганного дерева, которое, казалось, грозило им вслед кулаком.

Уже совсем рассвело, когда они остановились возле большого моста, ведущего в город. Здесь пути их расходились в разные стороны.

Уличные фонари еще горели, и ветер гнал косой дождь. В тусклом свете занявшейся зари вид у них был очень жалкий. Волосы у девочки слиплись и мокрыми прядями свисали по обе стороны лица. От этого глаза стали очень яркими. Побледневшее, усталое личико с широкими скулами казалось вырезанным из слоновой кости.

«Экие глаза у нее большие, и голову еще опустила, прямо Мадонна, да и только», — подумал Мико, вспомнив литографию, висевшую дома над очагом.

У Питера волосы намокли и потемнели, но лицо у него было оживленное и на щеках горел румянец.

«Кажется, ему все это очень понравилось, — рассуждал Мико. — Питера вообще радует все, что бы с ним ни приключилось; может, поэтому-то его так и любят». Маленький Туаки был похож то ли на мокрую крысу, то ли на потерявшегося щенка.

— Пошли, пожалуй, — сказал Мико наконец. — Что мы дома-то скажем?

Тут все призадумались.

— Про крыс, во всяком случае, рассказывать нечего, — сказал Питер. — Это уж слишком фантастично. Меня в школе не раз били и за более правдоподобные отговорки.

— У тебя хоть бы все обошлось, — сказал Мико девочке.

— У меня-то обойдется, — устало ответила она. — Мои родители вряд ли беспокоятся. У меня есть тетка, Джулия ее зовут. Она живет неподалеку от острова. Я пила у нее чай перед тем, как пойти туда. Они, наверно, думают, что я осталась у нее ночевать из-за дождя.

— Ну, спокойной ночи, — сказал Мико, — ни пуха тебе, ни пера.

— Спокойной ночи, — ответила девочка, — и спасибо тебе. Ты вел себя очень храбро.

Питер с девочкой смотрели им вслед, пока они не скрылись за поворотом длинной улицы, и только тогда свернули к ее дому. Чтобы проводить ее, ему пришлось сделать небольшой крюк, но он ничего против этого не имел. Они не разговаривали. Да и говорить сейчас было, собственно, не о чем. Уж очень все это было странно. Наконец она остановилась у калитки своего дома и протянула мокрую руку. Он пожал ее, заметив при этом, что рука у нее очень мягкая.

— Ты… ты… ты извини меня, что я вначале нагрубил тебе, — сказал он.

— Ничего, — ответила она. — Я же понимаю, что вы были очень недовольны, когда увидели, что на острове девчонка. Мне ведь тоже было неприятно, когда вы пришли.

— Ну, спокойной ночи, — сказал он. — Надеюсь, тебе дома поверят.

— О, в этом можешь не сомневаться, — сказала она несколько свысока. — У меня вполне благоразумные родители.

— А-а… — сказал он, — ну, прощай. Может, мы еще с тобой увидимся как-нибудь?

— Почему бы нет, — ответила девочка, — где-нибудь встретимся.

Она вошла в свою калитку и направилась к дому по цементной дорожке палисадника — маленького аккуратного палисадника, в котором благоухали цветы, — просунула руку в почтовый ящик, потянула за веревочку, привязанную к задвижке с внутренней стороны, и дернула ее. И дверь отворилась, и она вошла в темный провал, и дверь захлопнулась, и Питер остался один. Он пошел домой, насвистывая. Время от времени он вскидывал ружье и целился в ранних пташек, искавших приюта в мокрых деревьях, которые росли вдоль дороги.

Во многих домах этим утром обычный распорядок был, как говорится, нарушен. Только подумать! В четырех семьях совершенно бесследно пропало пятеро детей!

Вообразите себе волнение, нараставшее по мере того, как пробило десять, потом одиннадцать, потом двенадцать. Вообразите слухи, передававшиеся из дома в дом, от родных к знакомым, так что отчаяние и беспокойство распространялось все дальше и дальше, как круги по воде. Можно с уверенностью сказать, что в городе в то утро насчитывалось по меньшей мере человек сто, которые были выбиты из колеи внезапным исчезновением пятерых детей.

С Джозефин благодаря тетке дело обстояло проще всего.

— Говорю я тебе, ничего страшного тут нет, — в тысячный раз твердил ее отец. — Что она, никогда не оставалась ночевать у тетки Джулии, что ли?

— Да, — отвечала миссис Мулкэрнс, — но…

— Ну какое там еще «но»? — спрашивал он, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Да, — пробовала она возразить. — А дорога, по которой она ходит? Там ведь ни души не встретишь. Она любит глухие места. А что, если…

— Боже милосердный! — крикнул Джордж, швырнув в сердцах вечернюю газету, которую ему никак не удавалось дочитать. Газета загорелась от уголька, и он кинулся спасать ее, ругаясь и кашляя от дыма. — Посмотри только, до чего ты меня довела! Эх, женщины! Интересно, сколько времени они тратят на свои излюбленные размышления о том, что их могут изнасиловать, или их сестер могут изнасиловать, или их дочерей могут изнасиловать. Полжизни по меньшей мере. Черт возьми, не дикари же здесь живут, в конце концов! Как, по-твоему? И не станут тебе честные голуэйские католики ходить день и ночь по городу, насилуя маленьких девочек.

— Может, и нет, — сказала миссис Мулкэрнс, задетая за живое этим типично мужским аргументом, — только у нас тут хватает всяких подозрительных личностей, уж не знаю, кто они, католики или не католики.

— Послушай, — сказал Джордж, — я хочу читать газету. Джо у тетки. Я в этом совершенно уверен. Ты посмотри, как льет. Тетка никогда бы ее так поздно не отпустила. Все ясно? А теперь дай мне почитать газету, а сама займись своими делами.

Газету-то он почитал, да не очень внимательно.

— А ну ее к черту! — сказал он. — Пошли-ка лучше спать.

Она медленно разделась, и улеглась рядом с мужем, и стала перебирать четки, шепча молитву.

— Джордж! — сказала она немного погодя, села в кровати, зажгла свет и начала так трясти своего несчастного мужа, что тот проснулся. — А вдруг она где-нибудь упала, и сломала ногу, и теперь лежит, и умирает под дождем?

— Вот же наказанье! — сказал Джордж. — Да уснешь ты, наконец? Ложись спать, ради всего святого!

Но она, разумеется, не уснула. Она лежала, не смыкая глаз, пока от бледного рассвета не побелели желтые шторы, и тогда она сначала услышала внизу за дверью голоса, а потом со скрипом открылась калитка (Джорджу придется все-таки смазать эту калитку), и она принялась трясти спящего мужа, и с криком «Джордж, пришла!» пулей вылетела из кровати на площадку, и помчалась вниз по лестнице в широкой развевающейся ситцевой ночной рубашке, с распущенными по спине длинными черными волосами, с совершенно побелевшими прядями на висках, от которых лицо ее казалось измученным и в то же время прекрасным. И вот она видит стоящую в прихожей дочь. Джо похожа на мокрого утенка, но, несмотря на это, пытается держаться с достоинством. Мать кидается к ней, и обнимает ее, и прижимает к себе ее, промокшую насквозь, и лепечет:

— Радость моя, где же ты была? Что с тобой случилось? Слава тебе Господи, все-таки смилостивился, вернул мне мою девочку!

А сзади появляется отец. Реденькие волосы его всклокочены. Он останавливается на верхней площадке, моргая глазами, и запахивает халат, а потом спускается вниз со словами:

— В чем дело? Что это? Что случилось? (И почему это в критические моменты они всегда говорят такие банальные слова?)

Сколько было объятий и поцелуев, сколько непроизнесенных ругательств! И они принялись стаскивать с нее промокшее платье, и включили в гостиной электрический камин, и мать укутала ее в одеяло, и только краем уха они слушали ее объяснения.

— Ну уж это я не знаю что! — восклицал время от времени Джордж, а миссис Мулкэрнс все повторяла:

— Никогда, никогда больше не отпущу тебя одну! Когда я была в твоем возрасте, мне никогда этого не разрешали.

И много еще было нежных слов, радостных восклицаний и воркотни. И самым спокойным лицом все это время оставалась Джозефин, которая рассказывала о своих похождениях с таким видом, как будто это была самая обычная загородная прогулка.

Отец Питера — Большой Падар — ждал у двери, время от времени мрачно высовываясь на дождь. На нем только полосатая рубашка, пузырем спускающаяся на плоский живот. Брюки на подтяжках подкручены у щиколоток повыше войлочных шлепанцев. Лицо красное. Но вот появляется его сын. Он идет по улице чуть ли не вприпрыжку, останавливаясь то и дело, чтобы прицелиться в птичку и сказать «бах», причем вид у него такой, будто ничего и не случилось. И отец кидается к лестнице и орет во все горло наверх: «Идет, Мэри! Он идет!» — задерживается ровно настолько, чтобы успеть расслышать в ответ восторженный, дрожащий от слез возглас: «Слава тебе Господи! Ох, слава тебе Господи!» — и летит к калитке встречать.

— Где был? Ты где был? — орет он.

Падар всегда орет, какой бы ни был повод для волнения: упустил ли он утку, сорвалась ли с крючка рыба или пропал ни с того ни с сего на всю ночь сын, и погиб, и, наверно, лежит теперь на пустынном холме, застреленный из отцовского ружья. Хватает сына за плечо.

— О Господи, где ты пропадал, Питер? — спрашивает он умоляюще. — Не умер? Живой? И ради всего святого, отдай мне ружье.

Берет ружье, смотрит на него и, убедившись, что оно в порядке, облегченно вздыхает. И ведет он себя совершенно непонятно: прячет ружье в штанину и, придерживая его через карман, шепчет:

— Смотри, чтобы мать не знала, слышишь, не должна она знать, что я тебе ружье давал! — А потом снова начинает орать.

Мэри, жена его, заключает сына в объятия и ведет в кухню, где пышет докрасна раскаленная плита и алюминиевый чайник чуть не подпрыгивает от жара, садится на стул и начинает раскачиваться, не выпуская сына, — вернее, дело кончается тем, что сын берет ее в объятия, говоря:

— Ну, мама, ну, мама, чего же сейчас-то плакать? Утри глаза, слышишь! Я же цел и невредим, и ничего особенного не случилось.

И все это время он помнит, что отец выскользнул в другую комнату, чтобы спрятать ружье в футляр, и думает о том, как он любит своих родителей, хотя оба они такие разные, и о том, как ему повезло, что кто-то его самого так сильно любит, и тут же думает, что он не виноват, что напугал их, что, в конце концов, произошло все это по не зависящим от него причинам.

Наконец Питер укладывает родителей спать, и успокаивает их, и целует мать, а потом идет в кухню, заваривает себе чай, и садится у огня, и думает о случившемся, а в глазах у него стоит девочка с прилипшими к голове волосами, и он говорит:

— А ведь, знаете, мне эта девчонка нравится.

Но никто, кроме него самого, этих слов не слышит.

Когда Туаки, как мокрая крыса, юркнул в дом, там уже чуть ли не поминки по нем справляли. У открытого очага вокруг матери, сидевшей с воспаленными от слез глазами, собрались соседки. Там была и мать Паднина О’Мира, и еще две женщины, потому что думайте там что хотите, а кто же тогда и друг, как не тот, кто с вами горе разделит? Итак, Кладдах в тот день на рассвете оделся в траур. Во всем поселке не было человека, который не знал бы, что бедный Туаки не то умер, не то утонул, не то похищен, хотя нашлись и такие Фомы неверные, которые считали, что последнее вряд ли вероятно. «Ну, на что мог понадобиться Туаки похитителям?» — недоумевали они.

Стоило бедняжке Туаки появиться в дверях, как на него обрушилась лавина женщин в широченных юбках, и все они разом тараторили, тискали его, ахая над его мокрой одеждой. У Туаки прямо голова кругом пошла от всех этих поцелуев и возгласов восторга и негодования, и, сказать по правде, он в душе посылал их ко всем чертям, ему только хотелось поскорее пробиться к отцу, прижаться к нему и с вытаращенными глазами, с колотящимся сердцем рассказать все, как было, чтобы снова вместе с ним пережить случившееся. Да куда там! Не дали. Поэтому он скрепя сердце выслушал слезливые попреки, и истерические возгласы, и лицемерные замечания, и к тому же ему пришлось рассказать свою историю при всех, так что теперь, конечно, не пройдет и часа, как она облетит весь Кладдах. Ему было неловко, и он даже немного надулся, и им пришлось вытягивать из него каждое слово с новыми охами и ахами и приговорами: «Ну вот!», «А что я вам говорила!», и «Слава тебе Господи!», и тому подобное. Но кончилось все тем, что они все-таки ушли по домам, и Туаки сидит со своими родителями. Мать наконец кончила целовать его и суетиться, и отец смотрит на него, и глаза его сияют, как будто ему только что подарили новый тральщик и тысячу фунтов стерлингов в придачу, и на этот раз у Туаки рассказ получается куда лучше, и мать вскакивает со стула и начинает бушевать.

— Уж этот мне Мико! — выкрикивает она, потрясая кулаком из окна в сторону соседнего домика.

И Туаки улегся в постель рядом со своими братишками, а они были сонные и теплые.

Пошел домой и Мико.

Возбуждение прошло, и он плелся рядом с чихавшим и сморкавшимся братом. Чихая, Томми сгибался в три погибели; его красивый тонкий нос покраснел, и от этого вид у него стал унылый и крайне жалкий.

«Час от часу не легче, — думал Мико. — Ну что ж, пора привыкнуть к тому, что виноват всегда я». Что ж, может, и так. Разве не он потащил их всех на остров смотреть тюленей? Уговаривал, подгонял, когда у них уже ноги заплетаться стали и они хотели стрельнуть раза два по чайкам да и плюнуть на остров и на тюленей? «О Господи, — думал он, — если бы я только позволил им сделать по-своему».

Не успели они открыть дверь, как сразу же увидели, что она ждет.

Лицо у нее было трагическое. Она осунулась и побледнела, и глаза смотрели в одну точку. Молча поднялась она с табуретки и впилась глазами в своего сына, не двигаясь с места, а потом подошла, обняла его и закрыла глаза, прижав его голову к груди и уткнувшись лицом в его мокрые волосы. Дверь из комнаты, находящейся над самым очагом, отворилась, и вниз сошел Микиль в рубахе и штанах, босой, большеногий, и видно было, какая у него белая кожа там, где кончался ворот фуфайки. Как будто бросили белую наволочку на темном комоде.

— Ну, вернулись! — сказал Большой Микиль и облегченно вздохнул.

Делия дотронулась рукой до лба сына. Потом вздрогнула и отстранила его от себя, чтобы заглянуть ему в глаза.

— У тебя жар, — сказала она, — у тебя лоб горячий. Что с вами случилось? Где вы были?

Томми не ответил. Ответил Мико. Он как вошел, так и остался стоять на том же месте, и вода лила с него ручьями, собираясь лужицами на цементном полу. Он рассказал все коротко и толково, в нескольких фразах, умолчав только о крысах. Тогда она оставила старшего сына и, бесшумно ступая босыми ногами, подошла к Мико. Глаза ее сверкали. Она подняла правую руку и, широко размахнувшись, отпустила Мико звонкую пощечину; удар пришелся по здоровой стороне лица. Он этого ожидал и потому даже не сморгнул и не переменил положения, а она опять подняла руку, и опять его ударила, и замахнулась было в третий раз, но тут Большой Микиль схватил ее за руку и грубо отшвырнул.

— Ну, хватит! — сказал он. — Хватит. Я больше не позволю!

— С того дня, как ты родился, с самого того дня, как я тебя зачала, — говорила она сдавленным шепотом, — ничего я от тебя не видала, кроме горя и неприятностей. Ты думаешь, ты храбрец? Никакой ты не храбрец, просто нечистая сила какая-то в тебе сидит. Нечистая сила!

— Замолчи! — сказал Большой Микиль.

— Лучше бы мне никогда тебя не рожать, лучше бы мне…

— Замолчи! — заорал вдруг Микиль, наливаясь кровью. — А не то я тебе глотку заткну, слышишь, ты?

Она вернулась к Томми, понуро сидевшему на табурете у очага, и начала стягивать с него фуфайку.

— Иди-ка ты наверх, Мико, — сказал ему тогда отец, и глаза у него были добрые. — И ложись спать. Завтра поговорим.

— Ладно, отец! — сказал Мико, повернулся и пошел к двери.

В доме было две спальни. В одной, что над очагом, жил Микиль с женой, во второй, по ту сторону кухни, на одной койке спали Мико с Томми, а на другой — дед. Комнатенка была маленькая, можно было только с трудом протиснуться между койками. Одежду они вешали на крюки, вбитые в крашенные известкой стены, а для разраставшейся библиотеки Томми Мико смастерил над их кроватью деревянные полки.

Мико ступал осторожно, чтобы не разбудить деда. Не таков был дед, чтобы не спать из-за того, что оба его внука куда-то запропастились.

— Да ну вас, — говорил дед, — Мико же с ними, никуда они не денутся, можете быть покойны.

Окно в комнате было маленькое, а подоконник широкий, и на нем стояла герань. Герань скрашивала комнату. Она да еще лоскутные одеяла на кровати. Мико остановился, сбросил одежду, взял со спинки кровати полотенце и вытер волосы, а потом вытерся весь. Дед безмятежно спал. Из-под одеяла виднелись его редеющие седые волосы да торчащая бороденка. Мико вытерся как мог и с удовольствием почувствовал, что кровь во всем теле быстрее побежала по жилам. Щека горела от ударов матери, и только теперь он заметил, что руки у него тоже болят в тех местах, где он накололся на шипы. Но на это он большого внимания не обратил. На нем все заживало очень быстро.

— Ну, — раздался голос деда у него за спиной, — расскажи-ка мне все по порядку.

Мико с удивлением обернулся.

— Я думал, ты спишь, деда, — сказал он.

— Уснешь тут, пожалуй, — сказал дед, — когда вы такой шум подняли. Что, побила она тебя?

Мико не ответил. Он откинул одеяла, залез под них и натянул под самый подбородок. Одеяла были теплые, прикосновение их успокаивало. Он рассказал все, как было, тихонько, чтобы не было слышно в другой комнате. Дед сказал «гм» и повернулся на бок.

— Деда, — спросил Мико, — а чего крысы явились? Дерево их привлекло, что ли?

— О Господи, — сказал дед, — чего ты пристаешь с вопросами? Крысы часто плавают табунами. Я сам раз видел. Видно, переплывали залив и остановились на острове передохнуть, вот и все. Все грызуны плавают невесть как далеко. Возьми к примеру норвежских леммингов[17], так они уходят в море прямо миллионами и плывут, пока все не перетонут. От крыс такого не дождешься — больно умные. И что вы за дурни такие, чего вас понесло на этот остров? Ты что, времени прилива и отлива не знаешь? И зачем только я на тебя время тратил, если ты таких простых вещей до сих пор не уразумел? Ну как, скажи мне, пожалуйста, ты собираешься стать рыбаком, если ты ни на что внимания не обращаешь? Раз ты даже не знаешь, когда отлив и когда прилив?

— А может, нас околдовали, деда?

— Какое там околдовали, — сказал дед и прибавил не слишком изысканное выражение. — Просто надо заучить приливы и отливы и помнить, зачем нос дан и глаза, а то очнешься как-нибудь в море утопленником и поймешь тогда, что в твоем образовании были пробелы. Все равно ты скоро кончишь школу, так что сможешь ходить теперь с нами в море. По крайней мере будешь от греха подальше.

— Ой, деда! — воскликнул Мико. — Можно мне с вами? Неужели мне наконец можно с вами в море? — И сел в кровати.

— Да тише ты! Спи, Христа ради! — сказал дед. — Мне еще придется сначала отца твоего уговорить. Он хочет, чтобы ты еще годик-другой обождал, да я его как-нибудь уломаю.

Дверь снова отворилась, и в ней, как в раме, появилась мать.

— Ты уедешь отсюда! — крикнула она. — Уедешь! Слышишь, ты? Завтра утром отец посадит тебя на автобус, и поедешь к дяде Джеймсу. Уж он-то не даст тебе сидеть сложа руки. Пусть заберет тебя прочь с глаз моих. Слышишь? Прочь с глаз моих! Добился, что брат твой весь в жару. Еще хорошо, если у него воспаления легких не приключится. И все ты! Все, все ты! Убирайся ко всем чертям из Кладдаха и дай мне и всем матерям здесь вздохнуть спокойно без твоих пакостей. Уж теперь-то ты не будешь подбивать их сыновей на всякие безобразия. Теперь, по крайней мере, на меня пальцем на улице не будут указывать.

И она вышла, хлопнув дверью.

— Ну, Мико, — сказал дед, помолчав немного, — видно, в море ты не пойдешь.

— А что там, дед, — спросил Мико, — у дяди Джеймса?

— Не знаю, — сказал дед, — только думается мне, что ничего хорошего, раз он братом твоей матери приходится. Для меня Кладдах всегда был достаточно хорош. Родился я здесь, здесь и помру, и кланяться мне некому и не на чем. Может, тебе, Мико, и будет на пользу съездить в Коннемару да посмотреть, как они там живут, на нас не похоже. У Джеймса хоть лодка есть, если можно назвать лодкой корыта, в которых они там разъезжают. Поучись у них, а потом возвращайся назад, и мы настоящего рыбака из тебя сделаем.

— Да, — сказал Мико, — только я, деда, не хочу уезжать. Зачем она меня отсылает? Ведь я, деда, никогда никому ничего плохого не делал. Просто у меня все не как у людей получается, а потом я такой большой, что с меня за все спрашивают.

— Слушай, Мико, — сказал дед. — Ты свою мать знаешь. Если она что сказала, так тому и быть. Да простит Господь твоему отцу! Эту бабу давно бы надо палкой. Только кто меня, старика, станет слушать? И чего мне расстраиваться из-за ваших дел, когда я уже больше чем одной ногой в могиле стою? Сами о себе заботьтесь. Эх, было бы сейчас утречко да был бы я в море, и только бы и было у нас забот, что правильный курс держать да парус по ветру ставить… Спи, сынок, Христа ради. Отдохни, утро вечера мудренее.

И он с шумом повернулся на бок и уткнулся лицом в подушку.

Мико лежал в постели и старался себя жалеть. Это ему не удавалось. «И к чему это мне? — спрашивал он сам себя. — Пора привыкнуть, что я всегда во всем виноват. Уж и так меня Бог пометил, ну и оставил бы после этого в покое. И не надо было Ему награждать меня таким красивым братом, как Томми, да еще и умным вдобавок, когда у меня самого в голове солома. Я всегда хотел стать рыбаком, и больше мне ничего не нужно. И жил бы я тихо и мирно, и состарился бы, как деда, потихоньку да помаленьку, и ума б набрался. Но на этот раз и дед подвел. Мог бы он… Э, да что там! Вот поеду к дяде Джеймсу, и буду на него работать, как негр, и, может, погибну или еще что там со мной случится, и тогда, может, ей все-таки станет меня жалко, и она поймет, что не такой уж я плохой, как они все думают». А потом еще подумал: «Кабы не случилось чего после этой истории на острове. Ну ладно, раз так, пускай — уеду я, куда она меня гонит. Только хорошо бы все тем и обошлось, чтоб не думать мне больше о том, что случилось, не бояться». Так как он был еще очень юным, сон быстро сморил его, и так как ум у него был неискушенный, то сон его был безмятежен.

А с запада пришел дождь и хлынул на сушу и на море.

«Мико! — писал Питер.

Весть о твоем предстоящем возвращении к родным пенатам, после года заточения в безлюдных просторах Запада, потрясла весь город. Зная твою врожденную скромность, я сделал все, чтобы удержать городской совет от устройства официальных торжеств в твою честь. Только подумай! Четыре оркестра, вооруженные силы, зачатки нашего флота, профессора, студенты!.. Как бы то ни было, Кладдах, должен признаться, главным образом в лице Туаки, совершенно опьянен известием о твоем приезде. Туаки только и знает, что всех спрашивает, слыхали ли они последнюю новость. Знаешь, какой он: глаза вытаращены, от восторга задыхается, прыгает с ноги на ногу. Можно подумать, что он сейчас разразится таким сообщением, что весь мир только ахнет. В канун твоего появления он, наверно, всю ночь глаз не сомкнет. Да и все мы очень рады будем тебя видеть.

Твое письмо — все его семь строчек — оказалось неисчерпаемым источником интереснейших сведений.

Раза два я встречал Папашу. Он про тебя спрашивал.

„Ну что, Кюсак, появилось у него наконец стремление добиться чего-то в жизни?“ — спрашивает он меня, а сам стучит палкой оземь. Я сказал ему, что, несомненно, появилось — ради хорошего дела я всегда готов хорошо соврать. „Ну, — говорит, — а если не появилось, так пусть лучше появляется. Какого черта он прозябает Бог знает где? Пусть скорее возвращается, напиши ему! Он здесь может прекрасно стать капитаном какого-нибудь пассажирского парохода“. И удалился. Так что ты не забыт.

Я все еще осаждаю цитадель Мулкэрнс. Уж теперь-то я по опыту знаю, каково было в старину бедным ратникам брать города с неприступными стенами! Как-то раз вечером мне удалось выманить ее на прогулку. Я совсем уже было приготовился взять ее за руку. Затащил в подворотню смотреть на луну. „Теперь, — сказала она, — по-видимому, наступает самый подходящий момент для того, чтобы впасть в лирическое настроение и как бы нечаянно взяться за руки“. Ты представляешь! Мне захотелось придушить ее, но вместо этого мы перешли к обсуждению Пифагоровой теоремы во всех ее тонкостях. Ты будешь рад услышать, что она спустилась с облаков кельтской мифологии (неужели ты забудешь когда-нибудь ночь на крысином острове и волшебниц?). Теперь это уже в прошлом. „Чепуха для малолетних!“ Итак, величественный Йейтс и Кэмпбэлл[18] и все остальные барды полетели на свалку. Т. С. Элиот[19] — вот последний гвоздь программы! Я как-то робко заметил, что мне нравится Бернард Шоу[20] (так сказать, пустил пробный шар), но она совершенно стерла меня в порошок, заявив, что с этим она покончила уже в одиннадцатилетнем возрасте. Во всяком случае, она не дает мне почить на лаврах ни на минуту, и я, читая при тусклом свете огарка, занимаюсь самообразованием, чтобы поспевать за ее литературными причудами. Непонятная она девчонка, и лучше бы мне и вовсе не встречаться с ней, уж очень она меня изводит. Просто не знаю, чем все это кончится. К сожалению, она все-таки очень славная, и я бы, кажется, ее на все голуэйские пивнушки не променял. А это уже немало — ты сам знаешь, сколь доходны сии предприятия.

Она разрешила мне называть себя Джо. Вот и все мои достижения после года неусыпного труда. Так что все подвиги Геркулеса тускнеют и меркнут в сравнении с моими.

Со следующего месяца мы опять идем в школу после каникул. Все, за исключением Томми, думают об этом с отвращением. Да, кстати, я встретил его на днях. После Элиота и Джо было немного тяжело переключиться на Томми и тригонометрию. Он с ума сходит по ней. Можно подумать — она ближайшая родственница Клеопатры[21]. Алгебра, видишь ли, для него детские игрушки. Он просто умирает от нетерпения поскорее разобраться в перестановках, сочетаниях и планиметрии. Это будет для него, как он думает, настоящей проверкой умственных способностей. А право, его умственные способности давно пора бы проверить. Наш преподобный брат Б. просто вида его не переносит с того самого урока, когда он с большой помпой принялся доказывать какую-то теорему и заврался, а Томми возьми да и скажи: „Это неправильно, сэр!“ Тот повернулся и говорит: „Раз уж вы столь гениальны, мистер Томми, сделайте одолжение, подойдите к доске и докажите нам теорему“. И самое ужасное было то, что Томми подошел и доказал! Что же после этого остается делать брату Б., как не воспылать к нему ненавистью? Подозреваю, что у него руки сильно чешутся добраться до Томми, да только к Томми не подкопаешься, у него всегда все уроки сделаны, и сделаны блестяще. У него на все всегда готов ответ. Одним словом, он всегда прав, а ты знаешь сам, как это бесит. Но как ты тоже знаешь, у Томми есть и свои положительные стороны. И вообще, приятно встретить человека, который действительно может шевелить мозгами. Что касается вашей матери, то для нее он по-прежнему один свет в окошке.

Всякий раз, когда мне случается бывать у вас, он принимается читать мне лекции о стилистических промахах Честертона[22] или о заблуждениях Уэллса[23]. Дед в таких случаях, я заметил, сразу же поднимается и выходит, а потом возвращается, сильно попахивая портером. Он просто дождаться тебя не может. Да и мы все тоже. Мико, старый друг, приезжай скорее и введи нас во искушение. Туаки прямо-таки пропадает от желания немного погрешить, и я тоже. Знаешь, Мико, это просто удивительно, до чего ты — такой хороший, спокойный парень — умеешь разнообразить жизнь!

Итак, до скорой встречи. Всего хорошего! Можешь мне не отвечать, я хорошо знаю, как ты обожаешь писать письма. Ну, вот я и исполнил свой гражданский долг: написал длиннущее письмо со всеми новостями, а теперь пойду на свиданье с Джо. Надежды не теряю, но уверен, что все опять кончится Элиотом».

Вспомнив письмо Питера, Мико рассмеялся. Смех его громко прозвучал в вечернем воздухе; мимоходом он удивился, чего это Питеру вздумалось писать ему все это? Какие-то имена, которых он никогда даже и не слыхал. Но строить догадки и то уже было приятно. Славный парень Питер! Ужасно приятно было получить от него весточку. Сразу, конечно, захотелось домой, но теперь, когда пришло время возвращаться, он уже далеко не так радовался этому, как радовался бы год назад, когда только что приехал.

Ни с того ни с сего он вдруг остановился посреди коннемарской дороги и оглянулся назад на домик дяди. Был чудесный осенний вечер, на небе ни облачка, и звезды только-только начали загораться. Домик дяди стоял на самом краю Аугриса[24], и прямо перед ним расстилался Атлантический океан. Сейчас, когда по воде пробегала чуть заметная рябь, казалось, что безобиднее моря на всем свете не сыщешь. На этой косе, выдающейся далеко в море, домик дяди был самым последним. Влево от Мико море, вгрызаясь в сушу, измельчило камни, превратив их в золотистые отмели Ома, соединяющие остров Ома с берегом. А направо, отрезав кусок материка, оно создало остров Инишбоффин, который круто возвышался над водой. Таким образом, место, где стоял теперь Мико, было похоже на палец, указывающий в сторону Америки.

Когда он впервые, больше года тому назад, перевалив через громадные Коннемарские горы, пришел сюда, на самый край света, сердце у него с каждым шагом падало все ниже и ниже, прямо в пятки, натертые новыми башмаками.

Унылый край! Торфяники да камни, разбросанные там и сям домики, редкие прохожие на дорогах. Да, сердце у него ушло в самые пятки, он почувствовал себя настоящим изгнанником. Расспрашивая прохожих, он долго шел до дядиного дома по усыпанной кремнистой галькой дороге, которой, казалось, конца-краю нет. Шел он через гору и через долину, и все домики, встречавшиеся ему на протяжении каждой мили, можно было пересчитать на пальцах одной руки. И пахло здесь в горах непривычно: увядающим вереском и овцами, а издалека ветерок доносил совсем уж незнакомые запахи. И он вспомнил шумный Кладдах, голосистых ребятишек, гусей, безработных матросов, визг ссорящихся женщин, поскрипыванье парусов на темных мачтах и собачий лай. Здесь, окруженный великим безмолвием, он ясно представил себе все эти звуки, и они показались ему родными и милыми.

Дядя Джеймс удивился при виде Мико. Он просчитался со временем его приезда. Это очень его огорчило, он засуетился вокруг Мико, и скоро тот почувствовал себя гораздо лучше. Дядя вскипятил чайник на крюке над огнем. В старую жестяную банку, служившую кастрюлей, положил два смуглых яйца. А когда он зажег керосиновую лампу и в кухне стало светло, в очаге запылал огонь, Мико совсем приободрился, принялся за еду, а дядя все говорил и говорил, неторопливо, по порядку расспрашивая обо всем. Молчаливостью он отнюдь не страдал. Жил он один. Нет, он не женат. Почему?

— Да потому, Мико, что в этом мире существуют два зла. Знаешь, какие? Женщины и спиртные напитки. Совместить их невозможно. Надо выбрать или то, или другое. А уж если их соединить — жди беды.

Дядя развеселил Мико. Домик его сверкал прямо как стеклышко, до того он был чистенький. Очень похож на их дом — тоже кухня и две комнаты. Мико дядя отвел отдельную комнату, и тот решил, что иметь свой угол совсем недурно. А когда он напился чаю, дядя Джеймс повел его к соседям. Там они сидели у очага и разговаривали, и дядя Джеймс курил и заплевал бедной хозяйке весь пол табаком. Это был тот самый домик, дальше по дороге, куда он теперь шел за Комином Коннолли. Тогда, в первый раз, ему представилось, что домик населен до отказа: отец и мать и — по подсчетам Мико — штук пятнадцать детей (на самом деле их оказалось всего двенадцать), и его все время беспокоил вопрос, где они все спят. Соседи буквально закидали его вопросами. Им все хотелось знать о нем. Они помнили его мать, когда она была еще маленькой девочкой и бегала вместе с миссис Коннолли в школу, что на дороге. Они и Большого Микиля знали и стали называть Мико сыном Микиля. И когда заходили другие соседи, его сразу же знакомили с ними и объясняли, что он Мико, сын Делии, жены Большого Микиля. Все это было очень приятно, и, придя домой и добравшись до постели, Мико уснул крепким, спокойным сном.

После этого жизнь пошла своим чередом. Он и оглянуться не успел, как промелькнул год. Ему пришлось много работать и многому учиться. Он научился добывать торф на унылом болоте, когда ветер пронизывает тебя насквозь, нарезать его правильными кусками и складывать аккуратными пирамидками и, наконец, грузить и доставлять домой с болота в плетеных корзинках на маленьком ослике дяди Джеймса — на том самом ослике, который в тех же корзинках таскал с берега водоросли для удобрения клочков земли, затерявшихся среди обломков скал и называвшихся здесь полями, на которых местные жители выращивают скудный урожай картофеля, реденький овес, репу и кормовую свеклу.

Да, жизнь была очень трудна, и на море всегда было трудно. У дяди Джеймса была байдарка. Мико боялся ее до смерти, пока не привык к ощущенью, которое испытывал, садясь в нее. Только вообразите, каково сознавать, что от морской пучины тебя отделяет всего-навсего тоненький слой просмоленного брезента! А потом, научившись с ней обращаться, он полюбил ее за легкий ход и невесомость. Только, конечно, на такой штуке далеко от берега не отойдешь, разве что в тихий день, а крупная рыба близко не подходит, вот и приходилось довольствоваться тем, что попадется. У других рыбаков были гребные лодки, тяжелые лодки на две пары весел, на которых они уходили за Инишбоффин, а то и дальше. Но какой это был каторжный труд — не покладая рук ворочать тяжеленные весла! Почему бы им не завести себе парусные лодки, вроде как у нас в Кладдахе? Господь с тобой, парень! Ты что, не знаешь, сколько они стоят?..

А теперь нужно было покинуть все это!

Он подумал, что уезжать ему все-таки жаль, и, еще раз окинув взглядом дядин домик и море, зашагал по направлению к домику, приютившемуся у подножья ближней горы.

День угасал. Из-за выступа дальней горы уже появился край луны. «Ночью будет хорошо», — решил он и ускорил шаги, а потом подумал: «Чего это я, собственно, спешу, все равно завтра уезжать, и, значит…»

Он даже самому себе признавался с трудом, почему ему так не хочется оставлять то, что он нашел здесь. Умей он писать, как Питер, уж он бы ему написал! Он написал бы: «Ха-ха, дорогой Питер, не одному тебе говорить о Джо! И у меня тоже есть своя Джо. По крайней мере, голова моя да и сам я полны ею. Только об этом говорить как-то совестно, да что там говорить, даже думать, хоть мне уже пятнадцатый год и ростом я выше иного взрослого». Интересно, что бы Питер понял из всего этого? «Пожалуй, что ничего», — подумал Мико, улыбаясь, и подпрыгнул так, что гвозди, которыми были подбиты его башмаки, высекли из камня искры. Он уже ходил в длинных домотканых брюках, которые доставали ему до самых башмаков. Первые в жизни длинные брюки! Подарок дяди. А как интересно было шить их на заказ у рыбака, который в то же время и портняжил! Его здесь все звали Портным. Он без нужды носил очки, и были у него длиннущие усы, кончики которых вечно казались вымоченными в портере.

Ее звали Мэйв. Ну вот, наконец-то он решился произнести это имя.

Все началось с родимого пятна.

Теперь можно и сознаться в том, что раньше, пока он не приехал сюда, родимое пятно было его больным местом. Но в этой глуши люди привыкли к тому, что все должно иметь свои приметы. Они и сами все были меченые. Трудная жизнь наложила неизгладимый отпечаток на многих: сломанные, плохо сросшиеся кости, раны, полученные во время драки, которая вспыхнула внезапно и так же внезапно погасла, но оставила на память по себе шрамы. Они привыкли к тому, что по воле Господней болезни косят их детей и они мрут в таких странных местах, как больницы в городах, далеких и непонятных. Перст Божий, говорили они. Перст Божий… Мико всегда вспоминал Бриджит, дочку Майкла Тома.

Этой весной они с дядей ходили помогать Майклу Тому заготовлять торф. После окончания работы их позвали в кухню и накормили до отвала вареной грудинкой с капустой и картошкой. Тут же на полу сидела кудрявая маленькая девочка удивительной красоты, он таких даже и не видел никогда. Огненно-рыжие волосы и синие глаза; нежные ручки и ножки, тоненькие и стройные. Она была в голубом платьице. Девочка сидела, не говоря ни слова, чуть заметно покачивая головкой, и, когда Мико, опустившись на пол рядом, заглянул ей в глаза, оказалось, что он смотрит в бездонную пустоту. «Да она, бедняжка, слепенькая», — сказали ему, и Мико почувствовал, как в сердце у него что-то оборвалось.

А потом все посмотрели на него и заметили ужасное, безобразящее лицо пятно и в голос заговорили:

— Ой, Мико, да ты ведь меченый! Как это вышло? Уж и гордишься ты этим, наверно! Ведь теперь каждый на тебя обернется.

Взглянув на маленькую Бриджит, он подумал, что, пожалуй, Бог мог обойтись с ним и похуже. Дома его обижали гораздо чаще. Мальчишки умеют быть жестокими, и у него в ушах до сих пор еще звенел насмешливый выкрик: «Индюшачье рыло». Но теперь и здесь все изменилось. Теперь, когда в нем начало подниматься это незнакомое раньше чувство, когда он стал замечать, как замирают в объятьях пары, притаившиеся в тени под навесом крыши, или в зарослях кустарника, или на вершине горы, или расходясь с танцев на перекрестках, ему и здесь стало нелегко.

И как-то раз на торфяном болоте, когда кругом никого не было, он задумался над этим и много еще над чем. Он закусывал, сидя у тихого болотного озерка, и, вдруг нагнувшись, стал внимательно разглядывать свое лицо, пожалуй, в первый раз в жизни. Он старался представить себе, какое впечатление произвело бы оно на девушку, впервые увидевшую его, и, прямо надо сказать, собственное лицо показалось ему отталкивающим. Солнце освещало его, и вода — та самая вода, которая умеет иной раз польстить не хуже, чем розовые очки, оказалась бессильной хоть как-то скрасить его. Она преломляла все его лицо в какой-то несуразный кошмар, и Мико, опершись на локти, все смотрел и смотрел, а сердце у него сжималось медленно, но верно, и он думал: «Да, дело дрянь, ничего не скажешь… Будь я девчонкой, я бы при виде такого даже в темноте напугался. Побежал бы, наверно, домой и заорал: „Ой, мамочка, что я только что видела! Просто ужас, что я видела!“» Он поднял руку и начал ощупывать и теребить щеку.

— Стоит ли огорчаться из-за родимого пятна? — неожиданно раздался над ним голос.

Не поднимая головы, он внимательно всмотрелся в воду и увидел рядом со своим отражением другое лицо, улыбающееся, загорелое, окруженное мелкими кудряшками. Он стал разглядывать это лицо с тем же вниманием, с каким только что разглядывал свое. Каштановые волосы — или это только так казалось в болотной воде? Изящный лоб, загорелый и блестящий там, где солнечный луч касался загара. Тонкие брови и глубокие глаза, цвета которых он никак не мог разглядеть. Он заметил только искорку в них да ярко-белые белки, ясные, как морская вода на серебристом песке в тихий день. Нос шел по прямой линии ото лба, ну, совсем как у того парня на картинке в греческом учебнике, что принадлежал Томми. Да еще губы, красные — это было заметно даже в воде — и улыбающиеся, потому что ему виден был блеск ее зубов и чуть намечающаяся ямочка на подбородке.

Наконец он поднял голову и взглянул на нее.

Она стояла, нагнувшись, упираясь руками в колени. Ворот платья отставал, и видно было белую полоску тела, резко отличавшуюся от загорелой шеи. А она все улыбалась и улыбалась, и, как ни странно, он нисколько не смутился. Он только оперся рукой о мягкий торф, сел и, глядя на нее снизу вверх, спросил:

— А почему не стоит?

Она присела на корточки, так что глаза их оказались на одном уровне. Она была босиком, и торфяная пыль пробивалась у нее между пальцами. Позади нее маленький ослик с корзинками на спине пощипывал жесткую траву. Она нагнулась и сама сорвала стебелек осоки, взяла его в рот и с громким хрустом перекусила. Потом отшвырнула стебелек, подобрала откушенный кончик и положила его на палец.

— Да как тебе объяснить, — сказала она. — Разве в коже дело? Важно ведь то, что под кожей спрятано. Вот, например, возьми картошку: бывает, снаружи будто и хорошая, а внутри такая гадость, что дальше уж некуда. А то, наоборот, бывает картошка с порченой кожурой, про которую подумаешь, что ее бы только выбросить, ан она-то как раз самая вкусная оказывается.

— Вот же черт, — сказал Мико совершенно не к месту, а она захохотала и уселась на жесткую траву.

— Ты Мико, — сказала она.

— Да, — ответил он. — А ты кто?

— Мэйв, — сказала она. — У нас торфяной участок за горой, недалеко от дяди твоего. Чего это ты разглядывал свое лицо?

— Не знаю, — сказал Мико. — Так просто, что-то на меня нашло. — Он не сказал ей, что рассматривал себя с точки зрения девушки, — это было бы уж слишком.

— Ты здесь надолго? — спросила она.

— Не знаю, — сказал он. — Мажет, на год. А потом я поеду домой и буду работать с отцом на лодке.

— Нравится тебе это дело?

— Да, — сказал Мико.

— По дому-то скучаешь? — спросила тогда она.

«Только не сейчас», — чуть было не сказал Мико, к своему удивлению, но вместо этого ответил:

— А как же! Знаешь, у нас ведь все другое.

— Что другое? — настаивала она.

— Море, ну и мало ли что, — сказал он.

Тут она рассмеялась. Она подтянула кверху коленки так, что они уперлись ей в грудь, и крепко обхватила их руками.

— Вот это уж странно, — сказала она. — Разве в Голуэе не то же море, что здесь?

— Верно, — сказал Мико, — только устроено там все иначе. Если, к примеру, выглянуть из окна нашего дома, то море будет немного в стороне, а неподалеку есть ямы, в которые сваливают всякий хлам.

— Зачем?

— Там у нас площадки для игр устраивают, — сказал он, — и все такое. Вот туда и свозят отбросы со всего города — засыпают, значит, ямы.

— Воображаю, какая там вонь стоит! — сказала она.

— Да уж, — сказал Мико со смехом, — воняет всем чем угодно: и мокрыми тряпками, и тухлой капустой, и консервными банками, и еще каким-то красным песком, которым посыпают яму сверху. Он, говорят, все уничтожает, даже сорняки. И все-таки мне этого недостает. Привык я, ну вот и скучно теперь.

— Первый раз в жизни слышу, чтобы кто-то без вони скучал, — сказала она, и оба снова рассмеялись.

— Если так говорить, и впрямь смешно получается. Но ведь и другое есть: река, например, и лодки у причала, запах рыбы и бородатые старики с удочками, и церковные шпили. Да мало ли что.

— А разве у нас здесь всего этого нет? — спросила она. — У нас тоже есть и речки, и лодки, и причалы, и запах рыбы, и бородатые старики, и церковные шпили. Глянь-ка вниз, — продолжала она, обводя руками, — уж такого у вас, верно, нет.

Со склона горы, где они сидели, им было видно расстилавшуюся внизу долину: Аугрис, похожий на указательный палец; море, омывающее его; бесконечные отмели Ома и остров Инишбоффин, поднимающийся по другую сторону из горячей мглы. И разбросанные поля, и желтую дорогу, прорезавшую долину, и солнце, освещавшее выбеленные известью домики с соломенными кровлями, которые, казалось, росли прямо из земли, как грибы, и чаек, носившихся в воздухе, и поблескивавшее внизу голубое озеро с маленькой фигуркой рыбака, застывшего на коленях в лодке, с удочкой, опущенной в воду. Да, что хорошо, то хорошо!

— Нет, — признался он и откинулся на локти. — Такого у нас нет, но если бы ты только видела Корриб-Лох[25]. Вот на что стоит посмотреть.

Тогда она снова рассмеялась звонким, продолжительным смехом, и он увидел, как у нее на шее вздрагивают маленькие жилки.

— А, да чего там, — сказала она, — так можно продолжать сколько угодно. А может быть, нам просто каждому свое место нравится? Давай помиримся на этом?

— Давай, пожалуй, — сказал Мико.

Они поднялись и, забрав своих осликов, пошли домой. На ней было синее платье в горошек, короткое, так что видны были ее коленки, худые и загорелые. Ноги у нее были хоть и босые, но хорошенькие. Очертаний ее фигуры не могло скрыть даже платье, довольно-таки бесформенное, сшитое кое-как. И когда они пошли рядом, он заметил, что она ему до плеча и что ей должно быть лет пятнадцать-шестнадцать.

— Ужас какой ты большой, — сказала она, положив руку на спину ослика и приноравливаясь к его мелким, грациозным шажкам. — Сколько тебе лет-то?

— Мне пятнадцатый, — сказал Мико. У него было большое искушение соврать, но в конце концов он все-таки решил сказать правду.

— А на вид тебе лет девятнадцать, — сказала она, и ему это было приятно.

Да и правда, ему можно было дать все девятнадцать. Плечи у него были широченные, мощная грудь так и распирала фуфайку. Он порадовался, что надел длинные брюки. Они расстались немного повыше того места, где берут торф. Мико чувствовал, что этот день, это место и все происшедшее с ним ему уже больше не забыть никогда, что бы там потом ни случилось. Она стояла, склонив голову немного набок, смотрела на него открытым взглядом и улыбалась.

— И не расстраивайся из-за пятна, — сказала она и вдруг сделала нечто странное: протянула руку и притронулась к пятну, прямо к самой его середке.

Он ощутил прикосновение ее руки и легкий нажим пальцев. Впервые в жизни чужая рука коснулась его щеки.

— Важно то, что внутри.

— Как картошка с испорченной кожурой? — спросил он.

— Вот-вот, — сказала она. — Как картошка с испорченной кожурой. — И похлопала его легонько по щеке, и отняла руку, и пошла прочь, а потом обернулась на дороге, помахала ему и скрылась из виду, но не из его памяти.

«Разве ее забудешь! — думал теперь Мико. — Пока в небе есть солнце и луна, пока в воде живет рыба, а над водой летают чайки, я буду ее помнить».

С тех пор он встречал ее несколько раз, но много разговаривать им не приходилось. Всегда тут был кто-нибудь еще, и он отчасти даже был рад этому. После их первой встречи она так завладела его мыслями, что он боялся, как бы она, чего доброго, не заметила этого по его глазам и не рассердилась бы, что какой-то четырнадцатилетний мальчишка смеет о ней думать. «Откуда же ей знать, — рассуждал Мико, — что у меня так жизнь сложилась, что на самом деле я куда старше своих лет, да и чувствую я себя совсем не на четырнадцать. Я прямо старик настоящий, только не знает она этого. Но, слава Богу, сегодня я ее увижу. Вот только взойдет луна, попробую сразу же вытащить Комина и пойдем копать пескороев[26]».

Он свернул с дороги и пошел прямо на желтый свет, падавший из окошка маленького домика, сплошь завитого красным вьюном. Плющ поднимался с земли, расползался по белой стенке и нахально тянулся к стрехам соломенной кровли.

Вырваться из дома им с Комином удалось не сразу. Сколько Мико ни сопротивлялся, его усадили возле очага на маленькой скамеечке, которую миссис Коннолли предварительно протерла парусиновым передником, и хотя он только что поел у дяди Джеймса, ему всунули в руки чашку чаю, заставили выпить и съесть кусок обжигающей руки жареной, насквозь пропитанной золотистым маслом лепешки. Ему пришлось выдержать целое сражение, чтобы только не есть смуглого яйца, теплого, прямо из-под курицы, которым его настойчиво угощали.

Это был не дом, а настоящий бедлам, но бедлам очень счастливый. Из детей самым старшим был Комин. Ему недавно минуло восемнадцать лет. Остальные — все погодки — следовали за ним. Отец Комина, Тиг, сидел в углу напротив, двое маленьких висли у него на шее, а самый маленький, крошечный, пухлый детеныш, лежал у него на коленях и сосал соску, в упоении пуская пузыри. Тиг был высокий, худой мужчина с седеющими усами. У него были веселые глаза, и он считался величайшим вралем на всю западную Коннемару. Но надо отдать ему справедливость, врал он исключительно смеха ради, и все это знали.

Он умел рассказывать с совершенно серьезным лицом самые невероятные истории, и только по глазам видно было, что в душе он просто умирает от смеха над доверчивыми слушателями.

— Пусти! — говорил он маленькой белокурой девочке, повисшей у него на шее, так что платье задралось и видно было голое пухлое тельце. Он легонько шлепнул девочку. — Пусти, чертово семя, тебе говорят. Дай мне с Мико поговорить! Ты слышал, Мико, что Комин-то наш сегодня выкинул?

— Нет! — заорал Мико, стараясь перекричать грохот посуды, которую мыла миссис Коннолли у стола, придвинутого к стенке, где на деревянных крюках была развешана сбруя, и шум, который поднял во дворе Комин, загонявший в хлев взбунтовавшуюся свинью («У-у, зараза, да пойдешь ты или нет? Тут с вами из дому не выберешься!»), в то время как двое младших мальчишек катались по полу, сражаясь не на живот, а на смерть из-за какой-то старой глиняной трубки.

— Ну, так вот, — начал Тиг. — Взял он нашего осла, чтобы привезти торф из-за горы. Да перестаньте вы! Слушай, Пиджин, я тебя предупреждаю: вот возьму сейчас нож и выпотрошу тебя. Ну, ты ведь знаешь это топкое место у реки, где торфяная делянка Портного? Приходит он туда, и вдруг не успел он оглянуться, как осел увяз в болоте по самое брюхо. «Ну, пропали мы теперь», — говорит Комин. Как бы не так! Знаешь, что потом случилось-то? Ты, верно, ни одному слову моему не поверишь, а?

— Да уж как-нибудь постараюсь, — сказал Мико.

— Ну так вот: Комин как начал тянуть осла за хвост! Потом бросил, за морду взялся. Да, думаешь, его сдвинешь? Черта с два! Он так увяз, что его до второго пришествия не вытащить. Ну а Комин, конечно, до смерти боится домой идти, мне рассказать, что случилось. Знает, что со мной шутки плохи, что отлуплю я его так, что он света Божьего не взвидит.

— Хотел бы я посмотреть, — буркнул себе под нос Мико.

— Ну вот, — сказал Тиг, с очевидным наслаждением обдумывая дальнейшие подробности. Но ему не суждено было кончить свой рассказ, и Мико так и не узнал, что случилось с Комином и с ослом, потому что сам Комин, загнав наконец свинью, появился в дверях, споткнулся о барахтавшихся на полу мальчишек и упал на них, засмеялся, стукнул их лбами и сказал:

— Пошли, Мико, а то не успеем мы туда прийти, как уже надо будет возвращаться.

И после долгих обещаний непременно зайти до отъезда попрощаться, и передать поклон матери от семьи Коннолли, и не забыть сказать, что все они ею очень интересуются, Мико поднялся, и вот после небольшой суматохи они наконец выбрались на дорогу, и желтый, разбухший диск всходящей луны подмигнул им огромным глазом.

Комин был очень высокий. Уж Мико был рослый, а оказалось, что он ему только чуть повыше плеча. Ходил Комин в кепке, кожа у него была чистая, а зубы очень белые, крупные и ровные. Мико нравился Комин. Что-то было между ними общего. Он мало говорил («Я это старику своему предоставляю, он за двоих наболтает»), но много думал, и мысли его, как и сам он, были неторопливы и обстоятельны. «Опять-таки вроде меня», — подумал Мико. Комин всегда сдвигал кепку на глаза, и это придавало ему залихватский вид — надо сказать, совершенно незаслуженно.

Они вооружились ведром и лопатой. Кроме этого, Комин захватил еще странного вида нож с загнутым концом.

— Это чтобы их выковыривать, — пояснил он. — Вот погоди, увидишь.

Ночь была чудесная.

Сейчас, при лунном свете, дорога уже не выделялась резко, а на торфяники, расстилавшиеся по обе стороны дороги, легла сплошная пелена и смягчила суровость окружавшего пейзажа. Они прошли торфяники и озерко и свернули мимо церкви к морю. Чужому морю. Разницу можно было сразу определить, если вы умели разбираться в запахах. Мико втянул в себя воздух и закрыл глаза. Перед ним было море, набегавшее на бескрайные просторы золотистого песка. Даже если бы он не знал этого раньше, он понял бы это, как только до него донесся запах только что промытого морской водой песка и того, что оставило позади отступившее море. Пахло медузами, выкинутыми на берег, моллюсками, еще не успевшими зарыться в песок, и этими таинственными пескороями. Пахло совсем не так, как пахнут большие, покрытые водорослями скалы, в расщелинах которых постоянно что-то гниет.

— А на что пескорои похожи, Комин? — спросил он.

— Как бы тебе сказать… Да ты сам увидишь, — сказал Комин.

— Ага, теперь я уж их себе точно представляю, — засмеялся Мико.

— Но они как раз такие, что трудно объяснить, — сказал Комин, — их нужно видеть.

— Расскажи-ка, — сказал Мико, — что у тебя случилось с ослом на болоте Портного.

— Ты о чем это? — спросил Комин. Голос у него был низкий и приятный.

— Отец твой только начал мне рассказывать, как осел у тебя провалился в болото. А тут ты пришел, так он и не кончил.

— А, да просто его вечные россказни, — сказал Комин. — Не обращай ты на него внимания. Сраму не оберешься от его выдумок, больше ничего. Теперь он заладил рассказывать о моей непомерной силе. Ходит и спрашивает всех: «А знаете, что Комин сегодня выкинул?» Ему говорят, нет, мол, не знаем. А что? «Ну, так, — говорит, — слушайте. Решили мы привезти стог сена, ну и надо же было, чтобы у телеги колесо отлетело. Тут Комин и говорит: „А, чего там! Я сам управлюсь“, и, — говорит, — хоть вы, наверно, ни одному слову моему не поверите, только слез мой Комин, обвязал стог веревкой, взвалил себе на спину и в два счета притащил домой, мы еще даже за чай сесть не успели. И хоть бы травиночку по дороге обронил!»

Мико рассмеялся.

— По крайней мере, вам с ним не скучно, — сказал он.

— Хотелось бы мне, чтоб он меня в покое оставил, — сказал Комин, — а то я прямо настоящим посмешищем стал по его милости.

— Молодец он, — сказал Мико. — Ты посмотри, как все его любят.

— Да, он ничего, — сказал Комин. — Ну, вот мы и пришли. Она сказала, что будет ждать нас у Мэри Каванаг.

Сердце у Мико глухо застучало. Как раз об этом он мечтал весь вечер. Это была одна из причин, почему ему не хотелось уезжать домой. Несколько дней тому назад они с Комином встретили ее вечером по дороге из церкви. Мико с восхищением наблюдал, как свободно обращается с ней Комин, разговаривает и шутит спокойно, точно с сестрой.

— Значит, покидаешь нас, Мико? — сказала она.

— Да, уезжаю домой.

— Доволен небось? Ведь тебе как раз этого хотелось, уехать в свой любимый Кладдах. Эх ты!

— Видишь ли, если я не уеду сейчас, то, пожалуй, больше уже никогда не вернусь домой.

— Неужели мы так тебе полюбились? — спросила она.

— Еще бы! — вырвалось у Мико от всего сердца, и, уже сказав, он покраснел в темноте и только надеялся, что они ничего не заметили.

— Ой! — сказала она тогда. — Ой, Комин, нельзя же, чтобы он уехал домой, не дождавшись осеннего полнолуния и пескороев. Нужно сводить его за пескороями.

— А это что еще такое? — спросил Мико.

— О Господи! Он не знает, что такое пескорои! А еще рыбак называется. Уж чего-чего, а пескороев у вас в Голуэе наверняка нет. Мы их песчаными угрями зовем, — пояснила она.

— Может, и есть, почем я знаю? — возразил Мико. — Я раз был на озере, когда ловили угрей. Их сваливают прямо в большой деревянный садок и держат там живыми. Я видел раз такой плавучий ящик, в нем их было невесть сколько.

— А они что, большие? — спросила она.

— Большие. Черные и коричневые. Их отправляют англичанам. Мне они не нравятся. Поешь, а потом кажется, что у тебя внутри что-то живое ползает.

— Вот ужас, прости Господи. Да ведь это же простые угри. Пескорои совсем не то. Пескороев ловят только на отмели Ома во время осеннего полнолуния. Это очень даже романтично, правда, Комин?

Мико почувствовал, что стоявший рядом Комин вдруг забеспокоился.

— Романтично! Скажешь тоже. Опять, наверно, книжек начиталась.

Она засмеялась. Смех ее разлился в ночной темноте серебряным колокольчиком, и от этого Мико лишился окончательно дара речи.

— Комин — просто чурбан, — сказала она. — Если он пойдет с какой-нибудь девушкой ловить при луне пескороев, так и то, наверно, не догадается, что с ней делать.

— Ну, нам пора домой, — сказал Комин и пошел прочь, к большому неудовольствию Мико.

Это все потому, что Комин был застенчивый и тихий. Бывает, правда, что в тихом омуте черти водятся, но Комин был действительно застенчивый и действительно тихий. Некоторые тихие бывают себе на уме, но Комин был не из таких.

— Так приведи Мико, — крикнула она ему вдогонку, — приведи его к Мэри в полнолуние! Я буду вас ждать.

Вот как это вышло.

Они прошли ряд домиков, потом постояли немного и посмотрели. А посмотреть было на что. Море только что ушло с отмели. Прилив здесь был какой-то чудной! Он подкрадывался к отмели сразу с обеих сторон острова и встречался в центре ее. Подкрадывался осторожно, а потом с виноватым видом исчезал, как будто хотел сказать:

«Вы уж извините, что побеспокоил. Рассматривайте меня как неизбежное гигиеническое мероприятие, так вам будет спокойнее».

Море никогда по-настоящему не заливало необъятные пространства песка. Даже во время прилива расстояние до острова можно было перейти вброд — вода доходила только до пояса. Луна поднялась уже высоко, и в ее сиянии поблескивал еще мокрый песок, а вдали виднелась узкая полоска острова, словно повисшего в воздухе. Под ногами у них была мягкая трава, словно они шли по толстому ковру, а издалека слышно было, как булькают и журчат отдельные лужи, которые оставило за собой изгнанное море.

— Ой, как здорово! — сказал Мико.

— Ага, — медленно ответил Комин. — Здорово. А тихо-то как, и кругом ни души.

— Ага, — со вздохом отозвался Мико.

— Ну, пошли к Мэри, — сказал Комин.

Он оставил лопату и ведро у ограды крайнего домика, потом они с Мико, перескакивая через поросшие высокой травой кочки, перепрыгивая через лужицы и вспугивая каких-то устроившихся на ночлег птичек, добрались до незаметного поворота в маленький проулок, который, извиваясь, уходил вдаль. Они шли по нему, пока наконец за холмом не показался беленький домик со светящимся окошком. В дверях стояла девушка. Свет падал на нее сзади, и платье ее казалось почти прозрачным. Она сразу же на них накинулась:

— Однако вы не торопитесь! Я чуть было уж не отчаялась и не ушла домой.

— Это она! — прошептал Мико.

— Заняты были, — сказал Комин. — А потом, кто тебя просил ждать? И шла бы домой. Сама затеяла идти за пескороями, не мы.

— Только послушайте, какой грубиян! — весело сказала она. — Чему тебя учили в школе? Если хорошим манерам, ты бы не разговаривал так с приличной женщиной.

— Еще неизвестно, как бы я стал разговаривать с приличной женщиной, доведись мне ее встретить, — отозвался Комин.

— Ого! — сказала она со смехом. — Во всяком случае, входите и поздоровайтесь с Мэри.

Потом она отступила немного в сторону, и они прошли в освещенную кухню.

— Привет хозяйке, хозяину и человечку в колыбельке! — сказал Камин, направляясь к стоявшей возле очага деревянной люльке, в которой спал маленький ребенок.

Люлька была самодельная, сколоченная из досок и поставленная на два загибающихся вверх полоза, так что, если наступить на один конец, люлька начинала раскачиваться, и можно было тихонько петь песенку, если вы хотели укачать ребенка. Комин подошел, нагнулся над малюткой, протянул ручищу и погладил ее по лицу, а молодой человек, сидевший на койке, тихонько напевая, выпрямился и закричал:

— О, чтоб тебя, Комин Коннолли, только я ее укачал!

— Вот это дело! Чтобы взрослый человек додумался качать бедняжку, когда у самого голос, как у неоперившегося птенца. Да она и не думает спать, просто закачал ты ее до бесчувствия. Ну, как поживает моя маленькая Нуала? — поинтересовался Комин, и ребенок поднял пухлую ручку, вцепился в его палец, загугукал и окончательно проснулся.

— Здравствуй, Мико, — сказал отец семейства, рыжеволосый молодой человек с веселыми глазами, чем-то напоминавший Мико Питера. Был он хоть и худой, но, по-видимому, крепкий и ловкий. — Мэри испекла тут к вашему приходу пирог, так что, когда вы вернетесь с пескороями, мы сможем немного подзакусить.

— Вот хорошо-то, — сказал Мико, глядя на Мэйв, которая стояла посреди кухни и смотрела каким-то, как показалось Мико, странным взглядом на громоздкую фигуру Комина, склонившегося над ребенком.

Сегодня она не такая, как всегда. На ней была красная вязаная кофточка и легкая развевающаяся юбка, а на ногах красовались туфельки на высоких каблуках. От этого да еще от того, что она перехватила сзади красной лентой волосы, убрав их от лица, она выглядела совсем по-новому. «Она вся прямо так и сияет, точно на свиданье с королем собралась», — решил Мико. И она была ужасно хорошенькая.

— Надо ж! Казалось бы, каждый человек в своем уме решил бы, что Комину давно уж дети понадоели, у них своих полон дом, — сказала Мэри.

— Да что с такого дурня возьмешь? — сказала Мэйв. — Ты только посмотри на него.

Но Комин не обратил на это ни малейшего внимания и продолжал возиться с ребенком.

— А вы пойдете с нами за пескороями, Падар? — спросил Мико.

— Нет, куда там, — ответил тот, поднимаясь с койки, подошел к окну, взял с подоконника большую коричневую трубку и принялся чистить ее ножом. — Кончились мои золотые деньки. Не далее как год назад сходил я с одной девушкой при луне за пескороями, и посмотри, чем все это кончилось. — Он трубкой указал на ребенка.

— Поговори у меня, трепло ты этакое, — сказала жена и швырнула в него горстью муки, засыпав ему все лицо.

Он неторопливо отряхнулся, и глаза его улыбались, когда он смотрел на нее. Мико сидел поодаль, у кухонного шкафчика, и наблюдал за ними. «Вот счастливая пара», — решил он. Мэри Каванаг была маленькая и стройная, с пушистыми кудрявыми волосами. Подбородок у нее был, пожалуй, длинноват и нос тоже, но только это ее ничуть не портило. Глаза у нее были голубые и почти всегда смеялись, и даже слепой увидел бы, что они без ума друг от друга.

— Если мы вообще собираемся идти, — сказала Мэйв с подчеркнутой вежливостью, — не кажется ли вам, что лучше отправиться сейчас? Да и мистеру Коннолли следовало бы оставить ребенка в покое и дать ему уснуть.

— Да уж, — сказал Падар, — если он так любит возиться с детьми, так пусть своего заводит.

— Дело за матерью, — сказал Комин, — ты забрал себе единственную, которая меня устраивала.

— Скажите, какие комплименты! — засмеялась Мэри.

— Разве может со мной равняться какой-то Коннолли? — сказал Падар. — Будь он сильнее Финна Мак Куда — передо мной он ничто.

— О Господи, неужели отец уже успел и тебе наговорить?

— Да, уж можешь быть спокоен, — сказал со смехом Падар. — Когда мы все умрем, слава твоя, Комин, затмит самих фэнианов. Помни мое слово — о тебе будут ходить легенды, как о знаменитом Комине, который в ярости бросился кусать землю и отгрыз небольшой кусочек — отмель Ома так получилась.

— Ну, пошли за пескороями, — сказал Комин, взяв Мэйв под руку и ведя ее к дверям. — Идем, Мико, и, если к нашему приходу нам не приготовят чаю и чего-нибудь поесть, мы им скажем все, что мы о них думаем.

Они снова вышли в чудесную ночь, а вдогонку несся смех Падара.

Мэйв взяла Мико под руку. Это было приятно. Она была так близко, что он ощущал теплоту ее тела. Ее рука огнем жгла ему руку. Он ступал очень осторожно.

— А Мико-то уезжает от нас, Комин, — сказала она.

— Да, — ответил Комин, — а жаль! Только он привык к нам и работать подучился…

— А ты будешь скучать без нас, Мико? — поинтересовалась она.

— Боюсь, что да.

— И нам без тебя будет скучно, — сказала она и крепче сжала его руку. — А может, ты еще когда-нибудь вернешься к нам?

— Трудно это, — сказал Мико. — Когда я приеду домой, мне придется работать. Надо будет помогать отцу на лодке. Мой дед — рыбак, каких мало, да стареет он. Боюсь, что он уже не тот, что прежде, так что я им еще пригожусь. Прямо не знаю, смогу ли еще когда-нибудь приехать к вам.

— Приедешь, — сказала она уверенно. — Если уж Бог свел хороших людей, то не для того, чтобы они навек расстались. Правда, Комин?

— Звучит разумно, — сказал Комин.

— Ну вот, не будем грустить о том, что Мико уезжает, а давайте ловить пескороев, и гулять, и веселиться, чтобы потом долго помнить эту ночь. Так, что, когда бы нам ни довелось встретиться снова, мы могли бы сказать: а помнишь ту ночь, когда мы ловили при луне пескороев на отмели Ома?.. Смотрите! — повелительно сказала она и остановилась там, где начинался песчаный берег. Свободной рукой она притянула к себе Комина. Они стояли все вместе и смотрели.

С отмели до них доносились голоса и беспечный смех, и можно было различить согнутые фигуры людей, рывшихся в песке, а в стороне, не замечая того, что луна светит прямо на них, прижавшись друг к другу, стояли парень и девушка и на виду у всех обнимались. Они были похожи на силуэт, вырезанный из черной бумаги. Можно было различить кепку на его склоненной голове и ее растрепанную прическу.

Мэйв вздохнула. У Мико отчаянно заколотилось сердце.

— Здорово же они ловят пескороев, — заметил Комин скептически. — Ну пошли! — и прыгнул вниз на мягкий песок. — Тащи ведро и лопату, Мико! Начнем!

— Ладно, — сказал Мико и пошел искать под стеной, где они их оставили.

Мэйв сняла туфли на каблуках, сначала один, потом другой, и поставила их на каменную ограду. В темноте их очертания казались нелепыми.

— Захвачу на обратном пути, — сказала она, спрыгнула на песок и побежала прямо туда, где все было залито ярким светом луны. Ее распущенные волосы струились по спине, а тонкая юбка взлетала выше колен.

— Вот что делает луна с некоторыми, — сказал Комин, неторопливо шедший вместе с Мико позади.

— Вот это девушка! — сказал Мико.

— Нравится тебе? — спросил Комин будто так, между прочим.

— Еще бы, — ответил Мико, стараясь не показать своих чувств.

— И мне тоже, — сказал Комин.

— Вот уж никогда бы не поверил, — сказал Мико немного более резко, чем нужно. «Как он позволяет себе с ней разговаривать! Отвечать ей! Будто он ее отец».

— Всяко бывает, — прозаично ответил Комин.

Мэйв остановилась, упершись руками в колени.

— А ну, поторапливайтесь! — крикнула она. — Тащитесь, прямо как на поминки.

Они догнали ее. Теперь согнувшиеся фигуры были уже совсем близко. Повсюду виднелись нарытые кучи мокрого песка. Одни смеялись, другие были серьезны, особенно мужчины, когда собирались по нескольку человек вместе. Но стоило появиться между ними девушке, как сразу же начинался смех, крики, притворный визг.

— Томмин Тэди, ты рукам воли не давай!

— Не буду, не буду.

— Вот тебе.

— Интересно, чем это пескорои там занимаются под прикрытием скалы?

Томмин Тэди, заработав пощечину, отскакивает назад, хватаясь за щеку. В тишине удар разносится, как пушечный выстрел. Общий смех. Томмин Тэди представляется, что у него сломана челюсть, и, шатаясь, ходит по кругу. Со всех сторон доносятся приветствия:

— А, это ты, Комин? Что это за страшную штуку ты приволок? Ты называешь это лопатой?!

— Нет, а Мэйв-то! Послушай, Мэйв, ты что это таскаешь за собой маленького Мико? Совращением малолетних занялась, что ли?

— Хорош маленький! Пожалуй, побольше моего отца будет!

Все это безобидно и весело. И ночь была чудесная и серебристая. Даже самые грубые голоса звучали здесь мелодично, и казалось, что обманчивый свет луны сглаживает все резкие линии и заливает голубовато-зеленым сиянием громоздкие бурые скалы, покрытые водорослями. Вокруг было очень тихо, не слышно ни топота шагов, ни стука лопат о камень.

Только изредка раздавался какой-то странный, всхлипывающий звук, когда ботинок увязал в мокром песке, да чавканье и плеск, когда его вытаскивали.

— Вот! Лучше не придумаешь, — сказал Комин, выбирая себе место.

Он нагнулся, держа наготове свой загнутый нож.

— Теперь смотри, Мико.

Мико нагнулся рядом с ним. Комин воткнул нож в песок, выждал секунду, отвел нож в сторону и вытащил. На загнутом конце извивалась рыбка, похожая на обрывок серебристой тесьмы.

— Вот, — сказал он, — это и есть песчаный угорь.

Мико взял пескороя пальцами и поднял кверху, так что на него упал свет. Это была очаровательная серебряная рыбка, вершка четыре длиной, узенькая и заостренная, как лезвие перочинного ножа. Самая настоящая рыбка с длинной, суживающейся головкой и жабрами. И глаза на месте, и хвост есть. «В чем же разница между пескороем и обычной рыбой — хоть гром меня разрази, не знаю. Разве только, что он такой узенький и гладкий». Мико и не заметил, что вокруг него все прекратили работу и наблюдают за тем, как он тщательно изучает пескороя. Он посмотрел на Комина.

— Какой же это угорь? — сказал Мико. — Просто какая-то поганая рыбешка.

Тут последовал такой взрыв хохота, что, наверно, и в Ньюфаундленде слышно было. Даже Комин улыбнулся.

— Чего это вы нашли смешного? — слегка обиделся Мико.

— Ничего мы не нашли смешного, — сказала Мэйв. — А за что ты бедного пескороя обзываешь?

— Да, — не успокаивался Мико. — А чего вы их угрями называете, раз они рыбы?

— А угорь что, по-твоему, не рыба? — спросила Мэйв.

Мико хотел было что-то ответить, но, поразмыслив немного, решил лучше промолчать и сам захохотал.

— Ладно, — сказал он, — только все равно странно как-то.

И принялся копать пескороев.

Никто не знает, откуда появляются вдруг пескорои, глубоко зарывшись в песке отмели. Их никогда не найдешь здесь раньше положенного срока. У них есть свои определенные места на отмели, и в полнолуние они неизменно бывают там. Вот и все, что о них известно. Никто не интересовался, бывают ли они там и в другое время. Вернее всего, что нет. Во всяком случае, для своего появления они выбрали удивительно удачное время. На отмели осенью в полнолуние чудо как хорошо. Запустите руку в песок и, когда почувствуете, что между пальцами извивается какая-то непонятная штука, тащите — вы вытащите пригоршню песка, в котором копошатся маленькие рыбки. Когда делаешь это впервые, испытываешь ощущение, будто мурашки по спине бегут: вытаскиваешь руки, а в них, оказывается, полным-полно трепещущих, покрытых песком рыбок. В песке пескорои передвигаются с той же скоростью, что и в воде. Это удивительное явление. А если вытащить их из песка рукой, или лопатой, или изогнутым ножом, они сначала трепещут, а потом замирают и делаются похожи на серебряные монетки, которым искусный мастер придал диковинную форму. Но к чему им песок, если они так же хорошо приспособлены к жизни в море? И уходят ли они когда-нибудь из песка? Или, может быть, они приходят сюда метать икру или еще за чем-нибудь? Не знаю, и никто не знает, и очень мало кого это интересует. Главное — это быть на месте в нужный момент, и выкапывать их, и наполнять банки, ведра, а если хочешь, то нагружать ими и тележки, запряженные осликами. Ну а если устанете копать, рядом всегда найдется девушка, и может статься, что она невзначай заденет вас бедром, а может, прядь ее волос коснется вашей щеки или, когда вы копаете, ваши руки встретятся в песке в горячем пожатии, которого даже грудам холодного песка не охладить; и сердце замрет на миг, а потом глухо застучит, так что придется облизнуть пересохшие губы, а в голове мелькнет мысль: «Слава Богу, ночь что надо!» И начнете перебирать в уме все укромные уголки по пути домой, где можно задержаться на минутку, а потом и вовсе забыть о времени. И право же, ничего нет удивительного в том, что пескорои бывают повинны в стольких браках.

Когда они втроем подошли к берегу, Мико почувствовал вдруг сильную усталость. Ведро они с Комином тащили вдвоем, потому что оно было полное и тяжелое, и Мико подумал, что, наверно, он и в самом деле утомился, если уж ему начало казаться, что между Комином и Мэйв воцарилось какое-то напряженное молчание. Мэйв молчала, а это что-нибудь да значило. Она шла, опустив голову, и волосы падали ей на лицо, совсем как тогда, когда они встретились с ней в первый раз. Одну руку она заложила за спину и ухватила ею локоть другой руки, а сама шлепала босыми ногами по встречным лужам. А Комин брел, подняв лицо к звездам, и грудь его тяжело вздымалась, как будто ему трудно было дышать. «И с чего бы? — недоумевал Мико. — Такой здоровенный парень и вдруг задыхается после такого пустяка?»

«Интересно, — раздумывал дальше Мико, — женятся ли когда-нибудь в пятнадцать лет? Мэйв, должно быть, года на два старше меня, но это ровно ничего не значит. Что, если бы остановить ее да сказать: „Я знаю, ты считаешь меня мальчишкой, но, ей-же Богу, я совсем не такой уж мальчишка. Каждый раз, когда я тебя вижу, сердце у меня несется куда-то, как парусник с попутным ветром, и трепещет, как ласточка в бурю… и колени у меня слабеют, а когда я ложусь спать и вдруг представляю, как ты улыбаешься мне, вижу ямочку на твоем подбородке, меня просто в дрожь бросает…“ Если сказать ей все как есть, может, она и поймет, что это значит, и, если она ко мне так же относится, может, она и согласится подождать, пока я подрасту, ну, скажем, года два, или, в крайности, пока я не стану таким, как Комин. Эх, если бы только согласилась! Тогда, клянусь Богом, в один прекрасный день я подойду к клегганской пристани на отцовском баркасе, и заберу тебя, и увезу домой, и повезу тебя, как королеву, мимо Ома и Клифдена, и Костелло, и Розмака, и Спиддала, и Фурбо, и Барны, пока мы наконец не приедем в наш залив и я не высажу тебя на пристани в Кладдахе, а там уж все будут стоять, ожидая нас, мы повенчаемся в церкви, и станешь ты королевой Кладдаха, и будем мы счастливы до скончания века».

Он вздохнул.

Они удивленно посмотрели на него.

— Ты чего это, Мико? — спросил Комин.

— Как чего? — спросил Мико.

— Вздыхаешь, — сказала Мэйв. — Ты вздыхаешь прямо как лосось, которого тюлень поймал.

— Ох, я рад, что еду домой, что и говорить, но только я так привык здесь, что больше уж и не знаю, где мой дом.

— Понятно, — отозвался Комин глубокомысленно.

И тут все рассмеялись, и тогда Комин хлопнул Мико по спине, а Мэйв взяла его под руку, и все они вместе пошли к домику Мэри и Падара.

Из пескороев готовят замечательное блюдо. Какими бы маленькими они ни были, их надо почистить, как настоящую рыбу, и отрезать головки, а когда начистите штук сто, бросьте их в котелок с кипящей водой. В воде они сразу же перевернутся брюшком вверх, и оказывается, тут уж их и вынимать пора. Потом их надо выложить на горячую тарелку, размять немного и положить сверху сливочного масла. Когда они хорошенько пропитаются маслом, съешьте тарелочку-другую с жареными лепешками и запейте горячим чаем. Будьте уверены, что такого великолепного блюда вам не скоро удастся отведать.

Они ели пескороев и хохотали. Комин опять разбудил ребенка, и Падар изругал его. Ярко светила керосиновая лампа. Много было смеха и разговоров, прежде чем они втроем пошли домой.

И вот тут Мэйв и разбила сердце Мико.

— Давай, Комин, — сказала она, — давай покажем ему.

— Ладно, — сказал Комин.

— Идем, Мико, — сказала Мэйв, взяла его за руку, и они перепрыгнули через низенькую каменную ограду.

Она побежала, и он побежал вслед за ней, а Комин, медлительный, как всегда, замыкал шествие. Она перескочила еще через одну ограду и свернула к морю через поросшие отавой луга, спугнув по дороге возмущенное семейство жаворонков и несколько бекасов. Они перелезли еще через один забор и подошли к маленькому полю, с одной стороны примыкавшему к невысокой горке, загораживавшей ту часть моря, где оно прорывалось между сушей и островом Ома. Поле было ровное и какое-то удивительно уютное. Она остановилась возле горки, заросшей боярышником, по-стариковски согнутым и устало уворачивающимся от натиска никогда не стихающих здесь ветров. Это местечко было защищено от ветра, и отсюда начинался пологий спуск к морю, которое было совсем недалеко; только пройти три участка, и начинался песчаный пляж. А внизу виднелась залитая огнями гавань и все пространство южнее острова Ома, вплоть до самого Атлантического океана.

— Ну как, хорошо здесь? — спросила она.

— Еще бы, — сказал удивленно Мико.

— Ну, так вот, мы с Комином построим тут наш дом, — сказала Мэйв.

Комин наконец догнал их. Она подошла к нему и встала рядом, взяла его под руку и, прижав его огромную руку к своей груди, посмотрела на него снизу вверх.

— Когда мы поженимся, — сказала она и вздохнула.

Смысл ее слов не сразу дошел до сознания Мико, а когда он понял наконец, в чем дело, то порадовался, что вовсю светит луна, при которой обычно не видно, если человек покраснел. Он чувствовал, что лицо его пылает. «Впрочем, — подумал он, — не все ли равно при моем-то багровом пятне? Ну вот, опять все сначала, опять мое лицо о себе напоминает. Какой же я был дурак, — думал он, — что раньше ничего не заметил. Все эти их перебранки, и как она смотрела на него, когда он возился с ребенком Падара, и этот разговор, что Комин не знает, что делать с девушкой при луне. Да мало ли что еще. А тот раз, еще раньше, когда они с Комином встретили ее. Как он грубил ей, и все для того, чтобы скрыть свои чувства, а это его как раз и выдавало».

— Вы с Комином… — сказал Мико, и голос у него сорвался, — что ж, это очень хорошо, я очень рад.

— Ага, — сказал Комин, — только это будет не скоро. Мне придется подождать, пока у нас еще кто-нибудь не подрастет, чтобы помогать по хозяйству. Да и дом не скоро строится. Я смогу им заниматься только в свободное время. Может, мы начнем с этой зимы или, уж во всяком случае, с будущей. Ведь надо построить дом, крышу навести, обстановку сделать. Нам надо еще работать и работать, потому что, Мико, не так-то просто жениться в Коннемаре.

— Да, но зато потом вам хорошо будет, — сказал Мико.

— Мы пока молчим, — сказала Мэйв. — Никто еще об этом не знает. А то скажут, пожалуй, что мы слишком молоды. Знаешь, здесь ведь никто раньше тридцати-сорока не женится. А мы не согласны, и мы не хотим уходить из Коннемары, как некоторые, только потому, что мы молоды и бедны. Мы построим свой домик и поженимся, и у Комина будет своя лодка. Лодку ему тоже придется самому строить, и мы получим от его отца и от моего отца по клочку земли и сможем сажать картошку. Да, Комин еще станет рыбу ловить, так что голодать мы не будем.

— Ага, — сказал Комин и взял ее за руку.

— Мы сказали тебе, Мико, чтобы ты, когда будешь думать о нас, всегда бы мог представлять себе это место и наш домик. Он будет камень по камню расти. А когда мы поженимся, мы пришлем тебе весточку, так что, если ты к тому времени нас не забудешь, ты сможешь закрыть глаза и представить себе, как Комин и Мэйв смотрят на море, стоя у себя на поле, и как они счастливы.

— Я всегда буду думать о вас, — сказал Мико очень тихо.

— Правда, хорошо? — спросила она, трогая его за рукав.

Мико стоял, отвернувшись к морю.

Он расстался с ними там, где ей надо было сворачивать к себе, за церковью направо. Мико стоял и смотрел им вслед. Они долго шли до поворота дороги. Очень долго. Они шли, тесно прижавшись друг к другу. «Комин такой славный, — уговаривал себя Мико. — Уж если кто-то должен на ней жениться, пусть это будет лучше Комин. Комин очень хороший парень, он ее никогда не обидит. Ведь мне же, в конце концов, только пятнадцать», — говорил он себе, сворачивая домой и глубже засовывая руки в карманы. Он еще долго убеждал себя, но вся прелесть ночи тем не менее для него исчезла.

Прочь из Коннемары!

Дядя Джеймс дожидался его. Он сидел у очага на табуретке, на его красном носу красовались стальные очки, казавшиеся совершенно неуместными. Он читал «Коннот трибюн», придерживая пальцем раздел под заголовком «Новости Коннемары».

— А, вернулся, Мико? — сказал он.

— Да, дядя Джеймс, — ответил Мико, садясь на табуретку напротив него.

— Если хочешь чаю, то чайник кипит.

— Спасибо, я пил, — ответил Мико, — у Падара. И еще мы пескороев ели. Они очень вкусные.

— Сколько из-за этих самых пескороев несчастных дураков попадается на крючок, — сказал дядя Джеймс. — Я даже не знаю, есть ли на свете другой такой источник бедствий… Надеюсь, тебя не закрутила там какая-нибудь девка, Мико?

— Нет, — сказал Мико устало. — Нет, дядя Джеймс. Охота была девушкам возиться с такими, как я.

— Гм… — сказал дядя Джеймс. — Нам всем будет очень жалко, когда ты уедешь. И мне будет тебя недоставать.

Тогда Мико поднял голову и посмотрел на него. Добрый человек дядя Джеймс и шутник большой! И в море на байдарке с ним ходить было одно удовольствие. Чувствовалось, что он уверен в себе. И знает он много, почти столько же, сколько дед. Да, много еще что можно будет вспомнить потом о дяде Джеймсе.

— Мне у вас хорошо было, дядя Джеймс, — сказал он. — Я вас боялся до смерти, когда сюда ехал. Мне очень жаль от вас уезжать.

Он совсем непроизвольно подчеркнул слово «вас».

— Кто-нибудь тебе что-нибудь наговорил там на отмели, Мико? — спросил дядя Джеймс.

— Вовсе нет, — смутился Мико. — Просто… Да, просто я устал, вот и все.

— А… — сказал дядя Джеймс. — Ну пошли спать, Мико, поспишь — забудешь про это дело. Во сне почти все забывается, даже осенние пескорои. Иди-ка ты спать, мальчик.

— Хорошо, — сказал Мико и пошел.

Легко переспать любое обстоятельство, если можешь уснуть, но Мико не спал, почти не спал. Он без конца ворочался в постели, и дядя Джеймс слышал, как он ворочается, и беспокоился за него. Но, будучи философом, он думал, что понимает, в чем дело.

— Вот окаянные, — бормотал он в подушку, — даже ребенка не могут в покое оставить.

А луна тем временем ушла далеко, сделалась маленькой, а потом вдруг выросла и пропала, и Мико от всей души захотелось быть сейчас дома. А Мэйв сонно поеживалась в объятиях Комина, и уютно им было в зарослях вереска на горе, над самым озером, где они сидели, встречая рассвет.

— Вся беда в том, — сказал Питер, ударяя кулаком по земле, — что мы — представители потерянного поколения.

— Из чего ты это заключил? — спросила Джо.

— Сейчас я тебе объясню, — сказал Питер, приподнимаясь, чтобы удобнее было бить себя кулаком по колену.

Дело происходило на островке на Корриб-Лох. Вокруг стояла тишина. Островок был маленький. Все трое разлеглись на зеленой лужайке. Совсем рядом плескалась вода. Гребная лодка, подтянутая к берегу, тихонько покачивалась от ударов волн, набегавших с противоположной стороны озера. Они были совершенно одни, если не считать морских ласточек, которые нет-нет нырнут и спрячутся, да одинокого баклана, стоявшего на скале далеко-далеко, похожего на безобразного черного часового. Джо лежала посередине. Она закинула руки за голову. Тонкое летнее платье облегало плоский живот и упругую грудь двадцатилетней девушки, и Питер поймал себя на том, что испытывает смутную тревогу от ее близости. Волосы у нее по-прежнему были коротко острижены, но она возмужала. Лицо у нее было привлекательное, хоть хорошенькой назвать ее было нельзя. Для этого нос у нее был, пожалуй, слишком длинен и подбородок слишком решительный, да и взгляд слишком суровый. Рядом с ней, пожевывая стебелек травы, развалился Мико. Если бы кто взглянул на Джо с этой стороны, то ничего не увидел бы: своей массивной фигурой Мико заслонял и ее и Питера. На нем была неизменная синяя фуфайка и синие штаны из грубой шерсти. Время от времени он задирал босые ноги и болтал ими в воздухе. Его мощные плечи распирали фуфайку, и шея у него стала крепкая, и над ней завивались колечками волосы, теперь совсем каштановые. Оттого, что он постоянно бывал на солнце, отдельные пряди выгорели и отливали золотом. У Питера был здоровый вид, только кожа обгорела на солнце, бледная кожа, казавшаяся теперь воспаленной: как все рыжие, он плохо переносил солнце. Волосы стояли у него на голове беспорядочной копной. Ворот белой рубашки был расстегнут, и из-под него тоже выглядывали рыжие волосы и веснушки. Белый в красную полоску пояс придерживал фланелевые брюки.

— Ну а дальше? — сказала Джо. — Мы умираем от нетерпения.

— Все мы родились, — начал Питер, взвешивая каждое слово, и в глазах его то вспыхивал, то угасал огонек, — когда догорала заря свободы. Мы росли, распевая «Кэвин Бари» и «Накройте меня зеленым флагом[27], братцы», и ни один черт ни разу не задумался, о чем, собственно, все это. Какие-то герои завоевывали для нас какую-то свободу. Нам было известно только то, что английские полисмены почему-то исчезли и их сменила ирландская полиция. Для нас это было символом свободы. Потом мы выросли, посмотрели вокруг, и что же мы увидели?

— Да о чем тут говорить! — сказала Джо.

— И ни черта мы не увидели, — сказал Питер. — Вчерашние герои, — продолжал он, все больше горячась, так что у него даже на шее жилы надулись, — стали сегодня политиканами. Они утратили размах. Страшно подумать! Люди сражались, играли со смертью, встречались с ней лицом к лицу, и вот нате вам, стоило им раз понюхать хорошей жизни, как они тут же позабыли все свои великие идеалы, все тяжкие испытания, через которые им пришлось пройти для их достижения. Какая у них была возможность, и как они ее проморгали! Весь ирландский народ был у них в руках. Им оставалось только встряхнуть его как следует и дать отведать настоящей свободы, а вместо этого они опутали его канцелярской волокитой и обещаниями будущих благ. Так чего же тут удивительного, если у нашего поколения не осталось ничего святого? Мы — поколение циников, которые, выросши, увидели, что их герои отрастили себе животы. Как ты думаешь, Мико, а?

— Я, Питер, не мастер думать, — ответил Мико.

— Ничего подобного, — сказал Питер, — ты прекрасно можешь думать, когда захочешь, только ты паршивый лентяй, вот что.

— И вовсе нет, — возмутилась Джо. — Ничего он не лентяй. Я, например, что-то не заметила, чтобы ты особенно надрывался в лодке. А вот Мико греб целых пять миль, и, смотри, ему хоть бы что.

— Я говорю, — сказал Питер наставительным тоном, — об интеллектуальной лени.

— Да чего там, — сказал Мико, — многое верно из того, что ты говоришь. Только, Питер, ведь так уж мир устроен, и нам, хочешь не хочешь, приходится с этим мириться.

— О Господи! Не смей ты так говорить, — сказал Питер, — вовсе нам не обязательно мириться. Наоборот, мы должны бороться против этого.

— Как? — спросила Джо.

— А черт его дери, — сказал Питер, — сейчас невозможно сказать как. Все это нужно продумать и обсудить. И надо поднять в народе революционный дух, а остальное приложится.

— Нелегкая у тебя задача, надо прямо сказать, — заметила Джо.

— Знаю, — сказал Питер, с подавленным видом откидываясь на траву, — безнадежная, если уж на то пошло, потому что ведь и поговорить-то не с кем. Вот оттого-то я и решил стать ученым.

— Не вижу тут никакой связи, — сказала Джо.

— Раз я не в состоянии помочь людям так, как мне хотелось бы, то есть путем революции, потому что я подозреваю, что для этого у меня не хватит упорства — слишком я неуравновешенный, — раз уж так, то я найду другие пути помочь им. Я хочу проникнуть в тайны мироздания и научиться добывать продукты из воздуха, и из земли, и из моря, чтобы сделать жизнь дешевле и лучше. В общем, не знаю. Все это очень сложно.

— Да, уж куда сложнее, — сказала Джо.

— Ну а что ты скажешь, Мико? — спросил Питер. — Доволен ты своей жизнью? Как ты смотришь на все это?

— Доволен, пожалуй, — ответил Мико.

— Ага, значит, доволен. А почему? — не унимался Питер.

— А, иди ты! — сказал Мико. — У меня язык не так подвешен, как у тебя. Куда уж мне объяснить!

— Тьфу! — рассердился Питер. — Ну хоть попробуй по крайней мере.

— Хорошо тебе говорить, ты ученый, а я и не знаю-то почти ничего.

— И все же, Мико, в некоторых отношениях ты знаешь больше меня. Потому что то, что знаешь ты, это знание. А я пока что располагаю только образованием.

— Да ну тебя, я еще и начать-то не успел, а ты уже сбиваешь. Я всегда твердо знал, что хочу стать рыбаком, как мой отец, и никем иным. Как будто ясно?

— Но почему? — сказал Питер, приподнимаясь на локте. — Почему рыбаком? Ты что, считаешь, что раз твой отец рыбак, так тебе уж и Сам Бог велел?

— Нет, пожалуй, — сказал Мико. — Я никогда об этом и не думал даже. Просто никем другим быть я никогда не хотел. Если бы меня сейчас посадили и сказали: «А ну-ка, подумай, кем бы ты хотел стать?» Если не рыбаком, я бы не знал, что на это сказать. Я не мог дождаться того дня, когда вырвусь наконец и примусь за дело, и вот дождался, и все оказалось не совсем так, как мне хотелось бы.

— Ха-ха! — засмеялся было Питер.

Джо пихнула его в бок маленьким кулачком.

— Оставь, пускай продолжает.

— Так вот, — сказал Мико. — Оказалось, что не так все это просто. У рыбака очень трудная жизнь. Это я понял довольно скоро, после первых же нескольких выходов в море. Учтите, что я вовсе не против тяжелой работы, потому что такому верзиле, как я, нужно здорово работать, чтобы прокормиться. Просто я наконец понял, почему столько кладдахских парней готовы делать что угодно, хоть улицы мести, только бы не работать, как они говорят, галерными рабами у своих отцов.

На минуту он вспомнил, как под бременем тяжелого труда постепенно увяли его детские иллюзии. Вначале все шло замечательно. Какое это было наслаждение, ни на минуту не забывая всей ответственности своего положения, идти к причалу, таща на себе невод, или запас еды, или удочки, насвистывать и поглядывать по сторонам, чтобы убедиться, все ли заметили, что ты выходишь наконец вместе с отцом в море и каким ты стал молодцом! Поскрипыванье парусов, плеск волны о закругленный нос. Огромное море, и кругом никого. Здорово это было поначалу. Здорово, пока не хлынули дожди и не промочили тебя насквозь, а там поднялись волны и так тебя тряханули, что волей-неволей пришлось научиться управлять лодкой во время шторма и не теряться ни при каких обстоятельствах. Пришлось на собственной шкуре испытать, что значит быть застигнутым бурей в открытом море и искать приюта в одном из глухих местечек, раскиданных по побережью, ютиться в тесном носу, сгибаясь в три погибели над маленькой жаровней; там и еду себе сготовить, и поесть, и просушиться. Это при том, что они оба с отцом такие громадные, а ведь с ними еще и дед был. И это могло тянуться часов двенадцать кряду, а то и несколько дней. Всякое бывало. Чего же тут удивительного, если парни из их поселка рассуждали, что проку от такой работы не будет? «Дайте нам быстроходные закрытые катера, — твердили они. — Дайте нам быстроходные закрытые катера, чтобы можно было наловить побольше рыбы и успеть вернуться домой вечером до начала кино, и мы согласны рыбачить сколько угодно. А так… Мокнуть без толку? Нет уж, спасибо, ищите себе других дураков. Кому это нужно — надрывать свое здоровье и мучиться хуже, чем в аду? И для чего? Для того, чтобы какие-то ловкачи, которые кормы от носа отличить не умеют и нисколько этого не стесняются, чтобы такие прохвосты являлись и забирали за гроши всю твою рыбу, а потом продавали втридорога? Это называется награда? Это называется заработок?»

«Что ж, они правы, — думал Мико, — как еще правы! Но, — продолжал он рассуждать, — можно же как-то изменить все это. И есть люди, которым живется куда хуже».

— Вот в Коннемаре, — проговорил Мико вслух, — там уж действительно беднота живет. И не то чтобы их так бедность пришибла, что они в уныние впали. Совсем нет. Только вы сами посудите: им приходится рыбачить на тяжелых весельных лодках. У них нет денег на парусные лодки. И знаете, сколько у них невод стоит?

— Сколько? — спросила Джо.

— Четыре фунта стерлингов.

— Ну, это еще не так страшно, — сказала Джо.

— О Господи! Этого как раз ты и не понимаешь. Если им акула оборвет невод или если вдруг придется его обрезать во время бури, им крышка. Я нисколько не преувеличиваю, потому что им за год четыре фунта на новый невод не набрать. Вот оно как.

— Да… скверно, — сказала Джо.

— Что ж тут удивляться, — сказал Питер, — что нам нужна революция? Что тут говорить о порядке, когда кругом такая нищета? Эх, все, все в корне неправильно, уверяю вас! И какой смысл валяться здесь, на острове у Корриб-Лох, воскресным вечером и рассуждать о том, что все неправильно? Дело надо делать, вот что.

— Да ну? — сказала Джо. — И что же ты предполагаешь сделать? Ты поступишь, как поступает вся интеллигенция: будешь говорить об этом, пока у тебя язык не устанет, а потом вернешься к своему Кауперу[28], или к Шелли[29], или кого там еще тебе нужно изучать, чтобы получить ученую степень? Еще ты можешь писать письма в газеты или произносить пламенные речи перед нами с Мико, только какой смысл изливаться перед теми, кто и так уже обращен в истинную веру? Так было и так всегда будет.

— Да, — продолжал Питер. — Пока не перемрут наши, с позволения сказать, герои. И тогда предадут их прах земле, и старые товарищи пальнут над ними залп и протрубят в рожок, и уйдут они из жизни усталыми старикашками и займут свои места в учебниках истории, как сильные и гордые юноши с пламенными глазами и с винтовками в руках, которые были готовы на все, пока не стали свободными, степенными и благоразумными. Что ж, «requiescat in pace»[30]. Ну а может, мне все-таки и удастся что-нибудь сделать. Может, когда я покончу с гуманитарными науками, а потом еще сдам кандидатский минимум по естественным, может, тогда я начну произносить речи с трибун на площади. Только это будет совсем не то, к чему они все привыкли. Я не стану повторять общие места, которые даже у них самих на зубах навязли, или банальные фразы, которые они повторяют с тех самых пор, как стали политическими деятелями. Пусть запирают в тюрьму. Мне наплевать. Я скажу такое, чего свет еще не слышал. Вот. Встану и скажу. И если даже вначале меня будут слушать только двое мальчишек да одна дворняжка, пускай. Я все равно буду говорить. И буду повторять это снова и снова, пока площадь не почернеет от народа. И когда до этого дойдет, я спрошу: «Ну, кто со мной?» И ответом мне будет рев из тысяч глоток, и все это будет молодежь, и возьмем мы себе новое знамя, такое, что никогда еще не бывало в сражении, и пойдем с ним, и очистим страну, и она станет чиста, как это знамя.

— Вот так, — сказала Джо прозаично, — и рождаются новые политические партии.

— Почем знать, — сказал Мико, — может, Питер и способен на такую штуку, Бог его ведает.

— Может, может, — повторил Питер с удрученным видом, снова опускаясь на траву. — Какая гордая мечта! Да я бы это в два счета сделал. И если через три года, когда я кончу университет, у меня не пропадет интерес, может быть, я тогда это все-таки сделаю. Очень может быть.

— А какова, интересно знать, моя роль в твоих планах? — спросила Джо, как будто угадала его мысли, так что он приподнялся на локте и посмотрел на нее.

Глаза ее были широко раскрыты, и она смотрела на него как-то странно. Питер почувствовал, как сердце у него подпрыгнуло и глухо застучало. Ему показалось, что грудь ее стала что-то чаще подниматься и опускаться. Воцарилось молчанье, и вдруг зеленая трава куда-то поплыла из-под них, и струящаяся вода в прозрачном озере слилась с небом, и деревья, что росли позади них, расступились, а большой Мико начал отодвигаться все дальше и дальше, как будто его уносил ковер-самолет. Остались только зеленые глаза и вздымающаяся грудь, прикрытая легкой тканью, слишком легкой, чтобы скрыть поднявшееся в этой груди волнение.

«Вот оно опять», — подумал Мико, поднимаясь и отходя в сторону. Ему уж раз пришлось испытать это чувство. Да, что было, то было. Перед глазами встала залитая луной отмель, и другая девушка с другим юношей, переглядываясь, говорили о домике на склоне горы и о том, как его придется строить камень по камню. «Нет, не для меня это», — думал он. Всегда он обречен быть третьим, которого бесцеремонно исключают, когда он становится лишним. Он шел между деревьями, продираясь сквозь заросли смородины, перелез через невысокую изгородь, спугнул двух коз и большого зайца, так что все они помчались, будто наперегонки, и наконец вышел на противоположную сторону острова. Ветер дул с запада, и он обернулся и посмотрел туда, на запад, где длинное озеро упиралось в горы. Горы смутно виднелись, чуть голубея по краю, и он ясно представил себе все, что лежит по ту сторону их: увидел простирающуюся там Мамскую долину и громадные Мамтуркские горы, обступившие ее; увидел бесконечную дорогу, вьющуюся по эту сторону долины, и представлял, как идешь по этой дороге все дальше и дальше, мимо озер с редкими рыболовами в лодочках, мимо торфяников и маленьких городишек и деревень, мимо прилепившихся к склону горы домиков, пока не выйдешь к морю, прямо к ней.

Он сел на камень, не отрывая глаз от далеких гор. Он думал о ее письме. Глупо взрослому человеку так волноваться из-за письма от девушки, с которой он встретился, когда ему было лет четырнадцать-пятнадцать. Сколько же это лет тому назад? Скажем, шесть. Шесть лет. Письмо жгло, как каленым железом. Вот оно, сообщение о том, что дом наконец готов.

Она описывала, какого труда, каких усилий стоило им его построить, сколько пришлось рассчитывать, изворачиваться, обходиться без самого необходимого. А как они каждый день присматривались к подраставшим братьям и сестрам, ожидая с нетерпением, когда же те наконец смогут взять на себя домашние обязанности и освободить их. Итак, они свободны. Не сможет ли Мико как-нибудь приехать? Нет, Мико не сможет. Кто же будет тогда рыбу ловить? Да и куда там, не такая у него жизнь, чтобы по гостям разъезжать. Но ему и не надо никуда ехать. Он и так ясно представляет себе домик, выходящий окнами на отмель. И он представляет, как они стоят в церкви, а из окошка, что над алтарем, на них льется малиновый свет. Ради такого события Комин обязательно наденет синий костюм, а может быть, даже воротничок и галстук, и широкое лицо его будет сиять чистотой и свежестью. А на ней будет синее платье в розовый горошек, и даже венчаться она будет босиком (ему нравилось представлять ее себе именно так). А почему бы и нет? Он представляет ее себе как хочет, и кому какое дело. Она будет улыбаться Комину, глядя на него снизу вверх, и даже перед алтарем Комин будет обращаться с ней грубовато, а сам все это время глаз с нее не будет сводить. И уж конечно, вся деревня будет там. Дядя Джеймс обязательно со скорбным видом выразит Комину сочувствие и всех рассмешит. Придут Падар и Мэри Каванаг с маленькой Нуалой, впрочем, она теперь, наверно, уже совсем большая стала; и мать Комина будет плакать, не осушая глаз, и отец Комина Тиг будет рассказывать невероятные истории о небывалой силе Комина, если, конечно, он не придумал тем временем чего-нибудь новенького; и Портной, и Томмин Тэди, и все остальные, все по очереди прошли у него перед глазами, кто с шуточкой, кто прищурившись, кто покручивая ус, как будто он видел их только вчера. А в доме у Мэйв что будет твориться; праздновать будут целый день, до глубокой ночи! Сколько портеру выпьют! Как отпляшут! Чего-чего только не наготовят! И за все это придется рассчитываться завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, когда придет богатый улов или два богатых улова, а то и три. А потом Мэйв с Комином пойдут рука об руку по улице к берегу, и свернут на маленькую тропинку, которую Комин проложил от дороги, и взглянут на домик, который они сложили своими руками, а потом нагнутся и достанут ключ из-под камня, и войдут…

Но дальше Мико не пошел за ними. Он протянул руку, взял плоский голыш и пустил его по воде. Камушек подскочил несколько раз и пошел ко дну…

— Ну конечно же, — ответила Джо Питеру, который смотрел на нее широко раскрытыми глазами, и тогда он положил руку ей на грудь и склонился к ней.

И на этот раз она не сморщилась, как будто для нее его поцелуй был хуже касторки, не оттолкнула его со словами: «Ну, хватит, хватит, вспомни, чему учит нас религия», не заставила сидеть у себя в гостиной перед угасающим камином и выслушивать свои рассуждения по поводу взглядов профессора такого-то на пьесу «Удалой молодец — гордость Запада»[31], не стала распространяться о том, почему она не согласна с тем, и с другим, и с третьим; уже сколько раз так бывало: в самый неподходящий момент явится вдруг ее мать, вся в папильотках, заглянет встревоженно в комнату со словами: «Уже очень поздно, милочка. Не пора ли тебе домой, Питер, а то еще твоя мама будет беспокоиться?» Питер поднимается и говорит: «Ей-богу, миссис Мулкэрнс, мне ее не соблазнить. Это под силу только Шекспиру».

Тут миссис Мулкэрнс подносит руку ко рту, а Питер идет домой, уставший от диссертаций, уставший от своей любви, которая никак не в силах выбиться из тисков литературы. Конечно, за этим следует ужасная ссора, и все, что полагается, и «прощайте, и больше нам встречаться незачем», и «никогда больше с вами разговаривать не буду», и «как ты смеешь так обращаться с моей матерью! Она ведь и слова-то этого как следует не понимает». — «Да ну? А как же, интересно, она тебя заполучила?» Месяц, шесть месяцев, год, полтора года, два. Подумать только! Но вот опомнились же! «Мы с тобой созданы, чтобы ссориться, Джо, и чтоб любить. Всегда. Ты для меня одна на свете, остальные все преснятина». — «Да? А как насчет Норы такой-то, и Джэйн сякой, и Патти, не знаю уж там какой, которую ты провожал с вечера в политехническом институте?» — «Да о чем тут говорить? Просто я злился на тебя, или ты злилась на меня. А между прочим, как насчет Падди такого-то, и Томми сякого, и Дэклана, чтоб его, — он отчеканивал каждое слово, — не поручусь, что ты их держала на достаточно почтительном расстоянии». — «Ах так?» — «Да, именно». — «Ну, раз так, прощайте, надеюсь, что мы больше с вами не увидимся».

Все это, конечно, без толку. Их связывала крепкая, неразрывная нить, какая-то потребность друг в друге. Точно они были половинками одного зернышка и не могли существовать порознь.

В ней разливалась чудесная нега любви. У него дрожали руки.

На озере лениво плеснула рыба, и камушек, который швырнул Мико, пошел ко дну.

На Болоте играли в харлинг[32].

Надо сказать, что вообще на Болоте ни в харлинг, ни во что другое особенно не поиграешь, но то было не обычное болото.

Если когда-то давным-давно вы жили в Кладдахе в домике, окнами на юг, то перед вами открывался, наверно, вид на болотистый, окруженный скалами отрезок земли, а до маяка, казалось, рукой подать. Еще немного, и, пожалуй, можно было бы различить крыс, копошившихся на ржавом остове затонувшей четырехмачтовой шхуны, торчавшей тут же неподалеку, которая через пару десятков лет должна была окончательно развалиться. Вид был неплохой. Но зато весной, когда юго-западный ветер подгонял прилив, проснувшись среди ночи, вы нередко обнаруживали, что кухня у вас залита на два фута водой, прорвавшейся сюда через отрезок земли, отделяющей ваш домик от моря, и тогда, вероятно, вы начинали поносить этот вид. Сколько было крику и неразберихи из-за этих наводнений! Сколько было ругани и мордотычин! Многие, так сказать, сломали себе на этом шею. Наконец городской совет решил кое-что предпринять в этом направлении, и дорогу перегородили невысокой стеной, которая должна была сдерживать основной напор воды. Потребовались, однако, более радикальные меры, и в конце концов пришлось возвести вдоль береговой линии нечто вроде дамбы, а потом сюда начали сваливать мусор со всего города, так что постепенно низина заполнилась и оказалась на одном уровне с дамбой, а потом тут посеяли траву, и трава буйно разрослась. Земля здесь была замечательно удобрена разлагающимися отбросами и всякой падалью, потому что сюда обычно сводили старых кляч, и ослов, и прочих животных, когда они отживали свой век, а то и просто если по какой-либо причине ломали себе ноги. Приведут тогда животное, выберут подходящее место, приставят дуло ко лбу, и тявкнет злобно выстрел, и глаза животного потухнут, и свалится оно в яму, и присыплют его сверху землей, и закончит оно жалкое существование, заполняя пустое пространство в яме. Итак, трава росла, и с течением времени образовалась поляна, достаточно большая, чтобы устроить там спортивную площадку с воротами с каждой стороны. Городские власти называли это место Южным парком, народ — Болотом.

Так или иначе, спортивная площадка была здесь. Игралось тут хорошо, потому что с моря, которое было под боком, всегда дул ветерок, охлаждая разгоряченные лбы, и если этот ветерок и припахивал слегка всякой дохлятиной, то в пылу игры это легко забывалось, и к тому же всегда можно было утешиться тем, что лет через сто сюда перестанут сваливать всякую дрянь со всего города, и тогда будет полный порядок.

Игра была напряженная.

Ирландцы испокон веков играют в харлинг. В игру эту они начали играть чуть ли не раньше, чем в шахматы, то есть очень давно. С тех пор как Господь создал ясень с упругими, гибкими ветвями, из которых можно выстрогать палку для игры в харлинг, эта игра всегда фигурирует в ирландской истории. Когда герои далекого прошлого, расправившись с великанами, расхитив золото, скот и прочее имущество своих ближних и вволю натешившись их женами, решали отдохнуть после кровавого разгула, они немедленно организовывали в ближайшем парке игру в харлинг.

Игра эта требует большой ловкости и подвижности и может быть весьма опасной, и, вероятно, именно поэтому ирландцы ее и изобрели.

Лучшие игроки в харлинг — уроженцы провинции Мунстер, потому что, появляясь на свет, эти негодяи тянутся одной рукой к материнской груди, а другой уже размахивают клюшкой. Матч между двумя командами из Мунстера поистине захватывающее зрелище. Маленький литой мяч, как только его пустят в оборот, уже почти не касается земли. Его гоняют с одного конца длинного поля на другой, и по дороге перехватывают руками, и швыряют или подгоняют точно рассчитанными ударами. Нужно быть очень искусным игроком, чтобы не пропустить мяч и тем более чтобы отражать удары, которые так и сыплются на него, иначе вы рискуете, что клюшка противника, описав дугу, вместо мяча может обрушиться на любую часть вашего тела, преимущественно на голову, или рикошетом снести вам несколько суставов на руке. С опытными игроками, однако, такие несчастья случаются редко.

Что касается матча, который происходит сейчас на мартовском ветру, в воскресенье после поздней обедни, то мастерство игроков тут заставляет желать лучшего, но матч тем не менее идет страшно напряженно, потому что по составу команды противников диаметрально противоположны как в умственном, так и в физическом отношении. Это, так сказать, борьба двух начал — рассудка и грубой силы. С одной стороны играют студенты в красных фуфайках и белых трусиках (за исключением нескольких человек, которые презирают такие условности), в высоких чулках и подбитых гвоздями башмаках. С другой стороны играют ребята из Кладдаха, и одеты они крайне разношерстно: кто запихал самую обыкновенную рубашку в коротенькие штаны и надел носки и обычные ботинки, кто остался в фуфайке и длинных брюках и только футбольные бутсы надел, а двое так даже одеты по всей форме. Но, как всем давно известно, не одежда красит человека, и были времена, когда в харлинг играли и вовсе голышом, так что в конце концов важно не то, в чем играешь, а то, как играешь.

Мико стоял в воротах кладдахской команды.

Поставили его там, как говорили, из-за его роста. На нем была кепка, защищавшая глаза от солнца, рубашка и брюки. На ноги он надел футбольные бутсы и брюки заткнул в толстые шерстяные носки, чтобы не путаться в них. Рукава рубашки он закатал. Руки у него были здоровенные.

Итак, он стоял на своем посту и наблюдал за игрой, которая перекинулась на противоположный конец поля, где сейчас осаждали университетские ворота. Там все время мелькал какой-то юркий, коренастый парень, кругами вившийся вокруг элегантных университетских защитников. Маленькая крепкая фигурка с невероятно широкой грудью и круглая, наголо обритая голова. Это был Туаки, и Мико улыбался, наблюдая, как ловко он уворачивается от нападающих и не отдает мяч, который, как по волшебству, держится на конце его клюшки. Вокруг площадки собрались зрители. Их было не слишком много. У ворот университетской команды столпились какие-то молодчики, замотанные, несмотря на жару, в толстенные шарфы, с физиономиями красными, как у индейцев. Они орали, делали игрокам своей команды какие-то дурацкие замечания и давали советы, как остановить противника, — советы довольно-таки кровожадные. Были тут и парни из Кладдаха. Они подзуживали Туаки, толкались, свистели, и Мико подумал, как прав был мудрец, сказавший когда-то, что нет лучше игроков, чем те, что сидят на заборе. А потом раздался гул разъяренных голосов и победоносный возглас, и тут Туаки взлетел в воздух, высоко подняв свою клюшку, и кто-то из игроков побежал к нему и приветственно хлопнул его по спине.

«Ну, теперь будет дело, — подумал Мико, — потому что, насколько я понимаю в арифметике, счет-то, кажется, сравнялся».

Он крепче ухватил свою клюшку и пригнулся, когда мяч от удара вратаря противной стороны взмыл в воздух, пролетев чуть ли не три четверти поля, и, не успев опуститься на землю, понесся дальше от мощного удара центра нападения в красной фуфайке.

«Вот оно, начинается», — подумал Мико, не спуская глаз с мяча, который теперь летел туда, где мелькала подвижная фигура Питера; на фоне красной фуфайки волосы его, казалось, поблекли, все его гибкое, стройное тело напряглось, чтобы не пропустить напиравшего на него защитника — здоровенного Паднина О’Мира. У Паднина были такие мускулистые ляжки, что казалось, под их напором вот-вот лопнут по швам трусы. Не сводя глаз с приближающегося мяча, они толкали друг друга из стороны в сторону, и Мико заметил, что плечи у Паднина по крайней мере вдвое шире, чем у Питера, и все же тот удерживает свои позиции в этой предварительной схватке.

Мяч поравнялся с ними, и Паднин размахнулся изо всей мочи.

Не промажь он, мяч, наверно, улетел бы прямо на Аранские острова. Но Питер успел ловко подсунуть свою клюшку, так что мяч, минуя клюшку Паднина, оказался в руке Питера, и тот, подкинув дважды, швырнул его изо всех сил в Мико. Высоко-высоко, не в ворота, а с таким расчетом, чтобы он перелетел через загородку и принес им очко, а три очка составляют гол. Лучше играть наверняка. «Вот же сатана», — подумал Мико, стараясь изо всех сил дотянуться до мяча, но мяч преспокойно пролетел над самым кончиком его клюшки.

— Ух! — сказал Питер, подпрыгнул и ударил клюшкой оземь. — Ну что, Мико, получил?

Мико усмехнулся и поймал большой рукой летящий на него мяч.

— Присматривай-ка получше за этим парнем, Паднин! — крикнул он посрамленному защитнику.

— Погоди, вот я его пристукну, — отозвался со смехом Паднин, размахивая клюшкой, а потом поплевал на руки, обтер их о штаны и покрепче ухватился за клюшку. — Черта с два обойдет он меня теперь!

— А ну-ка, Туаки! — заорал Мико и кинул мяч со всего размаха.

Мяч взлетел высоко в воздух и опустился почти прямо в руки Туаки, стоявшего у самых ворот противника.

«Теперь-то они меня хоть на время в покое оставят», — подумал Мико, наблюдая за клубком, образовавшимся вокруг мяча на противоположном конце поля. Потом он перевел взгляд на зрителей.

Джо, подтянутая и аккуратная, была тут. Морской ветерок обдувал ее; легкое платье липло к ногам. Засунув руки в карманы, чуть расставив ноги, она внимательно следила за игрой. Ее короткие волосы растрепались на ветру. «На такую можно положиться, самая подходящая пара для Питера с его беспокойным характером. С ним себя чувствуешь прямо как в море. То все идет тихо и мирно, а то вдруг ни с того ни с сего попадешь в настоящий водоворот политики, социологии, рассуждений относительно сравнительных достоинств писателей, поэтов и общественных уборных».

Был тут и Папаша со своей палкой. Он ни чуточки не постарел, только немного больше согнулся в плечах, да усы у него стали чуть белее, будто кто их припудрил. Он помнил всех своих бывших учеников по имени и точно знал, где каждый из них находится и что делает.

— Гол, Туаки! — орал Папаша. — Бей, Туаки!

Туаки был рад стараться. Кажется, напряги Мико еще немного зрение, и со своего места он мог бы разглядеть, как на возбужденной мордочке приятеля выступил от старания пот. После долгих ухищрений и махинаций Туаки наконец завладел мячом и попробовал было забить гол, но защитник противника преградил ему путь, перехватил мяч и выбил за пределы площадки. После этого в бой за мяч вступили хавбеки и форварды, и мяч взлетел вверх, и Паднин уже бросился на него, и Питер было хотел выцарапать его у Паднина, но на этот раз О’Мира удалось удачным ударом вернуть мяч на прежнее место.

Теперь Мико мог передохнуть.

Дед тоже пришел. Он стоял с Большим Микилем и с другими рыбаками. Они подпирали спинами безобразную стену, курили и поплевывали и, кажется, совершенно не интересовались зрелищем всей этой ненужной суетни, протекавшей у них перед глазами.

«Стареет дед», — подумал Мико, и сердце у него чуть-чуть защемило.

Томми стоял в конце поля.

Его светлые волнистые волосы поблескивали на солнце. Одет он был прямо хоть куда: на нем красовался университетский галстук[33], рубашка белоснежная и безупречно отглаженная. Мико представил себе, как усердно трудилась над ней мать. Серый костюм с безукоризненной складкой на брюках. С каждого боку по девушке. Он курил, постоянно затягиваясь и нервно вертя в пальцах сигарету, такая у него была привычка, игра тут была ни при чем — Томми презирал спорт. «Занятие для кретинов!» Он мог вам это доказать, как дважды два — четыре. Но такова была сила его обаяния, что даже тот факт, что он не играет ни в какие игры, не отражался на его популярности. Будь у него прыщи или перхоть, возможно, он от этого сильно проиграл бы в глазах окружающих, но кожа у него была чистая, а волосы густые и здоровые, и Джо говорила, что он к тому же очень хорошо танцует, — это после того раза, когда они все вместе ходили танцевать.

Мяч вернулся со скоростью метеора.

Теперь почему-то он, как правило, возвращался прямо к Паднину с Питером. Оба они держали клюшки наготове, толкались, стараясь занять стратегическую позицию, прямо как в танце. И вот прилетел мяч, а Паднин с Питером кинулись к нему, и Паднин будто перевернулся в воздухе, а Питер хотел было опять одурачить его. И… в общем, никто точно не знает, что именно произошло: толкнул ли Питер Паднина, так что у того сорвалась палка, или что там еще, только дело кончилось тем, что удар Паднина, в который он вложил всю свою мощь, пришелся не по мячу. Вместо этого палка со всего маху опустилась на голову Питера, так что удар гулко разнесся по всему огромному полю.

Наступила страшная тишина.

В глазах запечатлелась картина: четырнадцать игроков с одной стороны и пятнадцать — с другой, застывших в неудобных позах, кого как застиг удар, — кто с поднятой ногой, кто с занесенной, кто с опущенной или отведенной в сторону клюшкой; а по краям поля — затаившие дыхание зрители. Длилось это несколько секунд. Затем Мико отшвырнул свою клюшку и подбежал к безжизненно лежащей на земле фигуре.

Опускаясь на колени, он заметил, что рыжие волосы уже успели потемнеть от хлеставшей крови.

— Питер! — позвал он, переворачивая его на спину.

Веки были закрыты, из горла вырывался какой-то храп. Лицо бледнело на глазах, так что начали резко проступать веснушки.

— Питер! — сказал Мико и еле удержался, чтобы не потрясти его.

— В чем дело, Мико, что случилось? — раздался сзади задыхающийся голос Джо. — Что с ним?

— Ничего особенного, — ответил Мико. — Сшибли его, вот и все. Сейчас очухается.

— Слушайте, я же нечаянно, — лепетал Паднин, стоявший по другую сторону. — Я в мяч метил, а он мне под руку подвернулся, и у меня клюшка сорвалась. Слушайте, как он, ничего? Слушайте, да послушайте же, ребята, вот крест святой, я нечаянно. Ей-богу, я нечаянно.

— Да перестань ты, Паднин, — сказал Мико. — Ну тебя! Знаем же, что нечаянно.

Он стал ощупывать голову Питера, стараясь найти, откуда сочится кровь, от которой уже почернели волосы. Рыжие волосы, так что кровь на них даже не казалась красной. Но она обагряла пальцы Мико, осторожно исследовавшего голову. Он увидел зияющую темно-красную рану и что-то белое внутри.

— Ой, Мико! — вскрикнула Джо, зажимая рот рукой.

— Разойдитесь, разойдитесь! — раздался голос Папаши, прокладывавшего палкой дорогу через толпу. — Что это такое, Мико, что с ним?

— Сшибли его, сэр, — сказал Мико. — Получил палкой по голове.

— Дай-ка я посмотрю, — сказал Папаша.

Он нагнулся над Питером и забормотал что-то, увидев лицо, в котором не осталось ни кровинки; причмокнул языком, услышав легкое похрапывание, вырывавшееся из приоткрытого рта, и сказал: «Так, так», — и затем прикоснулся к ране. Собственно, не к самой ране, а просто осторожно надавил на кости черепа вокруг нее кончиками своих тонких женственных пальцев, которыми, наказывая за дело, умел причинить изрядную боль. Он не показал тревоги, когда под нажимом его пальцев череп чуть хрустнул. Совсем чуть-чуть. Он обвел глазами лица столпившихся вокруг.

— Ну-ка, — сказал он, — идите-ка сюда кто-нибудь из студентов! Какого черта вы здесь делаете, ребята? Медики вы, в конце концов, или нет? А ну, присмотрите за ним!

Двое из них вошли в середину образовавшегося круга и опустились на колени рядом с Питером, и при виде его лица и рта, из которого вырывалось похрапывание, они сжали губы. И, осматривая его голову, они старались не смотреть друг на друга.

— Лучше бы послать за «скорой помощью», — сказал один из них, не поднимая головы.

— Ну-ка, Джо, — сказал Мико, — беги на дорогу. Там в первом доме за церковью телефон есть. Да иди же, ну, иди скорее! — добавил он, заметив, что она медлит.

«Во всяком случае, так будет лучше для нее», — подумал он, когда она ушла, и, встретившись глазами с Папашей, заметил, что тот одобрительно кивнул.

— Нельзя ли его перенести? — спросил тогда Папаша студентов. — Не можем же мы оставить его лежать на поле, пока не приедет «скорая помощь».

Те переглянулись.

— Только если сделать это очень осторожно, — сказали они. — Так, чтобы голову не потревожить.

— Вот и прекрасно, — сказал Папаша. — Чего же мы ждем, ребята? Ну, срочно, точно, аккуратно. — До чего же он был взволнован, если даже в такую минуту вспомнил свою любимую присказку.

Две или три куртки связали вместе и сделали что-то вроде гамака. Сделали, конечно, Мико и его отец. Связали еще несколько узлов и подстелили импровизированные носилки под Питера. Под голову и под шею подложили фуфайки, и рубашки, и спортивные трусики, которые набросали со всех сторон. Донесли его до невысокой стены и осторожно переправили на ту сторону. Впереди шли Большой Микиль и Мико, а сзади поддерживали два медика. Добрались до дороги, пересекли зеленую косу — царство гусей — и отнесли его домой к Мико.

Делия испуганно поднялась со своего места у очага, невольно схватившись рукой за сердце, и лицо ее побелело, почти как у Питера, однако, увидев за спинами несущих старшего сына, она опомнилась и пошла к ним навстречу.

Они бережно положили его на кровать Мико. Веки его ни разу даже не дрогнули. Короткие рыжие ресницы лежали на бескровных щеках, как две царапины. Делия принесла таз с водой и стала смывать кровь с волос, осторожно прихлопывая то место, откуда она все еще продолжала сочиться.

— Пока довольно, — сказал медик, стоявший рядом с ней. — Надо подождать, пока за ним не приедут.

— Скажи, а это серьезно? — спросил Мико, стоявший у изголовья кровати.

— Да как тебе сказать, — ответил тот, избегая его взгляда. — Не знаю. Я ведь еще не доктор. Только с головой обычно шутки плохи. Во всяком случае, осторожность не помешает.

Паднин остался в кухне. Он все еще был в спортивной рубашке и трусиках. Мускулы на его здоровенных ногах, перепачканных грязью Болота, так и играли. Он размахивал рукой. Пот лил с него градом, и он то и дело поднимал руку, чтобы смахнуть его со лба и стереть толстыми пальцами крупные капли, скопившиеся на бровях.

— Слушайте, — говорил он, — да я бы себе правую руку отрубил, ей-богу, прежде чем хоть один волосок на голове Питера Кюсака тронуть. Слушайте! Вот как это случилось: мы оба побежали к мячу и хотели его достать, а мяч высоко был, а потом он, наверно, меня подпихнул снизу, потому что палка у меня сама собой в руке повернулась, а потом, слышу, она его как ахнет! Ей-богу! Вот крест святой! Я не нарочно, говорю я вам.

— Послушай-ка, Паднин, — сказал Микиль, спускаясь вниз из комнаты. — Успокойся, слышишь ты? Никто и не думает, что ты нарочно его ударил. Случайно это получилось. Все мы видели, что случайно.

— Да послушай же, Микиль, — не унимался Паднин, — ты не понимаешь. Я за мячом тянулся, и он за мячом, и он, видно, меня толкнул или что-нибудь там, потому что…

— Молчать, О’Мира! — сказал тогда Папаша грозным шепотом. — Это несчастный случай. А ну-ка, замолчи сейчас же, а не то я тебя палкой.

— Слушаю, сэр, — пробормотал Паднин, совершенно забыв о том, что он давно уже взрослый мужчина.

— Дайте-ка парню воды, — распорядился Папаша. — А то нам придется вызывать еще одну «скорую помощь».

Томми подошел к кухонному шкафу, достал белую кружку с нарисованной на ней алой розой и зачерпнул воды из ведра, стоявшего на столике за дверью.

— На, Паднин, — сказал он. — Выпей.

Дрожащей рукой Паднин взял кружку и опустил в нее свое пылающее лицо.

В кухне наступила тишина. Стало так тихо, что слышно было, как тикают висящие на стене часы с закоптившимся циферблатом и маятником, раскачивающимся на фоне побеленной известкой стены. Так тихо, что слышно было только это да легкое похрапывание, как будто кто-то спит в соседней комнате.

Помахивая палкой, Папаша вышел за дверь. Там собралась целая толпа мальчишек с разинутыми ртами и вытаращенными глазами — и откуда их вдруг столько набралось? В траве, что ли, выросли, или, может, у них были потайные ходы? Как это так, еще полминутки тому назад лужайка была пуста, а теперь она кишит мальчишками?

— А ну, сгиньте, — сказал Папаша, палкой указывая им, куда они должны были исчезнуть.

Они ушли.

При других обстоятельствах Большой Микиль, наверно, посмеялся бы. Но не в этой тишине. Жуткая штука, когда только что видишь, как молодой парень носится по полю во все стороны, как какой-нибудь рыжий заяц, а через минуту он лежит на траве и храпит. И к тому же хороший парень. Большому Микилю он очень нравился. Мелет языком без удержу, и все-то ему надо знать, вечно о чем-то расспрашивает. О море, о рыбе. А как плетут сети? А как рыбу ловят? А какого размера должны быть ячейки сетей по международным правилам? А что стоит тонна сельди? А тонна макрели? Как далеко от берега начинает попадаться треска? А треску продают перекупщикам вместе с печенью или печень идет отдельно? И все в этом роде. А потом сам начинает плести какие-то истории, очень забавные, а подчас и непристойные, и у самого глаза веселые-веселые, так что, глядя на него, поневоле тоже начинаешь смеяться.

— Слушайте… — сказал Паднин. Он инстинктивно понизил голос, приноравливаясь к царящей в доме тишине. — Это несчастный случай, говорю я вам… Я ведь в мяч метил…

— Ах, да заткнись ты, Паднин, Христа ради! — сказал Томми.

Паднин взглянул на него, разинул рот, а потом опустил голову и начал в отчаянии теребить руками волосы.

«После такой штуки Питеру о выпускных экзаменах думать, конечно, не придется, — размышлял Томми. — А если скинуть со счета Питера, то, без сомнения, я по всем предметам пройду первым. Кроме него, бояться мне некого. А экзамены-то уже через две недели: к тому времени он вряд ли оправится. Может, и нехорошо так думать, но, в конце концов, Питер может подождать. Он ведь не то что я, не стипендиат, которому надо во всем себя урезывать, на всем экономить. Экономить, чтобы сходить в кино, чтобы сводить девушку на танцы, чтобы покупать толстенные книги, которых нужно все больше и больше по мере приближения к заветной цели. Попробовал бы он поучиться, как я, в тесной кухне, при свете керосиновой лампы, когда кругом вечно воняет рыбой и просмоленными веревками. Попробовал бы, каково в два часа ночи, когда у тебя глаза болят от усталости, залезать в жесткую, как доска, постель, в которой уже лежит, развалившись, громадное, потное тело брата. Повертелся бы на соломенном тюфяке! До чего ему опротивела эта постель и присутствие в ней брата!.. Диплом будет с отличием первой степени, и ему делали уже кое-какие намеки относительно места ассистента при кафедре. Что ж, шестьдесят фунтов стерлингов в год, помимо денежных премий, которые он получит за первые места! С такими деньгами можно даже снять комнатку в городе и поселиться там. Это было бы просто сделать, если бы не мать. Разведет, наверно, драму. Но опять-таки его интересы для нее всегда на первом месте. Ну что ж, поживем — увидим. Не повезло Питеру, что и говорить. Но у него есть еще в запасе будущий год. Что ему? Господи, да при таком доме, как у них! В каждой комнате ковры, мебель удобная. Это может показаться мелочью, но на самом деле это далеко не мелочь. Может, и нечестно думать так в такой момент, но, в конце концов, надо быть реалистом… Важно то, что не важно, как сам Питер как-то сказал. Что ж, теперь он все равно вышел из игры. Передо мной теперь широкая дорога и никаких препятствий».

Он поднял голову и встретил холодный взгляд Папаши. Растерявшись на какое-то мгновение, Томми невольно выпрямился, но потом быстро пришел в себя. «Откуда этому старому шуту знать, о чем я думал?»

Папаша повернулся и на цыпочках пошел наверх в комнату.

Мико стоял, облокотившись о спинку кровати. Делия продолжала прикладывать мокрую тряпку к ране, а будущий врач стоял у маленького окошка, раздвинув тюлевые занавески, и напряженно прислушивался в надежде, что «скорая помощь» не очень задержится, потому что ему совсем-совсем не нравился вид Питера. Только о таких вещах врачи не говорят, врач прежде всего должен уметь держать свои соображения при себе.

«Вид у него сейчас ужасный, — думал Мико. — Просто жуткий вид. Господи, просто жуткий». То, что Питер еще совсем недавно носился по полю и переглядывался с Мико, казалось сном. И вот теперь они собрались вокруг него в этой маленькой комнатушке. Мико очень не нравился этот вид. «Плохо дело, — подумал он. — Но ведь не могли же убить Питера! Разве можно стереть с лица земли Питера, такого живого, веселого, с его неугомонным умом? Разве может так быть, чтобы его вдруг не стало?»

И тут он услышал вой автомобильной сирены, приближавшийся со стороны луга, и уголком глаза увидел, как студент отошел от окна.

Дед был на улице около машины — единственный человек, у которого хватило ума подождать на углу и показать дорогу. Если бы не он, «скорая помощь» металась бы теперь по всему Болоту.

У Джо лицо было белое как мел. Она тяжело дышала.

Медсестра и шофер оказались страшно деловитыми. Они не разговаривали, только действовали. Не успели они появиться, как тут же закатали Питера в одеяло, уложили на носилки, поставили носилки в машину и повезли, и медсестра, не теряя ни минуты, принялась разматывать бинты, которые достала из сетки в машине, и Джо, сидевшая на вторых носилках, подавала ей инструменты, а сама глаз не сводила с бледного лица в ореоле красновато-рыжих волос, и в голове у нее не было никаких мыслей, они уступили место гнетущему страху и молитвам. И все это перепуталось вместе — и молитвы и страх, и движения ее были бессознательно точны, и ответы на вопросы медсестры коротки и ясны. И машина мягко катилась мимо рыбачьих баркасов, пересекая дороги и петляя по узеньким улочкам бесшумно и безошибочно, как будто сама знала дорогу, как будто каждый вершок пути был уже давно измерен болью, и наконец под колесами хрустнул гравий и задние дверцы распахнулись, и Джо почувствовала, как на нее пахнуло запахом лекарств, и вот она уже сидит на деревянном диване у двери в какой-то кабинет, сидит, уставившись в противоположную стену, крашенную зеленой краской, и в душе у нее по-прежнему страх, перепутанный с молитвами.

Мико пошел к родителям Питера.

Отец Питера был славный, тихий человек, притворявшийся тираном. И мать Питера, рассеянная, слабонервная, суетливая, и все же славная, и такая приветливая, что просто сил нет никаких. Казалось, она живет исключительно ради того, чтобы угодить сыну, услышать от него похвалу, ласковое слово.

Как она примет эту весть?

Оказалось, как нельзя лучше, будто сам Питер был тут, чтобы оградить ее. Будто в любую минуту он мог прийти, и, если она своей маленькой ножкой переступит хоть на вершок границу дозволенного, он тут же начнет подтрунивать над ней и призовет ее к порядку. Только горло у нее вдруг перехватило, и страх, панический страх вспыхнул в глазах, и тут же она бросилась к своему пальто с меховым воротником, длинному, почти по щиколотку, давно вышедшему из моды, а отец Питера, седой, с красным, обветренным лицом, выскочил из дому, даже шляпы не надев. Он вывел из гаража автомобиль, маленький автомобилишко, пропахший внутри снулой форелью и семгой и пером битой птицы, обивка которого была вываляна в шерсти ирландского сеттера с таким замечательным чутьем, что другого такого свет не видывал.

Им пришлось долго ждать в какой-то комнате с полированным столом, пока наконец, спустя целую вечность, не отворилась дверь. На пороге появился усталый человек в белом халате. Он был худ, и лицо у него было тоже худое, и черные волосы на голове начинали редеть. Он прикрыл за собой дверь и прислонился к ней. Он устал. Они вскочили со своих мест и молча уставились на него, прямо как в немом фильме.

— Будет жить, — сказал он наконец. Без всякого подъема, просто констатировал факт.

Тогда мать Питера опустилась на диван и заплакала беззвучными слезами, и они градом полились сквозь пальцы, так что Джо пришлось снова сесть рядом с ней и уговаривать ее:

— Ну, будет, будет.

А мистер Кюсак все переступал с ноги на ногу, и лицо у него становилось все краснее и краснее, и Мико до смерти перепугался, что, пожалуй, он, чего доброго, тоже заплачет, но он только поднял толстый, как сосиска, палец и принялся тереть им переносицу, и, пробормотав что-то нечленораздельное, подошел к доктору, и потряс ему руку, и потом вернулся к миссис Кюсак, и помог ей подняться с дивана, и повел ее к выходу.

— Через несколько дней вы можете его навестить, — сказал доктор, провожая их через вестибюль до дверей, за которыми их ждал холодный рассвет. — Небольшое сотрясение. Придется подержать его здесь несколько недель, а там заберете его домой. Только смотрите, чтобы не переутомлялся, и, главное, никаких волнений.

— Доктор, — сказал мистер Кюсак без улыбки, — я привяжу его к кровати.

— Будьте здоровы, — сказал доктор, когда они уселись в автомобиль. Подождал, пока машина, пофыркивая, не покатилась к главному входу, и только тогда вздохнул и пошел обратно в вестибюль.

«Тонкий череп, вот в чем загвоздка, — думал он. — Уж очень близко к мозгу. Надеюсь, все обойдется благополучно, должно бы обойтись, только уж очень это опасные места. Мы, собственно, так еще мало о них знаем. Но, во всяком случае, что там ни говори, а операцию я сделал здорово. Риск ведь был большой. Да, здорово сделано».

Странную вещь сказала Джо, когда Мико довел ее до ворот дома.

— Мико, — сказала она, — знаешь, что у меня сейчас из ума не идет?

— Что такое? — спросил он.

— Может, это потому, что сейчас рассвет, — сказала она, — тогда ведь тоже был рассвет. Только давным-давно, помнишь, Мико, когда мы еще застряли на острове? Так вот, когда мы оттуда наконец выбрались, было совсем как сейчас, только дождь шел. И я посмотрела назад. И мне показалось, что дерево грозит нам кулаком.

Мико почувствовал, как по спине у него забегали мурашки.

— Не говори ты таких вещей, ради Бога, — сказал он. — Ведь Питеру лучше. Не такой он человек, чтобы умереть от затрещины по башке. Может, теперь он угомонится немного, — продолжал Мико, стараясь вызвать у нее хотя бы тень улыбки.

Улыбка вышла слабая.

— Спокойной ночи, Мико, — сказала она.

Он дождался, чтобы за ней закрылась дверь, и только тогда повернул домой. На фоне розовеющего неба вырисовывались стройные мачты рыбачьих баркасов.

«Прямо как будто тысяча лет прошла», — думал Мико.

Они возвращались домой. Осенний день чуть занимался.

Ветер дул слева. Туго надутый парус размеренно, почти незаметно для глаза тащил тяжелый баркас по морю.

Мико, присевшему на крыше люка, был виден город, стоявший вдалеке, влево от них. С обеих сторон шли другие баркасы, тоже возвращавшиеся домой. На широком просторе залива они казались маленькими и черными и при свете серенького утра походили на жуков, разбросанных по скатерти. Восходящее солнце почти не прибавило красок. Только бросило розовый мазок на облака и поднялось из-за них. Он очень устал. Глаза сами собой закрывались. Грязная, давно не снимавшаяся одежда раздражала. Он взглянул на отца. Отец стоял, облокотившись на другой борт, с трубкой в зубах, которую придерживал коричневой, заскорузлой, не хуже чем у самого Мико, рукой. Вторую мускулистую руку он прижимал к груди. Вид у него был тоже усталый. В густой щетине проглядывала седина. Веки покраснели, широкие плечи ссутулились. Подумать только, усталость сказалась даже на Большом Микиле!

На деда, положившего морщинистые руки на румпель, Мико не стал смотреть.

Не хотел. Потому что сейчас, ранним утром, после трех дней, проведенных в море, дед выглядел совсем скверно. Он видел его лицо, когда они уходили из дому, заметил лиловые мешки под глазами и только с большим трудом, напрягши всю свою волю, удержался от того, чтобы не подсадить его в лодку. Бог мой! Подсаживать деда в лодку! Рано или поздно придется на этот счет что-то решать, от этого никуда не денешься. «Только не сейчас, — думал он, — не будем сейчас принимать никаких решений. Отложим это до завтра. Потому что, если правду сказать, совсем никудышным стал дед в их деле».

Мико вздохнул.

Нет, лучше не думать об этом. Опять-таки Питер и его странные… Нет, только не об этом. Тут уж просто неизвестно, что и делать. Лучше уж думать о деде с его старческой никчемностью.

«И чего мы стараемся?» — заставил себя подумать тогда Мико.

Он посмотрел себе под ноги. На ящики с рыбой. Почти полный трюм рыбы. Ладно. А стоит ли она всего этого, вся эта неподвижная груда рыбы? Эта безжизненно застывшая макрель, и тригла, и несколько штук трески, и какая-то странная рыбина с головой триглы и с телом ужа, и камбала, и несколько черных косоротов?

Он вспомнил, как они трудились не покладая рук, час за часом, чтобы поймать все это. Как две ночи кряду им пришлось спать только урывками. Как они то валялись вповалку в трюме, то дрожали на палубе прямо под открытым небом у какого-то незнакомого причала, бог весть где. Кругом ни звука, только крикнет иногда зуек или козодой, а то издалека, откуда-то с унылой каменистой земли, вдруг донесется собачий лай, и тогда всплывает перед глазами картина: маленький домик с ярко пылающим очагом, вокруг которого собрались люди. Они курят трубки и поплевывают в золу, у них есть теплые постели и жены, с которыми они могут разделить эти постели, чтобы хоть на время забыться, не думать об убожестве своей жизни и о ее бессмысленности. И стоит ли такое недолгое благополучие тех трудов, усталости и ожесточенности, которыми приходится платить за все это?

«Эх, — подумал он, — кажется, я начинаю впадать в меланхолию. Так, бывало, Питер разглагольствовал, а мы над ним смеялись. Так уж мир устроен, а никуда от этого не денешься. Испокон веков существуют люди, которые богатеют, и жиреют, и живут чужим трудом и потом, как паразиты. Пока что в Ирландии дело обстоит именно так, и если Питер не поторопится и не предпримет чего-нибудь, то так оно, вероятно, и останется».

Бедный Питер! Бедный, бедный Питер!

«Не буду больше о нем сейчас думать», — решил Мико, повернулся, перегнулся через борт и сделал губами движение, как будто хотел плюнуть в торопливо катившее куда-то море.

«Знаю я, — размышлял дед, — о чем он думает. Прекрасно знаю. И о чем думает Большой Микиль, попыхивая трубкой, тоже знаю. И, конечно, дольше откладывать этого дела нельзя. Если дожидаться, пока эти два болвана заговорят, от меня, пожалуй, останется один скелет со слезящимися глазами, а я все еще буду держаться за румпель». Глаза у него действительно начали слезиться. Совсем недавно, только в этом году. Он и прежде не любил смотреться в зеркало, а теперь и вовсе этого избегал. Бороду стриг на ощупь и старался отводить глаза в сторону от луж и от моря, когда в них отражалось его лицо. И так тяжело сознавать, что старишься, чего же еще любоваться на это?

Достаточно было посмотреть на свою руку, лежащую на румпеле. Когда-то она была большой и широкой. В ее коричневых тисках можно было согнуть шестивершковый гвоздь. И он знал: насколько сдала рука, настолько и сам он сдал. Ему не надо об этом говорить, слава Богу, не дурак, сам понимает. Ладно. Все это он знает. Только вот они не замечают этого. Много чего они не замечают, даже если их молчанье говорит куда красноречивее о том, чего они никогда не посмели бы сказать вслух. Этот здоровенный болван, сын его. Ну что он за человек такой? Да разве это мужчина? Будь дед на его месте, он бы так прямо и сказал: «Эй ты, старый дурак, да куда тебе в море ходить!»

Он посмотрел на сына и поймал на себе его внимательный взгляд. Один взгляд. А затем большой рот растянулся в улыбку, и Большой Микиль подмигнул ему и отвернулся в сторону.

«Вот же, проклятый! — думал дед. — И надо же таким уродиться. Ведь он бешеной сучонки не обидит, хоть бы она на него с пеной у рта кидалась. А как он дома себя поставил? Прямо будто из милости там живет. Такой здоровенный, работящий мужик, и он еще чуть ли не извиняется, что занимает дома место».

— Больше я с вами в море не ходок, — сказал дед решительным голосом и на мгновенье почувствовал что-то вроде торжества, заметив, что застал обоих врасплох. — Хватит с меня этого, — продолжал он громко, в сердцах махнув свободной рукой в сторону моря. — Попило моей кровушки — и будет. Чего это я буду, в мои-то годы, выходить в море в любую погоду, дождь не дождь, ветер не ветер, когда мне положено сидеть дома в теплых чулках и греть старые кости у очага? Ну-ка, отвечайте! — потребовал он воинственно.

Они переглянулись.

— Чепуха, — сказал Большой Микиль. — Какой же ты старый?

— Ты что, прав моих лишить меня хочешь? — спросил дед.

Тут Микиль обиделся, лицо у него покраснело, и он даже немного покричал.

— Тебя, пожалуй, лишишь, — сказал он. — Разве я хоть раз за всю нашу жизнь пробовал тебя чего-нибудь лишить?

— Все равно, раз я хочу бросить это дело, так брошу, — сказал дед, — и нечего тебе меня останавливать, слышишь ты, Большой Микиль?

— Слышу, — отозвался Микиль.

— Доколе мне с тобой нянчиться?! — сказал дед. — Ты, как родился, так с тех пор и ходишь у меня на поводу. Пора бы, кажется, начать обходиться без отца.

— Да кто сказал?.. — начал было Микиль возмущенно, но дед поднял руку и заставил его замолчать.

— Ну, поговорил — и хватит, — сказал он. — Довольно я наслушался твоих возражений. Может, скажешь, что мне еще не пора на покой? Не пора мне разве поспать по утрам, когда вы выходите в море, и понежиться в постели под хлопанье ваших парусов? А потом я встану часиков эдак в десять, в одиннадцать, оденусь помаленечку, и спущусь в кухню, и закушу соленой селедкой, чайку попью, а потом пододвину стул поближе к огню и закурю трубочку. Вот что я буду делать. А знаешь, что я потом сделаю?

— Нет, — сказал Микиль, совершенно опешив.

— Ну так знай. Тихонько пройду мимо церкви в кладдахский бар, залезу на бочку перед стойкой и закажу себе такую большую, такую пенистую кружку портера, о какой ты и не мечтал. Это так часиков в одиннадцать утра. Слишком уж долго я пробыл в море, слышишь, ты, ты только посмотри, что оно со мной сделало!

— Во всяком случае, язык оно тебе не укоротило, — сказал Микиль.

— Ага! Вы только его послушайте! — не унимался дед. — Что оно со мной сделало! Ты только посмотри на эти руки (закатывая рукав фуфайки до костлявого плеча и придерживая румпель локтем). Смотри! На этой руке мяса осталось не больше, чем на куриной лапе, а было время, когда она была потолще твоей ляжки. Я был поздоровее тебя, Большой Микиль. Куда тебе до меня! Меня бы на двоих таких, как ты, хватило.

— Еще бы, — сказал Микиль.

— Ага, на попятный пошел? — спросил дед, яростно стягивая рукав на худую, до слез жалкую руку, от которой остались лишь широкая кость да обвислая дряблая кожа, желтовато-белая там, где солнце ее никогда не касалось. — Да, так-то, высосало оно из меня все соки, как ребенок апельсин высасывает. Вот что оно со мной сделало. Или мало я поработал? — спросил он и тут заметил, что Мико внимательно смотрит на него, и потупился.

«Уж больно много этот парень соображает. Вот Большой Микиль, тот настоящий пень, он никогда не поймет, в чем дело». Деду не хотелось, чтобы они его жалели. Тогда еще, чего доброго, он осатанеет и такого им наговорит, что долго еще будут помнить. Потому что не нужен ему никакой покой. Мико-всезнайка сразу по лицу догадался. А что поделаешь? Не такие они люди, чтобы спокойно сойтись у очага и обсудить свои дела. Дела, от которых, как вспомнишь, сердце так и щемит.

— Подошло мне время, — сказал он более спокойным тоном, — покидать море. Вы двое уже достаточно большие, чтобы самим управиться. Я вам всегда смогу помочь советом, если только вам в голову не ударит, что я вас наконец отпустил самостоятельно работать, а то, может, вы еще так заважничаете, что и слушать меня не захотите? Мне все равно больше зиму на лодке не сдюжить. Меня эта работа прикончит. Ну, вот и все. Пора мне на покой. Вот и все. Понятно?

— Да, отец, — сказал Большой Микиль, глядя в сторону.

— Трудно нам будет без тебя, деда, — сказал Мико, но, заметив, как у старика сморщилось вдруг лицо, отвернулся и уставился на воду, наблюдая, как лодка мощной грудью расталкивает волны.

Дед посмотрел на небо, и ему показалось, что его заволакивает какой-то дымкой. Вот оно, начинается. Только бы другие не заметили. Он подумал, что надо было бы ему еще с год продержаться, может быть, тогда холод и дожди доконали бы его. Только нет, нельзя так, мешает он им. Если бы не он, в эту поездку они сделали бы вдвое больше. И улов бы у них был вдвое больше. Нельзя только о себе думать, когда столько людей зависит от твоих сил, а сил-то и нет. Нельзя лишать их хлеба насущного. И все-таки никогда он не думал, что настигнет его когда-нибудь вот это самое. Видел он, как старики с белыми бородами подпирают церковную ограду, как бредут потихоньку между белыми домиками за своей вечерней кружкой портера. Покурят, поедят, забросят в реку удочку и тащатся спать. Ожидание смерти — вот что это такое. Почему не придумают чего-нибудь, чтобы старые рыбаки, вроде него, сами незаметно умирали, а не дожидались на пристани, когда это смерть наконец соизволит пожаловать за ними?

И больше ничего не осталось, кроме удочки в реке, да кружки портера на ночь, да начищенных до никому не нужного блеска башмаков.

— Смотрите только, не забудьте, чему я вас учил, — поспешно заговорил он. — Я вас обучил всему, что вы теперь знаете, от меня вы знаете каждую извилинку залива и где какая рыба водится. Теперь я передаю это тебе, слышишь ты, Мико? Завещаю тебе море. Больше мне нечего тебе дать. А может, это и поценней будет, чем те штуки, что эти идиоты, которые проводят жизнь в домах с серыми каменными стенами, называют деньгами. Никого еще деньги до добра не доводили. И зачем только их выдумали? Как появились они, так сразу и ушла из жизни радость и пришли на ее место кровопролитие, и страдания, и позорный труд, и всякие преступления. А вот у тебя в руках есть кое-что, и с этим ты с прямого пути не собьешься. Ты теперь на своих ногах стоишь. Это, знаешь, неиссякаемая мошна, и если ею распоряжаться по-хозяйски, так тебе на всю жизнь хватит. Смотри, запомни это.

— Запомню, деда, — сказал Мико.

«И хуже всего то, — подумал он, — что мы так спокойно миримся с тем, что ему конец, с тем, что он по своей доброй воле выкинул себя из жизни. А разве когда-нибудь было иначе? С тех самых пор, как впервые человек построил себе лачугу на этом краю земли, с тех пор как назвал этот выпирающий в море кусок суши an cladach[34]. Так что они, собственно, ничем не отличаются от всех тех людей, что жили здесь до них. И дед не первый и не последний старик, понявший, что море вконец иссушило его и что ему пора его покинуть, не потому, что сам он стар, а потому, что море вечно молодо. Мирись не мирись, а лодка есть лодка и парус есть парус, и всегда так было и будет, и хочешь ты этого или нет, а море возьмет тебя и отнимет у тебя все силы, и останется от тебя никчемная развалина. А морю хоть бы что».

«Непривычно будет без деда, что и говорить», — думал Большой Микиль. Как это так, его вдруг не будет в лодке на привычном месте, там, у кормы. Нет, что-то здесь не то. Ему будет недоставать деда. Очень недоставать. Случалось им попадать в переделки. Большой Микиль был очень сильный, и сам это знал, но бывало и так, что вся его сила пропала бы даром, если бы не хладнокровие отца, если бы не его опытная рука на румпеле.

А бывали дни, когда он поднимет лицо, подставит его ветру у причала и скажет: «Не стоит сегодня в море выходить, люди добрые! Никак, ветер бурю сулит». И стоило ему это сказать, как в тот же день поднимался такой шторм, от которого в щепки разлетались самые надежные корабли. Всегда он бывал прав, хоть бы раз ошибся. И рыбаки прислушивались к нему, и, видит Бог, пора отцу на покой, пора погреть старые кости у очага, пожить спокойно. Он того заслужил. Куда было Микилю разбираться во всех сложностях создавшегося положения! Честолюбия в нем не было ни на грош. Только раз в жизни захотелось ему настоять на своем во что бы то ни стало — это когда ему приглянулась Делия, и он, проявив потрясающее упорство, добился взаимности. Она тогда только что приехала из деревни и поступила горничной в большой дом, что стоит в тишине, окруженный деревьями, на холме, далеко за городом, и была она прелестной краснощекой девушкой. Вот тогда он действительно отколол номер. Ха-ха, не один нос он утер, покорив сердце Делии. Замечательная все-таки она женщина, хоть отец с ней так до сих пор и не ладит, да где возьмешь такую женщину, которая бы умела ладить со своим свекром? Но ничего, когда дед бросит работу, может, они как раз лучше узнают друг друга.

Дед окинул взглядом лодку, всю ее, от слегка загибающегося вверх носа до самой кормы, посмотрел, как устойчиво поднимается ввысь мачта, как надутый ветром парус старается и не может оторваться прочь от нее. Широкие, благородные линии, и такая она надежная, устойчивая, прямо дом, да и только. Сразу видно, построена умелыми руками.

— Без чего я больше всего буду скучать, так это без лодки, — сказал он вслух. — Вы, смотрите, с ней получше обращайтесь. Она ведь как женщина, с ней надо поосторожнее. Эта старая тварь знает Голуэйский залив, пожалуй, лучше, чем тот, кто ее построил. Ей-ей! Если бы вы бросили ее одну где-нибудь около островов, она сама нашла бы дорогу домой, за это я ручаюсь.

Он наклонился к борту и свободной рукой погладил плотно пригнанные, просмоленные доски борта. Прочная, и что ни год, то она лучше становится. Ни вглубь, ни вширь ни одной гнилой доски не простукивается.

— Хорошая лодка, — сказал Микиль, одобрительно кивнув головой.

— Да, неплохая, — сказал Мико, проводя ладонью по неотесанным доскам рубки.

Чайки с криками носились над ними, то стремительно пролетая мимо, то низко кружась, сходя с ума при виде наваленной на дне баркаса рыбы. Над остальными лодками, над теми десятью, что были видны, тоже нависла туча чаек. Черно-белые, чуть-чуть тронутые красным, они мелькали всюду, так что в глазах рябило, а лодка, важно переваливаясь на волнах, продвигалась вперед: теперь был уже виден белый маяк вдалеке, из-за которого пробивались лучи взошедшего солнца. Влево показались невысокие скалы, а потом и длинная дорога вдоль моря, ведущая в город, который ранним утром кажется совсем приветливым. А там подальше мелькнули два-три белых кладдахских домика, но скоро проклятая стена, отгораживающая Болото, скрыла их из виду. А вправо поднимались унылые каменистые горы Клэр. И там, где они кончались, стояли с обеих сторон утопавшие в зелени городишки, похожие на те города, что обычно строят из песка дети.

— А вон пароходик отчаливает, что ходит на Аранские острова, — сказал Мико.

Он появился из-за маяка, изрыгая черный дым. Он пыхтел не хуже океанского парохода, и внутри у него так и клокотало, но больше пяти-шести узлов в час у него никак не получалось.

— Вот же гады! — сказал дед. — Вы посмотрите, какой дым от него грязный! Ну, прямо что утка с железным нутром.

— А будь, к примеру, у нас такая штука, — сказал Мико, — мы бы могли чуть не к самой Исландии ходить за треской.

— На нашей красавице ты, пожалуй, скорее в Исландию попадешь, — сказал дед. — А эта вонючка только все кишки тебе наизнанку вывернет. Посмотри на нее, эк ее, холеру, мотает.

— Эх, деда! — рассмеялся Мико. — Может, когда-нибудь и ты с техникой помиришься.

— А ну ее к черту! — сказал дед. — Не от Бога она. Экая пакость. Сколько грязи от них. Ты только посмотри, как он все небо закоптил.

Чайки преследовали пароходик по пятам, а он, как осел, шел прямо на приближающиеся рыбачьи лодки, безмятежно покачивающиеся на волнах под надутыми парусами, так не вяжущимися с ржавой стальной обшивкой и клубами дыма.

Он прошел мимо. Кое-кто из матросов приостановился на палубе, чтобы помахать рукой, а человек на капитанском мостике дал свисток. Неудачная попытка приветствовать усталых людей вчерашнего дня с их устарелой техникой.

— И вам того же, — сказал в ответ дед.

На носу стояла кучка пассажиров; они с любопытством посматривали на терпеливых людей, сидевших в лодках. Может быть, кое-кто из них даже подумал ненароком, что неплохо было бы стать рыбаком: делать ничего не делаешь, только сидишь весь день да поплевываешь, а парус знай таскает тебя по морю. Им-то не видно было ни грязи, ни рыбьей чешуи, ни заросших щетиной лиц, ни воспаленных глаз и занемевших членов.

Чья-то рыжая голова промелькнула на пароходе. «Это еще что такое?» — подумал Мико, приподнимаясь лениво, но ничего не смог рассмотреть в снующей толпе, и скоро пароход остался позади, и они прошли маяк и потом свернули налево, в канал.

Был прилив.

Они прошли доки, и сделали широкий разворот, и свернули в реку, подставляя ветру левый борт, чтобы не менять курса.

Мико поднялся на ноги и начал опускать парус, и, когда они подходили к причалу, парус был спущен, и Большой Микиль собрал его в охапку. По инерции лодку чуть не занесло на стену причала. Мико уперся в стену обеими руками, напряг могучие плечи и подвел лодку к ступеням. Он взял в одну руку причальный канат, подпрыгнул, выбрался на набережную и привязал его к кнехту.

Вот они и дома.

Он остановился на зеленой лужайке и стал растирать ладонями затекшую спину, потопал ногами, облизнул потрескавшиеся от соли губы и огляделся. Из домиков неторопливо выходили люди. Двери кое-где были распахнуты настежь, и из труб поднимались голубые дымки. Хорошо бы сейчас чашечку крепкого чая с сахарком да со свежим хлебом! Они тут же принялись за работу. Выгрузили из лодки ящики с рыбой, составили их на набережной так, чтобы перекупщики могли в любой момент их забрать на тачку, на телегу или на грузовик; выволокли невод и растянули на траве во всю длину; собрали оснастку и, нагрузившись выше головы, собрались уходить.

— Идешь, деда? — перегнувшись вниз, крикнул Мико старику, все еще сидевшему на корме.

— Ступайте, я потом приду, — сказал дед.

Мико взглянул на отца, Микиль взглянул на Мико, и они повернулись, чтобы уйти.

— Мы тебе горячего чая оставим, — сказал Мико и зашагал рядом с отцом.

Теперь, когда ноги их ступили на твердую землю, оказалось, что оба очень устали. Под ложечкой сосало от голода, страшно хотелось выпить по кружке портера, чтобы смыть привкус соли и рыбы. Из ума не шла маленькая, сгорбленная фигурка, забившаяся в дальнем конце баркаса.

Мико попробовал было засвистеть, но сразу же перестал.

Он сбросил свою ношу у двери. Из дома пахнуло запахом пылающего очага и жарящейся свиной грудинки, перед которым не устоял бы даже магометанин.

— Я только схожу отдам Бидди Би вот это, — сказал он.

— Ладно, — сказал Микиль и понуро, со словами: — Ну, Делия, вот и мы наконец, — вошел в дом.

Мико прошел мимо своего дома, помахивая связкой рыбы. Раз он обернулся и посмотрел назад, но дед все еще не появлялся. Мико ясно представил себе, как он сидит там, сгорбившись, на дне баркаса и посасывает пустую трубку (была у него такая привычка). Он вспомнил день, когда много лет назад он, совсем еще маленький, стоял на пристани и смотрел, как его отец и дед уходят в море. Да, времена меняются! Но только времена, ничего больше. Не меняется море и река, бегущая к нему, не меняется гранит на стенке причала. Разве не ужасно, что люди стареют? Разве не странно, что Господь, создав зачем-то человека, не устроил так, чтобы он был долговечнее неживых предметов, вроде гранита?

Бидди, скрючившись, стояла на коленях у малюсенького очага, стараясь раздуть едва тлевшее пламя.

— Я тебе немного рыбы принес, — сказал он, входя в дом.

— Благослови тебя Господи, — сказала она, с трудом поднимаясь на ноги и садясь на низенькую табуретку. От дыма слезы так и катились из ее воспаленных глаз. — Благослови тебя Господи. Разве кто подумает теперь о бедной Бидди Би? Я могу хоть с голоду подыхать, а им хоть бы что. Тоже людишки!

Он опустился на колени и стал раздувать пламя. Скоро огонь в очаге запылал. Кухня у нее была ужас какая грязная. И сама старуха тоже была очень грязная и очень старая. «Не дай Бог самому так вот к старости остаться, — подумал он. — Помню я Бидди с ее гусаком. Вдвоем они могли кого угодно до смерти запугать. И вот что с ней сталось. До того старая, что уж и жизнь для нее всякий смысл потеряла. Совсем в детство впадает. В голове каша. Только ей и радости, что бормотать какие-то непристойности». Незастланная постель в углу. Бидди спала, не раздеваясь, и от нее шел тяжелый дух вековой грязи. Время от времени неунывающие дамы-патронессы обрушивались на нее, как саранча. Они мыли пол у нее в домике, стирали ей белье и купали ее самое.

Решительные женщины, готовые на что угодно во славу Божию. Им приходилось каждый раз плотно закрывать дверь, чтобы поток ругательств не проникал на улицу. Весь поселок собирался вокруг домика и с интересом слушал, пока они сдирали с нее отрепье и намывали ее, а она орала так, что на Аранских островах было слышно, обзывая их нахальными шлюхами, которые Бог знает что о себе воображают. Чего ради они лезут к ней в дом в своих мехах и только расстраивают старуху? И если они думают, что попадут в рай, содрав с честной женщины кожу, так они глубоко ошибаются. В ад им дорога, и пусть их там черти карболкой поливают, а она будет сидеть в белоснежных одеждах одесную Господа и поплевывать этой погани сверху на головы. И кто их сюда звал? Они что, не могут ее в покое оставить? Шли бы лучше домой да скребли бы своих шелудивых детей да никудышных мужиков, которые только и знают, что на всех углах с девками блудят да пьянствуют, пока их жены во спасение души чуть не до смерти убивают несчастную старуху, которая в жизни никого пальцем не тронула.

— Ну, Бидди Би, — сказал он, — вот огонь и разгорелся. Есть у тебя вода? Принести тебе, что ли, с колонки?

— Хватит с меня, дитятко, воды, — сказала она. — Воды у меня больше, чем надо. Чего другого нет, а вода есть. Была я высокая и стройная, как новая мачта. Да, так-то, и губы у меня были алые, что твой мак. И не было парня во всем Западном Конноте, который бы на меня не позарился, просто не было мне от парней проходу, прямо одолевали, да я им воли не давала. Только отняли у меня мою любовь, милый ты мой, а меня одну оставили! — Последние слова она выпевала. Это было что-то вроде баллады, которую она сама сочинила когда-то, так, во всяком случае, казалось Мико. — И бывали у нас тогда танцы на перекрестках дорог, и была я вся, точно козочка, да… И умела я подпрыгнуть выше мачты стоячей. А как закружусь! А какие люди почтенные, да красивые, да умные меня домогались, и все потому, что зубы у меня были как твой мрамор, до того белые, прямо как ризы белоснежные. Все миновало, милый ты мой. Все миновало. Даже гусей и тех у меня больше нет. Ничего не осталось, кроме этих проклятых шлюх, что приходят шпарить меня кипятком до полусмерти из благотворительности. Отвели бы лучше местечко в земле да оставили б в покое. Оставили бы в покое, милый ты мой.

— Ну, я пошел, Бидди, — сказал он.

— Господь с тобой, Господь с тобой, — бормотала она, склоняясь над котелком. — Хороший ты парень, Мико, хоть ты чуть одного моего гусака не убил. Э-э, я хорошо помню. Иной раз я все хорошо помню, а иной раз не так, как хотелось бы. Ну, прощай, прощай, и дверь притвори за собой. Здесь чашки чаю себе не успеешь налить, а уже в дверь лезут сопливые носы, вынюхивают, что это ты кушаешь на завтрак.

Он закрыл за собой дверь и пошел прочь. Вслед неслось ее бормотанье. «И что это мне сегодня все о прошлом напоминает? Бидди умрет, и когда ее не станет, с ее домика скинут полусгнившую крышу и стены сровняют с землей, так что улица станет похожа на челюсть с вырванным зубом. Об этом уже поговаривали. Надо, мол, разрушить Кладдах и дать им дома, в которых можно жить по-людски. Бидди будет первая. Ей дадут умереть спокойно, и тогда накинутся и развалят ее домик, который стоит тут с незапамятных времен. Что ж, может, это и к лучшему. Может, в новом Кладдахе и будет хорошо».

— Ой, Мико, Мико!

Он услышал, что его зовут, и поднял голову. К своему удивлению, он увидел Джо, бежавшую к нему через луг. Он подождал ее.

— Мико, — спросила она, задыхаясь, — ты не видел Питера? Где Питер?

Сердце у Мико так и упало.

Глаза у нее были огромные и испуганные. Он положил руку ей на плечо и ладонью ощутил, как она дрожит. Волосы растрепались, и, несмотря на то что она раскраснелась от бега, он заметил, как осунулось ее лицо. Пояс синего пальто был завязан узлом.

— В чем дело, Джо? — спросил он. — Как я мог видеть его? Ведь я только что вернулся.

— О Боже! — сказала она упавшим голосом. — Я думала, может, он где-нибудь с тобой, на тебя была последняя надежда. Теперь я прямо не знаю, где и искать.

— Что случилось, Джо? — спросил он, заражаясь ее тревогой.

— Ну, ты же знаешь, какой он был последнее время, — сказала она. Мико кивнул. Он не умел управлять своими чувствами, и в глазах его отразилась боль. — Мы должны были с ним встретиться вчера вечером в восемь, — говорила она, — я ждала, ждала, а он так и не пришел. Тогда я отправилась к нему домой. Дома его не было. Я подождала там немного, поговорила, чтобы только ничего не заподозрили. А он не пришел, так что я пошла домой. А он так и не возвращался. Я была там сегодня утром. Они всю ночь его прождали. Он не вернулся домой. Тогда его отец поехал на автомобиле в одну сторону, а я пошла искать в другую. Я была буквально всюду, всюду, где только он мог быть, и его нигде нет. Что же нам делать, Мико? Что нам делать?

— Поищем еще, — сказал Мико. — Пошли. — Он взял ее за локоть, повернулся и зашагал мимо домика Бидди, по направлению к приморской дороге. — Надо сначала все как следует обдумать. Может, вы с ним разминулись? Может, он был в одном месте, а ты в другом, и вы просто не встретились?

— Не знаю. Прямо не знаю, Мико, — сказала она, опустив голову и засунув руки в карманы.

Ну как он мог ее утешить? Слишком он устал. На сердце у него было и без того тяжело, чтобы еще разбираться в этой истории. Но все равно, разобраться в ней ему придется. Потому что с Питером творилось что-то очень неладное. И дела становились что ни день, то хуже.

Пока он лежал в больнице, все шло замечательно. Навещать его было одно удовольствие. Ввалишься, бывало, к нему в палату с фунтиком апельсинов под мышкой — этакий-то верзила, просто самому смешно. А он лежит себе в постели, с белой повязкой на голове, и кожа у него, как у ребенка, нежная.

— Видал, Мико, клистир? — обязательно спрашивал он и затем пускался рассказывать во всех отвратительных подробностях, как тебя насквозь промывают, вроде как трюм парохода из шланга.

Он пользовался общей любовью. Ему приносили огромные передачи, и он их вечно раздавал. В палате было два ряда коек, и лежали там вместе и взрослые и мальчишки с самыми разнообразными болезнями или с переломами. Но все они дружно любили Питера, это по глазам было видно. «Он хоть мертвого развеселит», — говорили они. И сестры тоже любили его. И доктор, который сделал ему такую замечательную операцию, входя в палату, так и сиял при виде его, чуть только по головке не гладил.

— Он все носится с моей операцией, — объяснял Питер, — прямо влюблен в нее, да и только.

И все смеялись. Много было смеху.

И вот привезли его домой. Это был настоящий праздник. Собрались все друзья и соседи.

— А славные бы поминки получились, не будь меня тут, — сказал Питер.

И ничуть он не изменился, только похудел немного, и черты лица у него стали тоньше, вот и все. Он остался таким же непоседой. Только изредка его мучили страшные головные боли, и, когда это случалось, он запирался у себя в комнате наверху и глотал аспирин и потом выходил бледный и осунувшийся, с темными подглазьями, вот, пожалуй, и все. Скоро он совсем поправился.

И было лето, так что он мог загорать. И купаться. Они часто уезжали вдвоем вверх по озеру — греб, конечно, Мико, — и купались там, и ловили форель, и пекли ее в горячей золе, завернув в мокрую газету. Хорошо было. И он любил Джо. Никогда раньше они не бывали так нежны друг с другом, и это тоже что-нибудь да значило. Он загорел и поздоровел, и говорил, что головные боли уже не были такими мучительными, как вначале. Какая жалость, что пришлось пропустить экзамены, но что поделаешь? Придется держать на будущий год. А то, может, он еще осенью попытает счастья. Как хорошо, что Томми сдал. Прошел первым от начала до конца. Получил несколько призов и еще какие-то поощрительные премии. Первые места по всем предметам, так что профессора ходили, потирая руки, и гордились им.

— Повезло ему, что меня шарахнули, — говорил Питер, — а то еще, пожалуй, плакали бы его денежки! — и смеялся.

И Джо тоже сдала дипломные экзамены с массой отличий. Итак, она теперь окончила колледж и собиралась стать учительницей. Где? Она еще сама не знала. Но преподавать она, безусловно, будет.

— Куда тебе! — дразнил ее Питер.

— Я люблю учить, и я люблю детей.

— Смотри, не наводи меня на дурные мысли.

И она сразу же начинала топорщиться и поджимала губы, так что ему приходилось долго ее задабривать.

Хорошо было, ничего не скажешь.

И вот тогда-то Джо первая начала замечать за ним странности.

Начнет она, бывало, рассказывать ему что-нибудь. Знаете, как иногда рассказываешь что-то человеку, а на него и не смотришь. У многих есть такая привычка. И вдруг почувствует какую-то гнетущую тишину, и смолкнет, и взглянет на него, а он, оказывается, уставился куда-то вдаль, и зубы у него стиснуты, и кулаки сжаты так, что кожа на суставах побелела. И тут она принималась трясти его за руку, повторяя:

— Питер, ты слышал? Питер, ты слышал, что я тебе говорила?

И когда она в первый раз так трясла его, то заметила, что руки у него стали совсем негнущимися и что он ничего не слышит. И она страшно перепугалась, потому что люди обычно не выключаются из жизни так, ни с того ни с сего. И она упала на колени, и трясла его, и кричала в самое ухо:

— Питер! Питер!

И немного погодя взгляд у него снова стал осмысленным, и зубы разжались, и он посмотрел на нее и сказал:

— Да, да, Джо, в чем дело? О чем это ты?

Если б только она объяснила ему тогда! Может быть, надо было сказать ему тогда и о том, как она испугалась до того, что сама похолодела? Но она не сказала, потому что он был так бледен, и у него были синяки под глазами, и он уронил голову на руки и сказал:

— О Господи, до чего у меня голова болит, Джо.

А потом было еще страшнее.

Он коченел и затихал, и после, когда снова приходил в себя, минут так через десять, никакой головной боли у него не было, но он не помнил, что терял сознание. И вот от этого-то ее прямо в холодную дрожь бросало, и сердце леденил страх.

Она спрашивала:

— Что это с тобой было?

— Со мной? — удивлялся он. — Это тебя надо спросить, что с тобой, раз ты задаешь такие вопросы. Чего, собственно, мы замолчали?

И только тут она наконец начала понемногу понимать, что когда случается такое, он сам этого не сознает. Тогда она пошла к доктору, и доктор навестил его и с шуточками уговорил зайти в больницу на рентген, чтобы установить причину мигреней. И он пошел, и ему сделали снимки головы, и потом долго рассматривали их, и ничего не увидели.

— Пройдет, дорогая, — сказали ей, — со временем пройдет, — и похлопали по руке.

В конце концов от такой затрещины другой давным-давно угодил бы на тот свет. У него же оказалось здоровенное, как у быка, сердце и прочная, как крепостная стена, голова.

Наконец и Мико заметил ухудшение.

Как-то летним вечером они собрались в Солтхил. У Джо в это время экзамены были в самом разгаре, и она не хотела видеться ни с кем, даже с Питером.

Знаете, как преображается до неузнаваемости приморский городок летом! Туристы из других частей страны, где нет моря, приезжают полюбоваться им. Сюда же съезжаются иностранцы, которым почему-нибудь интересно посмотреть на эту страну. Все приморские городки одинаковы. Ну и этот от других не отличался. Все его дороги, улицы и переулки были заполнены людьми, так что не только на море посмотреть, продохнуть невозможно было, но зато какое повсюду царило оживление. Вдоль приморского бульвара развесили на шестах разноцветные фонарики, а чего только не устроили на площади: и тир, и качели, какие-то игры, и целый день здесь гремела душераздирающая музыка, смешивавшаяся с шумом моря, и всюду сновали нескончаемые толпы людей, молодых и старых, в самых невероятных костюмах; а какое разнообразие лиц — красные лица, смуглые, только начинающие лупиться и уже облезшие. И вот однажды вечером Питер с Мико пришли сюда посмотреть на народ, и протиснулись через толпу к площади, где были игры и всевозможные увеселения, и бродили, засунув руки в карманы, от балагана к балагану, наблюдая, что делается. Из громкоговорителя неслась оглушительная музыка. Вдруг Мико заметил, что Питер поднес руку к голове. Тогда он схватил его за руку и, расталкивая народ, вывел с площади на широкий приморский бульвар. Здесь на длинных, составленных вместе скамейках сидели люди; люди стояли, прислонившись к ограде, и смотрели, что делается на площади; люди прогуливались или просто толклись на месте. И Питер отнял от головы руку, и вырвался от Мико, и выскочил на середину аллеи, и вдруг заговорил. Громовым голосом, и так, что все начали обращать на него внимание.

Мико почувствовал, как пот выступил у него под коленками и на лице. По лицу пот катился градом. От неожиданности он остолбенел, и кольцо ухмылявшихся людей оттеснило его от Питера. Чужие люди стояли и насмешливо улыбались при виде молодого человека в приличном сером костюме, красном галстуке и белой рубашке, в ослепительно начищенных ботинках. Пьяный, что ли?

— Ничего вы, идиоты, не знаете, — говорил им Питер, и кулаки его так сжались, что костяшки побелели. — Не знаете вы, что когда в земном поле отклоняется магнит, остановленный действием какого-то другого магнитного поля, направление которого перпендикулярно магнитному полю Земли, то сила отклонения прямо пропорциональна углу отклонения. Пари держу, что вы, дураки, этого не знаете.

Тут Мико наконец пробрался к нему. Обнял его и почувствовал, что он совершенно закостенел, как снулая рыба. Он буквально вынес его на руках из толпы. Неподалеку за углом оказался тихий проулок, куда обычно исчезали, придя к взаимопониманию, пары, и он вел его по этому проулку, не останавливаясь, пока огни города не остались позади и уже нельзя было различить любопытных голов, высовывавшихся из-за заборов.

Были и другие случаи.

На площади в день ярмарки, например.

Джо битый час провела в церкви, молясь за Питера. Потом пошла в город. Ей нужно было пройти через ярмарочную площадь, и там она увидела толпу людей, собравшихся в круг. Что-то толкнуло ее подойти и посмотреть. В центре круга оказался Питер, ботинки его были перепачканы в навозе, за ним, ухмыляясь, стоял старенький уличный продавец в драной рубашке. И Питер вышагивал, окруженный толпой фермеров, и рассыльных, и бродячих ремесленников. Он вышагивал и дудел что есть мочи в свистульку, принадлежавшую, очевидно, продавцу. Он даже не дудел. Просто надувал щеки, и из жалкого кусочка жести вылетали звуки, в которых его захлебывающиеся рыдания смешивались с надрывным завыванием дудки.

Она вошла в круг, и взяла его за руку, и отняла у него свистульку, и отдала владельцу, и толпа расступилась перед ней. Насмешки, шуточки, пьяные выкрики разом смолкли, и в наступившей тишине она повела его прочь, а он говорил и говорил, много и путано. Она привела его туда, где река, прозрачная и чистая, несла свои воды мимо высоких деревьев, и усадила его там, и слезы катились по ее щекам, и отчаяние сжимало сердце. И наконец она заметила по его глазам, что сознание возвращается к нему, и вот он взглянул на нее и сказал:

— Джо, родная, что это мы с тобой тут делаем?

Обо всем этом они думали теперь, пока шли по дороге.

— И хуже всего то… — сказала Джо, неожиданно прерывая молчание, и ей пришлось предварительно прочистить горло, чтобы голос не сорвался. — Хуже всего то, что он, по-моему, это сознает.

— Ты о чем? — спросил Мико.

— Последнее время, когда он приходил в себя после припадков, я стала замечать, что он на меня как-то очень странно смотрит, пытается что-то определить по моему лицу, пытается понять по глазам, что случилось.

Они прошли вдоль моря, мимо домиков и пляжей, приглаженных и принаряженных, где даже песок и скалы казались красивой декорацией, — все для туристов! Вдоль бесконечного приморского бульвара, в конце которого торчала вышка для нырянья, оставив позади все эти достижения цивилизации, они прошли по пустынным отмелям, где при их приближении поднимались на воздух и исчезали куда-то дикие утки, а пасущиеся коровы вопросительно посматривали на них. Они обыскали все укромные места под низкими скалами и так и не нашли того, кого искали. Случалось, они останавливались с тяжело бьющимся сердцем, увидев рыжеволосую голову, мелькнувшую на пустынной отмели или где-то высоко на косогоре, и потом, подойдя поближе, убеждались в своей ошибке.

Затем они свернули от моря и обошли весь город. Здесь Питер часто гулял с Джо. Прошли по проселочной дороге, мимо деревни Варна, через унылые окрестности Лог-Инч, мимо торфяников с белым памятником какому-то убиенному священнику, побывали на кремнистой дороге, спустились к безлюдным торфяным болотам в надежде, что он мог уйти сюда, чтобы побыть наедине с самим собой и собраться с мыслями. Но никаких следов его нигде не было, и они шли и шли, усталые, пропыленные, сознающие всю безнадежность поисков и отчаявшиеся. Потом они повернули обратно в город, мимо заросшего кипарисами Рахунского кладбища. Навстречу им тянулся бесконечный караван: тележки, запряженные осликами, и тележки, запряженные лошадьми, возвращавшиеся из города с пустыми бидонами из-под молока; они дошли даже до островка с деревом боярышника и постояли на берегу, высматривая. Был прилив, так что перейти туда было невозможно, и они даже порадовались этому, потому что все равно было совершенно очевидно, что там никого нет. В конце концов они повернули обратно, пересекли железнодорожное полотно и пошли в лес.

Питер часто бывал в этом лесу. Он приезжал сюда на велосипеде или на отцовском автомобиле, когда удавалось потихоньку взять его, и занимался там, если был в настроении. Здесь было очень тихо. Только деревья шелестели, и перекликались птицы, да слышно было, как в зарослях кустарника суетятся дрозды. От земли поднимался запах гниющей травы. Ноги утопали в ковре из палых листьев, которые из года в год копились тут слой за слоем. Но в лесу было пусто, как в небе в ясный погожий день, и никто, кроме лесных обитателей — кроликов, главным образом, — не нарушал глубокого покоя.

И в конце концов они пошли обратно, и их понурые фигуры красноречивее слов говорили о неудаче.

Они совсем отупели от мыслей, которые им пришлось передумать за день, и от поисков и почти не разговаривали. Да и о чем было разговаривать? Наконец после того, как они побывали у Кюсаков и попили у них в кухне чаю, причем сердце у них мучительно сжималось при виде заплаканных глаз матери и растерянного и обиженного выражения отца, они вышли на улицу Граттан и присели на одну из скамеек, стоявших на набережной, откуда открывался вид на залив.

Небо было синее-синее, и тут Мико заметил вдалеке дым. Аранский пароходик, как всегда, деловито пыхтя, возвращался домой, из пароходной трубы валил дым; клубы дыма застилали солнце, уходящее на покой где-то между горами Клэра и островами.

И вдруг Мико так вцепился в руку Джо, что у нее от боли перехватило дыхание.

— Вот оно что! — сказал Мико. — Господи, ну конечно, так оно и есть.

— Что, Мико? — спросила она, потирая руку там, где остался след от его пальцев.

— Пароход! — сказал Мико. Он встал, широко расставив ноги, и указал на него пальцем вытянутой руки. — Он был на этом пароходе. Я знаю, я уверен, что он был на этом пароходе. И как я мог об этом не подумать! Еще утром, когда мы возвращались, там полно народу было, и вдруг что-то рыжее мелькнуло и скрылось. Совсем рано утром. Я могу чем угодно поклясться, что он был на этом пароходе.

— Бежим! — сказала Джо и, не дожидаясь, помчалась в сторону Кладдаха.

Он бросился за ней и без труда нагнал. Пароход, осторожно огибавший маяк, был теперь отчетливо виден.

«Если б я не так устал, — корил Мико себя, — если б у меня голова другим не была занята, я бы, наверно, посмотрел повнимательнее».

— Просто он решил туда съездить на день, чтобы побыть одному да обдумать все хорошенько. Уж там-то есть места, где никто не помешает. Знаешь, как там пустынно да тихо. Так оно, верно, и есть, — сказал Мико. — Конечно, он на пароходе.

Они быстро шли, миновали, не задерживаясь, Кладдах, и настроение у них поднималось с каждой минутой. Джо даже чуть не улыбалась. Вспоминали все исхоженные дороги, бесплодные поиски. Сколько миль пройдено!

— Бедные мои ноги! — говорил Мико. — Уж если чего они не любят, так это ходить. И кого мы только не встретили и чего только не перевидали! И подумай, ведь мы могли преспокойно сидеть дома и дожидаться его.

Перейдя через мост, они побежали вдоль Лонг-Уок, и мысли Мико, минуя все эти годы, махнули назад, к тому дню, когда им после ловли макрели пришлось с боем прорываться мимо мальчишек под Испанской аркой. Он усмехнулся, вспоминая, как сражался тогда Питер в своих носочках и опрятном костюмчике и как появление Папаши в критический момент решило исход боя.

Состязаться в беге с пароходом было нелегко. Тем не менее они обогнали его и прибежали к пристани первыми, как раз когда он входил в свой док. Здесь он выглядел очень внушительным, и трудно было представить, что это тот самый пароходишко, который так суетливо шнырял в открытом море. Раздались деловитые окрики, потом скинули канаты. Из отверстий в борту хлынула вода, и вот наконец пароход вошел в док, и они обшарили его глазами, не пропустив ни одного пассажира, но Питера не увидели.

Они ждали до тех пор, пока с парохода не спустили последнюю телку, последнюю визжащую свинью, не сбросили последний тюк и пока наконец не сошел на берег последний пассажир.

Питера там не было. Мико поговорил с матросами.

— Дай-ка вспомню… такой высокий рыжий парень? — И потом кому-то другому: — Слушай, ты не видел парня, которого они ищут?

— Это что сегодня утром, что ли?

— Ага.

— Такой рослый рыжий парень?

— Ага.

— Ну-ка, погоди минутку… Ну, конечно, высокий такой парень с рыжими волосами, в сером костюме с красным галстуком. Он?

— Да, он.

— Ну как же! Был. Поднялся на борт, когда мы уже отчаливали. Все время стоял вон там, на корме. Раз только поднялся наверх и взял обратный билет. Только обратно он не поехал.

— Не поехал?

— Нет. Такой хороший, обходительный парень, сразу видать, не из тех шалопаев, которых часами приходится ждать, пока они по аранским кабакам портер хлещут. «Я, — говорит, — обратно не поеду, на острове побуду». Чудно как-то. Мы еще с Джеком про это говорили. У него и поклажи-то не было. Ну, теперь-то я его хорошо помню. Ведь верно, Джек, ничего у него с собой не было?

— Нет, не было.

— Мы еще говорили: что это он будет безо всего на острове делать? Даже и спать-то не в чем. Да чего там, аранские ребята, верно, тоже спят в одних рубахах, так что и он не пропадет.

Посмеялись над этим.

— Нет, он уехал, да не приехал, и если вы воображаете, что мы теперь за ним обратно поскачем, так вы глубоко ошибаетесь.

Посмеялись и над этим. Тоже ведь развлечение.

Мико и Джо пошли прочь от парохода. Перед глазами у них стоял Питер, один на острове, и они не знали, что и думать.

И не узнают, пока пароходик через несколько дней не соберется в свой очередной рейс и Питер не вернется на нем.

Три острова загораживают вход в Голуэйский залив — это и есть острова Аран: Большой, Средний и Южный. Они тянутся длинной ломаной линией почти от самого Коннемарского побережья до Мохорских утесов Клэра. Очевидно, когда-то давным-давно они не были островами, а составляли часть материка и, может быть, даже назывались Голуэем. Но море — лютый враг суши, оно вгрызалось в нее с боков и посередине и, сломив сопротивление, залило ее. Так и получился Голуэйский залив и острова, жалкие остатки того, что раньше было сушей, и в твердости их грунта можно не сомневаться, если даже ненасытному Атлантическому океану они оказались не по зубам!

Каменистая здесь почва, местами обманчиво зеленая, на самом же деле это самые настоящие скалы, присыпанные тонким слоем земли. Растет здесь низенькая травка — прекрасный корм для овец, и живут здесь сильные духом люди. Естественно, они должны быть сильными и смелыми, иначе как бы они смогли существовать в этой открытой всем ветрам каменной цитадели?

Пароходик подходит к пристани на главном острове. Если вы сойдете на берег и, миновав деревню Килронан, пойдете по горной дороге, то справа откроется неплохой вид — золотистые песчаные пляжи, например, где тихо плещется море, конечно, если оно в духе. А то можно свернуть в противоположную сторону от длинного желтого пляжа, отвернуться от виднеющегося в туманной дали Коннемарского побережья и от скользящей по водной глади шлюпки, в которой гребут двое рыбаков, останавливаясь время от времени, чтобы вытащить из моря верши для ловли омаров, спрятанные между скалами, и тогда вам придется карабкаться вверх по пологому склону горы, каменистому и обнаженному, только кое-где поросшему травой; овцы здесь будут смотреть на вас без тени робости, а бараны так просто нагло; тут же будут бродить тощие коровенки; и станете вы взбираться все выше и выше, пока совсем не запыхаетесь, если со здоровьем у вас неважно, и остановитесь, и посмотрите вокруг, и тут-то вы и увидите каменный форт Дэн-Энгус у себя над головой. Он стоит почти не изменившийся с тех пор, как его построили тысячу лет тому назад сказочные воины, появившиеся здесь из-за моря и удерживавшие его против натисков всех пришельцев. Вы начинаете петлять среди крепостных укреплений — острых, положенных вкось камней, которые торчат тут вам на погибель или, во всяком случае, для того, чтобы задержать вас, и выбираетесь наконец из лабиринта внешнего крепостного вала. И тут вам приходится снова карабкаться на следующий вал — высокий и очень широкий, и затем вы одолеваете второе кольцо укреплений, и вдруг среди всего этого нагромождения камня натыкаетесь на прелестную зеленую лужайку. Камень окружает ее со всех сторон, и только рядом со скалой есть местечко, где, перегнувшись, можно увидеть далеко-далеко на сотни футов внизу море, набегающее на скалы и разбивающееся о них белой пеной. А чайки сверху кажутся совсем маленькими. И если поднять глаза, то можно, если кому-нибудь это вообще может быть интересно, увидеть Америку. Вон она, как раз там, в нескольких тысячах миль отсюда.

Питер отступил от обрыва и растянулся на траве. Над головой стояли белые облака, и казалось, будто небо только что оштукатурили. Не было слышно ни звука. Испуганные его появлением кролики прыснули во все стороны, так что он успел заметить только мелькнувшие куцые хвосты. Заметил он и свежий помет жаворонка, обиженно взмывшего ввысь и теперь заливавшегося в небе песней.

Питер был бледен, очень бледен, и от этого веснушки на лице выступили еще резче. Пока он поднимался сюда, погруженный в свои запутанные мысли, он раза два замечал, как встречные исподтишка крестились при виде его рыжих волос и бледного лица. «Может, — подумал он, — это дурная примета встретить под вечер рыжего».

— О Господи, до чего я устал, — сказал он вслух и в изнеможении раскинул на траве руки. Трава оказалась приятно прохладной.

Костюм на нем был сильно помят. Он очень смутно представлял себе, как провел последние сутки. Где он был? Пожалуй, можно было бы и вспомнить, если бы как следует сосредоточиться, но, сжимая лоб худыми пальцами, он почувствовал, что ему не хочется думать.

Впервые он испугался, именно когда заметил, что ему трудно думать. Это ему-то трудно думать! Ему! Когда вся беда его была в том, что у него слишком много мыслей, так что он не успевал в них как следует разобраться.

«Вероятно, удар по голове оказался сильнее, чем я думал», — решил тогда он, но задумываться над этим не стал.

Не задумывался до тех пор, пока не начал замечать, что с ним творится что-то неладное, а что именно, он не знал.

Что же такое творилось с ним, от чего в глазах матери появлялось выражение ужаса и безграничной жалости? Он знал только, что иногда у него начинался какой-то упорный звон в ушах, от которого невозможно отделаться, как будто в глубоком ущелье зловеще ревела какая-то труба, и этот звук все нарастал, и он прислушивался к нему, а когда звон наконец прекращался, он ловил в глазах матери все то же выражение страха и жалости, или видел отца, красного и растерянного, или лицо Джо, строгое, с непроницаемым взглядом, или Мико, большого славного Мико, смотревшего на него глазами преданного пса, который спешит лизнуть руку попавшему в беду хозяину.

«Значит, что-то со мной происходит, — решил он. — Но что? У меня бывает звон в ушах, и, когда он проходит, все как-то странно смотрят на меня. Даже прохожие на улице, люди, которых я вовсе не знаю. А бывает и так, что мои близкие стараются не смотреть мне в глаза. Отсюда следует, что, когда у меня начинается звон в ушах, я делаю или говорю странные вещи, иначе никто не стал бы обращать на меня внимание или бы в крайнем случае мне просто предлагали бы аспирин от головной боли. До сих пор все ясно». И тогда он сосредоточил все свои силы на том, чтобы выяснить, что же это такое. В конце концов даже в разгаре приступов он начал чувствовать, пока что только подсознательно, что его настоящее «я» как бы стоит у него за спиной, наблюдая и собирая улики, чтобы разобраться в них потом, когда пройдет приступ. И вот однажды, почувствовав, что звон прекратился, он увидел рядом с собой Джо, у которой в глазах стояли слезы, и окружавшую их толпу незнакомых людей, обутых в башмаки, измазанные навозом, с короткими бичами и палками в руках, у себя же в руке он заметил замусоленную свистульку. Кругом стоял запах навоза и слышалось мычанье коров. И он повернул за Джо и пошел с ней к реке, прикидываясь, что звон в ушах еще не прошел, а потом поднял голову и сказал: «Что мы здесь делаем, Джо?» — так чтобы она не догадалась, что он наконец все понял.

После этого случая он стал избегать Джо и решил еще внимательнее наблюдать за собой, и наблюдения эти дали такие неожиданные результаты, что теперь он старался держаться поближе к дому, и, почувствовав приближение приступа, уходил к себе в комнату, закрывал дверь, и поворачивал ключ, и сидел так, запершись: пусть, мол, теперь со мной делается что угодно, и приходил в себя под отчаянные крики родителей, ломившихся в дверь: «Впусти нас, Питер! Питер, впусти нас, пожалуйста!» И он впускал, и видел их лица, и думал: «Значит, и в комнате мне не скрыться, потому что все равно я каждый раз пугаю их».

А приступы все учащались.

И вот он вспомнил вчерашний вечер. Вчера это было, что ли? Джо собиралась за ним зайти, и он молил: «О Господи, только бы этого не случилось сегодня, когда должна прийти Джо». Но стоит нарушить законы природы, и тут уже никакой Бог не поможет, и незадолго до прихода Джо он почувствовал, что его мозг начинает сковывать столь знакомая ему тишина, обычно предшествующая приступам. Тогда он вышел из дому по черному ходу, перелез через забор, и побежал по дороге за город, и бежал, пока не очутился среди большого поля, где, как он знал, никого обычно не встретишь. И он бросился навзничь на траву, и тогда начался звон в ушах и продолжался, вероятно, долго, потому что пришел он в себя только на рассвете. Может, он и уснул, обессилев после приступа. Во всяком случае, когда он открыл глаза, было светло и овцы столпились кольцом вокруг и смотрели на него, склонив голову набок, совсем как смышленые колли. Тогда он поднялся на ноги, и вначале ноги его не слушались, так что он пошатывался, и сказал: «Нет, так больше продолжаться не может, надо принимать какое-то решение…» — и пошел через сонный город.

Проходивший мимо гвардеец с любопытством покосился на него, и он обратился к нему и сказал: «Утро какое сегодня хорошее!» И пошел дальше, и почему он оказался у доков, он и сам не знал — просто пошел по Лонг-Уок и вспомнил день, когда познакомился с Мико, ну и свернул к докам. А там аранский пароходик разводил пары, и он подумал, что, может, тут как раз и кроется выход. Он хорошо помнил острова еще по прежним поездкам и это место, где он сейчас лежал, тоже помнил. Помнил, как пустынно здесь бывает в это время года, когда кончается туристский сезон. Можно просидеть тут еще шесть месяцев, и никто тебя, кроме животных, не потревожит.

На пароходе было трудно. Он знал матросов, и ему пришлось быть с ними неприветливым, чтобы держаться от всех подальше. Спасибо еще, что в кармане оказались деньги на проезд.

Он видел, как возвращались домой кладдахские рыбаки. Видел лодку Мико. Мико всегда можно было узнать по его родимому пятну, освещенному первыми утренними лучами, да к тому же за ним стоял его гигант-отец, а у кормы примостился сгорбленный старик. И он уже чуть было не поднял руку, чтобы помахать, но вовремя опомнился и нырнул в толпу в надежде, что острый глаз Мико не уловил его поспешного отступления.

Когда пароход был на полпути, пришлось бороться с приступом. Он вернулся на корму и встал там, прижавшись грудью к дереву и металлу. Он прижимался все крепче и крепче и твердил: «Не смей уходить отсюда. Ты должен стоять здесь все время, пока это не пройдет», — и смотрел в зеленовато-белый след от пароходного винта, и дождался конца приступа.

Приступ уже миновал, когда пароход подходил к пристани, так что он засунул руки в карманы и пробормотал что-то, обращаясь к кому-то из команды, о том, что не вернется с этим рейсом, и пошел по камням, не замечая прохожих, погруженный в свои мысли, отчетливые, ясные мысли, в которых была вся его жизнь, пока не случилось с ним это несчастье.

«Значит, я схожу с ума», — подумал он.

«Ну и что?»

— Почему, Господи, ну почему это должно было случиться именно со мной? — спрашивал он вслух равнодушное небо.

«Столько надо сделать, столько узнать, столько передумать! Итак, что же ждет тебя, если ты спятишь? Не знаешь разве? Запрут тебя в четырехэтажном каменном доме за городом, и будут тебя окружать до конца дней твоих железные решетки. И в периоды просветления будешь ты ходить взад и вперед, отсюда и досюда, отдаваясь грандиозным мечтам о том, что бы ты мог осуществить, пока и эти мечты не затеряются в пучине возвращающегося безумия.

Ну вот, все ясно как день. Не быть тебе сумасшедшим! Ты можешь стать идиотом по Божьему велению, но не по своему хотенью. Если у меня отнимают разум, я не могу с этим согласиться.

Я так и вижу маму, мою милую, беспомощную, забывчивую маму, и при мысли о ней у меня сердце сжимается. Можно подумать, что это она ребенок, а я отец. Да что там, я ведь ее даже на колени к себе часто сажал. А разве не любил он своего обветренного, загорелого отца? Этого убежденного охотника, который так гордился умом своего сына, так хвастался его успехами, стреляя уток, или вытаскивая острогой форель, или попивая портер в маленькой прокуренной пивнушке на берегу озера? Будь у меня такие простые запросы, как у отца, например, может, я и не возражал бы, если б у меня отняли разум. Или будь я Мико, может быть, я тоже не возражал бы. Потому что у Мико на десятерых хватит духовных сил, которые он черпает из какого-то внутреннего источника мудрости. И, Господи, на что я, слабоумный, Джо?»

Джо с ее спокойным, аналитическим умом была крепостью, которую он взял штурмом, пустив в ход все неистовство своей блестящей мысли.

«К чему мне это небо, если я могу на него только смотреть, все равно что фотографический аппарат без пленки? К чему мне море, или небо, или мои друзья и мои чувства, когда я вижу хилых детей с голодными лицами и усталых, изнуренных людей на бирже безработных, о которых никто не желает позаботиться? Смотреть на все это и быть не в состоянии хоть что-то исправить! Да разве стоит тогда вообще жить?» Теперь он больше ничего никогда не придумает. Голова его станет подобна пустой жестянке, в которой катается горошина. Кому какая от этого польза? И все равно никто никогда не узнает. Мог же произойти несчастный случай. Всегда остается эта возможность, что бы там ни говорили, полной уверенности у них никогда не будет. Никто не сможет ни доказать, ни опровергнуть.

Когда после затишья в ушах снова начался звон, он закрыл лицо руками, стараясь отогнать остатки мыслей. Не думать о Джо. «Не думать о ней, когда она смотрит на меня серьезными глазами или когда глаза у нее крепко зажмурены, как тот раз, когда я ее целовал, нежная и недоступная, прямо будто святая, которая, улучив минутку, снизошла до земной любви. Вот ее легкая фигурка с протянутыми руками. Нет, мимо! Только бы не помешали слезы в материнских глазах, встревоженный взгляд отца, большой Мико со своим родимым пятном, Мико, которого не согнут ни нищета, ни невзгоды, ни каторжная жизнь. Прочь все мысли, раз и навсегда, навсегда… навсегда…»

И он покатился со скалы вниз.

Падая, он прикрывал руками голову. Тело его перевернулось раз, и еще раз, и еще, всего три раза, пока не ударилось о черный камень, оттолкнулось от него и, описав дугу, медленно погрузилось в море, и его светло-серый костюм почернел, как только море жадно схватило его, а молодой парень, удивший рыбу на берегу по ту сторону скалы, вскочил на ноги, заорал благим матом и побежал прочь, все продолжая кричать. А там, где упало его тело, потревоженные чайки возмущенно поднялись, криками выражая свой протест против такого грубого вторжения в их царство.

Небо было красное-красное, и солнце исступленно пылало над Атлантическим океаном.

Втроем они шли вниз по косогору, возвращаясь из Рахуна. День был солнечный. Тяжелыми башмаками они взбивали дорожную пыль.

Двое высоких и между ними маленький Туаки. И все молчали. Слишком им было тяжело, чтобы разговаривать, и каждому было тяжело по-своему.

Мико — потому что, ну, в общем, потому что… Откуда ему взять слова, чтобы высказать все то, что переполняло его до краев, как дождевая вода бочку, что стоит под водосточной трубой? А большой Паднин О’Мира? Сомнений не было, с Паднином творилось неладное. Он никак не мог пережить этого злополучного удара. Таскаясь по всем пивнушкам, он уже столько раз повторял одно и то же, что просто осточертел всем. «Я же это, ребята, не нарочно. Понимаете, летит мяч…» И не было никакой возможности втолковать ему, что такие случаи происходят ежедневно, что нет такой игры, в которой не калечили бы игроков. Взять, к примеру, хотя бы футбол или хоккей. Да любую игру. Утешить его было невозможно. Особенно же его мучило то, как погиб Питер. Паднин начал теперь пить и бывал пьян, как только у него появлялись деньги. Совсем еще недавно здоровенный парень с атлетической фигурой, он теперь обрюзг и ссутулился, и глаза у него были воспаленные и запухшие. Тяжкодум от природы, он страдал тупо, и единственным спасением для него было напиться, залить вином свои горькие, неповоротливые мысли.

Туаки страдал, потому что страдал Мико.

Их обгоняли автомобили и молодежь на велосипедах.

Они возвращались с похорон человека, едва успевшего вступить в жизнь. Питер остался бы доволен своими похоронами. Чего бы он только о своих похоронах не наговорил!

Да, они видели глубокую могилу в Рахуне, ну и что в том? От кладбища в памяти осталось только белое как мел лицо Джо и выражение глаз родителей Питера.

«Вот она, слава! Наконец-то!» — обязательно сказал бы Питер после того, как засыпали землей его гроб. Это была его любимая фраза.

«Мико, — постоянно твердил он, — для того, чтобы прославить свое имя в Ирландии, надо сначала дождаться, чтобы его высекли на памятнике». Он это вечно повторял. «Вот ты и прославился, Питер, — думал Мико. — Скоро твое имя появится на памятнике: „Питер Кюсак, двадцати двух лет“».

Когда они выходили с кладбища, его пробирала дрожь. Ему было холодно, несмотря на то что солнце ярко светило. Многое было непонятно. Как много было такого, чего ему, видно, так никогда и не понять, как бы он ни напрягал свой медлительный ум в поисках ответа. Ему чудилось, что они все ушли, а Питер остался у ворот кладбища и ждет, когда ему тоже можно будет вернуться. Мико боялся оборачиваться: а вдруг он стоит там у ворот, бледный, и задумчиво смотрит им вслед помертвевшими глазами, и говорит: «Эй, ребята! Что ж это вы меня бросили? Что я вам сделал? Не уходите. Идите назад, поговорите со мной».

— Пошли, ребята, выпьем, что ли, — сказал он хрипло.

Паднин провел рукой по губам.

— О Господи, что мне сейчас надо, так это выпить. Вот уж что мне сейчас, как никогда, надо.

Они завернули в пивнушку, прежде чем идти домой. Пивнушка была маленькая, с большим пыльным окном, заставленным бутафорскими бутылками виски. Здесь было темно, потому что свет с трудом пробивался через это единственное затянутое паутиной окно. Они уселись на бочки, взяли большие кружки и молча пили жадными глотками. Просто сидели в неуютной пивнушке и смотрели на мух, облепивших лужицы портера на стойке, и на дюжего буфетчика за стойкой, который время от времени разгонял мух тряпкой и снова возвращался к своему месту за кассой. Был он человек понимающий. И похож был на хорошего парикмахера, который разговор заводит только в тех случаях, когда посетитель и сам не прочь поговорить.

Мико проголодался. Портер приятно промачивал горло и теплом разливался в желудке.

«Все равно мы выходим сегодня на лов, а там, в море, да еще за работой, может, легче будет забыть, — думал он. — И отчего же мне так тяжело, о Господи!»

— Давайте еще по одной, — сказал он, вставая.

— Сейчас я угощаю, — сказал Туаки, выкладывая на прилавок полкроны.

Они выпили и еще по одной, а потом Мико встал и собрался идти, и Туаки пошел с ним, а Паднин остался. «Когда-нибудь, — подумал Мико, уходя, — придется мне заняться Паднином: если он и дальше так пойдет, хорошо это не кончится».

Пока они шли к Кладдаху, Туаки старался как мог. Засунув руки в карманы, он яростно пинал тропинку ногой в огромном башмаке.

— Да не горюй ты так, Мико, — утешал он. — Что и говорить, черт побери, замечательный был парень, только все одно его не воротишь. А… э-эх!

— Эх ты, Туаки, Туаки! — сказал Мико. — Просто мне не до разговоров, вот и все. Возьмусь за работу, тогда это пройдет.

— Вот именно, — оживился Туаки. — Слушай, Мико, когда-нибудь наши предки состарятся, правда?

— Да уж в этом можешь не сомневаться, — сказал Мико.

— И им придется передать лодки нам, правда?

— Да. Так уж у нас повелось, — ответил Мико.

— Ну, так послушай, Мико, если бы нам с тобой объединиться и работать на одной большой лодке, а? Ведь могли бы мы это так сделать, а, Мико?

— Могли бы, Туаки, — сказал Мико. — Только куда же мы тогда денем твоих сыновей? Разве тебе не захочется, чтобы кто-нибудь из них ходил с тобой в море?

— Это у меня-то сыновья? — возмутился Туаки. — Слушай, да я скорее утоплюсь, чем женюсь на какой-то девке. В девках, Мико, проку нет. Я не женюсь ни на одной девке, можешь быть спокоен. Даже если мне дадут к ней в придачу океанский тральщик.

— Невесту с таким приданым, Туаки, ты, пожалуй, не скоро сыщешь, — сказал Мико. — Но, может быть, ты еще встретишь хорошую девушку, которая тебя полюбит, и тебе захочется жениться на ней, и если этим кончится, так, ясное дело, у тебя будут сыновья.

— Вот уж никогда! Да ну их к черту, — сказал Туаки. — Это ж настоящие акулы. Все они хороши до поры до времени. Улыбаются, заигрывают. А как поймают тебя, так ты сразу хуже бездомной собаки становишься.

— О Господи, Туаки! — сказал Мико, хлопнув его по плечу, и почувствовал, как от сердца немного отлегло. — Очень уж у тебя твердый взгляд на женщин, как я посмотрю. С такими убеждениями о сыновьях тебе, пожалуй, мечтать не приходится. Что ж, раз так, то мы, конечно, сможем объединиться.

— Да, а как же ты, Мико? — спросил Туаки. — Ты-то сам не женишься?

— Не похоже что-то, Туаки, — сказал Мико. — Разве что разыщу себе какую-нибудь старую каргу. Молодые-то на мою рожу вряд ли позарятся.

— А чем тебе твое лицо не хорошо? — загорячился Туаки. — Подумаешь, лицо как лицо. Никто даже внимания не обратит.

— Эх, Туаки! — сказал Мико. — И чего мы спорим без толку? Погоди, время покажет, кто прав. Если нас не переловят невесты и у нас не народятся сыновья, мы и объединимся. Вы сегодня на Саунд собираетесь или через Балливан пойдете?

— Не знаю, — сказал Туаки. — Да мы с вами еще увидимся. Перед выходом в море мы ведь узнаем, когда ваш дед ветер разнюхает.

— Ну, значит, тогда и увидимся, — сказал Мико на прощанье, когда Туаки свернул к своему дому.

Он не обернулся, и Туаки постоял, глядя ему вслед спокойными, серьезными глазами.

«Хоть рассмешил я его немного, и то хорошо», — подумал он. Постоял немного, подождал, пока Мико завернул за угол, и тогда, засунув руки в карманы, пошел к своему домику, и еще издали услышал истошный голос матери, костившей кого-то. Он так и представил себе, как на ее худое лицо свисают волосы, когда она, нагнувшись к очагу, вытаскивает из него обед.

— Бе-бе-бе, — передразнил Туаки и, войдя в дверь, метко закинул свою кепку на крюк, вбитый над столом, стоявшим в дальнем углу кухни, и сказал громко и повелительно:

— Обед готов, а, мать? Обед-то готов, я спрашиваю?

Она сразу же притихла и занялась им.

«Только так с ними и можно, — подумал Туаки, придвигая стул к столу. — Стоит только прикрикнуть да быть потребовательнее, и они моментально становятся шелковыми».

Он подмигнул отцу и потер руки. Мать подошла к двери и пронзительным голосом, который и мертвого разбудил бы, стала сзывать к столу братьев и сестер Туаки.

Мико еще издали учуял носом, что в доме жарят лук. Значит, сегодня жареная грудинка с луком. Ему и в дом не надо было входить, чтобы увидеть ее на сковородке. От одного этого ему стало приятно. «Ужасно, как это я могу есть даже в такой день. Верно, это оттого, что я такой большой. Память Питера я этим не оскорбляю».

Он вошел.

Мать стояла, нагнувшись над сковородкой. Томми сидел за столом спиной к окну. Раньше здесь было место отца, пока Томми не разъяснил, что ему обязательно нужно сидеть у окна, где больше света, чтобы читать свои книги даже во время еды. Ему столько нужно учить, ему нужно заниматься все время, иначе ему не вытянуть. Микиль посмеялся и уступил почетное место. Микилю было все равно. В конце концов стол существует для того, чтобы ставить на него тарелки во время еды. Сейчас Микиль сидел в глубине кухни, у очага, заложив ногу на ногу и переплетя пальцы рук, закинутых за спинку стула. Он поднял глаза на Мико и с некоторым беспокойством стал всматриваться в его лицо.

Слышно было, как в комнате наверху возится дед.

Когда Мико вошел, все трое посмотрели на него. Он спокойно встретил их взгляды, снял куртку, повесил за дверью и сел за стол напротив Томми.

Томми снова углубился в толстую книгу, которую держал на столе перед собой. Наступила тишина. Слышно было только, как шипит на сковородке грудинка с луком. Он догадался, что до его прихода они о чем-то говорили и что они замолчали, когда услышали его шаги по камням перед домом. Ему было все равно.

— Ты не был на похоронах? — обратился он к Томми вполне спокойно.

Томми поднял брови и посмотрел на него.

— Нет, — ответил он, — не был.

— Почти все студенты были.

— Что ж, наверно, они с ним дружили.

— Ах вот оно что! — проговорил Мико и умолк.

Он мог бы ему возразить, да что толку? Он почувствовал, как шея у него начинает багроветь. «Ну-ка, полегче, — сказал он сам себе. — Еще не хватало, чтобы я вымещал свое горе на Томми».

— Вот и готово, — объявила Делия и понесла горячую тарелку на стол, прихватив ее фартуком, чтобы не обжечь пальцы.

Она поставила тарелку перед Томми.

— Двигайся к столу, Микиль, — сказала она и потом, обращаясь к Мико: — Скажи своему деду, что ужин готов.

Мико откинулся на стуле и крикнул в закрытую дверь:

— Деда, ужинать! — потом придвинулся к столу и взялся за нож и вилку.

Микиль протиснулся мимо него и сел. Стол отодвинули от окна так, чтобы все могли разместиться. Микиль сидел со стороны входной двери. Он был такой громадный, что один занимал всю эту сторону стола. Напротив, как самые щуплые, сидели вместе дед и Делия.

Дед спустился из комнаты и молча направился к своему месту. Проходя мимо Мико, он положил руку ему на плечо.

— Что, Мико, хорошие были похороны? — спросил он, садясь.

— Хорошие, деда, — ответил Мико. — Народу пришло уйма. У него очень много друзей было.

— Гм… — пробурчал дед.

— Такой молодой был, — сказал Микиль. — Слишком он молодой был, чтобы помирать.

— Чего это ты там? — сказал дед. — Ну, умер, ну и что?

Все обернулись к нему.

— Что такое смерть? — спросил он, обращаясь ко всем. — Мало нам отпущено времени, ох, как мало, если взглянуть, скажем, на камень, хоть даже на тот, что море год за годом точит. Сколько надо морю точить скалу, чтобы она превратилась в гальку? Целую вечность. А как вспомнишь про луну да про солнце, так и видишь, что срок этот совсем не такой уж большой. Подумать только, ведь даже лодка, что сделана из дерева, лодка, которая гниет от морской воды, и та живет дольше человека. Верно я говорю, Микиль? Господь молодых любит.

— Что правда, то правда, отец, — согласился Микиль, подцепив на вилку дымящуюся картошку, которую Делия вывалила из горшка на середину стола.

Тут поднял голос Томми.

— Что ж, надо полагать, Господь любит молодых коммунистов, — сказал он, — если он польстился на Кюсака.

Три пары глаз поднялись от тарелок и уставились на него, так что он заерзал на стуле и даже покраснел слегка. Дед снова заговорил, словно и не перебивал его никто.

— Чудно было бы на небесах, — сказал он, — если бы не было там молодых в придачу к старикам. Получилось бы вроде богадельни в Люгри: сунули тебя с одними бородатыми дедами, и живи, как знаешь, так что, видишь, надо подбирать с толком, чтобы всех было понемногу.

— А я считаю, что с такими идеями и до коммунизма недалеко, — громко перебил его Томми. — Во всяком случае, взгляды у него были по меньшей мере странные. Он, видите ли, всем в нашей стране был недоволен. «Да кто они такие, — рассуждал он, — чтобы затыкать мне рот! Ничего не понимают, а туда же лезут». А я говорю вам, — продолжал поучать Томми, размахивая вилкой, — что для самого Кюсака это, может быть, лучший выход. Слишком уж он в глубокие дебри зашел. Голова у него работала не в том направлении. Все эти высокие идеи с переустройством вселенной, безусловно, ни к чему хорошему не могли привести. Я с самого начала заметил в нем какой-то выверт. Я сразу же понял: что-то здесь не то. Глаза у него были какие-то возбужденные, и никогда он на месте спокойно усидеть не мог. Так и дергался весь, как на веревочках, с утра до ночи. Да, я знал, что он человек неуравновешенный, но что он проявит такое недомыслие и безответственность и совершит в конце концов самоубийство, я не ожидал. Никакого величия в том, чтобы броситься со скалы, нет. Это трусость, и больше ничего. И если вы стараетесь уверить меня, что Бог поджидает вашего Кюсака на пороге рая с распростертыми объятиями, то ищите себе других дураков.

Пронзительно завизжала Делия.

— Микиль! — кричала она. — Да останови же ты его!

Мико пригнулся над столом, весь сжавшись, как перед прыжком. Протянув через стол длинную руку, он крепко ухватил Томми за лацкан пиджака и рванул так, что Томми невольно поднялся на ноги, а другой, сжатой в кулак, рукой замахнулся, чтобы ударить его по лицу. Он был бледен, глаза налились кровью. Микиль схватил занесенную руку, но удержать не смог и лишь ослабил удар. Удар пришелся сбоку по голове, и Томми повалился навзничь, увлекая за собой стул, за который зацепился ногой. Он лежал на полу, оцепенев от страха, упираясь головой в выбеленную стену, и только глазами поводил. Мико выдирался из рук отца. Дед держал его с другой стороны. Сквозь стиснутые зубы прорывались слова. Мозг не поспевал за словами, они были почти бессвязны.

— Эх ты, граммофон, — захлебывался Мико, — граммофон ты, и больше ничего! Другие люди думают, а ты набираешь, набираешь это себе в голову, чужие-то мысли. Задолбишь их наизусть, а потом кто-нибудь заведет пластинку, а ты и пошел, и пошел: тра-та-та-та. Питер, Питер… У Питера свои мысли были, не чужие. Ты, подлая тварь, ты… Нашел, с кем равняться! Да ты подметки его не стоишь. Куда тебе до него! Куда тебе до него!

— А ну, замолчи! — выговорила Делия и, подскочив к нему, ударила по лицу. — Молчи ты, обезьянья морда! Молчи!

В глазах его потух бешеный огонек. Он выпрямился и взглянул на нее.

— Ладно, — сказал он, — зря я его ударил. Не хотел бить, да вот вышло. Пусть другой раз так не говорит. Питер настоящим человеком был.

— Просто тебе завидно, — кричала она, — потому что твой брат уродился умным и сможет в люди выйти, а не останется темным рыбаком!

— Вовсе нет, — сказал Мико устало.

— Уж я-то знаю, — не унималась мать.

— Делия, Делия! — старался успокоить ее Микиль.

— Чуяло мое сердце, — кричала она, ударяя себя кулаком в грудь, — видела я, как он на Томми поглядывает. Видела, как книжки его листает. Видела, как костюмы его на себя прикидывает. Да разве ж Томми виноват, что он умным уродился.

— Я пойду на лодку, отец, — сказал Мико, — подожду тебя там.

Он взял куртку и вышел.

— Все ваша работа, — напустилась она тогда на деда, сидевшего за столом и уплетавшего картошку. — Если бы не вы, так ничего бы этого не случилось.

— Ха! — сказал дед. — Теперь у тебя все виноваты, кроме твоего гения. Все-то ты видишь, только его пакостей не видишь. Ладно, вали на меня. Плевать я хотел. Об одном только я жалею, это что он ему как следует не надавал. Пойду-ка я лучше, пока ты совсем не взбеленилась. А тебя, Микиль, я возле лодки подожду. Все равно, пока тут такой сумасшедший дом, у меня кусок в горло не идет. — И с этими словами он скрылся за дверью.

— Ты не ушибся, Томми? — спросила она, оборачиваясь к нему. Он стоял у очага, потирая голову. — Он тебе ничего не повредил, голубчик? Не повредил, а?

— О Господи! — сказал Микиль. — Он его всего-навсего толкнул.

Тут она накинулась на мужа:

— Всегда, Микиль, всегда ты на его стороне. А почему? Да потому, что если тебя послушать, так если человек не хочет марать себе руки с твоей рыбой, так он для тебя и не человек. Так я говорю? Отвечай, так или не так?

— Да чтоб тебе! — сказал Микиль, наливаясь кровью. — Чепуху ты городишь. Я обоими своими сыновьями горжусь. Да. И горжусь. Ты думаешь, мне не приятно, что у меня умный сын? Только не понимаю я Томми. Куда мне, я человек простой. Вот Мико, это да, это мой сын. Ну ладно, пусти меня, слышишь? Мне в море пора. Слава Богу, что осталось еще на свете место, где можно побыть в мире да тишине.

— Правильно, — сказала она. — Беги опять, Большой Микиль. Беги опять, как ты всегда бегал от каждой трудности. Только ведь от жизни не убежишь. Когда-нибудь она тебя настигнет. Вот погоди, придет день, когда из-за зависти Мико ты своего старшего сына потеряешь!

Ей пришлось высунуться в дверь и кричать последние слова ему вслед.

Она постояла так, прислонившись к двери, с опущенной головой.

— О Господи, — прошептала она, — что это на нас на всех нашло? И чего этот Кюсак встал у них поперек дороги?

С того самого дня, как Томми пошел в среднюю школу, она только и слышала его имя то от Томми, то от Мико. Мико вообще разговаривал мало, но уж если говорил, то только о нем.

Она вернулась в кухню.

— Он ведь это не со зла, Томми, — сказала она неожиданно для самой себя, потому что где-то в глубине души чувствовала, не могла не чувствовать, что Мико глубоко страдает. — Просто расстроился он очень.

«Может, теперь я смогу и его немного жалеть, — подумала она, — потому что ведь из Томми-то я уже сделала что хотела. Жалась, каждую копейку считала, себе во всем отказывала, работала не покладая рук все для того, чтобы он стал тем, что он есть сейчас. Теперь мое дело, можно сказать, сделано, теперь ничто уже его с пути не собьет». Она взглянула на него. Как красив был его сердито сжатый рот! А высокий лоб с ниспадающей прядью светлых блестящих волос, а белоснежный воротничок и синий галстук, которые ему так идут! «И ведь даже в лице у него есть что-то такое, будто он из благородных. Вот что я из него сделала!»

«Сейчас самый момент вырваться, — прикидывал в уме Томми. — Мико при всей своей несносности удивительно умеет сыграть мне на руку».

— О чем тут говорить, мама, — сказал он, показывая, что инцидент исчерпан, и, поправив галстук, уселся за стол. — Бедняга Мико души не чаял в этом типе, вот и все. Но это только доказывает правильность того, что я уже не раз говорил. Я не могу здесь оставаться. Если я буду и преподавать, и учиться в аспирантуре, это просто немыслимо. Мне придется снять себе маленькую комнатку где-нибудь в городе, там мне, по крайней мере, будет спокойно.

— Ох, Томми! — сказала она, тяжело опускаясь на стул, постаревшая и осунувшаяся, измученная заботами.

«Постарела мать, — подумал Томми, — совсем постарела. Хорошо бы она за собой побольше следила. Уговорить бы ее, чтоб носила пальто и шляпу, а то ходит все в шали. Нельзя же допустить, чтобы знакомые указывали пальцем на какую-то кладдахскую тетку в платке и говорили: „Эй, ребята! Да ведь это мать Томми“. Но прежде всего надо решить вопрос с комнатой. В настоящий момент это самое главное».

Когда пришел дед, Мико сидел в лодке, уронив голову на руки. Его трясло. Дед не полез в лодку. Он уселся на край набережной, свесив ноги, и сверху смотрел на него, посасывая трубочку, которую достал из кармана.

— Зря ты вышел из себя, Мико, — сказал он.

— Знаю, деда, — ответил Мико, не поднимая головы.

— Не годится эдак. Опасная это штука — выходить из себя. Мужчинам так не полагается. Да и ни к чему это. Знаешь, иной раз молчание может быть пострашнее кулака.

— Если бы это не сегодня, я б не обратил вниманья, — сказал Мико, глядя себе на руки. — Когда угодно, только не сегодня. Он его никогда не любил. Не потому, что мне завидно, деда. Я не завидую Томми. Ей-богу, нет! Пожалуй, я даже горжусь, что он у нас такой уродился. Только я Питера любил, очень любил Питера. И видеть сегодня, как его зарыли в землю, а потом слушать Томми…

— Знаю, знаю, — сказал дед. — Разве такое стерпишь? Я чуть было сам ему не двинул. Только чего с него возьмешь, когда, при всех его мозгах, умишко-то у него цыплячий. Не стоило руки марать, Мико.

— Разве можно сказать, что он постыдной смертью умер, деда? Правда ведь, нет? — спросил Мико, впервые подняв глаза.

— Думаю, что нет, — сказал дед. — Мы же не знаем, как он умер. Говорят, он оступился. А ты попробуй представить себе, что так оно и было, а, Мико?

— Попробую, деда.

— Ну, вот и молодец, — сказал дед. — Это пройдет, Мико. Верь моему слову. Мы ведь, Мико, выносливее, чем кто другой. Пристукни ты горем сухопутного человека, он и раскис. А когда ты свою жизнь проводишь там, в море, то и сама смерть, и то, как ты умер, уже больше не кажутся тебе чем-то большим и страшным. Потому что все там такое огромное, а человек — маленькая-маленькая соринка.

— Да, так-то, — сказал Мико, вставая, и принялся разматывать канат, опутывавший мачту.

Наконец подошел и Большой Микиль. Видно было, что гнев его еще не совсем остыл.

— Все в порядке, отец? — спросил он.

— Ты кого это спрашиваешь? Что это с тобой?

— Ладно, ладно, — сказал Микиль, — я ведь только спросил. Не подумал я.

Тут он посмотрел вниз на ссутулившуюся фигуру своего младшего сына.

— Знаешь, отец, — сказал он громко. — Я тут думал…

— Да ну? Вот уж это действительно чудо из чудес, — сказал дед.

— Я тут думал, — продолжал Микиль решительно, — что на этот раз мы с Мико надолго уйдем. Как, по-твоему, не стоит ли нам для разнообразия порыбачить в Клеггане? Не пора ли нам пройтись туда за селедкой для разнообразия да заодно повидать дядю Джеймса. Как ты думаешь, отец, насчет этого, а? — Он сделал вид, что не замечает, как сын смотрит на него, разинув рот.

Дед тоже посмотрел на него, разинув рот, даже привстал.

— Вот же, ей-богу, Микиль, — сказал он. — Никогда я не думал, что ты на такое способен, и вдруг на тебе! Наконец-то! Не знаю, что это тебя надоумило, только мысль, по-моему, знаменитая!

Микиль расцвел от отцовской похвалы.

— Ну, — сказал он, широко улыбаясь, — а тебе как такой план нравится, Мико?

Мико взглянул на него. Он не сразу ответил.

— Папа, — наконец выговорил он медленно, — по-моему, это такой план, что лучше не придумаешь.

И так это искренне у него получилось, что Микиль даже покраснел, поскреб голову и засуетился.

— Ну, чего мы здесь до сих пор возимся? Давно уж время паруса поднимать. Мы же так два дня прокопаемся. Давай-ка отчаливать, — торопился он. — Сегодня мы успеем добраться до Розмака и заночуем там, а завтра уж на запад пойдем.

Они захлопотали, засуетились, и вскоре уже лодка у них встала по течению, и парус набрал ветер, и они обернулись назад, чтобы помахать маленькой фигурке, стоявшей на пристани.

«Микиль-то, Микиль, — рассуждал дед, — вот уж от кого не знаешь, чего ожидать». Он покачал головой и усмехнулся, а потом сунул руку в карман и вытащил белую леску, намотанную на катушку, размотал немного, достал свою банку с червями, спрятанную за кнехтом, и, вздохнув, поплелся туда, где уже один древний дед в надвинутой на глаза шляпе удил с безучастным видом рыбу, придерживая пальцами леску.

Когда дед, сердито хмыкнув, уселся рядом с ним, так что тот очнулся от дремоты и заворчал что-то себе под нос, черный баркас уже обогнул мол и бодро шел в открытый залив.

— Возьмет, — сказала Мэйв.

— Не возьмет, — сказал Комин.

— Конечно, нет, — сказал Мико.

— Посмотрим, — сказала Мэйв.

Они возвращались в Аугрис к дяде Джеймсу.

Был ноябрьский вечер с холодком, несмотря на то что весь день погода стояла поразительно ясная. Впрочем, даже старики не могли припомнить, как ни старались, чтобы такая замечательная погода держалась весь ноябрь: безоблачное небо, подернутое дымкой, будто кто-то затянул его кисеей, а по ночам луна, вроде как сейчас. Собственно, не луна, потому что она была уже на ущербе, а доброкачественный, солидный месяц, маленький и энергичный, который деловито пробивался сквозь мглу, застилавшую небо. Видно было каждый камешек под ногами и чуть посеребренную поверхность спокойного моря, лежавшего по обе стороны от них. Где-то, чуть ли не на самом Инишбоффине, лаяла собака, и какой-то затосковавший осел вторил ей с острова Ома. Мэйв шла посередине и держала их обоих под руки.

И удивились же они, увидев Мико! Кажется, из-за одного этого стоило приехать, чтобы вот так, нежданно-негаданно войти и предстать перед ними. Он нашел их домик без большого труда, потому что на всю жизнь запомнил, как они показывали ему место, где будет их будущее жилище, и домик оказался как раз там, где они сказали, как будто добрые феи за ночь выстроили его для них. Дом был обнесен каменной оградой с маленькими воротцами, которые Комин сам смастерил. К крыльцу вела дорожка, усыпанная морской галькой и окаймленная белыми камнями, которые они натаскали с берега. Вокруг цвели какие-то удивительные кусты, защищенные от свирепых ветров маленьким пригорком. Сам домик был беленький, а дверь и оконные рамы красные, выкрашенные масляной краской. Стекла в окошках с пестрыми ситцевыми занавесками были намыты до синевы, а на подоконниках стояли горшки с цветами. Почему-то он заранее знал, что домик будет именно таким и снаружи и внутри.

— Господи, — сказал Комин, — ведь это же Мико! Да откуда ты взялся? Вот уж желанный гость! Мэйв, родная, брось-ка ты чайник и свари-ка ты лучше ему в котелке яичко.

— Да не надо, — сказал Мико.

— Вот это мне нравится, пришел ко мне в дом и еще не хочет закусить с нами.

— Ой, Мико! — сказала со смехом Мэйв и повесила котелок на крюк над огнем.

— Я же ел в каждом доме, начиная от самого Аугриса, — сопротивлялся Мико. — И у дяди Джеймса, и у Майкла Тома, и у твоего отца Тига. Не могу же я всюду есть, у меня ведь не двойной желудок, как у коровы.

— Ну и вырос же ты, Мико, — сказала Мэйв. — Я тебя прямо еле узнала. Такой большой мужчина должен есть даже не как корова, а как бык, а то захиреешь еще. Ну, иди сюда, повернись, дай посмотреть на тебя как следует.

Сколько было смеху и восторженных восклицаний, как тепло светились глаза! И они наперебой говорили:

— Ну и ну! Вот уж не ожидали. А как же ты до нас добрался? И с чего это ты сюда приехал? И почему же не дал нам заранее знать, мы б для тебя телка закололи.

Просто замечательно было! Он почувствовал себя прямо на седьмом небе, рассказывал им об отце и о том, как тот надумал вдруг прокатиться сюда.

Впервые он пришел к ним два дня тому назад. С тех пор он успел всюду побывать.

Вот была потеха, когда пришло время выходить на лов и народ стал собираться по вечерам на клегганской пристани и рассматривать их баркас. «Лодка лодыря» — так они его прозвали, совершенно задразнив Большого Микиля. У них лодки были с тяжелыми веслами, и они, надрываясь до седьмого пота, могли отойти от берега не дальше чем на четыре, на пять миль. «Вы только посмотрите на Большого Микиля и на его парня! — говорили они. — Вот же лентяи, — только и слышалось со всех сторон. — Рассядутся в лодке, парус знай на них работает, а они только штаны протирают. Да что вы знаете о рыбной ловле? То, чем вы занимаетесь, это же так себе, прогулочка. Выходят на какой-то штуке, которая за них всю работу делает, сами и палец о палец не ударят и еще имеют наглость называться мужчинами!» Большой Микиль страшно возмутился при этой попытке умалить его мужское достоинство и в соответствующих выражениях разъяснил, сколько тяжелой работы требует парусная лодка. Он так ругался, что все перед ним спасовали, а потом они все вместе отбыли в пивную, и спорили до глубокой ночи о сравнительных достоинствах парусной лодки и гребной лодки, и говорили о сельди, о макрели и о прочей рыбе, и время они провели замечательно, и Большой Микиль нарадоваться не мог, как это его осенила столь блестящая мысль, и начал поговаривать о том, что он хочет отдохнуть в деревне, а на следующую ночь они вышли со всеми на лов, и шли они быстрее, и вернулись скорее, и могли отойти от берега дальше других, так что вернулись они с богатым уловом сельди, которой в это время кишел залив, и снова пошли издевки и сквернословие, и опять все кончилось общим весельем в пивной.

— Да неужели вы хоть на минутку допускаете, — воскликнул отец Комина Тиг, — что Большой Микиль сможет грести на одной из наших лодок? Да он же изнежился, лежа на корме своей роскошной яхты! Да у него же силенок не хватит, если он пойдет на моей лодке да погребет семь часов без передышки. Он же после этого будет орать от боли и сляжет в постель на два дня.

— На, пощупай, — сказал ему Большой Микиль, выставляя крепкую, как дуб, руку, и согнул ее так, что под курткой видно было, как надулись мускулы. — Это что, по-твоему, сало? Чем тебе плоха кладдахская мускулатура? — добавил он. — Тебе же будет стыдно, если я пойду с тобой в твоей лодке и покажу, как люди гребут. Да вам же после этого людям в глаза будет стыдно смотреть.

— Ого, да вы его только послушайте, — сказал Портной. Седые усы сползли у него вниз, а на скулах, там, где ему никогда не удавалось как следует пробрить, торчали толстые волоски. — Вот же хвастун! Сразу видать, кладдахский!

— Ну ладно, хватит, — вышел из себя Микиль. — Давайте мне две лодки! Свяжите их вместе, и я один сяду на весла и уплыву хоть в Китай.

— Это не обязательно, — сказал Тиг. — Выходи со мной завтра вечером, а послезавтра можешь пойти с Портным, и если после этого останешься в живых, то по крайней мере будешь знать, что такое настоящая работа.

Так это было решено, и подписано, и скреплено портером, руганью и безудержной похвальбой. Да, была потеха! И никогда Мико не забыть тот вечер в пивной. Повеселились они тогда! Был там и Тиг, и Комин, и Портной, и Майкл Том, и Падар Каванаг, и Томмин Тэди, да много еще кто.

Мико с такой легкостью снова нашел свое место среди них, словно никогда отсюда и не уезжал. «Тем здесь жизнь и хороша, — рассуждал он, — что она так медленно движется и за ней всегда можно поспеть».

Итак, сегодня Большой Микиль собирался выходить на лов с Тигом, и, чтобы освободить для него место, Комин сговорился с Мико, что они вместе пойдут в байдарке дяди Джеймса. А тут вдруг в последний момент Мэйв заявила, что пора бы и ей выйти хоть раз в море на рыбную ловлю и что она пойдет с ними к дяде Джеймсу и спросит у него разрешенья, а дядя Джеймс, как джентльмен, безусловно, скажет: «Ну, конечно, Мэйв, душечка, какие могут быть разговоры. Я почту за честь, если ты пойдешь с нами».

— Он будет ругаться на чем свет стоит, — сказал Комин. — Ему совершенно наплевать, кто его слушает. Вот увидишь, под конец у тебя уши завянут.

— Женщина в лодке, — сказал Мико, — это все равно что черт в лодке. Приносит несчастье. И ты это знаешь не хуже других. Ты за рыбаком замужем или нет?

— Вы мне надоели, — сказала она. — Это старая басня, которую выдумали на случай, если жена вдруг соберется проверить, как вы бездельничаете в море, и чтоб, не показываясь ей на глаза, незаметно вернуться и прошмыгнуть в пивную. Будто я не знаю.

— Ну, раз так, — сказал Комин, — мы тебя с радостью возьмем на лов. Можешь не сомневаться, что во второй раз тебе не захочется.

— Да где уж там, — сказала Мэйв, — если даже Мико против меня. Когда он был здесь в прошлый раз, он бы, наверно, на это иначе посмотрел. Правда, Мико?

— Тогда мне было море по колено, — сказал Мико. — Молод был. Я б тогда самого черта к себе в лодку пустил и не поморщился.

— Как жаль, — сказала она, — что все мы меняемся.

— И совсем не так уж мы меняемся, — сказал Мико. — Вот иду я сейчас с вами и не вижу никакой разницы. Кажется, совсем недавно мы шли по этой улице с ловли пескороев. Вот была ночь!

— Подумать только, не забыл ведь! — сказала Мэйв.

— Я это всегда буду помнить, — заверил ее Мико и почувствовал, как крепче сжалась ее рука на его локте. И он сверху заглянул в ее лицо, в блестящие глаза, поднятые к нему. — Не забыть мне этого. Так замечательно было!

— Да, — сказал Комин. — Хорошая была ночка!

— И Комин ничуть не изменился, Мико, — сказала Мэйв. — Все такое же самодовольное чудовище.

— А разве нет у меня для этого оснований? — сказал Комин.

— Еще бы, — сказал Мико с легким вздохом, которого в тихом дыхании ночи никто не заметил.

Он думал раньше, что стоит только ему увидеть ее спустя столько времени, окруженную детьми (и отчего это у них нет детей?), и сразу улетучится, как разбитые мечты, весь ореол, которым он окружил ее. Но ореол не улетучивался. Мечты росли вместе с ним, вот и все. И как трудно было сдерживать глухие удары сердца, когда ее прикосновение жгло ему руку, как огонь. И как стыдно ему в душе перед невозмутимым Комином за это чувство, каким бы невинным оно ни было, которое он питает к его жене. Но он прятал его глубоко в душе и давал ему волю только для того, чтобы заглушить боль, которая царапала вдруг по сердцу, когда перед глазами неожиданно вставала картина: суровые скалы, кругом ни души, и кто-то катится, катится с утеса и умирает в полном одиночестве, и нет рядом ни одного близкого человека.

— Отец-то мой, — сказал Комин, — сейчас за дядю Джеймса принялся, знаешь, Мико?

— Ага, — сказал Мико. — Слышал кое-что, только не все.

— Теперь он рассказывает, — продолжал Комин, — что слава о красоте и богатстве дяди Джеймса облетела графство Джойс и графство Коннот и невесты со всех концов страны валом повалили в Аугрис в надежде покорить его сердце.

Мико расхохотался:

— Да ну тебя! А дядя-то Джеймс знает?

— Кое-что до него дошло, — сказал Комин. — Но он, кажется, больше всех доволен, хоть при встрече с отцом и делает вид, что не разговаривает с ним. Прямо умора, когда они вместе.

— Сегодня он мне рассказывал, — сказала Мэйв. — «Поступило, — говорит, — сообщение, что на майский праздник в Аугрисе выстроилась длиннущая очередь женщин, имеющих виды на дядю Джеймса». Правда, странно, Мико, что с тех пор, как ты здесь побывал, все так его и зовут дядей Джеймсом?

— Да, — сказал Мико. — Только сразу видать, что ты женщина. Неужели нельзя закончить один рассказ, а потом уж начинать новый?

— Ха-ха, ну, вы с Мико как раз пара, — засмеялся Комин.

«Эх, если бы!» — подумал Мико и сказал:

— Ты извини, что я тебя перебил. Рассказывай.

— Ну так вот. Дядя Джеймс высовывается за дверь в полдвенадцатого — это когда он уже позавтракал, и помыл посуду, и испек себе пирог — и говорит: «Ну, пусть первая идет». Вот и входит роскошная брюнетка из Клиффорда, прямо шик один, а он смотрит на нее и спрашивает: «Говорить умеешь?» — «Умею», — говорит, и оскалилась. «Ну и убирайся отсюда ко всем чертям, — говорит дядя Джеймс, — ты мне не подходишь, и посылай следующую». Эта была уже шатенка, и пришла она из Костелло. «Говорить умеешь?» — спрашивает дядя Джеймс. «Какой там к черту разговор!» — говорит она. Ее-то уже, правда, предупредили, да она забыла. Ну, дядя Джеймс и ее выставил. Входит следующая, такая здоровенная девка из Леттерфрака. «Говорить умеешь?» — спрашивает он ее, а она только головой трясет. «Ха-ха! — смеется дядя Джеймс. — Это уже лучше. Слышишь?» — спрашивает он ее, и она кивает головой. «Ну и убирайся отсюда, — говорит дядя Джеймс. — Ты мне не подходишь, и пришли-ка следующую». Входит следующая. Она, оказывается, из Линэйна, и волосы у нее, как лен, светлые. «Говорить умеешь?» — спрашивает он ее, а она стоит истуканом. «Слышишь?» — спрашивает он ее, а она хоть бы что. «Это уже ближе к делу, — говорит дядя Джеймс, достает бумажку и пишет: „Писать умеешь?“» — «Умею», — пишет она в ответ. «Убирайся отсюда к черту, — говорит дядя Джеймс. — Ты мне не подходишь», — и погнал ее. Тут входит нежнейший цветок Утерарда. Она не говорит, не слышит, писать не умеет. «Все это так, — говорит дядя Джеймс, — но ходить-то ты можешь, поэтому убирайся отсюда к черту, потому что ты мне совсем не подходишь».

Они хохотали над тем, как она изображала Тига, его манеру поглаживать усы и сплевывать после каждого эпизода. У нее даже голос хриплым стал, и так же, как он, она имитировала говор и жесты каждой из женщин.

— Это все? — спросил Мико.

— Нет, далеко не все, — сказал Комин. — Только дальше он еще не придумал.

— Ну, вот мы и пришли, — сказала Мэйв, — и хоть вы мне и не желаете верить, а все-таки я единственная в мире женщина, для которой дядя Джеймс готов на что угодно.

— Посмотрим, — сказал Комин, толкнув ворота.

Дядя Джеймс был дома. Он упаковывал бутерброды в коричневый бумажный пакет, который потом надо было еще обернуть клеенкой, чтобы бутерброды не промокли. Он нисколько не постарел. Спина его согнулась в дугу, и был он в той же самой овчинной куртке, которую носил еще семь лет тому назад. Но, как всякая хорошая вещь, она с годами только пожелтела, стала более плотной и пропахла торфяным дымом. Он перестал паковать и приветствовал их.

— Это вы, лодыри? Наконец-то! — сказал он. — А я уж думал, мне придется одному сражаться с океаном. Можно было догадаться, что без женщины тут не обошлось.

— Дядя Джеймс, — сказала Мэйв, подходя к нему поближе и глядя ему прямо в глаза. — Вы меня на рыбную ловлю с собой возьмете?

Дядя Джеймс заметил, что она подмигивает, и взглянул на молодых людей, стоявших в дверях с выжидательными усмешками.

— Мэйв, душечка, — ответил он, — этим ты окажешь мне большую честь. Я буду счастлив, если ты пойдешь с нами на лов.

Тогда она повернулась к ним. Усмешки исчезли. От удивления они даже рты разинули.

— Видали? — сказала Мэйв победоносно. — Что я вам говорила?

Они собрали свои узелки, и дядя Джеймс протянул руку к керосиновой лампе, висевшей на стене, снял ее с гвоздя и поставил на стол. Прикрыл согнутой ладонью стеклянный колпак, задул фитиль, и они оказались впотьмах.

Узкая вьющаяся тропинка привела их к полю, где днищем вверх лежала байдарка, и Мико с Комином вскинули ее на широкие плечи, затем подсунули под нее головы и пошли к берегу. Забавная получилась картина — будто идет большой черный жук на четырех ногах, одетых в штаны. Мэйв так им и сказала, заглянув со смехом внутрь.

— Слушай, — зашептал Мико, — как это ты его обработала? Ну-ка, расскажи, как это тебе удалось его обработать?

— Если ты собираешься любезничать, — сказал дядя Джеймс, — так мы с Комином и без тебя справимся. Пожалуйста, оставайся.

— Видал как? — сказала Мэйв.

Они спустили свое суденышко на воду около узенького причала, который дядя Джеймс сам смастерил в бухточке среди скал, недалеко от мыса, достали весла, вставили их в уключины, разложили снасти и провизию. И как только они расселись по местам — Мико загребным, Комин сзади него, а дядя Джеймс на корме, — Мэйв отступила назад.

— Ну, прощайте, — сказала она. — Когда вернетесь, увидимся.

— Как, ты не с нами? — спросил Мико.

— Конечно, нет, — сказала Мэйв. — Ты что, хочешь, чтобы я вам несчастье принесла? Просто я хотела вам показать, как мы с дядей Джеймсом понимаем друг друга.

— Верно, — сказал дядя Джеймс. — Единственная стоящая женщина во всей этой проклятой стране, и надо же ей было выйти за какого-то недотепу вроде Комина!

— Ага! Получил, Комин? — сказала Мэйв. — Это тебе наука.

Комин откинул назад голову и расхохотался во все горло.

— Вот же дьявол! — говорил Комин. — Никогда не знаешь, чего еще можно от тебя ожидать.

«А разве не в этом ее прелесть? — сказал Мико, только не вслух, а про себя. — Повезло же Комину! А ей, что ли, не повезло? Такой хороший муж попался». Не нужно было долго жить здесь, чтобы заметить, каким уважением пользуется Комин. Был он спокойный, но решительный, сильный духом и телом. И по тому, как смотрела она ему вслед, когда легкая байдарка, повинуясь им, отходила от берега, видно было, что и для нее это не секрет. Он почувствовал, как лодка замедлила ход, когда Комин, подняв руку, помахал ей, и Мико все смотрел и смотрел, как она стоит на берегу, высокая и стройная, пока лунная мгла не скрыла ее.

— Да, счастливый ты, Комин, — сказал он тогда.

— Кому говоришь! — отозвался Комин, думая о том, как хорошо будет вернуться усталому, когда все тело ломит оттого, что целую ночь только и знаешь, что гребешь да тянешь невод, вернуться, и пойти к себе домой на рассвете, и отворить дверь, и обогреться у очага, в котором еще тлеет пепел, и найти на столе большой кувшин молока, накрытый тряпочкой. И он тогда выпьет молока и поест хлеба с маслом, а потом снимет свои огромные сапожищи, и отставит их в сторону, и повесит носки на крюк над очагом, а потом пойдет в комнату и в бледном свете утра увидит в постели ее: волосы хаотически разметались по подушке, руки закинуты, одеяло сползло — очень уж беспокойно она спит. Увидит молочную белизну ее шеи и груди там, где отстает ночная рубашка, и прикоснется к ней своей жесткой рукой на одну секунду, только для того, чтобы ощутить, какая она мягкая, мягче, чем мокрые бархатистые водоросли. «И пусть у нас никогда не будет детей, — думал Комин. — Для меня она всегда будет ребенком, и пусть говорят, что хотят».

Мико почувствовал, о чем думает Комин, и загрустил.

Мэйв шла домой по залитой лунным светом дороге и думала: «Несут, верно, эти тетки Бог знает что». Может, они и не хотели ее обижать, но каждый раз, когда она встречала какую-нибудь из женщин на улице, та особенно внимательно смотрела на ее живот, потом на грудь, авось что-нибудь да заметит. Ну и пускай болтают! Со временем все будет. Да ей, собственно, это не так уж и обязательно. Сейчас у нее есть все, о чем она мечтала, даже больше. Достатки у них, конечно, скромные, но раз есть крыша над головой и они любят друг друга, чего им еще нужно?

Она знала, что это и есть счастье.

— О Господи, — сказала она, — пожалуйста, пусть так будет всегда. Мне даже ребенка никакого не надо, если мы от этого переменимся. — Потом тряхнула головой, засвистела, ускорила шаги и свернула к дому.

«Господи, — думал Комин, — хоть бы у нас всегда так было. Только бы не случилось чего и не пошло бы все прахом».

— Посмотрите назад, красиво-то как! — сказал Мико, перестав грести.

Они поставили лодку по легкому ветерку, и она поднималась и опускалась, покачиваясь на безобидных волнах. Они отошли уже мили на две от мыса. Им видно было, как море подбирается к отмели Ома и синеющему рядом с ней острову Ома, а дальше вода простиралась вплоть до Клегганской бухты, до самого Инишбоффина. Луна все еще была подернута дымкой, но свет ее отражался в водах заливчиков, и видно было, как от Инишбоффина отделились две гребные лодки, а из Клегганской бухты вышло еще четыре. Видно было, как медленными, размеренными взмахами весла захватывают воду и как над лодкой вырисовываются головы людей. Легко подпрыгивая, байдарки выходили из узкой полосы воды, отделяющей отмель Ома от материка. Скоро вереница лодок и байдарок растянется на много миль и развернет в океане длинные шлейфы неводов, окаймленных приплясывающими пробковыми поплавками.

— Мы что, работать собрались, — спросил дядя Джеймс, обращаясь к луне, — или мы будем, как идиоты, глазеть на луну? И чего удивляться, что в Кладдахе никчемные рыбаки, раз им в море больше делать нечего, как на луну любоваться.

— А что, разве не здорово? — сказал Мико, ожесточенно налегая на весла. — Я вовсе не про луну, я про лодки говорю, ну и про все там остальное. Как по-твоему, Комин? — спросил он, поворачиваясь к нему.

— Очень даже здорово, Мико, — сказал Комин, — и не обращай ты внимания на этого мрачного типа, дядю твоего. Много он в тонких чувствах понимает? Не больше старого мерина.

— Хо-хо, сильно сказано! — хохотнул дядя Джеймс.

Они посмеялись, а потом Мико повернул голову и увидел лодку, которая бесшумно шла на три корпуса позади них. «Откуда она взялась? — удивился он. — Еще минуту назад ее вовсе не было». Лодка была гребная, как и те, что выходили из бухты. Он видел, как поднимаются и опускаются весла, видел спины гребцов. Только весла, ударяясь о воду, не поднимали брызг и погружались в воду совершенно бесшумно, а от шести весел должен был бы быть какой-то шум. Нос лодки, казалось, прятался в облаке тумана.

— Кто это там в лодке сзади, Комин? — спросил он.

— В какой лодке? — удивился Комин.

— Да вон, — сказал Мико, указывая пальцем. — Вон, посмотри-ка через плечо дяди Джеймса.

Комин бросил грести и слегка откинулся в сторону. Сначала он не мог ничего разобрать, как будто глаза застилал туман, и ему пришлось протереть их. Наконец он увидел лодку, идущую на коротком расстоянии сзади них, разглядел беззвучно опускавшиеся и поднимавшиеся весла и спины гребцов.

— Кто бы это был? — спросил он. — Я никого из них не знаю. Я их почему-то даже и рассмотреть-то как следует не могу.

И тут Мико заметил нечто странное. Они бросили грести, и только по инерции их байдарка продолжала медленно продвигаться вперед, тогда как на второй лодке весла все так же поднимались и опускались, и тем не менее она почему-то не могла нагнать их.

Мико почувствовал, как у него по спине мороз прошел, и удивился: с чего бы это, холодно, что ли?

— Дядя Джеймс, — попросил он, — поглядите-ка, кто это там в лодке позади нас?

— В какой еще лодке? — спросил дядя Джеймс, мельком взглянув в том направлении, куда указывал палец Мико. Он возился с двумя неводами, которые разложил на корме и уже собирался закидывать. — Не вижу я никакой лодки. — Он снова отвернулся к своим неводам. — Не может там быть никакой лодки, — добавил он, перебирая руками темные веревки. — Никто из них не мог нас так скоро нагнать.

У Мико пересохло во рту.

— Ты ведь видишь лодку, Комин? — спросил он упавшим голосом.

— Вижу, — сказал Комин. — Ну-ка, дядя Джеймс, приглядись получше.

Дядя Джеймс поднял глаза и уже собрался было обругать их нехорошими словами, но тут он увидел их лица, увидел, что они уставились на что-то за его спиной, и на этот раз он действительно обернулся назад и увидел лодку, отстававшую от них на три корпуса, разглядел весла, которые равномерно поднимались и опускались, сгибающиеся и разгибающиеся спины гребцов. Лодка, казалось, нагоняла их, толкая перед собой облако морского тумана. Сами они стояли на месте, вода плескалась о парусину их байдарки, а люди в лодке, что шла сзади, продолжали грести, и лодка продолжала нагонять их, но почему-то расстояние между ними не уменьшалось, и по-прежнему оттуда не доносилось ни звука.

— Эгей! — крикнул дядя Джеймс.

Его голос гулко разнесся над водой, а потом затих и замер где-то позади.

Гребцы во второй лодке не отозвались.

— Эгей! — снова крикнул дядя Джеймс.

Они слышали, как прокатился над водой его голос.

— Да гребите вы, — сказал дядя Джеймс, не поворачивая головы.

Мико почувствовал, что у него на затылке волосы встали дыбом. На ладонях выступил холодный пот. Он навалился на весла, подняв тучу брызг, и легкая лодчонка рванулась вперед.

Они, не отрываясь, смотрели.

Лодка шла за ними.

Шесть весел работали бесперебойно. Без малейшего всплеска.

Теперь Мико видел кормового. Он был в кепке; в лунном свете лицо его казалось белым. Они были совсем близко, всего в нескольких метрах, но разглядеть как следует его лицо он никак не мог. Мико был уверен, что знает его, вот только видно сейчас плохо. Так бывает, когда стукнут тебя по глазу, и он начинает слезиться, и видишь все через какую-то пленку. Вот именно так.

— Берите теперь влево, — сказал дядя Джеймс сдавленным голосом.

Они затабанили правыми веслами, и байдарка свернула в сторону.

Тут произошло нечто совсем уж странное: лодка все так же шла позади них, на расстоянии в три корпуса.

— Теперь берите вправо, — скомандовал дядя Джеймс, и голос у него стал еще более сдавленным.

Они затабанили левыми веслами и свернули вправо. Теперь они гребли с невероятной силой, потому что им было страшно.

Гребцы позади них не табанили ни левыми веслами, ни правыми, но когда они посмотрели назад, оказалось, что она отстоит от них ровно на три корпуса и идет с той же скоростью, что и они.

— Комин, — сказал тогда дядя Джеймс, и голос его прозвучал как-то странно, — протяни-ка руку, там на носу лодки у меня бутылка со святой водой привязана. Сними ее с гвоздя и дай мне. А ты, Мико, греби что есть сил.

— Эгей! — заорал снова дядя Джеймс. — Как у вас, хорошо ли ловится? Это ты, Тиг? Ты, Майкл Том? Ты, Падар Каванаг?

Мико продолжал грести изо всех сил. Он почувствовал, как тихонько качнулась лодка, когда Комин, нагнувшись, протянул руку и передал маленький пузырек дяде Джеймсу.

Дядя Джеймс взял его, не спуская глаз со следовавшей за ними лодки.

Они услышали, как тихонько стрельнула пробка.

Увидели, как дядя Джеймс снял кепку, заметили белый ободок у него на голове, там, куда солнце никогда не попадало, увидели, как рукой с бутылкой он осенил себя крестным знамением и затем, поднявшись на корме на колени, лицом к незнакомой лодке, и наливая в пригоршню воду, покропил море, выкрикивая при этом:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа отвечайте мне!

Затаив дыхание, они ждали, и сердца у них уже не колотились, а стучали тихо-тихо.

Ответа не последовало. Слышно было только, как поскрипывают их собственные весла.

— Поворачивайте к берегу, — сказал тогда дядя Джеймс, и в голосе его зазвучал настоящий страх, — и гребите что есть сил, пока не пристанете.

Никогда, до самой смерти, не забыть им этой гонки. От нечеловеческих усилий тела их покрылись потом. Пот был везде — на груди, под мышками, стекал по ногам. И это было тем неприятнее оттого, что их пробирала холодная дрожь. Так бывает перед началом гриппа, прежде чем окончательно свалишься, — вот так же начнет вдруг тебя трясти.

«Вот оно что, — думал Мико, — может, у меня грипп. Может, я лежу дома в постели, у нас в Кладдахе, и это все бред».

Приблизительно в полумиле от берега они оглянулись. Никакой лодки сзади не было.

Тогда немного погодя они остановились.

— Эгей! — крикнул дядя Джэймс. — Вы там, ребята?

Ответа не было.

Слышны были только всплеск весел и голоса рыбаков. Они как раз прошли сейчас залив и выходили в открытое море.

— А ну, послушайте-ка, — сказал дядя Джеймс. — Эти-то хоть настоящие?

— Эти-то да, — сказал Мико, внимательно приглядываясь к лодке, которая была к ним ближе остальных. Он разглядел возвышавшуюся над всеми фигуру отца, сидевшего на второй паре весел.

— Померещилось нам это, что ли, дядя Джеймс? — спросил Комин.

— Нет, — сказал дядя Джеймс. — Это нам было предупреждение. Больше мы в море не пойдем. Гребите-ка к ним, надо им сказать.

— А поверят они нам? — усомнился Мико. Ему уже самому не верилось, что это с ними произошло.

— Ну и дураки будут, если не поверят, — сказал дядя Джеймс. — Идите им навстречу.

Они стали грести к приближавшейся лодке и скоро подошли к ней спереди. У Мико снова мороз пошел по коже, когда он увидел ее вблизи: совершенно то же самое, та же знакомая лодка, те же шесть весел, те же сгибающиеся и разгибающиеся спины. Только с этой лодки доносились голоса, и всплеск весел, и веселая перебранка.

— Поворачивайте домой! — крикнул дядя Джеймс, когда лодки поравнялись. — Ради всего святого, поворачивайте домой! И другим скажите, чтобы тоже возвращались.

Загорелые руки вцепились в борта, и лодки столкнулись.

— Чего это с тобой опять, Джеймс? — спросил Тиг, отец Комина, возившийся с сетями на корме.

— Мы такое видели, не приведи Бог! — сказал дядя Джеймс. — Мы видели какую-то чудную лодку. Это предупреждение. Верьте моему слову. Быть беде сегодня на море. Гребите домой, ради Бога.

— Вот так так! — сказал Майкл Том. Он сидел тут же в лодке, опираясь на весла. — Дядя-то Джеймс опять за самогон принялся. А ну, ребята, не скупитесь, дайте и нам приложиться.

— Слушайте, это не шутки, — сказал Комин. — Он верно говорит, слушайте. Мы видели лодку, она шла за нами, а потом смотрим, нет ее.

— Комин, — сказал Тиг с задумчивым видом, — уж не хочешь ли ты отомстить отцу родному за прежнее? Ну-ка, выкладывай нам свою историю.

— Дураки вы, — сказал Мико. — Вам правду говорят. Знаете, как мы перепугались, у меня прямо волосы дыбом встали, как у собаки какой. Послушай, отец, хоть ты им втолкуй. Поворачивайте домой.

— Да иди ты, Мико! — сказал Микиль со смехом. — Спятил ты в самом деле или привидений насмотрелся? Очнись, парень, перестань околесицу нести. Напились вы, что ли?

— А-а, вот оно что! — сказал Тиг. — Это Большой Микиль с Мико нарочно решили нас разыграть, чтобы увильнуть от работы. Вы только посмотрите на него! Куда ему грести, он же совсем уморился. Его раздуло, как жеребца на сухой соломе. Знал, что не сдюжит, ну и договорился с Мико, поручил ему придумать какую-то лодку с привидениями, чтобы можно было домой улизнуть.

Рыбаки в лодке расхохотались. Их было пятеро. Микиль тоже хохотал.

— Ну, Мико! — сказал он. — Видал? Ты отца трусом каким-то выставляешь. Проваливай-ка со своим пьяным бредом и не мешай честным рыбакам трудиться.

И Микиль уперся ногами и навалился на весла так, что лодка заскрипела, и другие тоже налегли на весла, а Мико обозлился и не выпускал борт, стараясь остановить их, но дядя Джеймс поймал его за руку и сказал:

— Оставь, Мико, пускай их идут.

Лодка ушла, и до них еще долго долетал смех, а они сидели в тихонько покачивавшейся байдарке и чего-то ждали. «Привидения… призраки!» — слышалось издалека, и до них доносился голос Тига:

— Эй, дядя Джеймс, здесь я главный сочинитель! Тебе что, слава моя покоя не дает?

Они потихоньку добрались до мыса, и вытащили байдарку на берег, и сели на камни, и утерли лбы подкладкой кепок. Все молчали. Они сидели там как на иголках, до того нервы у них были натянуты, и не спускали глаз с вереницы лодок, растянувшихся тоненькой цепочкой в море, пока наконец в небе не забрезжил бледный рассвет и они не увидели, как лодки повернули домой, и ничего не случилось, совершенно ничего. И тогда они посмотрели друг на друга, и лица у них были осунувшиеся, и глаза воспаленные.

— Померещилось нам это, что ли? — спросил Мико.

— Нет, не померещилось, — сказал дядя Джеймс.

— А не выйдет ли так, что утром мы сами себе дураками покажемся, когда они раззвонят повсюду эту историю? Ведь нам после этого проходу не дадут. Жди теперь, когда все это уляжется.

— Не думаю, — сказал дядя Джеймс, поднимаясь устало на ноги. — Ведь случилось же это. Или, может, нет?

Они снова переглянулись.

— Пожалуй что, — сказал Мико.

— Не знаю, что и думать, — сказал Комин, отряхивая брюки. — Знаю только, что еще никогда в жизни не было мне так страшно, так что, наверно, это все-таки случилось, а то с чего бы меня вдруг так разобрало? Пойду-ка я пока что домой. Вот доберусь до дому, улягусь в постель рядом с Мэйв, тогда и поверю, что ничего этого, может, вовсе и не было и что все это нам просто померещилось.

Мико стоял у ворот, пока дядя Джеймс отпирал входную дверь, и смотрел, как постепенно исчезает в отдалении спина Комина. «Что ж, наслаждайся своим счастьем, Комин, — мысленно сказал он ему. — Иди к своей Мэйв». Он так и представил, как она проснется, откроет заспанные глаза и взглянет на своего мужа, увидит склоненное над ней доброе, мужественное лицо Комина с белыми, поблескивающими зубами и теплым светом в глазах. «Радуйся, Комин, коли выпало тебе такое счастье», — думал он, точно кидал эти слова ему вслед. И были они, между прочим, от всего сердца. Ему вдруг захотелось догнать Комина и втолковать ему это. Комин обернулся и помахал. Мико помахал в ответ. Потом Комин скрылся за поворотом дороги.

Позднее они с дядей Джеймсом и так и эдак обсуждали случившееся за чаем, поджидая Большого Микиля, который еще не вернулся из Клеггана.

— Дядя Джеймс, — сказал Мико. — Помните, вы еще звали тех, кто сзади нас в лодке был, по именам? Помните, какие вы имена называли?

— Помню, — сказал дядя Джеймс.

— А почему вы как раз эти имена называли? — спросил он.

— Да потому, что я думал, это они там сидят, — сказал дядя Джеймс.

— Да ведь их там не могло быть, — сказал Мико, — ведь они были в лодке, которая из залива вовсе и не выходила.

— Знаю я, — сказал дядя Джеймс, и в глазах его было уныние.

— А вы видели, кто в той лодке загребным сидел? — спросил тогда Мико.

— Видел, — сказал дядя Джеймс.

— Это не Комин был? — спросил Мико.

— Комин, — сказал дядя Джеймс.

Рассвет был холодный.

Если есть на Марсе люди, то и до них, верно, донесся гогот, стоявший над землей весь следующий день. История о трех рыбаках и призрачной лодке облетела все бухты, все острова и полуострова провинции. Мико с Комином бродили, стыдливо понурив головы, и делали вид, что им смешно не меньше, чем всем остальным, но щеки у них были красные, и это был первый за всю историю графства случай, что дядя Джеймс вышел из себя. Вначале он старался образумить шутников, объяснял, что такие случаи бывали и раньше, что это предостережение: быть, значит, беде. Но они не унимались, так что в конце концов он обругал их, да так, что досталось всем — от прапрадедов до праправнуков. С тех пор как Моисей[35] в припадке гнева разбил скрижали о головы бедных евреев, свет еще не слышал столь замысловатой ругани, так что все пришли в восхищение и даже почувствовали известную гордость — вот, мол, как у нас умеют. Но думаете, кто-нибудь отнесся к этому серьезно? Хоть бы один!

Верно они заметили накануне, что им теперь прохода до конца дней не будет. История эта уже, пожалуй, перешла в область народных преданий, и отец Комина Тиг принялся за обработку версии, которая будет передаваться из поколения в поколение как достоверный факт, а потом, может, и попадет в многострадальный блокнот какого-нибудь простачка из комиссии по изучению фольклора. «Пусть радуются, — говорил Тиг, — а то им, беднягам, одними перевранными сказками Ханса Андерсена приходится пробавляться».

Сидя в пивнушке в Клеггане, Микиль поджидал Портного, который должен был привести с собой свою команду. И хорош же был здесь портер! Такой пенистый — посмотреть, так слюнки потекут. А сквозь раскрытую дверь пивнушки ему было видно, как подметали небольшое помещение напротив, где назавтра должен был состояться вечер.

Наконец появился Портной со своими ребятами, их было человек семь, и, выпив по паре кружек, они все вместе пошли к лодкам, и настроение у всех было превосходное. Воздух был бодрящий, но море совсем спокойное, и луна в небе, как и вчера, была окутана дымкой.

В лодке были Портной, и Джон, сын его, и старый Бартли Уолш, и Мартин Делани, что жил на краю деревни, и его сын Паки, и Большой Микиль.

Кроме них самих, в лодку надо было еще погрузить семь неводов.

Микиль подумал, что очень неловко рыбачить в лодке, нагруженной семью неводами. Он заметил это еще вчера, но постеснялся сказать. С другой стороны, почему бы им этого не делать? Они были слишком бедны, чтобы завести лодку побольше, и хотя со всеми этими неводами им самим было негде повернуться и надо было обладать ловкостью акробата, чтобы вообще что-то поймать, но раз уж им приходилось часами работать в поте лица на веслах, то должны же они были получить какое-то вознаграждение за свой труд, так что почему бы им не брать сетей сколько влезет? Он решил, однако, что все равно ничего хорошего в их способе нет. Они начали заметывать неводы. Делалось это так: сначала забрасывалась одна сеть, следующая прикреплялась к ней и так далее, и скоро в море оказывалась целая вереница сетей, а через некоторое время нужно было возвращаться к месту первого замета, подтягивать сеть тихонько, осторожно, выбирать рыбу и вытаскивать невод. И к тому времени, как в лодке оказывалась вся рыба и все семь мокрых, облепленных водорослями неводов, места становилось так мало, что просто плюнуть было некуда. Их лодка шла головной, а остальные три потихонечку следовали за ними, тяжело рассекая носом мелкую волну, которую поднял легкий северо-западный ветерок. Когда они уже добрались до залива, они увидели темные очертания двух лодок из Инишбоффина, только еще отходивших от берега, и, повернув голову, Большой Микиль мог разглядеть легкую байдарку впереди них, а в ней две фигуры.

Мико с дядей Джеймсом действительно ушли далеко вперед.

Мико не решался спрашивать дядю Джеймса, не боязно ли и ему, не покрывается ли и он холодным липким потом подползающего страха, ничего общего не имеющего с трудовым потом. Знал бы он, что и дяде Джеймсу не легче! Дядя Джеймс считал, что им вообще нечего было выходить сегодня ночью, несмотря на то что рыба шла хорошо, хоть и нужна, ой как нужна была рыба, а главное — деньги, которые за нее можно выручить, чтобы кое-как свести концы с концами. Да, ему было страшно, но он ни за что никому бы в этом не признался.

Теперь, когда их снова окружала вода, Мико начал верить, что призрачная лодка, которую они видели вчера, им не померещилась, хоть днем он и сумел убедить себя, что это просто у них фантазия разыгралась. Но одно дело на земле, когда нет луны и все ясно и понятно. Теперь же, когда все было совсем как вчера и только одного Комина недоставало, он снова отчетливо вспомнил прошлую ночь. Итак, они шли от мыса и, прикинул он, находились приблизительно на том же расстоянии от земли, что и вчера, когда их настигла таинственная лодка. С широко раскрытыми глазами, напрягая каждый мускул, он ждал и ждал, но ничего не произошло. И скоро они ушли далеко-далеко от берега, а позади них лодки выходили из залива в открытое море. Ничего не произошло. И тогда он немного успокоился и перестал судорожно сжимать гладкие рукоятки весел.

Он обтер руки о штаны.

— Ну что, дядя Джеймс, — сказал он и затрубил прямо как тюлень, чтоб прочистить горло. — Похоже, что эта чертовщина к нам уж не вернется, а?

— Да, слава тебе Господи, — сказал дядя со вздохом. — Я их с минуты на минуту поджидал, а теперь как на духу скажу, кажется, я вот-вот поверю, что все это нам просто померещилось, вот и все.

— Может, это от тумана да от луны? — сказал Мико.

— А знаешь, Мико, — сказал дядя Джеймс, и голос его заметно повеселел, — может, и впрямь было что-нибудь в этом роде. Ведь природа, она так умеет над человеком подшутить, такую шутку сыграть, что всем этим умникам, которые прикидываются, будто все на свете знают, — будь им неладно, — вовек не разобраться. Давай-ка отойдем еще на полмили и закинем с Богом невод, чтоб его!

— Ага, — сказал Мико, и ему вдруг стало так весело, что он, кажется, запел бы, сумей он вспомнить хоть одну песню да не будь у него голос, как у старой вороны.

Он приналег на весла, размышляя о том, откуда в щуплом дяде Джеймсе такая сила. Казалось, стоило только ему двинуть плечом, взмахнуть узкой кистью, и лодка уже неслась вперед, так что Мико, хоть и был он большой и здоровенный, едва поспевал за ним. Они гребли еще с полчаса, а потом решили передохнуть. Земля казалась призрачной, такая она была далекая, туманная и в лунном свете ровно голубая. Море было гладкое-гладкое. Они видели, как остальные лодки, нагонявшие их, расходились веером, занимая каждая свой участок, совсем как на грядках, чтобы собрать то, что даст им сегодня океан. Никто больше не греб. Рыбаки разбирали сети, готовясь спускать их за борт.

Дядя Джеймс, стараясь не нарушить равновесия, проворно пересел на корму и приготовился травить невод. Мико крепче взялся за весла и начал осторожно отгребать. Сперва это было легко, но, как только вода начала впитываться в невод и промочила его как следует, стало чуть труднее. Совсем чуть-чуть. Приятно было смотреть на прыгающие поплавки. Кое-как нарезанные кусочки пробки, поддерживавшие невод, казалось, приплясывали на спокойных волнах, как какие-то сказочные существа.

Едва они успели закинуть весь невод, как вдруг луна погасла, будто огромная рука закрыла ее, и кругом стало черным-черно.

— Что это? — спросил Мико.

Они невольно посмотрели туда, где только что была луна, и им и на самом деле показалось, что ее закрыла огромная черная ручища, незаметно высунувшаяся из океана. Потом пальцы на миг разжались, и луна засияла. Она светила ярко. Туман исчез, как будто какой-то чародей нагрел его, и он разлетелся клочьями пара.

Стало светло, как днем. Резко выступили вдруг все очертания. У Мико было такое чувство, точно все вокруг замерло в луче мощного прожектора, яркого, как день. Он огляделся по сторонам. Ему ясно как на ладони были видны земля и белые домики, выступившие из темноты. Стало видно бухты, врезавшиеся в берег. Видны были лица рыбаков в лодках позади, которые, бросив на миг работу, глядели на месяц. Все это он увидел в одно мгновенье, а затем вдруг вся масса океана превратилась в то, что здесь называют «blátha bána ar gharraidhe an iasgaire» — белые цветочки в рыбацком саду.

Только что море было такое гладкое, такое тихое, безмятежное, прямо как миска с водой на столе, и вдруг будто кто-то вытолкнул снизу миллионы белых бутонов, и они чудесным образом распустились на поверхности воды.

Лицу стало холодно от поднявшегося ветра. На редкость холодного ветра. Только что они потели в своих толстых фуфайках и грубых куртках, как вдруг этот внезапный порыв пронизал их до костей, словно ветер нес тысячи крошечных кинжалов, впившихся в тело.

И вот луна снова скрылась под черной рукой.

А потом та же черная рука опустилась вниз и взбаламутила воду своими страшными пальцами. Легкая лодочка закачалась на гребне огромной волны, которая появилась неизвестно откуда, и подняла их, и швырнула вниз, так что Мико пришлось вцепиться обеими руками в борта, чтобы не вылететь. Он почувствовал, как качнулась лодка, когда дядю Джеймса сбило с ног.

— Вы как, дядя Джеймс, ничего? — закричал он и удивился: «Чего это я ору?» А потом понял, что орет потому, что в легком ветерке вдруг послышалось завыванье. Да и какой там легкий ветерок? Тот, что был минуту назад? Что с ним сталось? Кто его знает. Его спугнул воющий ураган, обрушившийся вдруг на них со страшной силой. Мико прямо чувствовал, как сила эта нарастает, чувствовал, как их лодку подкидывает в воздух футов на шесть.

— Дядя Джеймс! — заорал он, инстинктивно хватаясь за весла, чтобы выровнять лодку, и, несмотря на все свое смятение, все-таки поставил ее носом к открытому морю. А там уже такое творилось!..

— Ничего, Мико! — услышал он, как кричит дядя. — Это ничего! Вот только сети придется выбирать. И как это я не сообразил! Вот же старый дурак! Поверни ее против ветра, Мико, и иди назад, если можешь, или поверни ее против ветра и старайся удержать на месте, а я попробую выбрать невод.

Мико слышал только отдельные слова из того, что говорил дядя Джеймс. Остальные ветер бесцеремонно срывал с его губ и уносил. Мико казалось, что плечи у него выворачиваются из суставов, пока он ставил лодку против ветра. Против ветра? Против урагана. Как это мог ветер в мгновенье ока превратиться в ураган?

Свет угасавшей луны пробился сквозь облака, и Мико вдруг снова начал видеть. Он увидел, как дядя Джеймс торопливо перебирает руками и как ползет через борт невод, в котором извивается что-то серебристо-зеленое. Потом он посмотрел влево и увидел, как другие рыбаки, перегнувшись через борта своих лодок, выбирают сети с панической поспешностью, — это можно было заметить даже издали. Он глянул назад и чуть не поперхнулся при виде того, что творилось у них за спиной: море вздыбилось огромными пенящимися валами, которые со скоростью экспресса неслись на них. Вода теперь из синей превратилась в белую с черным. Никаких оттенков, только эти два цвета, а вдали, за надвигавшимися волнами, виднелось небо, черной кошки черней, и казалось, что оно гонит перед собой сплошную завесу из белых нитей. А потом луна пропала, и завыл ветер, и Мико показалось, что он добрался до самого сердца и сдавил его, не давая дышать.

«Этого не может быть, — исступленно думал он, — никак этого не может быть. Никогда, ни с кем на свете еще не случалось, чтобы этакая штука свалилась на тебя без предупреждения. Без предупреждения? А что тогда вчера было? Не сказал разве дядя Джеймс сразу, что это такое? Предупреждение». И тут нос лодки затрясся, будто по нему шарахнули кувалдой. «О Боже, — подумал вдруг Мико, — ведь мы же умрем!» Проходившая волна окатила его так, что он промок по пояс и почувствовал, как ледяная вода заливается в ботинки, пропитывает шерстяные носки, добирается до ног, холодная, как рука покойника. Он вспомнил, в какой они лодке. Видел он, как их делают. Берутся легкие планки и набиваются на раму, готовый каркас обтягивают куском брезента, а потом обмазывают этот брезент несколькими слоями вара. Густого, липкого вара.

И что же получается? Да самый обыкновенный челнок!

Волна подхватила лодку и закружила, точно волчок, подстегиваемый огромным бичом. Мико сбросило с сиденья. Падая, он пытался ухватиться за что-то рукой и упустил при этом весло. Он так ударился скулой о край лодки, что у него кровь в висках застучала и из глаз брызнули слезы.

— Мико! Мико! — услышал он голос дяди Джеймса.

Дядя Джеймс был рядом. Мико протянул руку и нащупал теплую ткань его куртки. «Хоть это-то настоящее, — подумал он. — Уж дядя-то Джеймс, по крайней мере, настоящий».

— Ты как, ничего? — услышал он крик, который долетел до него слабым шепотом, хотя дядя Джеймс был всего в нескольких вершках от него.

— Ничего! — заорал Мико, снова забираясь на сиденье. Он поднес руку к щеке, и нащупал что-то липкое, и догадался, что это кровь.

Услышал, как дядя Джеймс сказал:

— Придется обрезать сети, Мико.

Мико шарил липкой рукой, стараясь найти весло. Оказалось, его крепко прижало к борту вертящейся лодки. Даже сквозь рев ветра слышен был плеск воды, набравшейся в лодку. «Должно быть, уже по щиколотку, — подумал он. — Сети! Четыре фунта стерлингов стоит одна такая сеть. Откуда дядя Джеймс наскребет четыре фунта на новую сеть? Когда?»

— Не надо! — крикнул он, наваливаясь на весла, и понемногу, с невероятным усилием повернул легонькую лодку против ветра. — Пусть они у нас как якорь будут. Все равно нас ветром назад относит. Может, они нас удержат, пока буря не уляжется.

Лодку подкинуло. На один момент показалось, что, кроме воздуха, теперь под ней нет ничего. Потом Мико почувствовал, что лодка падает вниз, но не выпустил весел. Он даже успел поставить их горизонтально, чтобы смягчить удар, когда она будет падать. Она упала. Мико почувствовал сотрясение во всем теле, даже зубы ляскнули. И потом, несмотря на то что он налегал на весла изо всех сил, их снова закрутило.

— Оборвало их! — услышал он, как орет дядя Джеймс. — Поверни ее, Мико! Поверни ее. Придется попробовать. Поверни ее, пусть нас несет.

Байдарка подскочила, будто кто-то отстегнул сдерживавшую ее пружину.

— Мико, Мико! — услышал он снова голос дяди. — Весла! Весла унесло!

«Боже!» — подумал Мико и крепче вцепился в свои весла.

— Постарайся повернуть ее, Мико, Бога ради, — услышал он, — а то нам конец!

Почувствовав, что лодку подняло на гребень волны, Мико вцепился в весла и погрузил их глубоко в воду. Оба свои весла он погрузил в воду и старался удержать их там. Казалось, будто четыре человека повисли на лопасти каждого весла, стараясь вырвать их у него из рук. Он держал их, подняв лицо к небу и закусив губу. Он чувствовал, как в плечах напрягается до предела каждый мускул, и ему казалось, будто кто-то проводит по ним острым ножом. Но он не уступил, и постепенно напор ослабел. «Нужно не прозевать момент, — думал он. — Нужно приноровиться выгребать каждый раз, когда нас поднимает на волну». Он выровнял лодку в промежутке между двумя волнами и снова приготовился к страшной схватке. Она наступила. Казалось, кто-то обвязал вокруг его сердца веревку и тянет. «Ни за что мне больше этого не вынести, — думал он. — Нужно попытаться вывести ее, когда нас в следующий раз подымет». Он передохнул в промежутке между двумя волнами, и, когда почти сразу же подошел следующий вал, он разжал левую руку, перебросил ее, и двумя руками вцепился в рукоятку правого весла, и, собрав все последние силы, навалился на него. Минуту казалось, что лодка не сдвинется с места, но вот она круто повернулась и понеслась по волнам.

Все еще не выпуская весла из рук, он уронил голову на колени, стараясь продохнуть. У него было такое чувство, точно он весь пустой внутри. За спиной дядя Джеймс втиснулся в самую корму и принимал на спину напор набегавших волн. «Тах-тах-тах!» — как будто били по вареной картошке деревянной скалкой, разминая ее. Но он прочно держался за борт вытянутыми руками и принимал на спину удары. Сначала удары, а потом он почувствовал, как по спине все выше поднимается вода, перелетает через голову, прорывается по бокам. И перелетавшая через голову вода попадала на Мико, так что скоро он промок до нитки, будто его окунули в море. Собственно, теперь они, казалось, стали нераздельной частью разбушевавшегося моря. Слизистой, черной, скользкой частью моря, которая неслась вместе с волнами.

Потом Мико посмотрел наверх, и тут белые нити, которые следовали за ними по пятам, ударили ему прямо в лицо. Белые нити, причинявшие такую же мучительную боль, как если бы их продергивали сквозь живое тело. Белые, сверкающие льдинки смерзшейся крупы, острые, безжалостные и холодные, как сердца благотворителей. Они вонзились ему в лицо, и Мико вскрикнул, сам того не заметив, и втянул сквозь зубы воздух, а они стали как иголками колоть кисти рук, сжимавшие весла. Он зажмурился от боли в глазах, но, почувствовав на лице капли холодного дождя, снова открыл их и сейчас же пожалел об этом. Лучше бы не видеть ему того, что он увидел. Потому что белые нити принесли с собой какой-то искусственный свет, он рассеял обступивший их мрак, и вправо от себя Мико заметил лодку.

В лодке было семь человек. Двое из них, перегнувшись через борт, вытягивали невод. Он чуть не крикнул им: «Не надо, Христа ради, не надо! Спасайтесь! Спасайтесь же!» Только все равно никто бы его не услышал. Он видел лица гребцов, видел, как отсвечивает их промокшая одежда и как блестит мокрый борт беспомощно бултыхавшейся лодки. Он видел, как бежала вода с ее киля, когда лодку стоймя подняло в воздухе, как будто кто-то подсунул руку под ее нос и перевернул вверх тормашками. Он увидел всю лодку, от носа до кормы, когда она взлетела высоко в воздух, увидел, как от нее вдруг отделились, падая вниз, весла, увидел, как блеснул ее борт, увидел черные тела людей, вываливающихся из нее, а затем, покрывая вой ветра и грохот волн, сквозь весь этот невообразимый ад до него донеслись вопли людей. Он услышал, как вопили сильные, мужественные люди. А потом оказалось, что позади них нет ничего, абсолютно ничего. Все, и лодка и люди, исчезли, словно их кит проглотил и они скрылись в его чреве.

— Господи Иисусе, Господи Иисусе! — повторял Мико. Он выпустил весла и уронил голову на руки.

— Мико, Мико! — услышал он умоляющий голос дяди. — Весла, Мико! Бога ради, Мико, весла!

Тогда он протянул руки и схватился за одно весло, а другое уже почти совсем выскочило из уключины, так что он только-только успел поймать его — еще немного, и его унесло бы в непроглядную ночь. Он схватил его, удержал и стал заколачивать, чтобы оно встало на место, и при этом рассек себе кулак, и в конце концов он его все-таки вправил. Он погрузил весла в волну и занес их, когда поднялась следующая волна, и с кормы до него доносились какие-то странные стоны — это дядя Джеймс принимал удары волн на свою согнутую спину. Теперь его очертания начали смутно проступать, потому что его совсем засыпало ледяной крупой — и он становился виден, как снеговик в этом чернильно-черном мире.

Он гнал от себя вопли. Господи, что толку думать о них, когда, того и гляди, сам помрешь, и гадать, кто они. «О Господи, только бы это не был мой отец или кто-нибудь из тех, кого я знаю!» Что это за бес вселился в них? Почему не захотели они слушать голоса тех, кто умер прежде них и пришел предупредить, что в Атлантическом океане их подкарауливает смерть, страшная и доселе неведомая?

Почему, Боже мой, почему не взглянули они на море и на небо, не принюхались к ветру, не почуяли бури? Слишком они увлеклись этой историей с призрачной лодкой, слишком много смеялись, чтобы обратить внимание на то, что делается в небе. А они, Мико с дядей Джеймсом, вот-вот погибнут, и сами они накликали смерть на свою голову, потому что постыдились своих видений и не посмотрели на небо. Будь с ними дед, никогда бы этого не случилось. Подставил бы дед лицо ветру и сказал бы: «Нет, нет, что вы! Бога ради, не сегодня. Куда собрались? Ветер же бурю сулит».

Если бы только бедный дед так не одряхлел, если бы мог он ходить в море, вместо того чтобы греть ноги в торфяной золе да ловить угрей на берегу реки, был бы он теперь с ними, и тогда никто не вышел бы сегодня в море.

А у самого Мико где мозги были? Сколько уж времени он был под началом деда! Пора бы, казалось, перенять ему хоть что-то из его премудрости. Он сидел безучастно в байдарке, которая неслась навстречу гибели, как борзая гонится за зайцем. Все лицо ему исстегала острая крупа, смешанная с дождем, которую со свистом гнал свирепый ветер. Мико чувствовал, как она намерзает на закрытых веках, на бровях, как пронизывает его насквозь и как постепенно немеет все тело. Пальцы, все еще сжимавшие весла, казались чужими. Он думал: «Господи, когда придет наш час и мы уйдем под воду, там хоть спокойнее будет; когда вода наберется в легкие и удушит нас, хоть одно утешение будет, что крупа там больше нас не достанет».

Надеяться им было не на что. Видел он, как перевернулась тяжелая лодка. Как игрушечный кораблик в луже. Что же тогда может ветер сделать с этой хрупкой игрушкой? В его застывших ушах все еще стояли крики погибавших, он так и видел, как они падают в неловких позах в объятия смерти.

«Господи Иисусе, — молился он, — избавь нас от этого. Когда придет наш черед, пусть волна просто накроет нас с головой и мы пойдем все вниз, вниз. Чтобы только не болтались у нас руки и ноги и чтобы не орать.

Где мой отец? Был мой отец одним из тех, что вопили, вываливаясь в море?

Нет, Господи, только бы не мой отец! Эх, если б только вышли мы на нашей большой черной лодке!»

Он думал о ней с вожделением. Он представил себе ее округлую, вздымающуюся грудь, ее прочные шпангоуты[36], тяжелый, известняковый балласт. Парус с мачты, конечно, сорвало бы так же легко, как рвется под руками старая простыня, но по крайней мере оставались бы корпус и управление, и она выдержала бы это ненастье. Может, худшего ей видеть не приходилось, но все-таки она выдержала бы. Если б только…

— Мико! — донесся до него крик дяди Джеймса.

Это был не крик. Это был не вопль. Это был какой-то хриплый, неестественный звук.

Он открыл глаза. Он думал, веки придется раздирать руками. Увидел руку дяди, указывавшую ему куда-то через плечо. Преодолевая боль, повернул голову. Он не увидел ничего, кроме какого-то смутного черного пятна позади.

— Скалы, скалы, скалы, — твердил дядя Джеймс.

Мико погрузил весла глубоко в воду. Руки соскальзывали.

Оно было где-то на уровне его затылка — это пятно, которое он успел разглядеть. Дядя Джеймс знал свой залив. Даже непроглядная тьма, даже этот хаос не могли сбить его с толку. «Что могу — сделаю, — подумал Мико, — а не выйдет — не выйдет. Да и чего особенно стараться? Надеяться нам не на что». И тогда он вспомнил тело, катящееся со скалы. В такую же воду, в ту же самую воду, что беснуется вокруг Арапских утесов.

Он стал выгребать левой рукой: обойти стороной, обойти стороной — это все, что он мог сделать, да больше никому и не удалось бы сделать. Он так устал. Так страшно устал. Да и к чему?

— Быстрей, быстрей, быстрей, Мико! — слышал он, как твердит дядя Джеймс.

«Если у него есть надежда спастись, — подумал Мико, — так почему бы мне для него не постараться?» Он представлял себе, как байдарка налетает на отвесные скалы. Он так и слышал треск рвущейся парусины, хруст переламывающихся планок, глухие удары своего тела об острые края скал. Нет, так умирать не годится, вовсе не годится. Он разжал правую руку, и крепче ухватился левой, и греб, греб, греб. Краем глаза он увидел, как подхватила волна выпущенное им весло, и оно понеслось, ныряя, впереди лодки. «Ну, теперь уж нам конец», — думал он и все-таки продолжал работать левым веслом до тех пор, пока не почувствовал, что кровь стынет в жилах и что больше ему не выжать из себя ничего. И тут он увидел влево от себя кипящую белую массу. Страшный, бурлящий водоворот бешено крутил воду с грохотом, которого даже вой ветра не мог заглушить. И только тут Мико нанял, с какой скоростью их несет. Скоро они опять погрузились в кромешную тьму. И оставалось у них всего-навсего одно весло в его онемевшей руке, шевельнуть которой он не мог. Он старался удержать его, старался, напрягая все остатки воли. Но куда там! Онемевшие пальцы отказывались повиноваться. И скоро весло выхватило водой и унесло, как соломинку. Он соскользнул с сиденья, оказался в воде и почувствовал, как она насквозь промачивает его и без того мокрую одежду. Он уронил голову на руки. Лицо у него было холодное как лед, это он почувствовал той частью ладони, которая не успела еще окончательно онеметь.

«Сколько нам еще осталось? — это было все, о чем он мог теперь думать. — Неужели может быть так холодно? Неужели можно еще жить в этом ужасном, пронизывающем, добела раскаленном холоде?»

Сколько времени прошло, он не знал, но вот он почувствовал, как дрогнула под ними лодка, почувствовал, как ее подняло в воздух. Потом она снова пошла вниз, и он знал, что на этот раз нос байдарки больше не подымется из воды. Он увидел, что дядя Джеймс, все еще цеплявшийся за края лодки, оказался где-то наверху, а потом вода сомкнулась над ними, и он почувствовал, как выскользает из-под них лодка.

Совершенно непроизвольно он потянулся, чтобы схватиться за куртку дяди Джеймса. Нащупал рукой шерсть и крепко вцепился в нее. Протянул вторую руку и тоже схватился, схватился мертвой хваткой утопающего. И тут он вдруг почувствовал что-то у себя под ногами. Скалы? Дно морское? Лодка? Во всяком случае, это было что-то твердое, и он стоял на нем, стоял прямо и потом с каким-то безучастным удивлением заметил, что его окружает воздух и что он может дышать. Он стал тянуть к себе куртку, и у него в руках оказался дядя Джеймс, беспомощный и тяжелый. И тут его снова сшибло с ног, и он почувствовал, как набирается в легкие вода, а потом его точно за руки схватили и подняли в воздух, и тело его глухо ударилось о что-то черное, покрытое слизью, — наверно, скалы. Он высвободил одну руку и ухватился за что-то. Это оказались водоросли. Стал тянуть другой рукой, рядом с ним из воды появилась размокшая овчинная куртка дяди Джеймса. Почувствовав, что его снова заливает, он крепче вцепился в водоросли и по-кавалерийски сдавил коленями скалу, так что море, откатываясь назад, не застало его врасплох, а затем он подтянулся еще немного и с неимоверным усилием встал на скалу и втащил на нее беспомощно обвисшее тело дяди. Сделал шаг, еще два шага, и упал, не выпуская из рук дяди, и ощутил под щекой крупный песок, точно уткнулся лицом в шершавую ткань шерстяной куртки, и, подтянув ноги, встал на колени, и стоял так, подставив спину, пока вода снова с грохотом не навалилась на них, а когда она отхлынула, тщетно стараясь увлечь их за собой, он снова поднялся на ноги, но больше уже не мог нести дядю. Он пошел вперед, таща его волоком за собой. Прошел четыре шага и снова упал, и под ним все еще был песок, и море набегало на него, но оно, по-видимому, здесь утратило свою власть, так что он немного передохнул, а потом снова встал и снова пошел, уже не останавливаясь. Из-за пронизывающей боли он совершенно не мог раскрыть глаз. Казалось, в них втыкают раскаленные докрасна иголки. Но он все шел вперед, а потом упал, не чувствуя больше прикосновения моря. Ему только показалось, что оно подкрадывается к нему сзади, и тогда он пополз на коленях, все еще волоча за собой безжизненное тело, а потом остановился, крепче ухватил тело и стал подтягивать его выше и выше, пока оно не оказалось на одном уровне с ним. Он пошарил, стараясь найти лицо. Нашел. И тогда навалился грудью на грудь, припал окоченевшим лицом к окоченевшему лицу и потерял сознание.

Он пришел в себя оттого, что кто-то тряс его за плечо.

— Мико! Мико! — звал тихий, испуганный голос. Это дошло до его сознания, и он пошевельнулся.

Он лежал, цепляясь за песок, уткнувшись в него лицом. В носу стоял солоноватый запах морских ракушек. Он попробовал повернуться на спину, и сразу же по всему телу волной прошла боль. Болело сразу в стольких местах, что он никак не мог понять, где источник боли. Все-таки он перевернулся на спину, и открыл глаза, и тотчас же зажмурился, и поднял руки, чтобы прикрыть их. Открывая глаза, он испытывал боль, подобную той, что испытываешь, когда с ноги или руки сдирают липкий пластырь вместе с волосками, — боль мгновенную и мучительную.

— Ты как, ничего? — спросил голос.

— Ничего, — сказал он. — Я ничего.

Говорить было трудно: рот пересох и склеился, челюсти болели, ныла щека. Он сделал еще одно усилие и открыл глаза. Они тоже болели и слезились, но он все-таки рассмотрел сероватое небо и бешено несущиеся по небу тучи. Снова закрыл глаза, поморгал и снова открыл, и на этот раз было уже не так плохо, так что он больше не стал закрывать их и сел, опершись руками о песок. Наконец он повернул голову и встретил тревожный взгляд дяди Джеймса. Лицо дяди, казалось, было покрыто слоем соли, глаза запухли и покраснели.

— Как вы, дядя Джеймс, ничего? — спросил он тогда.

— Я ничего, — сказал дядя Джеймс, — вот только перепугался. Очнулся, смотрю, а ты навалился на меня. Тогда я из-под тебя вылез, а ты хоть бы шевельнулся. Ну, думаю, помер Мико.

— Навоз, говорят, не тонет, — сказал Мико, отнюдь не для того, чтобы пошутить, потому что, несмотря на боль во всем теле, голова была ясна. Слишком ясна. И память сразу же вернулась туда, где обрывались воспоминания прошедшей ночи. Взгляд его упал на руки дяди Джеймса. — Бог мой! — сказал он. — Посмотрите на свои руки!

Дядя Джеймс поднял их. Они были красные, в ссадинах и кровоподтеках и распухли до того, что казались раза в три больше обычного. Невозможно было разглядеть на них ни мускулов, ни суставов — просто два куска синевато-красного мяса. Мико поднял свои руки и посмотрел на них. Они не распухли, но левая была рассечена, и там, где он поранил ее, заколачивая весло в уключину, оказалась запекшаяся кровь. Он попробовал согнуть руку. Жгучая боль поднялась чуть ли не до самого плеча.

— Придется вам что-то сделать с вашими руками, дядя Джеймс, — сказал тогда он.

— Можно считать, что я счастливо отделался, раз руки у меня вообще-то остались, — сказал дядя Джеймс.

— Да, — сказал Мико. — А что с остальными? Где это мы?

Он поднялся на ноги. Все его тело возмущенно запротестовало против этого. Он закусил губу, и тут же выяснилось, что нижняя губа у него вся в ранках — это он еще в лодке накусал, и страшно болит, так что он чуть не застонал, и когда при этом у него скривилось лицо, то стянувшийся было порез на щеке открылся и опять он почувствовал острую боль во всем лице.

— У тебя там здоровый порез, Мико, — сказал дядя Джеймс. — Верно, зашивать придется.

— Да, — сказал Мико.

Он посмотрел вокруг. По-видимому, их выкинуло на какой-то заброшенный берег. Каким-то чудом они угодили на крошечный пляж — единственный песчаный пляж на этом берегу. Все остальное побережье, ломаной линией огибавшее залив, было сплошным нагромождением изрезанных бурых скал, а за ними начинались заросли вереска, убегавшие в болото, за которым поднимались невысокие горки. Гнетущий вид. Унылый край. А в небе по всему горизонту нависли черные тучи, и проносящиеся над головой серые облака сулили дождь и бурю. Ветер был сильный, но скалы, столпившиеся левее маленькой бухточки, защищали их. Он видел, что море еще не утихомирилось. Волны метались во все стороны и в бешенстве разбивались о берег. На поверхности моря сейчас не было ничего, кроме взбудораженной массы белой пены. Он окинул взглядом залив. В миле, а то и в двух отсюда берег круто поднимался из воды, образуя остроконечный холм, на котором стоял маяк, а дальше за ним виднелась макушка высунувшегося вперед Бофина, на который море обрушивало сейчас всю свою ярость.

— Где это мы? — спросил тогда Мико.

— В нескольких милях от Клеггана, — сказал дядя Джеймс.

— Вы кого-нибудь из остальных видели? — спросил Мико.

— Нет, — сказал дядя Джеймс, глядя на него, и в глазах его была тоска. — Никого я не видел.

— Может, — сказал Мико, — их отнесло к Бофину или к Ома?

— Уж одну-то лодку, во всяком случае, не отнесло, — сказал дядя Джеймс.

— Вы тоже видели? — спросил Мико. Он все еще надеялся, что тогда ему только привиделось.

— Я слышал, — сказал дядя Джеймс, так что никаких сомнений уже не оставалось.

— Да, но наша лодка легенькая какая, — сказал Мико. — У них-то были тяжелые лодки. Если мы выкарабкались, так им-то Сам Бог велел.

— Если бы они не стали возиться с сетями, — сказал дядя Джеймс, — может, им и удалось бы спастись. С сетями они завозились — вот что ту лодку сгубило. Они все так дорожат своими сетями. Мы же все тут нищие. Только жизнь-то все-таки дороже. Не стоит отдавать ее за сеть.

— Пройдемтесь, что ли, по берегу немного? — предложил Мико.

— Ну что ж! Что-то делать нам все равно надо, — сказал дядя Джеймс.

Они пошли. Сначала медленно, трудно, с остановками, превозмогая боль во всех членах. Холодная и мокрая шерстяная одежда отвратительно липла к телу. Но постепенно от ходьбы кровь у них разогрелась, и сырая одежда тоже стала теплой и не такой несносной. Они дошли до того места, где кончался их песчаный пляж, и тогда им пришлось карабкаться по скалам. Дядя Джеймс не мог притронуться ни к чему руками и, перелезая через большие камни, должен был опираться на локти. Это было очень больно.

Они нашли свою байдарку. Она застряла между двумя скалами, бок ее был вспорот, так что казалось, будто кто-то нарочно изрезал ее корпус ножом. Останавливаться они не стали, только высвободили ее и выволокли на берег, повыше того места, где море отметило границу своих владений, навалив длинной полосой свежие водоросли. Дядя Джеймс мимоходом взглянул на лодку.

— Можно будет потом поправить, — сказал он и пошел дальше.

Когда они обогнули следующий мыс, им пришлось лезть на огромную, срезанную сверху скалу. Мико встал там и посмотрел назад. Отсюда ему видно было почти все побережье. До самого Клеггана, даже дальше. Ему видны были фигурки, рассыпавшиеся по дорогам и пляжам, маленькие фигурки, пестревшие вдали. Преобладал красный цвет. Значит, на улицу высыпали женщины.

А потом Мико посмотрел вниз, туда, где волны ударялись о подножье скалы, и увидел в воде тело. Это было тело мужчины. Он лежал лицом вниз, раскинув руки. Его то прибивало к скале, то относило назад, прибивало и относило, и он безвольно повиновался прибою. Сердце у Мико замерло. Это было тело крупного мужчины в синей фуфайке и в грубых синих брюках. Волосы разметало водой. Они были темного цвета.

— Дядя Джеймс, — позвал он тихонько и почувствовал, как тот придвинулся к нему. Он указал вниз пальцем. Молча.

Услышал, как у дяди вырвался короткий вздох, и спрыгнул вниз. Здесь было неглубоко, всего по пояс. Он даже не почувствовал, что стоит в воде. Добрался до тела, обхватил его сильной рукой и пошел, продвигая его вперед по воде, туда дальше, где в море выдавалось гладкое массивное подножье скалы.

Когда он добрался туда, дядя Джеймс уже ждал его, но помочь ему он ничем не мог.

— Руки мои, Мико, — сказал он, — они совсем как чужие.

— Ладно, — сказал Мико, и вылез на берег, и нагнулся над безжизненно лежавшим у края воды человеком. Он подхватил тело, все еще лежавшее лицом вниз, и начал затаскивать его наверх по круглым, осыпавшимся валунам, бережно, осторожно, так что оно продвигалось вперед медленно и ноги беспомощно волочились, сшибая камни тяжелыми башмаками. Он вытащил труп и положил на берегу, и в голове у него не было ни одной мысли, и наконец он перевернул его. Сделать это было не так-то просто. Человек был большой и тяжелый, и у Мико перехватило дыханье.

— Вы его знаете? — спросил он.

— Да, — сказал дядя Джеймс. — Знаю. Царство ему Небесное!

— Он не с моим отцом в лодке был? — спросил Мико.

— Нет, — сказал дядя Джеймс, — не с ним.

Мико не стал больше расспрашивать. Если он не был в лодке с отцом, то в какой же лодке он был? Какой ответ хотелось бы ему услышать?

Они отнесли его к волнорезу и оставили на траве за мысом. Положили его так, чтобы он лежал лицом к небу. Лицо покойника, когда-то коричневое от загара, теперь стало синим, совсем как руки дяди Джеймса. Он, наверно, дня два не брился и зарос буйной, жесткой щетиной. Возможно, он был молод. Теперь трудно было как следует разглядеть. Во всяком случае, в распухшем толстом рту виднелись молодые белые зубы, только чуть пожелтевшие от табака у десен. Мико был без куртки, в одной фуфайке, но он умудрился снять куртку с дяди Джеймса. Это было мучительно. Пришлось разорвать обшлага, потому что иначе его руки не пролезли. Однако они ее все-таки стащили и прикрыли лицо покойника, чтобы его широко раскрытые глаза не смотрели в издевательское, торжествующее небо.

— Смотри-ка, что-то там, кажется, есть, — сказал дядя Джеймс, указывая пальцем вдаль. — На берегу ведь это?

Мико посмотрел. По-видимому, на берегу что-то жгли, потому что там поднимался всклокоченный клуб дыма.

— Похоже, что есть, — сказал он.

— Ты бы сходил посмотрел, — сказал дядя Джеймс. — Я здесь тебя подожду, с ним, а потом кому-нибудь из нас придется сходить дать знать в поселок.

Мико пошел, с оглядкой, перескакивая через валуны, обходя скалы. Подбитые гвоздями ботинки скользили на камнях. Он старался не думать. Он вовсе не хотел думать. Думать теперь было ни к чему. Слишком много он видел, непомерно много для того, чтобы охватить все это сразу.

Дым был уже совсем близко. Мико все шел. Наконец путь ему преградили высокие, тесно сдвинутые утесы, за которыми невозможно было что-нибудь рассмотреть, но по ту сторону их поднимался дым, который тотчас же разносило порывами ветра. Мико вскарабкался на вершину скалы и посмотрел вниз. На какое-то мгновенье сердце его перестало биться. Потом застучало ровно, только, пожалуй, быстрее, чем нужно.

— Здорово, — сказал он, глядя вниз на людей, собравшихся вокруг костра.

Тот, что был побольше других, поднял голову и посмотрел на него. У Мико будто что-то в горле застряло. Он открыл рот, закрыл, потом глотнул.

— Здорово, Мико, — сказал Большой Микиль.

Мико соскочил вниз на маленький песчаный пляж, вроде того, на который выкинуло их с дядей Джеймсом.

— А мы костер разожгли, — сказал Микиль. — Портной вот ослеп, будто нам только этого недоставало! Настегало ему глаза крупой.

— Это что, Мико? — спросил Портной, сидевший на корточках.

Глаза у него были завязаны платком, вероятно, когда-то белым, но давно утратившим свой первоначальный цвет. Он потерял шапку. Волосенки у него были почти совсем седые и реденькие, и на лбу, там, где под ободок кепки никогда не заглядывало солнце, виднелась белая полоса. Но усы высохли и залихватски торчали на бледном лице.

— Рады тебя видеть, Мико, — сказал Портной.

— Как вы все? — спросил Мико остальных.

— Слава Богу, живы, — сказал сын Портного, Джон, высокий молодой человек с широченными плечами. — У Бартли Уолша с руками неладно. Ты посмотри, прямо как глыбы торфа.

Мико осмотрел руки старика. Большие и вспухшие.

— У дяди Джеймса то же самое, — сказал он.

— Мы и лодку спасли, — сказал Микиль. — Глянь-ка! — указывал он пальцем туда, где лежала вытащенная на берег лодка.

— Да, только вот весла почти все порастеряли, — сказал Мартин Делани, высокий мужчина в мокрой овчинной куртке. У него были большие красные руки, торчащие зубы и распухшие десны.

— И сети, — сказал Паки, сын Мартина.

— А ну их к дьяволу! — сказал Портной. — Пошлина лучше.

Сын помог ему подняться. Микиль пинком ноги скинул в море остатки костра.

— Мне от тепла сразу лучше стало, — сказал Портной. — Если б я не согрелся, так, верно, шагу бы не смог ступить. Ну как, ребята, все у нас теперь в порядке?

— Как будто, — ответили остальные рыбаки и двинулись по берегу вслед за ними.

— Мы там нашли одного, — сказал Мико несколько громче, чем хотел. — Там он, наверху.

— Ох-хо! — сказал Портной.

С минуту все стояли потупившись, потом двинулись дальше.

Микиль шел с Мико позади всех.

— Ты как, Мико, ничего? — спросил он почти небрежно, не глядя на сына.

— Ничего, — сказал Мико. — Порезался кой-где, ну и ушибся, и спина еще плохо гнется, а так я совсем ничего.

— Не думал я, что вы в этой байдарке уцелеете. Вот уж не думал.

— А ты как? — спросил тогда Мико. — Здорово вам досталось?

— Сначала малость неуютно было, а потом ничего, обошлось.

Вечная сага морей. Он протянул большую руку и взял Мико за локоть.

Сейчас Мико захотелось плакать. Вот захотелось — и все.

— Да, — сказал Микиль, — малость неуютно.

Они медленно пошли туда, где рыбаки склонились над мертвым телом.

Пять сосновых гробов на полу просторного помещения. Помещения, которое должны были оглашать бодрые звуки мелодиона[37] и скрипки, топот ног, обутых в тяжелые башмаки, возбужденные выкрики. Вихрь раскрасневшихся лиц и вспотевших, разгоряченных танцем тел… И музыка… Музыка, что разжигает кровь и толкает на любое неистовство — хочешь, на любовь, хочешь, на поножовщину… Вместо этого на полу пять сосновых гробов и в них покойники: только пять — все, что вернуло им море. Шесть лодок вышли в море, и одна из них вернулась, и за ней вернулись пять утопленников. Весь день на берегу копошатся фигуры плачущих женщин и согбенных стариков, ищут, ищут, приподнимают тяжелые водоросли, вырванные из морских глубин. Стараются найти среди обломков нечто куда более ценное, чем останки затонувших кораблей. Ищут тела тех, кто был для них дороже всего на свете еще несколько часов тому назад.

С наступлением вечера зажигают три свечи. Их приходится держать высоко. Свечи оплывают. Крышки с гробов сняты, и люди вереницей идут мимо, всматриваясь в лица покойников. Кто это? Сын? Отец? Муж? Возлюбленный? От запаха горящих свечей душно. Ноги шаркают по дощатому полу. И вдруг крик, заглушающий вой ветра, и какая-нибудь женщина сгибается, сгибается под тяжестью горя, и кто-то накидывает ей на голову черную шаль. Нет такой семьи, которой не коснулось бы горе. Старики потеряли сыновей, старухи — мужей. Детский плач разносится в ночном воздухе.

И гробы снова закрывают крышками и заколачивают их, и те немногие из мужчин, что уцелели, поднимают их на плечи, и длинная погребальная процессия растягивается на три мили, до маленькой церквушки, что стоит на горе, и там их составляют в ряд.

Можно было принять их за кардиналов или королей, когда они лежали так посреди церкви, средь яркого света свечей, в облаках душистого ладана. Сегодня они были окружены народом, как знаменитейшие из знаменитых. И люди прижимались лбом к гладкому дереву крышек, и клали на них мозолистые руки, и, если могли, молились. Трудно было молиться и повторять «да будет воля Господня», когда волны покачивали где-то тело Падара Каванаг. Слишком рано ему было умирать. А из стариков погиб Тиг, например. Старый он был, что и говорить, только как же теперь без его невероятных россказней, без смешливых морщинок, что глубокой бороздой легли вокруг его глаз? А что станется с маленькой Бриджит без ее отца Майкла Тома?

Длинная цепь растягивается до желтых песков Ома. Гробы снова покачиваются на плечах, а по обе стороны зеленеет море: любуется на свою работу. «Все я!» Хлопает в ладоши, издевается, подгоняемое стихающей бурей.

Могила большая, и они лежат все вместе, бок о бок, те, кто погиб. И растерянный священник молится за них со слезами на глазах и сам сознает свою никчемность. Латинские слова печальным напевом звучат в прозрачном воздухе. Мягко ударяется желтый песок о блестящие гробы. Итак, могила зарыта и покрыта сверху зеленым дерном, и когда-нибудь, вот погодите ужо, над ней вырастет скромный гранитный памятник, на котором высекут их имена. А тем, кто покачивается на дне морском среди водорослей, какой памятник поставишь им?

И люди разбредаются с острова с его зеленой травой через огромную отмель и наконец исчезают в маленьких домиках. А на острове, над свежим могильным холмом, кружат и носятся крупные чайки, и склоняют удивленно головы набок: что, мол, это за странная четырехугольная штука появилась на траве. И плавно снижаются, и клюют расползающихся червей, прежде чем те успевают зарыться в землю в поисках смиренных рабов Божьих.

Мико закрыл дверь и прислонился к ней спиной.

Она сидела у очага, боком к огню. Огонь тихонько горел, освещая одну сторону ее лица. Она сидела на табуретке, безучастно уронив руки на колени. Она ни разу не подняла глаз. Даже когда он поднял щеколду, даже когда он закрыл дверь.

«Может, вовсе не нужно было приходить?» — подумал он.

Потом он подошел к ней, осторожно, еле слышно ступая, и опустился перед ней на колени, и взял ее за руку. Рука была совсем холодная.

— Мэйв, — сказал он.

Она медленно подняла глаза и посмотрела на него.

Она смотрела и не видела его. Он это понимал. Глаза у нее не покраснели от слез. Они были почти такими же холодными, как рука. Что мог он сейчас сказать? Кто он такой? Неотесанный болван, который и говорить-то толком не умеет. Она ждала.

— Не тужи так, Мэйв, — сказал он.

«О Господи, неужели это все, что я могу сказать?»

— Что у тебя с лицом, Мико? — спросила она, уставившись глазами в полоску пластыря, приклеенного на рассеченную щеку, прямо через все родимое пятно.

— Ничего, — сказал Мико.

— Ты не беспокойся обо мне, Мико, — сказала она. — Я еще не прочувствовала пока. Не жалей меня сейчас, прибереги, когда мне понадобится. Вот если б его похоронили на Ома, тогда было бы другое дело. А так ведь еще совсем неизвестно. Может, он и не погиб, Мико. Может, он застрял где-нибудь далеко на берегу, где нет никого, и выберется ко мне домой только через день, через два. Знаешь, ведь могло и так получиться. Неужели же не может так быть, Мико?

В памяти у него встал один из покойников, лежавших в гробу. Его нашли за Клегганским молом, туго замотанного в обрывок невода. Они с Комином были в одной лодке.

Ее голос глухо звучал в пустом доме. Над ее головой на крюке висели кепка и куртка. Мико взглянул на них. Он знал, что Комину теперь уж никогда их больше не надеть.

— Ты думаешь, так не может быть? — сказала она разочарованно, как будто он в чем-то подвел ее.

Не будет ли для нее самой хуже, если она заберет это себе в голову и изо дня в день будет ждать в одиноком маленьком домике на берегу, ждать, что раздадутся шаги на усыпанной гравием дорожке, что скрипнет дверь? Не будет ли это для нее куда хуже? А вдруг она так и останется здесь до глубокой старости, будет все ждать и ждать, не скрипнет ли дверь?

— Мэйв! — сказал он. — Будь он хоть где угодно, он бы уже вернулся домой.

— Разве кто может помочь чужому горю, Мико? — сказала она тогда, приложив руку ко лбу. — Никто не может, совсем никто. Когда с человеком случится такое, ему нужно сменить мозги, чтобы они были совсем новые и ничем не занятые, и тогда и для нового горя будет место. Раньше я думала, что мы слишком счастливы. Что у нас нет детей, потому что мы слишком счастливы, и с нас и так хватит. Теперь у меня нет ни ребенка, ни счастья. У меня нет ничего, кроме пустого дома, о котором мы когда-то мечтали. И если мне не ждать, чтобы скрипнула, открываясь, дверь, если у меня отнимут и это, тогда у меня ничего не останется, вообще ничего. Так что я буду ждать. Может, я еще услышу? Может, услышу сегодня вечером, или завтра утром, или днем, или завтра вечером, или на следующее лето. Это все, что у меня осталось — скрип двери. И если у меня этого не будет, то у меня не будет совсем ничего.

И она сжала голову руками.

Он поднял свою большую руку и потрогал ее волосы. Совсем легонько. Волосы были мягкие, как паутина, но они потеряли блеск, стали тусклыми.

— Мэйв, — сказал он, — когда доходит до того, чтобы разбираться в том, кто что чувствует и что думает, тут уж я совсем никуда не гожусь, я в этих делах так мало смыслю, что мне и говорить-то о них не пристало. Но я большой и сильный, и я могу кой-что сделать. Как бы это сказать… ну, физически, что ли. Если ты когда-нибудь захочешь, чтобы Мико гору для тебя своротил, или человека убил, или работал на тебя, или еще там не знаю что, ты только кликни. Может, когда-нибудь Комин вернется. Может, и скрипнет когда-нибудь твоя дверь. Не знаю. Если ты так хочешь, может, так оно и будет.

И он поднялся на ноги и посмотрел с высоты своего огромного роста на ее поникшую голову.

— Ну, прощай, Мэйв, — сказал он тогда тихонько. — Не нужен я тебе сейчас. Может, никогда и не пригожусь. Но как ты ждешь, чтобы скрипнула дверь, так и я буду ждать, что, может, когда-нибудь ты надумаешь, как мне помочь тебе. Я не мастер писать, разве когда нацарапаю несколько строчек, да и это для меня нелегкая задача, потому что в школе я звезд с неба не хватал. Но, может, ты все-таки не обидишься, если я когда-нибудь напишу тебе. Бывает иной раз в море, что мы ночью заберемся в какое-нибудь маленькое местечко и сидим, согнувшись в три погибели, в лодке, прячемся от дождя. Может, когда-нибудь я тебе напишу, и ты не рассердишься?

— Я не рассержусь, Мико, — сказала она, но даже глаз не подняла.

Тогда он ушел. Пятясь, он добрался до двери, взялся за щеколду и поднял ее осторожно, так, чтобы не было слышно. Потом открыл дверь, впустив в домик посвистывание гуляющего над мысом ветра, и вышел. На прощанье он посмотрел на нее еще раз. Она так и сидела, уронив голову на руки. Волосы падали ей на лицо, и мерцающий свет очага освещал ее с одной стороны. Потом он закрыл дверь, стараясь, чтобы она не скрипнула, и пошел прочь, ступая осторожно, чтобы не хрустел под ногами гравий.

С утренним приливом они отошли от пристани.

Кое-кто пришел их проводить. Даже в такое время. Был тут дядя Джеймс с забинтованными руками. Пришел и Портной. Глаза у него были еще красные и воспаленные, но зрение частично уже вернулось. И его сын, и еще кое-кто. Они даже шутили немного. Прошлись насчет яхты и двух кладдахских аристократов, окончивших путешествие в клегганских водах и теперь возвращавшихся в свои столичные резиденции. Даже посмеялись. Но Большой Микиль никак не мог выдавить из себя смеха. Он стоял — большой и молчаливый — и с пришибленным видом крутил в руках конец каната.

И они помахали и отчалили.

Им видны были люди, стоявшие с поднятыми руками на набережной, а потом они пересекли залив. Сейчас он был благодушен. Волны весело пританцовывали, и солнце снисходительно освещало их. Волны плескались о черные борта лодки с ласковым укором, а лодка тихонько всхлипывала, скользя над необъятным кладбищем.

«Надо бы им теперь переименовать его, — думал Мико, — и назвать Заливом слез. Слез хватило бы, чтобы наполнить его».

И они вышли в Атлантический океан, и солнце было теплое, и воздух свежий, и море над телами погибших было спокойно, как сердце монахини.

Было субботнее утро. Приближалось Рождество.

Вот почему Мико с таким трудом протискивался через толпу. Улицы были совершенно забиты подъезжающими автомобилями и отходящими автобусами, и весь этот поток машин поминутно разражался нетерпеливыми гудками по адресу медлительных возниц, правивших телегами, запряженными лошадьми или ослами, из-за которых то и дело образовывались заторы, превращавшие уличное движение в невообразимый хаос из ревущих ослов, гудящих автомобилей, рвущих постромки лошадей, кулдыкающих индюшек со связанными лапами, визжащих свиней и возмущенно кудахтающих кур.

В воздухе висел густой запах свежего портера, доносившегося из пивных, к нему примешивался запах навоза и сизые дымки, поднимавшиеся от зловонных трубок, потягивать которые тем не менее одно удовольствие. Были тут и здоровенные бабы с корзинами, и солдаты в отпуску, и полисмены, которые, бормоча под нос ругательства, старались навести порядок среди всей этой неразберихи.

Все это было очень красочно, и, пожалуй, даже так оно и должно было быть, только современная цивилизация сюда еще, по-видимому, не заглядывала, а заглянув, отступила бы, наверно, в недоумении, почесывая голову: мол, сумею ли я ужиться с такими неправдоподобными штуками, как ослы, и лошади, и колеса с железными ободьями? Неужели эти люди никогда не слыхали о пневматических шинах? Разве они не знают, что лошади вышли из употребления еще лет десять тому назад?

Мико чувствовал себя среди всего этого как рыба в воде, он шел, громко перекликаясь со знакомыми.

Ему прямо кричать хотелось от радости. Несмотря на будний день, одет он был по-праздничному. На нем была толстая двубортная куртка, излюбленная одежда моряков, складка на брюках еще не разошлась, в общем костюм сидел совсем недурно. Белая в синюю полоску рубашка без воротничка, чистая, как простыня, отбеленная на солнце, открывала шею. Кепки он не надел, и его густые волосы торчали непокорными вихрами. Здоровую щеку он чисто выбрил, другая щека, разделенная белой полосой шрама, производила немного странное впечатление. Росту он был дай Бог всякому, но сейчас он терялся в толпе, потому что город почти полностью заполонили крестьяне. Тут были рослые мужчины со всех концов страны: из Спиддала и Барны, из Фурбо и Мойкэлина, из Утерарда и даже с клэрголуэйской стороны. И одеты они все были крайне разнообразно: кто в овчинной куртке, кто в костюме из грубой домотканой шерсти; уроженцы Аранских островов расхаживали с неизменными посохами в руках, громко шаркая сандалиями из сыромятной кожи; мелькали тут и сюртуки, и байковые куртки, и костюмы, купленные в магазинах дешевого готового платья; тут же сновали бродяги, одетые кто во что горазд, распахнув отрепья на мощной волосатой груди и подставляя ее декабрьскому ветру. Росту все они были большого, и это было, пожалуй, единственным, что у них было общего: одежда была разная, наречия разные, говор разный.

Пестрое было зрелище.

Магазины были битком набиты народом, и многие горожане уже спешили домой кто с индюшкой, кто с гусем. Индюшек тащили или за шею, или за ноги, так что голова волочилась по земле, оставляя в пыли борозду; зажатые под мышкой гуси со связанными лапками и гордо поднятой головой, казалось, встречали предстоящую казнь стойко, как христианские мученики. Народ валил стеной. Проталкиваясь сквозь толпу, Мико кинул испуганный взгляд на городские часы, но тотчас же успокоился — до прихода автобуса у него оставалась уйма времени.

Он еще ни разу в жизни не встречал автобуса: как-то никогда до сих пор не было случая. Но на этот раз случай представился, и какой! Он представлял, как автобус подкатит и остановится, а он уже будет стоять тут и, не отрываясь, смотреть на дверь, и вот из-за этой двери появится Мэйв и оглядится по сторонам. Интересно, как они встретятся? Какая она теперь? Долго ли им придется привыкать друг к другу? Он хотел, чтобы теперь их знакомство пошло совсем по-новому, чтобы не было этой постоянной связи с прошлым. Ни в коем случае! Ведь прошло уже два с лишним года, и нет такой трагедии, которая бы вечно оставалась свежа в памяти. Как ни береди душу, а все равно память человеческая так устроена, что всякое горе должно в конце концов притупиться, иначе невозможно было бы жить. Он мог судить о ее настроении только по редким письмам, которые получал в ответ на свои.

Некоторое время тому назад он начал замечать, что в ней происходит перемена. Почувствовал, хотя никогда бы раньше не поверил, что можно судить о душевном состоянии человека по нескольким словам, нацарапанным на бумаге. Он заключил, что вот уже больше года назад она перестала ждать, чтобы скрипнула дверь. А потом он увидел из писем, как пусто у нее на душе. Случайно оброненные слова: «…может, он поймет, каким пустым стал их дом, как пусто вокруг, как ужасно смотреть на море, которое так и не отдает тело твоего мужа».

Ну что ж, потерянного не воротишь. И вот наконец ей стало невыносимо при мысли, что предстоит провести здесь еще одно Рождество. Ей хотелось бы уехать. Но куда? Это известие Мико как громом поразило. Действительно, куда же ей ехать? У нее были кое-какие деньги, несколько фунтов она получила от фонда в помощь семьям потерпевших, еще немного набежало от продажи домика и кое-чего из имущества. Ну а дальше что?

Вся надежда была на Папашу. Мико пошел к нему.

Папаша отнесся к этому делу как к уравнению, оставить которое нерешенным было для него немыслимо. Он только крякнул и принялся за работу. А потом Мико так, между прочим, зашел к матери Питера и, сидя с ней на кухне за чашкой чаю, рассказал ей историю Мэйв. Слушая его, миссис Кюсак заметно оживилась, даже ее худенькая фигурка немного распрямилась. Мико рассказал ей все это без всякой задней мысли, но так вышло, что она вдруг сказала: «А знаешь, у нас есть свободная комната». Это была комната Питера, которая так и осталась нетронутой с той ночи, когда он ушел из нее для того, чтобы больше никогда туда не вернуться. И вот теперь в этой комнате поселится Мэйв. Неисповедимы пути Господни. Может быть, теперь эти две страшные трагедии помогут изгладить одна другую. Возможно. Так, во всяком случае, думал дед, а уж если он так думал, то так оно и должно было быть.

Вот тут-то и пришел Папаша и принес решенное уравнение.

— Она поступит ученицей в мануфактурный магазин, — сказал он голосом, не допускающим возражений. — Обычно за это еще приходится платить, но одному из моих бывших учеников нужна помощница, и он относится скептически к этому чудовищному пережитку Средневековья, ведь надо же придумать — платить только за то, чтобы иметь право на кого-то работать! Так что можно считать, что тут все улажено. Сначала получать она будет ровно столько, чтобы не умереть с голоду, но со временем может рассчитывать и на более высокое вознаграждение, при условии, конечно, если окажется подходящей. Я буду присматривать за ней, да и за своим бывшим учеником. Со временем, если она не выйдет вторично замуж, можно будет устроить для нее небольшую ссуду через другого моего ученика и помочь ей открыть свой собственный магазинчик, если она того пожелает. Ну как, устраивает тебя это, Мико?

Если бы было можно, Мико расцеловал бы его.

— Я обязательно зайду к ней завтра же. Ты говоришь, она у Кюсаков остановится? И все это устрою, — сказал Папаша. — И нечего меня благодарить. Если я не могу сделать из тебя капитана пассажирского парохода, то могу я по крайней мере хоть чем-нибудь помочь тебе?

И пошел себе, а Мико так и остался стоять посреди Шоп-стрит, упершись руками в бока, глядя вслед маленькой фигурке. Казалось, с годами Папаша делается все меньше и меньше — других признаков старости заметно не было.

— Привет, Мико! — окликнул его чей-то голос. Он очнулся и увидел брата, на лице которого, как всегда, играла скептическая усмешка.

— А, здорово, Томми, — сказал он более или менее приветливо.

С тех пор как Томми снял себе комнату в городе, они редко видели его. Было это два с лишним года тому назад. Вначале он частенько забегал домой поесть. Но с тех пор как он получил еще какую-то важную научную степень (Мико всегда путался в степенях), он поступил на работу в химический цех какой-то фабрики. Теперь он появлялся дома только для того, чтобы продемонстрировать очередной новый костюм, что случалось довольно часто, а иногда приходил, когда все были в сборе, и вручал матери фунтовые банкноты. Это всегда обставлялось очень торжественно, и отчасти было даже приятно видеть, как озаряется лицо матери и как обводит она их горделивым взглядом. «Ну, что я вам говорила? Не говорила я вам разве, что когда-нибудь дождусь такого дня?»

Сейчас на нем был синий костюм в тоненькую полоску, белая рубашка и красный галстук, и ботинки его сверкали так, что в них можно было смотреться. С ним была какая-то девица, высокая, с длинными, спадающими на лицо волосами. У нее было бледное — такова была последняя мода — лицо и роскошный красный рот, который она держала приоткрытым, чтобы дать всем возможность рассмотреть свои зубы. Что ж, зубы были и впрямь неплохие. Ее ресницы по длине не уступали рыбьим плавникам. Томми выглядел прекрасно, он был чисто выбрит, светлые блестящие волосы лежали красивыми волнами. Он был одного роста с Мико.

— Куда это ты собрался в таком параде? — поинтересовался он.

— Автобус иду встречать, — ответил Мико.

— Надеюсь, автобус оценит твои старания в его честь, — сказал Томми.

Девица захохотала, широко раскрыв пасть. Еще немного, и Мико смог бы заглянуть ей в горло.

— Все шутишь, брат, — сказал Мико, наливаясь краской.

— Да ты не так меня понял, Мико, — сказал Томми. — Пойдем-ка лучше выпьем с нами, ну хоть ради Рождества, что ли?

— Спасибо, — сказал Мико, — не могу. Я ведь не просто так автобус встречаю.

— Ну ладно, — сказал Томми. — Может, в другой раз. Я буду у вас ужинать в первый день Рождества.

— Вот и хорошо, — сказал Мико. — Ну, мне пора! — И ушел.

Томми стоял и смотрел, как он своими широкими плечами прокладывает путь через толпу.

— Интересно, что могло заставить нашего скромника Мико, — недоумевал он вслух, — вырядиться так в субботу и что за автобус, при мысли о котором у него глаза так и сияют?

Циферблат с надписью «Дублинское время» заставил его ускорить шаги. Он быстро прошел остающийся кусок улицы и свернул на площадь к автобусной остановке. Сейчас тут не было ни одного автобуса, и он остановился в праздном раздумье, наблюдая народ, толпившийся у пивной напротив. Со стаканом в одной руке и с палкой — в другой мужчины протискивались к стойке, напирая друг на друга. Из дверей пивной доносился голос, певший «Голуэйскую серую шаль» с настоящим кабацким пошибом, с надрывом и придыханиями, точно вздыхал рабочий в доке на погрузке угля. Потом послышались разрозненные хлопки пьяной аудитории и выкрики, и певица снова запела, исполнив на этот раз «Заброшенную тропу», и растрогала их всех до слез куплетом, в котором говорилось, что «моя мамаша померла прошедшею весною…». Когда же дело дошло до того, «как безутешна я была, соседи ж уверяли: таких хороших похорон мы в жизни не видали…» — тут уж, пожалуй, пень бы расчувствовался, и даже те, что скандалили у дверей, начали прислушиваться и покачивать головами, а один дед так даже вытащил из кармана красный носовой платок, поднес его к носу и затрубил, совсем как рожок в казармах, когда играют команду тушить огни.

И тут он увидел с трудом пробиравшийся по улице автобус. Сердце у него застучало, а ноги в новых коричневых ботинках растерянно затоптались на одном месте.

Взвизгнули тормоза, и красный запыленный автобус, содрогнувшись всем своим громадным корпусом, остановился рядом с ним, отдуваясь после трудного пути. Сошел кондуктор, а за ним начали выходить и пассажиры с усталыми лицами, в помятых от долгого сидения платьях. Он отступил к загородке, которой было обнесено место автобусной остановки, и засунул руки в карманы, стараясь хоть как-то утишить их дрожь. Она сошла с автобуса чуть ли не последней.

Она стояла, щурясь от ослепительного блеска негреющего солнца. Мико показалось, что она стала меньше с тех пор, как он видел ее в последний раз. Она была в коричневом пальто, надетом поверх красного платья, с непокрытой головой. В руках она держала потертый фибровый чемодан, перевязанный куском крепкой желтой веревки, кажется, соломенной.

Потом она посмотрела по сторонам.

Мико шагнул ей навстречу. Она еще не заметила его, а он уже успел разглядеть, как похудело ее лицо. Щеки чуть ввалились, так что рот теперь был резче очерчен, чем он раньше представлял себе, нос стал тоньше и прямей, и ямочка на подбородке казалась теперь глубже. Глаза потемнели и запали и были обведены лиловатыми кругами. А потом их глаза встретились, и он сразу забыл про все сомнения, поднявшиеся в душе при виде ее, и подошел к ней. Взгляд ее оживился, когда она увидела его, и она слегка улыбнулась и стала вдруг прежней Мэйв. Ничего с ней нет особенного, просто похудела немного, а это дело поправимое. Глаза ее тоже казались спокойными.

Он взял ее руку в свою. Неужели она всегда была такая тонкая и хрупкая?

— Здравствуй, Мико, — заговорила она первой.

— Рад тебя видеть, — сказал Мико.

Какой-то короткий миг они смотрели друг на друга. В глубине ее глаз Мико увидел горе, которое жизнь потеснила теперь на задний план. Пустынные обители, куда уходишь один, но из которых ты рано или поздно должен возвратиться.

Мэйв, увидев большого Мико, представила себе, что такое же чувство должен испытывать при виде большого порта пароход, выбравшийся из бескрайной пустыни огромного моря. В глазах Мико, которые, не отрываясь, смотрели на нее, светилась глубокая доброта, тепло шло от ладони, державшей ее руку с такой осторожностью, точно это была яичная скорлупка. Она отметила его темный, никогда не сходящий загар, чуть побледневший на зимнем морском ветру. Увидела она и морщины, избороздившие лоб, и бесчисленные мелкие морщинки вокруг глаз, оттого что ему вечно приходилось смотреть на небо и солнце. Заметила шрам на щеке, белой лоснящейся полоской разделявший надвое родимое пятно, и отвела глаза — он будил воспоминания о том, другом море.

— Неужели я так уж изменилась, Мико? — спросила она.

— Да что ты! — сказал он. — Я б тебя из миллиона узнал, ей-богу. И ты отлично выглядишь… Малость отощала, правда, но ничего, вот поживешь здесь немного, так мы тебя, как рождественскую индюшку, откормим.

Она засмеялась.

Он нагнулся и взял ее чемодан.

— Пошли, что ли? — спросил он.

— Пошли, — сказала она. — А куда?

— Вон туда, — сказал Мико, положив руку ей на плечо, и тут же сердце у него снова упало: какая она все-таки худенькая. Они переждали, пока проедет телега, и пока пройдет автобус, и еще два автомобиля, и мотоциклет с распевающими седоками, раскачивающимися из стороны в сторону.

— Народу-то сколько! — сказала Мэйв. — С чего это?

— Да ни с чего, — сказал Мико, — просто рождественская ярмарка, вот и понаехали.

Он перевел ее через улицу.

— А далеко это место, Мико, куда я иду?

— Не слишком, — сказал Мико. — Ты что, устала?

— Вовсе нет, — сказала она. — Просто в автобусе долго ехала, утомительно это.

— Теперь уж скоро, — сказал Мико.

— А ты думаешь, я этой женщине понравлюсь, Мико? Может, она и не захочет совсем, чтобы какая-то неизвестная особа из Коннемары вселялась к ней?

Она рассмеялась, увидев выражение его лица.

— Да ты о чем это? — возмутился он. — Говорят тебе, она за тебя просто ухватится обеими руками. Это очень трудно объяснить, но ты даже не представляешь, как ты можешь ей помочь, если все обойдется хорошо.

Он не сказал ей о своей надежде, что и ей самой от этого тоже будет польза. Но чтобы кто-то не захотел впустить к себе Мэйв! Да ведь это все равно что захлопнуть дверь перед носом Богородицы в Рождественский сочельник!

Они снова перешли через дорогу, лавируя между машинами, и пошли вдоль длинной улицы, где на углах стояли дома с закругленными фасадами.

Около почтамта им снова пришлось остановиться, потому что какой-то высокий молодой человек преградил им дорогу со словами: «Так вот ты где, Мико!» — и окинул любопытным взглядом шедшую рядом с Мико девушку.

Мико остановился.

— А это мой брат, Мэйв, — коротко представил он.

— Здравствуйте. Очень приятно с вами познакомиться, — сказал он, внимательно рассматривая ее.

— Спасибо, мне тоже, — сказала Мэйв, подавая руку и удивляясь, какая мягкая у него рука по сравнению с ручищей Мико, жесткой, как хорошо выдержанное дерево. Она взглянула на него, приподняв брови.

— Знаю, — сказал Томми, — никто нас никогда не принимает за братьев, но мы действительно из одного гнезда. Правда, кто-то подсунул в гнездо чужое яйцо, и мы не знаем, вылупился из него Мико или я, но, как бы то ни было, мы братья.

Она улыбнулась.

— Наверно, хорошо быть братом Мико? — сказала она.

Томми откинул назад голову и захохотал. Зубы у него были крепкие и белые.

— Это хорошо сказано, — проговорил он.

Мико ждал, стиснув зубы, думая, что он не замедлит блеснуть остроумным ответом, но Томми перестал смеяться, заметив удивленно приподнятые брови Мэйв: «Что она это, серьезно?»

— Отложим обсуждение этого вопроса, — сказал он. — Должен сознаться, что я пропадал от любопытства, с чего бы это братец Мико разоделся в лучшие одежды и с сияющим видом отправился встречать автобус. Теперь мне все понятно. Мико вечно от меня все скрывает. Увы, прошло то время, когда мы, бывало, обменивались секретами в мягкой постельке. Верно, Мико?

— Это ты, брат, вырос и отошел от нас, — сказал Мико. — Если бы мы теперь захотели что-нибудь тебе рассказать, так нам сначала пришлось бы тебя отыскивать.

— Ну ладно, — сказал Томми, — не буду вас задерживать, но, может, мы все-таки еще встретимся?

— Возможно, — сказала Мэйв.

Томми отступил в сторону.

— Ну, значит, до новой встречи, — сказал он.

Он стоял, глядя им вслед и удивляясь. И где это Мико ее подцепил? Очень интересное лицо. Глаза такие спокойные, а чувствуется, что в них что-то есть. Худовата, пожалуй. И одета довольно-таки по-деревенски, будто сама себе шила при свете огарка. Но лицо очень интересное.

— Он на тебя ничуть не похож, — говорила Мэйв.

— Ты хочешь сказать, что я на него ничуть не похож? — сказал Мико.

— А я думала, он совсем не такой, — продолжала Мэйв. — Ты так про него рассказывал, что я думала, он у вас какой-нибудь заморыш в очках. А он и ростом-то не ниже тебя.

— Верно, — сказал Мико, — может, это оттого, что мы такие разные. Я рядом с ним всегда свое убожество чувствую. Если бы ты знала, до чего неприятно вспоминать, какой ты глупый, каждый раз, как встретишь собственного брата. Я думаю, это у меня еще с тех пор осталось, как он вдалбливал таблицу умножения в мою тупую голову.

По дороге он показывал ей город. Он надеялся, что ей здесь понравится. Надеялся, что город ей понравится настолько, что она захочет в нем остаться. Мико испытывал смутный страх при мысли о том, что она, раз вырвав корни, больше не захочет оставаться на одном месте. Страшная это, должно быть, вещь — вырвать корни, и найдется ли такое место, где захочется пустить их снова? Итак, он показал ей кинематограф и церковь и сводил ее посмотреть буйную реку и цветы на ее берегах, там, где она сломя голову проносится под мостом Салмон-Уир. Он довел ее тихой улицей до университета, а потом свернул назад мимо больницы, от которой несло лекарствами, что всегда напоминало ему о Питере. Скоро они уже стучались у дверей миссис Кюсак.

Он заметил, что Мэйв устала. Лицо у нее осунулось, и она немного задыхалась, это после такой-то пустяковой прогулки! Она казалась поникшей, совсем как чахлый цветок.

«Боже мой, — подумал он в отчаянии, — как же, наконец, заставить ее забыть?»

Дверь отворилась. Перед ними стояла миссис Кюсак.

«Ну, все теперь зависит от этого, — подумал Мико. — Хоть бы только все сошло благополучно».

Миссис Кюсак сама была жалкая, как воробышек. Волосы у нее поседели, и она их гладко зачесывала назад и закручивала в узел. Личико у нее было маленькое и худенькое, нос обтянутый, глаза светло-голубые, желтоватую кожу изрезали морщины. В своем светло-коричневом вязаном жакете она была похожа на крошечного мужчину, такая плоская у нее стала фигура. Голубая кофточка была сколота впереди камеей. Черная юбка, черные туфли и чулки.

Она взглянула на стоявшую перед ней молоденькую женщину и застенчиво улыбнулась. Улыбнулась и Мэйв.

— Входите, милочка, — сказала она наконец, пожав ей руку.

Мэйв ощутила под ногами ковер, увидела просторную прихожую, залитую странным светом, проникавшим сюда с улицы и из соседней комнаты через синие и желтые стекла входной двери и круглое окно. Затем дверь закрылась, и они оказались в жарко натопленной кухне. Здесь был красный кафельный пол, маленькая плита, начищенная до ослепительного блеска, прямо как пара башмаков. Накрытый стол. На белой скатерти стояли японские чашки с синим рисунком. Посреди стола красовалась ваза с цветами, поблескивали ножи и вилки. Тут же стоял миндальный торт, густо-коричневый на фоне белой скатерти, и еще какой-то торт, покрытый белой глазурью, по которой розовыми буквами было выведено: «С Рождеством Христовым».

— По-моему, — сказала миссис Кюсак, — можно приниматься за рождественский торт. Все равно Рождество уже на носу. Папочке пришлось на несколько минут отлучиться, но он скоро вернется, и мы тогда попьем чайку. Давайте, я возьму ваши вещи, милочка. Раздевайтесь, пошли наверх, я провожу вас в вашу комнату, — все это одним духом.

Когда Мико нагнулся за чемоданом, она сказала:

— Нет, нет, Мико, ты здесь подожди и обогрейся, я сама отнесу.

И она нагнулась, и подхватила чемодан, и взвилась по лестнице, как птичка, а Мико так и остался стоять, громадный, чуть не под потолок, с красным от волнения лицом, и Мэйв улыбнулась ему, прежде чем пошла наверх следом за хозяйкой.

Она не привыкла к лестницам. Ладонь скользила по полированному дереву перил, ноги утопали в мягком, упругом ковре. Наконец она добралась до площадки, а миссис Кюсак уже стояла там у открытой двери и застенчиво улыбалась, как будто хотела сказать: «Надеюсь, вам здесь понравится». Самоотверженный поступок с ее стороны, потому что это была комната Питера. Мэйв вошла и огляделась: узенькая кровать под окном, покрытая синим стеганым одеялом; посередине одной стены камин, от которого в обе стороны расходились полки, заставленные от пола до потолка самыми разнообразными книгами. В камине горел огонь, он освещал комнату; на окнах висели накрахмаленные тюлевые занавески, казавшиеся на солнце совершенно ослепительными.

Мэйв решила, что комната очень милая. Она подошла, села на краешек кровати и опустила голову.

Она устала. Шум мотора все еще отдавался в мозгу. Стоит только вырвать корни, и понесет тебя ветром, как пушок одуванчика, неизвестно куда. И вот на пути попалась эта комната, светлая кухонька внизу, эта маленькая встревоженная женщина в дверях, тоже, видно, побывавшая в одинокой обители и вернувшаяся назад. Мэйв понимала ее, понимала всем своим существом, чувствовала ее тоску, видела, как она, вроде нее самой, бродит ощупью, будто впотьмах. Так бывает в темной комнате: идешь, вытянув вперед руки, чтобы не налететь на стенку, и вдруг рука встречает руку, и ты спасена, ты попала на верный путь. Она ощущала все это, и эти ощущения странным образом передавались маленькой женщине, стоявшей позади нее.

По крайней мере, она нисколько не удивилась, когда эта гостья с печальными глазами бросилась на кровать, уткнув лицо в одеяло, и ее плечи вдруг начали вздрагивать.

Миссис Кюсак неторопливо подошла к ней. Она ничего не сказала. Только дотронулась слабенькой рукой до ее спины. До худой спины с острыми лопатками. Может, миссис Кюсак и знала, сколько надо было пережить, чтобы так исхудать. Поэтому она только дотронулась до ее спины, а потом вышла и прикрыла за собой дверь, достаточно громко, чтобы это дошло до сознания той женщины, что осталась там на кровати, а сама с блестящими глазами пошла вниз.

— Не беспокойся за нее, — сказала она большому, растерянному Мико, дожидавшемуся ее в кухне. — Не беспокойся за нее.

Мико внимательно посмотрел на миссис Кюсак. «Эти женщины! Разве поймешь их? — Вот сейчас он увидел что-то новое в глазах миссис Кюсак. — Что это? Может, у нее наконец цель в жизни появилась? Во всяком случае, в глазах ее появилось что-то, чего раньше в них не было».

— Она очень устала, Мико, — сказала миссис Кюсак. — Но теперь за нее можно не беспокоиться.

— Худая она очень, — сказал Мико. — Вам не кажется, что она уж чересчур худая?

— Это поправимо, Мико, — сказала она. — Может, теперь я и сама потолстею.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Мико довольно благоразумно.

— Иди, пожалуй; может, так лучше будет, — сказала она, угадывая его мысли.

Он остановился на ступеньке и посмотрел ей в глаза. Столько вопросов было в его взгляде! А что, если миссис Кюсак с ней не поладит? А что, если ее ждет еще новое горе? А что, если… Глубокая морщина легла у него между бровей от тысячи всяких «если». Миссис Кюсак положила руку ему на плечо.

— Ты за нее не беспокойся, Мико, — сказала она. — Все будет хорошо.

«И будет! — подумал он, глядя на нее. — Правда, будет. — У него отлегло от сердца, и он улыбнулся. — Теперь она в хороших руках, — подумал он. — Все должно быть хорошо. Кто мог в этом сомневаться? За нее можно не беспокоиться».

— Я завтра зайду, — сказал он, и повернулся, и вышел за ворота, и закрыл за собой щеколду, и помахал ей, когда она уже запирала дверь, и посмотрел на окно, где раньше была спальня Питера, а потом свернул в свою сторону и зашагал насвистывая.

Хоть он и знал, что Мэйв осталась одна и что она, по всей вероятности, плачет сейчас в незнакомой комнате, настроение у него, когда он шел домой, было почему-то не слишком грустное. Он остановился у Кладдахского водохранилища и посмотрел на воду.

Все лодки были у причалов. На кнехтах сидели старики в черных коннемарских шляпах. Обвисшие поля защищали глаза от негреющего солнца, ослепительно отражавшегося в водной глади подступившего прилива. По ту сторону церкви собралась молодежь. Покуривали, болтали, рассматривали прохожих, здоровались со знакомыми, провожали наглыми взглядами незнакомых. Со стороны Болота доносились детские голоса: по случаю рождественских каникул ребят распустили, и они побежали на футбольный матч. Какая-то старушка в долгополом пальто и шляпке, похожей на цветочный горшок, доставала хлеб из коричневого бумажного мешочка и кормила лебедей. Ни с того ни с сего Мико решил зайти в церковь. Не так-то просто было это сделать. Это было вовсе нелегко. Как мог молодой человек войти средь бела дня в церковь без всякой видимой причины, да еще на глазах у своих сверстников! Но сейчас он вдруг решил, что, пожалуй, и стоит зайти ненадолго и побыть в тишине. Представил себе ласковый свет, льющийся через цветные стекла. Может, он сумеет там даже что-нибудь придумать. «А черт с вами, голубчики», — подумал он, подтягивая ремень, и пошел к церковным воротам.

Вслед ему понеслись замечания, но он пропустил их мимо ушей, стараясь улыбкой скрыть досаду.

«И почему это так?» — думал он.

Он поднялся по ступеням паперти, обмакнул кончики пальцев в чашу с водой, вделанную в стену, и старательно перекрестился. Потом открыл дверь и вошел в церковь.

«Как раз то, что мне надо», — думал он, идя по проходу посередине и прислушиваясь к вздохам и свистящему шепоту двух молящихся старух в черных шалях, сидевших на задних скамьях. Здесь царила тишина, которую нарушал лишь шелест немудреных старческих молитв. Он выбрал себе место позади седенького старика и опустился на колени.

Старики… Для них церковь была прибежищем. Кажется, ничего другого в жизни у них не осталось — только молитва и ожидание смерти. Алтарь казался где-то совсем далеко, и лампада над ним горела красным светом, как вечерняя звезда. Прямо перед глазами маячила розовая лысина, окаймленная бахромкой реденьких, совершенно белых волос. Старик был знакомый. На пальцах у него были намотаны четки. Вот так же с четками в руках он будет лежать в гробу. Он почти беззвучно бормотал слова молитвы. В общем, тут можно было постоять на коленях, уткнув голову в руки, среди шепотов и шорохов, которыми дышала тишина храма. А если прислушаться хорошенько, то можно было различить приглушенный гул беспокойного города, разгулявшегося по случаю ярмарки. Но стоило зажать уши, и это тоже отходило, и ты оставался наедине со своими мыслями.

Какими мыслями?

«Чего я хочу? Да небось Господь там, на Небесах, Сам знает, что мне нужно. Не приносить, например, несчастья всем, с кем ни поведусь, — это первое. Потом хочу, чтобы меня оставили в покое, чтобы жить мне тихо и мирно и не приносить никому несчастья. (Теперь уж он твердо уверовал в эту свою способность.) Нужно подождать немного, и, если все и дальше пойдет по-хорошему, может, я и смогу сказать: „Ну, видно, эта напасть на кого-то другого перешла, и можно будет теперь рискнуть кой-что предпринять. Пожалуй, теперь я попробую добиться того, чего мне хочется. Разве уж так это трудно?“»

Ему нужно было очень мало. На хлеб он мог сам себе заработать, а если хлеба бывало маловато, он мог подтянуть кушак. Ему нужна была только она — если можно, конечно. Сейчас казалось, что это совершенно невозможно, но ведь и не такие еще чудеса случались. Она, по крайней мере, привыкла к его лицу, а это уже много. И поскольку оно ей уже давно примелькалось, она его, наверно, и замечать не будет. Итак, уже одно препятствие устраняется. Только что в том толку, когда их все равно остается не меньше, чем на ипподроме в Баллибрите? Комин, например! Неужели кто-нибудь, побыв замужем за Комином, захочет после этого выйти за какого-то Мико? Вот где загвоздка. Ну хорошо, предположим, согласится она. А дальше что? Разве так она привыкла жить? Где взять дом? Какой? И даже если будет дом, что будет у нее за жизнь, когда Мико вечно в море, а она одна дома? Как насчет этого? Пожалуй, это самая страшная загвоздка. Разве не было у нее так уже один раз? И кто может быть уверен, что это не повторится?

Мико тяжело вздохнул.

«Нет, куда там, — подумал он, — невозможное это дело, и видит Бог, без чуда тут не обойтись. Так-то. И ныне и присно и во веки веков, аминь».

— Здравствуй, Мико, — сказала девушка, которая подошла и тихонько опустилась на колени рядом с ним.

Он повернул голову, широко открыв глаза, словно испугался, не сказал ли вслух чего-нибудь лишнего.

— Здравствуй, Джо, — сказал он затем удивленно.

— Я следом за тобой пришла, — прошептала она. — Я как раз увидела, как ты входил в церковь. Выйдем на улицу, мне поговорить с тобой надо.

— Ладно, — сказал Мико, не понимая, в чем дело.

Однако он поднялся, преклонил голову перед алтарем и вышел вслед за ней.

Он редко виделся с ней после того, как умер Питер, и сам не хотел, да к тому же догадывался, что и она его избегает. И что толку было ворошить прошлое? Мертвого не воскресишь, так зачем же зря тревожить его память? Нет, ни к чему это. Он знал, что она стала учительницей. Раза два он видел ее на ежегодной религиозной процессии с целым полчищем бесенят, которые в белых платьицах и с белыми вуалями на головах казались ангелочками.

Они встречались и разговаривали, но больше общими фразами, вроде «Ну, как ты?», «Что сейчас делаешь?», и, встретившись глазами, спешили отвести их в сторону, и она обычно говорила: «Ну, мне пора, мне еще такую уйму упражнений проверять», — показывая ему груду перемазанных чернилами тетрадей, надписанных крупными неуверенными каракулями.

Она обернулась, когда он спускался по ступеням, и посмотрела на него. Она посмотрела на него, и не отвела глаз, и улыбнулась. И вдруг стало видно, какая она: хорошая, вдумчивая, умная девушка, способная и трудолюбивая.

— Ты очень хорошо выглядишь, Мико, — сказала она, когда он поравнялся с ней, и взяла его под руку. — Пошли на реку, — продолжала она. — Там можно поговорить.

— Ладно, — сказал Мико. — Ты и сама неплохо выглядишь. Давно я тебя не видел.

— Да, — сказала она. — Слишком давно. Я много раз собиралась к тебе зайти, да все откладывала. Теперь уже ничего. Теперь все ясно.

Они вышли за ворота церкви. Она все еще держала его под руку, и парни, собравшиеся у ограды, одобрительно засвистели, а один из них сказал громко:

— Теперь понятно, зачем он в церковь ходил.

А другой добавил:

— А для нас там ничего не осталось, а, Мико?

И Мико обернулся к ним и засмеялся, и Джо, ничуть не смутившись, тоже посмотрела в их сторону, и улыбнулась им, и помахала рукой, и они приподняли кепки вполне учтиво. А потом, не успев перейти через дорогу, Джо и Мико совершенно о них забыли и пошли лугом к деревянному мосту над шлюзовыми воротами. Они пересекли мост и шли прямо по траве, пока не добрались до того места, где начиналась набережная. Отсюда можно было смотреть на кипящую внизу реку. Джо села, поджав под себя ноги, и Мико опустился рядом с ней и свесил ноги над водой.

— Я вас покидаю, Мико, — сказала она. — Вот и хотела проститься.

— Куда это ты собралась? — спросил он ее.

— Ухожу в монастырь, — сказала она и повернулась к нему, чтобы посмотреть ему в глаза. Она уже хорошо изучила выражение, появлявшееся обычно в глазах собеседника, когда она объявляла о своем решении.

Когда умер Питер, она три дня и три ночи не выходила из своей комнаты, невзирая на мольбы матери, на угрозы отца, на уговоры братьев-близнецов. Потом вышла, и оказалось, что она почти не изменилась. С того дня она ни с кем из них никогда не говорила о Питере. Точно его никогда и не было. Точно она никогда и не запиралась на трое суток в своей комнате. Она сделала им только одну уступку — подошла и поцеловала в щеку измученную, встревоженную мать и сказала: «Извини, мама, я не хотела тебя огорчать». И все. Она закончила колледж и пошла преподавать в школу. Она любила учить детей. Из нее вышел хороший педагог. Она умела подойти к ученикам. Она не была ни слишком строгой, ни слишком мягкой. У нее оказался неиссякаемый запас терпения. Это качество она открыла в себе за те три дня и знала, что оно останется с ней на всю жизнь.

Она не спешила. Два года она не предпринимала ничего. Потом сказала матери. Говоря, она следила за выражением ее глаз. Встревоженное. Недоверчивое. Ее мать была хорошей женщиной. Она была хорошей женой. Она считала, что это полностью исчерпывает обязанности женщины. Полагала, что больше ничего от женщины и не требуется и что для этого она должна выполнять свои супружеские обязанности, причем не без удовольствия рожать детей, стойко перенося муки, и во всем подчиняться своему мужу. Такова была в ее представлении жизнь. Таково место женщины в жизни.

Мистер Мулкэрнс так просто не сдался. Нет, дудки! Он понимал, что к чему. Конечно, он уважает монахинь. Прекрасные женщины! Настоящую большую работу делают. Но, так вас и эдак, все это хорошо для чужих дочерей, а не для его. Да что же это за бессмыслица такая? Запирать женщину в монастырь! Кому это нужно? Да это же самое что ни на есть эгоистическое существование. Все человечество должно биться за свое место под солнцем, а она, видите ли, испугалась будущего и спряталась за высокими стенами. Так, конечно, просто душу спасать! Да разве это жизнь для молодой девушки? Пусть только попробует, черт вас всех возьми! И он заорал, чтобы ему принесли шлепанцы, потребовал ужин, потребовал газету, и уселся в кресле, и закрылся газетой, и Джо знала, что выражают его глаза — они выражали обиду.

Он был заурядным человеком. Все его приятели были заурядными людьми. Как мог он встретиться с ними за кружкой портера в клубе и вдруг ни с того ни с сего объявить: «Знаете, а дочь-то моя в монашки собралась». Монахини были выше их понимания. Если где-то на горизонте появлялась монахиня, они начинали спотыкаться и чувствовать себя как слоны в посудной лавке. Монахини им казались чем-то вроде статуй святых в длинных одеяниях, что стоят в церкви, устремив в небо каменные глаза, сжимая легкими перстами резные кресты. И если твоя дочь шла в монастырь, то и ты становился не совсем таким, как все. Это было чуть ли не хуже, чем если бы она нагуляла ребенка. Тут, по крайней мере, не было бы ничего противоестественного. Неприятно, конечно, но с кем не бывает? Его приятели поняли бы это, потому что такое могло всегда случиться с дочерью каждого из них. Но монахиня! Со временем, конечно, он свыкнется со своей новой ролью. Все-таки лестно быть не таким, как все, — от этого никуда не денешься. В пивной уже совсем иначе будут смотреть на тебя.

— У Мулкэрнса-то дочь — монахиня.

— А ты и не знал?

Может, вспомнив об этом, они даже выражения будут выбирать в его присутствии.

Итак, глаза отца. В них горькая обида.

В глазах друзей? Удивление, насмешка, непонимание.

А тут бесхитростные глаза Мико. Что в них?

— Ну что ж, надеюсь, тебе там будет хорошо, — сказал Мико.

— Ты первый, от кого я это слышу, — сказала она.

Оба смотрели на воду.

Река стремительно неслась по неровному руслу, и ее воды, разбиваясь о камни, превращались в пену и крупные, разлетающиеся веером брызги. Обычно мелкая, сейчас она вздулась под напором прилива, но это ничуть не замедлило ее бег. Она мчалась вперед с тем же остервенением. Широкий поток спотыкался о тяжелые, горбатые валы. И где-то на середине реки покачивался на приливной волне черный баклан. Он нырнул, и они стали ждать, чтобы он вынырнул, и когда он появился на поверхности, в клюве у него извивался маленький угорь. Баклан метнул злобный взгляд в их сторону и снова нырнул, как будто боялся, что они отнимут у него угря.

— Я всегда была не такая, как все, — сказала Джо. — По крайней мере, в отношении ребят. Я ненавидела, когда меня трогали. Не оттого, что я строила из себя недотрогу. Просто не хотела, чтобы меня трогали, вот и все. Мне всегда было немного гадко, когда руки мужчины касались меня. Всегда так было. Даже с Питером. Питер постоянно меня дразнил из-за этого. Он никак не мог этого понять. Ему казалось странным, что кто-то может чувствовать не так, как он. По-моему, я была единственным человеком, которого Питеру трудно было понять, не считая себя самого, конечно. Может, именно из-за этой моей странности. Как интересно было с ним разговаривать! Говоришь с ним и чувствуешь, что живешь. Иногда это страшно утомляло. Иногда так возбуждало, что, бывало, придешь домой и часами не можешь уснуть. Закроешь глаза, а он так и стоит перед тобой: рыжие вихры торчат во все стороны, руками размахивает, глаза так и горят. Теперь, когда все так получилось, я очень рада, что не оттолкнула Питера и что, в конце концов, мне его ласки были приятны. Только мы много ссорились. Не он фактически, а я. Что-то во мне восставало против того, что я так охотно уступаю ему. Я почему-то не хотела этого, а почему — мне и самой непонятно. Я не хотела терять голову из-за нашего рыжего Питера. Я ни из-за кого не хотела терять голову. И еще мне как-то пришло в голову, что вдруг когда-нибудь я все-таки выйду за Питера замуж. И мне представилось, что, предположим, я вышла бы за Питера и нашла бы в браке с ним все, что ожидала, — и не покой, и вечное стремление куда-то вперед, и чудесную неуверенность — предположим, я нашла бы все это, ну вот, и я вышла бы за него, и в один прекрасный день, может, даже сидя с ним за утренним завтраком, я бы вдруг поняла, что в погоне за мечтой я ушла от чего-то настоящего. И вдруг бы в тот день он подошел ко мне с лаской, как это бывало столько раз, а я бы отстранилась от него. Что бы тогда с ним было? Что бы я прочла в его глазах? Страшно подумать!

Все это я передумала в своей комнате, когда Питер умер. Немного разобралась в своих мыслях. Только не подумай, что я не любила Питера. Я любила его. Очень любила, любила его больше матери, больше отца, больше братьев, больше, чем кого бы то ни было. Но ухожу я в монастырь не из-за него. Между нами всегда что-то стояло. Правда. Я ждала. Я научилась терпенью. Но теперь я поняла, Мико. И ты теперь тоже поймешь меня. Вот и все, что я хотела тебе сказать. Вот почему я пришла попрощаться.

Оба молчали.

Больше всего Мико поразило равнодушие, с каким он принял эту новость.

Он даже не удивился. Джо всегда была немного чужая. Каждый раз, как он встречался с ней, у него бывало такое чувство, будто они не виделись целую вечность. Неужели ради этого должен был умереть Питер? Неужели оказалось так просто искупить такую страшную смерть? Мико не знал. Слишком все это было для него сложно.

— Мы вспоминать тебя будем, — вот и все, что он мог ей сказать.

— И я буду тебя вспоминать, — сказала она. — Питер очень тебя любил, Мико. Он мне часто говорил: «Знаешь, — говорит, — я бы Мико за все человечество не отдал. Да что там целого Мико, я бы даже большого пальца на его ноге не отдал». А тогда я говорю: «Даже за меня?» А он говорит: «Ну, ради тебя я бы, пожалуй, пожертвовал средним пальцем».

Мико засмеялся.

— Бедный Питер! — сказал он.

— Да. Бедный Питер, — сказала она и поднялась на ноги.

Прямая, высокая, самоуверенная, она стояла на фоне неба, а он снизу смотрел на нее. Потом он тоже встал, и теперь оказалось, что она смотрит на него снизу вверх. Она протянула руку.

— Я буду думать о тебе, Мико, — сказала она, — как ты там в море и как ты усталый возвращаешься домой.

Она улыбнулась и пошла прочь, мимо моста, в сторону главной улицы. Он стоял и смотрел ей вслед. Она подлезла под цепь, болтавшуюся на деревянных столбиках и преграждавшую въезд на мост со стороны улицы. Потом обернулась и помахала ему рукой.

Он помахал в ответ, и тогда она решительной походкой пошла через мост, под которым проносилась сломя голову вздутая река, спешившая к морю.

«Одна пришла, — думал Мико, — другая уходит. Ох, только бы осталась та, что пришла!»

И зашагал к дому.

Мэйв сидела на скамейке в сквере и смотрела, как возвращается домой рыбачья флотилия.

Был летний вечер.

Вода в заливе была подернута едва заметной рябью, и черные баркасы казались издали неподвижными, точно их вырезали из бумаги и наклеили на фотографию пейзажа, расстилавшегося сейчас перед ней.

Вокруг нее кипела жизнь. Играли краски. Краски заходящего солнца, погружающегося в какой-то сказочный пестрый сон. Через сквер проходили, смеясь и болтая, молоденькие девушки, одни или в сопровождении молодых людей, а кое-где на скамейках сидели, сложив руки на рукоятке трости, люди постарше.

В вечернем воздухе струйки дыма, поднимавшегося из трубок, казались голубыми.

Она думала.

О своих чувствах. О перемене, происшедшей как в ней самой, так и в ее мыслях за каких-нибудь несколько месяцев. Только на прошлое Рождество покинула она родной дом, а сейчас ей казалось, что с тех пор прошла целая вечность. «Неужели человеческий мозг так устроен, что стоит раз забыть, и приходит равнодушие?»

Что ж, может, и нет ничего удивительного в том, что она начала забывать. Нельзя же думать об одном до бесконечности. Поэтому, задумав уехать, она стала бессознательно стремиться туда, где ей было бы легче забыть. Легче всего забывать там, где много людей. Столько людей, что голова кругом идет. Так было вначале. А потом нужно было разбираться, что эти люди из себя представляют, запоминать их имена, определять профессии, прислушиваться к их разговорам. Трудно было представить Комина среди всего этого, так что его образ, воспоминание о нем пришлось убрать в дальний уголок памяти и только иногда заглядывать в этот уголок. Но по мере того как она напрягала все силы, чтобы разобраться в этой новой и непонятной жизни и найти себе в ней место, она заглядывала туда все реже.

И теперь все это сказалось на ней.

Высокий молодой человек со светлыми волосами, проходивший через сквер, заметил происшедшую в ней перемену.

Он увидел на скамейке молодую женщину с каштановыми волосами, шелковистыми волнами спускавшимися до самых плеч. Рассмотрел чистый овал лица с той стороны, где волосы были зачесаны за ухо и которая была обращена к нему, четкий подбородок, прямую линию лба и носа, чуть приоткрытые губы. Она сидела прямо, уронив руки на колени. От этого скрадывалось очертание груди и подчеркивалась линия бедер и ноги. «Очень мила, — подумал он, подходя, и только тут узнал ее. — Не может быть! Да это же приятельница Мико! Но ведь в прошлый раз она, бедненькая, была так бездарно одета». Ясные глаза он заметил еще тогда, но платье на ней сидело, будто его жестянщик впотьмах выкраивал. Сейчас ничего кустарного в ней не замечалось. Кроме губ, лицо было не накрашено. Сквозь золотистый загар пробивался легкий румянец. И когда он, подойдя к ней вплотную, остановился, и его тень упала на нее, и она подняла глаза, он подумал, что она стала совсем другой. Поразительно интересное лицо. Было что-то особенное в ее ясных глазах, в ямочке на подбородке. Пережитые страдания одухотворили ее, придали взгляду какую-то проницательность, положили темные тени под глубокими глазами. Она слегка улыбнулась ему; и он разглядел ее зубы.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Так это вы? — сказал Томми.

— А вы думали кто? — вопросом на вопрос ответила она.

— Вы сильно изменились, — сказал он, садясь, и положил одну руку на спинку каменной скамьи, а другой поддернул кверху складку на брюках.

Костюм на нем был хороший, коричневый габардиновый; его цвет очень шел к его выгоревшим светлым волосам.

— Все мы меняемся, — сказала она.

— Да, но не в такой степени, — сказал Томми. — Когда я вас видел в последний раз, вы были прямо с автобуса. Мико был с вами. Помните, около почты?

— Помню, — сказала она. — Я с тех пор успела много раз побывать у вас дома. Я вас там никогда не встречала.

— Это упрек? — спросил он.

— Нет, конечно, — сказала она. — С чего бы я стала вас в чем-то упрекать?

— Действительно, с чего бы? — сказал он. — Что вы здесь делаете?

— Сижу, — сказала она. — Смотрю, как лодка Мико возвращается домой. Думаю.

— Ах да! — сказал он, отвел глаза от ее лица и посмотрел на море. — Вот и они. Горе-работники.

— Почему вы так говорите? — спросила она с неподдельным удивлением.

— Замечание надо понимать в буквальном смысле, — сказал он. — Работают как каторжные, а, кроме нищеты и горя, ничего не видят. Что это за жизнь? Вот это я и подразумевал.

— Они думают иначе, — сказала она. — Это полезная жизнь.

— А что в ней полезного? — спросил он.

— Ну, как вам сказать? — ответила она. — Они работают. Трудом свой хлеб зарабатывают.

— Извините, — сказал он. — Но это не работа. Это каторга. Каторжный труд всегда непроизводителен. Вы думаете, я не работаю?

Она повернула к нему глаза. В них чувствовался легкий холодок.

— Откуда мне знать, — сказала она. — Я о вас вообще никогда не думала.

— А-а… — сказал он. — Неужели о брате Мико никогда не заходило речи?

— Ваша мать говорит о вас, — сказала она.

— Да, — сказал он. — Она-то говорит. Остальные нет. Они меня недолюбливают. Мико меня не любит. Конечно, вам об этом говорить нет надобности, не так ли?

— Не понимаю, о чем это вы, — сказала она. — Из слов Мико можно заключить, что он гордится вами. Просто у вас другая жизнь, и вы отошли от них, вот и все. Им нравится, что кто-то из их семьи преуспевает. А вы преуспеваете?

— Почему вы это спрашиваете? — спросил он.

— Да потому, — сказала она, — что если вы действительно преуспеваете, то чего, казалось бы, вам беспокоиться, кто и что о вас думает.

Он поджал губы, даже со скамьи привстал. Она думала, что он собирается уходить, и обрадовалась этому. Он показался ей на редкость самодовольным молодым человеком. Однако он снова сел и повернулся к ней. Брови у него были нахмурены.

— Я все-таки хочу, чтобы вы меня поняли, — сказал он, сдерживая раздражение.

— Но почему именно я? — спросила она.

Он взглянул ей прямо в глаза.

— Не знаю, — сказал он. — Вот хочу, и дело с концом. Вы вышли из той же среды, что и они. Куда вам разбираться в чем-то, помимо парусов и рыбьей чешуи!

Он думал, это обидит ее, а она улыбнулась, и покраснел он, почувствовав себя мальчишкой.

— Черт возьми! — вдруг вспылил он. — Вам придется выслушать меня!

Проходившая мимо пара замедлила шаг и с любопытством поглядела в их сторону. Он уставился на них свирепым взглядом и смотрел до тех пор, пока те не отвернулись.

— Простите, — сказала Мэйв. — В чем дело? Не далее как две минуты тому назад я с удовольствием сидела здесь на скамейке и думала. Затем появляетесь вы и портите мне настроение. Чего ради? Я и видела-то вас всего один раз в жизни. Я пойду.

Он дотронулся до ее обнаженной загорелой руки.

— Нет, не уходите, пожалуйста, не уходите, — сказал он, и глаза у него стали ласковыми. Такие глаза бывали иногда у Мико.

Она заметила, что пальцы у него длинные и тонкие и, наверно, сильные, а ногти чистые, аккуратно отделанные. Она снова села.

— Мне и самому это непонятно, — продолжал он. — Я случайно заглянул сюда и вдруг заметил в сквере на скамейке девушку, я пришел в восторг от ее наружности и вдруг подхожу, а это, оказывается, вы.

— На этом восторг и кончился, — со смехом сказала она.

— Нет, нет, я совсем не про то, — сказал он, сам себе удивляясь: что это вдруг на него нашло, что какая-то деревенская девчонка разделывает его как хочет. — Скажите, что вы обо мне знаете?

— А не все ли вам равно? — поинтересовалась она. — Зачем вдаваться в такие подробности?

— Просто хочется знать, — сказал он. — Есть вещи, которые я не понимаю. Достигнув вершин, иногда чувствуешь себя одиноко. А я ведь действительно высоко забрался. Здесь я никого не могу признать себе равным в умственном отношении. Это факт. Это не хвастовство. Я могу иногда заставить себя поговорить с ними немного, но тут они обычно начинают нести такую ахинею, что мне остается только уходить. К тому же скоро я уезжаю.

— Уезжаете? — спросила она. — Из Голуэя уезжаете? Из родного города?

— Да, — сказал он.

— А ваша мать знает? — спросила она.

Он широко раскрыл глаза.

— А какое это может иметь значение? — спросил он ее.

Тут Мэйв захотелось встать и уйти, но она заставила себя остаться на месте.

— Да, — сказала она. — Для вас, верно, это не имеет никакого значения.

— Вы не понимаете, — сказал он.

— Понять действительно трудно, — сказала она. — Насколько я знаю, если бы не ваша мать, вы бы сегодня были там в заливе и тянули бы невод вместе с Мико.

— Это неверно, — сказал он. — Вот тут все и ошибаются относительно меня. Не будь у меня вообще матери, родись я в землянке в Коннемарских горах, я все равно не стал бы другим. Есть люди, которым на роду написано стать тем, кем они стали. Я — один из таких людей. Весьма кстати, конечно, что мне попалась мать, которая понимала, что я из себя представляю, и не чинила мне препятствий. Но я бы добился своего и без этого. Я стал таким благодаря своим личным качествам, и теперь мне уже становится тесно в этом городе. Мне становится тесно в этой стране. Я уезжаю отсюда.

— Понятно, — сказала она.

— Я знаю, о чем вы думаете, — продолжал он. — Вы думаете, что никогда еще в жизни не видели и даже не подозревали, что могут быть на свете такие эгоисты, как я. Но вы ошибаетесь. У нас индустрия только начинает развиваться. Мы отстали от англичан на добрую сотню лет. Моя работа, пусть даже и не очень важная, привлекла внимание, поэтому я и уезжаю. Я поступаю на большой английский комбинат. Надолго ли, не знаю, но оттуда уж мне путь открыт. Видете ли, мир изменился. Было время, когда ученый сидел, как старый филин, с длинной бородищей в пыли и паутине среди своих пробирок. Но сегодня жизнь настолько осложнилась, что без ученых теперь и шагу ступить нельзя. Скоро весь мир попадет в лапы науки. Весь мир, но только не Ирландия. Чтобы понять всю грандиозность значения науки, необходимо уехать отсюда. И, знаете, в чем мое несчастье?

— Нет, — сказала она, помимо воли заинтересовавшись этим неожиданным излиянием.

— По-моему, мне никогда не хотелось быть ученым. В этом моя трагедия.

— Как так? — спросила она.

— Вы слышали о некоем Питере Кюсаке? — спросил он.

— Да, — сказала она. — Я живу в его комнате. — Перед ее глазами встала увеличенная фотография, висящая на оклеенной обоями стене напротив кровати. Улыбающееся лицо рыжеволосого молодого человека с приподнятыми уголками рта. Она представила себе, как его мать смотрит на эту фотографию, услышала ее речь, тихую, разумную, представила его отца, потерявшего всякий интерес к своим ружьям и удочкам, который теперь почти каждый вечер возвращался домой подвыпившим, сконфуженно пряча бледно-голубые глаза. — Да, я слышала о нем, — сказала она.

— У него была неплохая голова, — сказал он. — Только он увлекся пустяками вместо точных наук. Мы с ним вместе учились и в школе, и в колледже. Он мечтал стать ученым, я же совсем и не думал об этом. Пока не захотел он. А стоило ему захотеть, как я решил, что вдруг он действительно выйдет в ученые и станет знаменитостью. Тогда я сказал себе: что может он, то могу и я. И я смог. Только, по-моему, мне было не это нужно. Мне хотелось многое знать. Мне хотелось разбираться в санскрите и читать в оригинале Библию. Да мало ли еще что. И писать тоже хотелось. Я и сейчас могу писать, только времени у меня на это нет. Итак, я от всего этого отказался ради точных наук. Не так-то это было легко. Но стоит только выучить основы, и все становится просто, конечно, если у вас хорошо варит голова. Мне нравится математика. Но иногда меня беспокоит один вопрос: он умер, но почем я знаю, может, он теперь и смеется надо мной.

— Не знаю, — сказала Мэйв, глядя на него.

Она плохо понимала то, что он пытался рассказать ей. Одно было ясно: натура у него что-то слишком уж сложная. Ей даже было отчасти жаль его.

Сейчас, когда он сидел, устремив на море невидящий взгляд, между бровей у него пролегла глубокая морщина, а в лице появилось что-то детское.

— Может, вы слишком много надо всем этим задумываетесь? — сказала она не особенно убедительно.

— О Боже! — сказал он, поворачиваясь к ней. — Разве не в этом беда нашей проклятой страны, что все мы слишком мало задумываемся? Можно подумать, что мозг Ирландии покрылся ржавчиной, как шестидюймовый гвоздь на дне морском. Вы посмотрите только на всех этих людей, которые гуляют здесь, купаются в море! Посмотрите на эту дешевку, на обывательщину! Господи, да разве можно жить среди этого убожества?

— Не знаю, мне здесь нравится.

— Я думал, вы не такая, — сказал он с горечью.

— А почему бы мне быть не такой? — спросила она.

— Не знаю, — сказал он. — Вероятно, просто потому, что для того, чтобы понравиться Мико, надо быть не такой, как все.

— Значит ли это, — спросила она, — что вы все- таки уважаете Мико?

— Конечно, уважаю, — сказал он. — Мико — это то, чем я хотел бы быть в минуты просветления. Он спокоен, как большой добродушный бык. Я бы хотел быть таким. Иногда мне кажется, что было бы куда лучше, если бы не сидел во мне этот бес, который заставил меня стать тем, чем я стал, и теперь гонит меня все дальше, и дальше, и дальше. Если я таким темпом и впредь пойду, то куда меня это в конце концов приведет?

— К еще большим высотам.

Он посмотрел на нее в упор.

— Верно, — сказал он, — к еще большим высотам. Знаете, меня многие не любят.

— Не вижу тут ничего удивительного, — сказала Мэйв.

Это его озадачило.

— Почему вы так говорите? — спросил он.

— Да потому, что вы так открыто презираете людей, — сказала она.

— Разве? — Теперь он сидел боком, положив локоть на каменную спинку скамьи, и смотрел ей в глаза.

— Да, — сказала она. — Может, вы и очень умный. Не знаю. Но не всем же быть умными. Вам, по-моему, нужно попробовать лучше относиться к людям. Ведь лично вам они никогда ничего плохого не сделали. Если они, по-вашему, недостаточно смышлены, это еще не основание чувствовать себя всемогущим Богом и смотреть на них с таким видом, точно вы сами не рады, что их сотворили. Если б Господь так думал, он, наверно, сказал бы: «Эх, куда им до меня! И чего ради я буду творить миллионы таких идиотов?» Но ведь он шире подошел к этому делу и сказал: «А Бог с ними, раз уж так, пускай бедные повеселятся немного».

Он рассмеялся.

— Вы бы не пошли со мной потанцевать? — спросил он ее.

— Куда? — спросила она.

Он махнул рукой куда-то назад. Она прислушалась. Со стороны большого жестяного, нагретого солнцем павильона доносились обрывки музыки.

— Туда, — сказал он. — Там и днем танцуют.

— Я не слишком-то хорошо танцую.

— А куда вы с Мико ходите? — спросил он.

— Да мы с Мико мало куда ходим, — сказала она. — Он ведь дома редко бывает. Я уже сама успела посмотреть массу мест. Весь город обошла, и по берегу моря побродила, и в лесу была, и на озере.

Он встал и одернул пиджак.

— Пошли, — сказал он.

Она подумала и согласилась.

— Ну ладно, — сказала она, поднимаясь.

Когда она встала, он заметил, что она ему до подбородка. Фигура у нее была тонкая, а руки и ноги длинные и округлые. В прошлый раз она показалась ему немного костлявой. Теперь этого нельзя было сказать. Он решил, что она очень привлекательна. Ему нравилась ее прямота. Такая может довести до того, что на нее и разозлишься, и поспоришь с ней, чего нельзя сказать о большинстве девушек, с которыми он был знаком. Интересно, знает ли она, что Мико в нее влюблен?

— Вам нравится Мико? — спросил он, пока они стояли у обочины тротуара, пережидая вереницу автомобилей, чтобы перейти дорогу.

— Да, — сказала она. — Мне нравится Мико. А почему вы спрашиваете? — Она посмотрела на него снизу вверх.

— А разве нельзя спросить?

— Можно, пожалуй. Будь на вашем месте кто другой, это было бы просто вопросом, — сказала она, — но когда вы задаете вопросы, я не знаю, что за ними кроется.

— За этим, по крайней мере, не кроется ничего, — сказал он и, взяв ее за локоть, повел через улицу.

Приятно было притронуться ладонью к ее прохладной обнаженной руке. Мэйв решила, что ей, пожалуй, доставляет удовольствие его прикосновение. Ладонь у него была мягкая и гладкая, без мозолей. У нее у самой руки почти совсем отошли от мозолей от легкой городской жизни.

За его вопросом не крылось ничего. Но она сказала ему больше, чем сама догадывалась. Да, ей нравится Мико. «Ей следовало бы бояться Мико, — подумал он. — Мико способен дожидаться подходящего момента хоть семьдесят лет и даже рта не раскрыть. Только слишком хороша она для Мико. Посмотреть на нее сейчас — изящно одета, уверена в себе. А что может дать ей Мико, кроме своей любви? Ничего. Нарядит в старый парусиновый передник, вроде того, что мать носит. Наденет на нее большие, неуклюжие башмаки, испортит руки содой от еженедельной стирки. Вот чем это кончится, если она сделает такую глупость».

Мэйв чувствовала легкое волнение, идя рядом с ним по тенистой аллее, уводившей в сторону от главной улицы, какое-то возбуждение, какого давно не испытывала. Он был чем-то новым после всех коммивояжеров, которые заходили в магазин и рассказывали ей, как тоскливо живется странствующим продавцам, а потом приглашали ее сходить в кино или покататься на машине.

— А сюда вас Мико когда-нибудь приводил? — спросил он, указывая на аллею, по которой они шли.

По краям аллеи росли трава и кусты боярышника со свисавшими до земли ветвями, а дальше за поворотом высокие каштаны и березы смыкались над ней сплошным сводом.

— Нет, — сказала она. — А что?

— Так уж принято. Это Аллея влюбленных, — сказал он. — Вероятно, потому и площадку для танцев устроили поблизости.

— Да неужели? — сказала она. — Нет. Мы с Мико — люди солидные. Что бы вы там о нас ни думали, а мы считаем, что нам в жизни дела и без того хватит. И вообще, лучше бы вы перестали говорить о Мико. Вы думаете, что знаете его, но вы ошибаетесь. Слишком вы увлеклись изучением самого себя.

Он чуть было не надулся, но потом передумал и рассмеялся.

Он взял ее за руку, чтобы помочь переступить через низенькую каменную ограду, окружавшую лужайку, на которой стоял павильон. Отсюда по усыпанной гравием дорожке можно было пройти напрямик. Держать ее за руку было не обязательно. Просто было приятно лишний раз прикоснуться к ней. Он почувствовал, как у него слегка напряглись мускулы рук. И когда вскоре они заскользили по гладкому полу, его охватила легкая дрожь. От ее близости, от того, что мягкая выпуклость ее груди коснулась его груди и прядь ее волос задела его по щеке, от сознания, что под тонкой тканью платья движется ее живое, теплое тело.

Мэйв танец тоже доставлял удовольствие. Главным образом ей нравилось сосредоточенно следить за тем, чтобы не сбиться, не потерять такт, вслушиваться в оглушительный рев оркестра, ловить иногда в больших зеркалах отражение странно знакомой танцующей пары, заглядывать с улыбкой ему в лицо, казавшееся на удивление юным и красивым, ей так и хотелось сказать в это лицо: «Мне хорошо сейчас».

Черные баркасы устало сворачивали к устью реки.

Они давно уже вышли из гавани, исходили Саунд вдоль и поперек, и бледный октябрьский день уже наполовину угас, когда Мико наконец оторвался от своих мыслей и окинул взглядом море. У него было совершенно такое же чувство, как у человека, который, очнувшись ото сна, обнаружил, что он, оказывается, в море, и удивился, как, мол, это я попал сюда и неужели я сделал то, се, пятое, десятое и сам того не заметил? Увидел отца у кормы. Тот стоял, широко расставив ноги и потягивая трубку, а у его ног извивалась не успевшая еще уснуть рыба. Отец лукаво посматривал на него. Встретившись глазами с сыном, он улыбнулся, и от уголков его глаз разбежались веселые морщинки.

— Хорош был денек! — сказал Мико.

— Был, да сплыл, — сказал Микиль.

Собственно, ничего здесь не было удивительного.

Ему о стольком нужно было подумать. Его мечты так близко подошли к грани возможного, что у него просто дух захватывало. Он слегка поразился той предприимчивости, которую проявил, чтобы воплотить эти мечты в действительность. И главное дело, все это оказалось сравнительно просто.

Началось с того, что как-то раз он прошел по окраине поселка к горе Фэйр-Хил и посмотрел, как разрушают там белые домики. Занимались этим жизнерадостные люди в комбинезонах, в перепачканных известкой башмаках, в кепках. На голых загорелых руках так и играли мускулы. Они врывались в домики и начинали рушить их, так что строения прямо у вас на глазах превращались в груду развалин, и стоило только появиться наружу почерневшей под крышей части стен, как побелка вдруг начинала казаться удивительно белой. В нос ударял вековой запах соломы и торфа — основных строительных материалов; домик сразу начинал казаться маленьким, и вы только диву давались, как это в нем могла жить целая семья.

И скоро они разрушили таким образом целый ряд домиков, и стерли их с лица земли, и раскидали беленные известкой камни на все четыре стороны, а на их месте поднялись, воздевая худые руки к небу, строительные леса, укрепленные в набитых камнями бочках. Окрестности огласились стрекотаньем паровой машины, установленной в маленькой бетономешалке, и громким говором, и добродушной руганью рабочих. И постоянно можно было видеть, как рабочие, усевшись на чем попало, расставив широко ноги, так что штаны туго натягивались на крепких задах, поедали куски хлеба с маслом, запивая их чаем, крепким и темным, как болотная вода. Чай они пили из высоких жестянок, почерневших и помятых оттого, что грели их где и как придется. А тем временем на месте развалин начали намечаться очертания новых домов. Будут они двухэтажные, строго утилитарные и ужасающе безобразные, но зато перед ними и позади них разобьют садики, а внутри будут настоящая уборная и маленькая кухня с настоящей плитой.

— Как ты думаешь, деда, — спросил как-то Мико, когда они стояли, наблюдая за строителями с тем удивительно приятным чувством, которое обычно испытываешь при виде людей, занятых работой, — как ты думаешь, если бы кто-нибудь, молодой парень например, задумал бы жениться и ему негде было бы жить, а он бы хотел жениться, мог бы он рассчитывать получить такой домик?

— Гм… — ответил дед. — Едва ли. Ведь жильцов из домов, которые идут на снос, надо куда-то девать. Правда, их временно где-то расселяют, но, когда стройку закончат, они вернутся обратно. Потому что раз они рыбаки, то им и надо жить поближе к морю, а не где-то в Богерморе.

— Вот оно что! — вздохнул Мико.

— Но и то правда, что вся жизнь наша одним мошенничеством держится, так что, может, и удалось бы кое-что устроить, если подойти к делу с правильного конца.

— Ну что ты! — сказал Мико.

— Милый человек, — сказал дед, — кто не знает, что горожане — это одно сплошное жулье. Иначе с чего бы так получалось, что мы на них работаем в поте лица, а они живут припеваючи в роскошных поместьях, которые понастроили себе на горах? И важные какие стали, прямо не подступись к ним, а стоит припугнуть их, что потеряют свои доходы, так они сразу иначе заговорят. Есть тут в городе несколько человек, что загребают большие капиталы нашими руками. Вот если бы пойти к ним да сказать, что, мол, хватит с нас, если вы ничего для меня не сделаете, я пойду к кому-нибудь другому, пусть теперь он Кладдах обирает. Может, они тогда что-нибудь и придумали бы.

— Да, — сказал Мико, — но, если бы все-таки… хоть таких чудес и не бывает… я бы, ну, то есть не я, а тот парень, который хочет жениться, получил бы здесь квартиру, не вышло бы так, что он перебил эту квартиру у кого-то, кому она по праву полагается?

— Да какого там черта! — сказал дед, сплюнув на кучу гравия. — Эти дома для рыбаков строят. А среди тех, кто их получит, будут и такие, что знают о рыбной ловле не больше, чем кошка о законном браке. Все их знакомство с рыбой ограничивается соленой селедкой, что они по пятницам едят. А скорее всего сами строители их и получат. Нисколько этому не удивлюсь. А потом кое-кто из тех рыбаков, что поживут в городе, бросят рыбную ловлю. Помяни мое слово. Так что уж если настоящему рыбаку нужен дом, так будет только справедливо, чтобы он его получил, и надо сделать для этого все возможное. Сходим-ка мы насчет этого к Папаше.

Итак, они пошли к Папаше.

К отставному, совсем изменившемуся Папаше.

Сильная проседь превратилась в седину. Костюм из твида висел на нем, как на вешалке. Он носил очки, чего никогда не позволял себе раньше. Но что поделаешь! Стал стариком, и отняли у него школу. Правда, похвалили, и сказали много пышных слов, и поднесли серебряное блюдо.

«А на кой мне серебряное блюдо? Что я буду делать на старости лет с серебряным блюдом?»

Забрали у него его школу и его мальчишек. С тем же успехом, пожалуй, могли бы и его заодно прирезать. Он теперь все время сидел дома: читал.

«Сколько книг еще надо успеть прочитать до смерти, на которые раньше никогда времени не хватало».

Ежедневно в двенадцать часов утра он надевал шляпу, и брал толстую трость, и выходил прогуляться на бульвар. Он беседовал с мальчишками и стыдил их, если они кидали камнями в кошек, или привязывали жестянки к собачьим хвостам, или стреляли хлебными катышками из духовых ружей по уличным фонарям, а то читал им в автобусе лекции о том, как они должны вежливо уступать места старикам и инвалидам. Иногда он заглядывал в школу. Нельзя сказать, чтобы ему там бывали теперь слишком рады. На смену ему появились новые, молодые учителя, и, естественно, они считали свои методы преподавания более современными.

Заходил он и к своим бывшим ученикам. Никто из них не забыл его. Для них он нисколько не состарился. В их глазах все еще можно было прочесть уважение, и от этого он сразу приосанился, и речь из-под нависших усов лилась свободнее.

Обратились за разрешением задачи к нему.

— Ну-ка, ну-ка! Кто сейчас в муниципалитете? Такой-то и такой-то? Ну, как же! Знаю его. Очень даже хорошо знаю. А еще? Как, ты говоришь, его зовут? Да. Я думаю, он с удовольствием сделает мне одолжение. Вот, значит, у меня есть три заручки. Ну а ты, дед, кого можешь предложить?

— Я-то? Да двоих я всегда могу предоставить, ну а в крайности, может, и еще одного обработаю.

— Ну вот видишь! Надо нам все это устроить. Обязательно надо. Замечательная это вещь — сила простых людей. Это, в сущности, и есть настоящая демократия. Чтобы старый школьный учитель и старый рыбак, оба на покое, оба, так сказать, на мели, могли протянуть руку и принять участие в общечеловеческой демократии.

Итак, не успел Мико выразить желание, как ему уже обещали квартиру. Он даже знал ее номер и то, что ее закончат к Рождеству. Так что теперь ему придется поторапливаться. Он часто ходил посмотреть на дом.

Дом рос слишком быстро, быстрее, чем было нужно для его душевного спокойствия. Мико видел, как складывают стены и настилают деревянные перекрытия, которые потом станут потолками нижних комнат и полами верхних. Иногда ему хотелось подойти к строителям и сказать:

«Послушайте, ребята, вы бы не так быстро, а? Мне еще нужно время все обдумать».

Итак, сегодня он все это обдумывал. Примерял и так и эдак. Могла бы какая-нибудь женщина прожить с ним жизнь? Не упало бы у нее сердце при одной мысли об этом? Нет, у Мэйв, если бы она согласилась, сердце не упало бы. Только сейчас это была какая-то новая Мэйв, хорошо одетая, с чистыми белыми руками — тронешь, и сразу чувствуешь, какие они у нее стали нежные. Надо и ее понять. Сейчас ей легко живется. Работает в магазине, и больше никаких забот. Захочет ли она теперь все это бросить и стать женой простого рыбака? И не нужно забывать о Комине. Он ведь тоже был рыбаком, и чем это кончилось? Согласится ли она вновь пойти на это?

А ну-ка, прикинь! Сейчас. Сию минуту. Раскинь карты — будет? не будет? Он все еще боялся, что приносит другим несчастье. Эх, знать бы, что черная полоса наконец прошла. Но тут уж приходится рисковать.

Они обогнули мыс и увидели какой-то тральщик.

— Вот сволочи! — сказал Большой Микиль, поднимаясь на ноги и вынимая трубку изо рта.

Слева от них высились утесы, и волны разбивались об их подножье в белую пену. Кое-где среди утесов попадались маленькие бухточки, сравнительно спокойные. Справа находился Южный остров Аранской группы, местами зеленый, местами коричневый, слегка поблекший с наступлением холодов. Небо было скрыто нависшими тучами, которые нес с собой не особенно крепкий ветер, надувавший их парус и будораживший море, так что оно превратилось в сплошную серую массу, похожую на кипящую в котле овсянку. Было совсем не холодно по времени года и даже душновато. На море не было никого, если не считать второго баркаса из Кладдаха, который сейчас огибал мыс следом за ними, да углубившегося в свою работу тральщика впереди.

— Чей это? — спросил Мико.

— Английский, — ответил Микиль. — Чтоб им пусто было!

— Да еще и невод у них кошельковый! — сказал Мико.

— Вот гады! — сказал Микиль.

— Сможем мы отсюда их номер заметить? — спросил Мико.

— Да нет, ни черта отсюда не видно, — ответил Микиль. — А мы сейчас подойдем да заметим. Надоели они мне, вот что. Если не англичане, так французы. Если не французы, так испанцы. Какого черта они не сидят в своих водах?

Круто повернув в бейдевинд, большой черный баркас направился к видневшемуся вдалеке тральщику. В снастях посвистывал ветер. Тральщик находился приблизительно в полумиле от них; в запретные воды он зашел на целую милю. Иностранным рыболовным судам дозволяется ловить рыбу в чужих водах. Однако им ставится условие, что они не будут подходить к берегу ближе чем на три мили, чтобы каботажникам тоже кое-что оставалось. Иногда иностранцы соблюдают это условие, иногда нет. Если они побаиваются национальной береговой охраны, они его соблюдают. Если же им кажется, что браконьерство сойдет безнаказанно, что их не поймают, не оштрафуют и инвентарь не отберут, они его не соблюдают. Попробуйте спросить кладдахских рыбаков об иностранных тральщиках. Они только насупятся, и плюнут в сердцах, и крепко выругаются. «Никому-де до этого дела нет. Да они в Ирландию лезут, как к себе домой. Ведь и флот у нас есть. Всем флотам флот! Всего один корабль, да зато постарше двух дедов, вместе взятых. И имя-то у него какое — „Гончая моря“! „Гончая“! Чтоб их!» — говорили рыбаки. Тральщики трех стран, занимавшихся браконьерством, смотрели на Ирландию как на землю обетованную. Они просто диву давались, как это им легко все с рук сходит. Испанцев всегда можно было узнать, потому что носы их тральщиков вздымались не хуже, чем у старинных галеонов[38]. Французов выдавала корма. А англичан? Да очень просто — почему можно всегда узнать все английское: простота, никаких излишеств, никакой мишуры — не в пример европейцам. Этот-то был, несомненно, английский.

— Полезай на нос, — сказал Микиль. — Я его проведу мимо, так чтобы ты мог как следует номер разглядеть. Больше все равно ничего не сделать. Эх, взойти бы на борт да накостылять им как следует. Только нет у нас этой возможности. Так что заметь их номер и запиши, и мы пошлем его куда надо, и, может быть, лет так через десять это дело и рассмотрят.

Мико вскарабкался на нос и встал во весь рост, держась рукой за канат кливера. Он заметил легкую суматоху, поднявшуюся на тральщике при их приближении. Расстояние между судами быстро сокращалось, и вскоре до него донесся крик. Он увидел черный силуэт человека, который кричал, указывая на них пальцем, а потом побежал к маленькой рулевой рубке. Потом другой человек, повыше, выступил вперед и, заслонив глаза ладонью, стал всматриваться в их лодку. Потом появились еще трое.

Они приблизились к тральщику. Выжженный на носу номер казался с этого расстояния бледным и неразборчивым, и Мико подался вперед, чтобы лучше рассмотреть его. Тогда высокий закричал что-то и замахал, и двое из команды исчезли, а потом появились на носу с каким-то предметом. То, что они притащили с собой, оказалось вымазанным дегтем куском брезента. Брезент захлопал сначала на ветру, а затем его перекинули через борт, и он закрыл номер.

— Закрыли уже, — сказал Мико, — поворачивай скорее, отец! Попробуем-ка с другой стороны.

Сильные руки Микиля заработали. Он один успешно управлялся и с парусом, и с румпелем, и с канатом. Баркас замедлил ход при повороте, и на мгновенье совсем застопорил, и только понемногу снова набрал под парусом скорость, но было уже поздно. Люди на тральщике успели сбегать за новым куском брезента, и он вскоре повис на носу, закрывая второй номер.

Он увидел стоявших у борта людей, увидел, как они хохочут, как сверкают их зубы. Он почувствовал, что багровеет от поднявшейся в нем бессильной злобы. Большой Микиль не свернул в сторону. Он вел свое маленькое суденышко носом прямо на тральщик. Что они собирались делать? Они и сами толком не знали. Что они могли сделать? Сейчас они были готовы на что угодно, но одной готовности было мало. Эх, если бы мог Микиль пальнуть по ним с форта Дэн-Энгус. Но пока что один гнев продолжал гнать баркас на тральщик. Хоть повернуть его заставить, и то ладно.

Мико увидел, что высокий смотрит прямо на них и что остальные перестали хохотать. Потом высокий прикрикнул на своих товарищей, и они отступили назад и скрылись, а потом он и сам пошел в рубку. В самодовольное пофыркиванье судна, тралившего на тихом ходу, вкрались более громкие и мощные ноты, и Мико увидел, что, разрезая носом волны, он идет на большой скорости прямо на них.

Они были очень близко друг от друга. Ему видны были черные затеки на белой краске рулевой будки и грязные разводы на кончике бушприта[39].

— Поворачивай, отец! — заорал он тогда. — Эти сукины дети сшибить нас хотят!

Но что мог сделать сейчас Микиль? Все, что ему оставалось, это подтянуть канат, чтобы в уменьшенную площадь паруса можно было бы набрать поменьше ветра и выждать немного. Он весь так и поджался при виде несущегося прямо на них тральщика.

От тарана спасло их одно из двух: или то, что тральщик все еще тралил, и это не позволяло ему развить полную скорость, или то, что внезапно с другой стороны появился второй черный баркас из Кладдаха, на носу которого стояла коренастая фигурка и, размахивая кулаками, кричала что-то. На секунду шкипер опешил и повернулся в ту сторону, чтобы посмотреть на нового противника, вившегося у него под другим боком.

Они только-только разминулись с тральщиком. Мико мог бы, кажется, дотянуться и царапнуть ногтями борт. Людей видно не было, только через грязные стекла рулевой будки темным пятном проглядывала чья-то голова.

Мико замахнулся и крикнул:

— Вы чего это, ошалели, что ли? Сукины вы дети! Убить нас захотели?..

Это было все, что он успел сделать. В следующий момент они были уже далеко. Им пришлось сделать поворот, и потом они снова пошли за тральщиком, стараясь придерживаться белой бурлящей полосы за его кормой. Напряженно вглядываясь вперед, они неотступно следовали за ним.

— Это Туаки, — сказал Мико, узнав коренастую фигуру на носу, в спущенных резиновых рыбачьих сапогах.

Тральщик изменил курс и теперь так же решительно гнался за лодкой Туаки. Мико было видно, что Туаки, не сводя глаз, смотрит на тральщик. Потом он увидел, как Туаки кричит что-то через плечо своему отцу, стоявшему у румпеля, увидел, как содрогнулась черная лодка, как остановилась на месте при повороте паруса, как легла на другой курс и как затем начала медленно набирать скорость.

— Поворачивай туда, отец! — крикнул он. — Поворачивай туда! Они теперь за Туаки взялись.

Микиль проявил невероятную расторопность. Сделав поворот, лодка медленно набирала ход. Парус заполоскался, потом набрал ветер, и они прямиком пошли на тральщик. Мико стоял на носу, наклонившись вперед, высокий, возбужденный, и, потрясая кулаком, орал. Заметив вторую лодку, настигавшую его с кормы, тральщик замедлил ход. Мико увидел только черный кончик мачты в тот момент, когда баркас Туаки проскакивал мимо тральщика с другой стороны.

— Да что они, рехнулись? — сказал он. — Придется поворачивать и уходить отсюда, отец. Эх, будь у нас ружье, или мотор, или хоть что-нибудь… Эй! Туаки, Туаки, Туаки! — заорал он, сложив руки рупором, когда лодка появилась из-за приземистого корпуса тральщика.

Увидев, что Туаки вскочил на нос, он махнул рукой назад по направлению к высоким утесам, махнул, а потом еще и пальцем указал и заметил, как Туаки утвердительно кивнул.

— Пошли к Епископскому утесу, отец, — сказал он тогда Микилю, спрыгнув вниз. — Там мелко. Если они погонятся за нами, им там никак не пройти, и, может, мы тогда сумеем посадить их на остренький камешек.

Он еще договорить не успел, а Микиль уже поворачивал баркас. Мико увидел, как тральщик описывает широкую дугу, чтобы продолжить преследование. Но он еще не успел развернуться как следует, а их лодка уже шла в сторону утесов и, подгоняемая попутным ветром, набирала скорость. Лодка Туаки опередила их ярдов на пятьдесят. Не будь Мико так разъярен, его, наверно, рассмешил бы вид приятеля. Туаки стоял на корме и, подбоченившись, смотрел назад. Кепка у него съехала на затылок, по лицу было видно, что он и растерян, и взбешен, и ругается на чем свет стоит.

Берег был совсем недалеко. Они шли к одному из проходов между утесами, где воды грозного моря казались зеркально-гладкими. Мико знал, что впечатление это очень обманчиво. По мере приближения к утесам лодки их как бы становились все меньше и меньше. Они были похожи на двух черных лебедей, за которыми гонится гигантский черный баклан. Тральщик быстро нагонял их. Постукиванье его машин сзади, грохот волн, разбивающихся о подводные скалы, — это Мико не скоро теперь забудет. Он увидел, как лодка Туаки осторожно скользнула в тихую воду, чуть застопорив ход, будто двигалась вверх по реке, и пошла по направлению к маленькой бухте, укрытой от морских волн. Это был узкий заливчик, затерявшийся между скалами; с двух сторон его сдавили черные утесы, с третьей — было что-то вроде песчаного пляжа. Они и раньше часто прятались в этой бухте, когда на море бывало очень уж плохо. Она всегда напоминала Мико «Остров сокровищ», хотя ничего тропического в ней не было. Он обернулся назад и увидел, что тральщик находится всего в десяти ярдах от них. Теперь и их лодка вошла в спокойные воды, и он сразу же почувствовал, что совсем по-другому, гораздо устойчивее, стоит на ногах.

— Ну, если он сейчас же не остановится — значит, попался, — сказал Мико.

Он услышал, как опустился парус на лодке Туаки, но даже не обернулся, продолжая неотрывно следить за тральщиком. Повезло им, что тральщику мешала сеть, а то он давным-давно настиг бы их. «Теперь еще ярдов двадцать, — думал Мико, — и он на такое напорется, что рад не будет». Он затаил дыхание. И потом чуть не расхохотался: будь у тральщика тормоза, они, наверно, истерически взвизгнули бы, так резко он свернул в сторону в самую последнюю минутку. Мико видел, как засуетились, забегали матросы. Услышал крики и команду, донесшиеся по воде. Он прекрасно представлял себе, как они замерли затаив дыхание, пока тральщик медленно, с трудом поворачивался, стараясь не перейти той опасной черты, за которой начиналось обманчиво спокойное море.

Мико перевел дух.

— Не вышло! — сказал он.

— А жаль! — сказал Микиль. — Хорошо бы они подошли. Если бы они подошли и засели, мы б могли подняться к ним на борт и рассказать, что в Кладдахе о них думают. По крайней мере, получили бы удовольствие.

Они поравнялись с лодкой Туаки, лениво покачивавшейся на воде. Мико спрыгнул вниз и отпустил парус. Парус упал, и Мико собрал его в охапку и свалил в кучу. Они встали борт о борт с лодкой Туаки и переглянулись.

— Посмотрите на них, вы только посмотрите на них! — захлебывался Туаки, грозя кулаком неказистой корме уходившего тральщика. — Ты видел, Мико? Нет, ты видел, как эти гады хотели нас проткнуть? Эх, добраться бы мне до них! Ну, хоть на пять минут! Эх, только б мне до рулевого добраться!

Тральщик обогнул небольшой мыс и скрылся из виду.

— Ну, дожили! — сказал отец Туаки.

Он был седой и усатый, ничуть не похожий на Туаки. На нем были синяя тельняшка, двубортная куртка и тяжелые башмаки. Туаки же нарядился в рубашку без воротничка, бумажные шаровары и замызганный, перепачканный рыбой пиджак — жалкие остатки костюма из твида. На голове у него была кепка, высокие резиновые сапоги отогнуты ниже колен белой изнанкой наружу, отогнутые борта болтались и сердито хлопали его по ногам. Туаки был в ярости. Он сжимал кулак и бил о ладонь. При взгляде на приземистого, но могучего Туаки казалось, что человека саженного роста поймали и сплющили, как гармошку, и из него получился небольшой человечек, футов этак на пять с половиной.

— Черт знает, до чего мы дойдем, — сказал возмущенно Большой Микиль. — Мало того, что они лезут в наш залив, как к себе домой, и выдирают у нас из горла рыбу! Так теперь они еще убивать нас станут. Да что правительство смотрит, в самом деле?

— Правительство?! — презрительно усмехнулся Туаки. — Вы что, не знаете, на что годится наше правительство!

— Можешь не рассказывать, Туаки, — сказал Мико, — с нас и без того хватит.

Но Туаки все-таки рассказал. Подробно и в цветистых выражениях. Он не только воскресил в их памяти все, что было уже сказано до него о правительстве и «Гончей моря», но и дополнил от себя много красочных деталей.

Туаки, кажется, привел их в хорошее настроение. Он помог разрядить атмосферу. Они посидели и покурили, пока тральщик не был забыт окончательно, и тогда решили, что пора снова браться за рыбную ловлю.

Мико посмотрел на небо и остановил их. Небо порыжело, и ветер уже не был теплым и липким. В нем появились холодные струйки, а там вдали, над Атлантическим океаном, грядой поднимался белый клочковатый туман, подбиравшийся к Аранским островам.

— Пошли-ка лучше домой, — сказал Мико.

— Домой? — воскликнул Туаки. — Да мы же только что вышли.

Большой Микиль посмотрел туда, куда указывал пальцем Мико.

— Да, черт возьми! — сказал он. — Лучше давайте домой собираться. Еще успеем ли?

— Успеем, пожалуй, — ответил Мико. — Я так думаю, что мы как раз успеем проскочить.

— Ого! — сказал отец Туаки, поворачиваясь и пряча свою трубку. — Изрядная пакость, кажется, подходит. Теперь на несколько дней хватит.

Мико с ним согласился и начал поднимать парус.

Туаки ворчал что-то насчет пресноводных моряков. «Выходит, снова возвращаться домой без рыбы? А на какие шиши жить? Почему они с утра не знали, что погода испортится, тогда бы, по крайней мере, можно было и в море не выходить. И отчего у них нет приличных лодок, чтобы уж если они вышли на лов, так им не приходилось бы бежать от малейшей непогоды домой, поджавши хвост?».

Но они все-таки подняли паруса и выбрались из бухты. А море тем временем разыгралось, и ветер стал куда крепче и дул им прямо в лицо со всей силой, которую успел накопить, скитаясь над бескрайным простором моря. Даже мыс обогнуть оказалось не так-то легко, но, справившись с этим, по заливу они пошли очень быстро, а впереди уже мелькали другие лодки, тоже спешившие домой.

Залив они прошли, прежде чем нараставшая буря успела настичь их.

Они уже собирались сворачивать в спокойное устье реки, когда Мико посмотрел в сторону порта, отвернулся и снова посмотрел туда. Он окликнул Туаки, который шел в бейдевинд позади него, и указал рукой. Потом крикнул Большому Микилю:

— А ну-ка, посмотри, отец! Это не английский ли тральщик пришвартовался там у пристани?

Микиль посмотрел.

— Вот те и на, он и есть! — заорал Микиль, поднимаясь на ноги.

— Это тот? — спросил Мико, продолжая смотреть.

— Тот! Он самый! — закричал Микиль и повернул румпель так, что лодка с неудовольствием переменила курс и пошла в сторону распахнутых ворот дока.

Они привязали лодку к бетонным ступеням около ворот, затем к ним подошла лодка Туаки и стала рядом, и они поднялись по ступеням на пристань и остановились там. Двое громадных рыбаков с мрачными небритыми лицами: один высокий, немного сухопарый, и один коренастый, приземистый, с решительно расставленными ногами, мощной грудью и напряженным красным лицом, выражение которого ничего хорошего не предвещало.

На глаза им попался какой-то бездельник, который стоял, опираясь о кнехт.

— Эй, приятель! — окликнул его Мико. — Давно этот голубчик здесь стоит? — указал он большим пальцем на тральщик.

Приятель виртуозно плюнул и стал с интересом наблюдать за тем, как смешанный с табаком плевок расплывается в грязной зеленой воде дока.

— Да, должно быть, час, а то и два, — ответил он.

— Наверно, наш знакомец, — сказал Микиль.

— Оснастка у него точно такая же, — заметил отец Туаки.

— Да он самый. Кому же еще быть-то? — сказал Туаки.

— Тогда, — сказал Мико, застегивая куртку, — пойдемте и поговорим с ними по душам.

Они пошли по пристани, мимо таможенных складов, и остановились около тральщика, и заглянули в него сверху. Палуба была пуста, только снизу из машинного отделения доносилось пение. Какая песня, даже и не разберешь. Мико окликнул:

— Эй! Эй, ты!

Немного спустя появилась какая-то рожа — красная, перемазанная сажей, потная. Ее обладатель был в майке, тоже грязной и потной. На шее у него была намотана тряпка, чтобы утирать пот. Руки были длинные, худые, жилистые. Рожа пробурчала что-то вроде:

— Ну, чего еще там? Чего вам тут занадобилось?

— Шкипер на борту? — спросил Мико.

— Это он-то? — спросил матрос. — Ишь, чего захотел! Не-е, нету его. Он уже как пить дать в пивнушке сидит, портер хлещет.

— В буфете, что ли? — спросил Мико.

— Эй, — сказал матрос, — откуда ты такой взялся? Верно угадал, в той, что на дороге.

— Спасибо, — сказал Мико, отходя.

— Эй, — заорал тот ему вслед, — ты б для меня парочку бутылок приберег! А, братец?

— Кое-что мы для тебя, братец, прибережем… Можешь не сомневаться, — ответил ему Туаки.

Матрос постоял еще на палубе, вытирая руки тряпкой и глядя вслед четырем решительным фигурам, шагавшим по пристани, пожал плечами, и спустился обратно вниз, и опять затянул свою песню с того места, где его прервали.

Мистер Мак Гинти наводил чистой тряпочкой лоск на свой и без того безупречно чистый прилавок.

Самой примечательной чертой характера мистера Мак Гинти была его чистоплотность. Он был довольно высокого роста, не слишком толстый, но в теле. Голова у него была лысая и розовая, а те волосы, что на ней еще сохранились, отливали серебром, как мелькающая в воде форель.

Мистер Мак Гинти привык к тому, что самые разнообразные люди посещают его пивную. Поскольку его заведение находилось рядом с портом, ему приходилось слышать наречия и говор многих стран. Слышал он французскую речь, и испанскую, и немецкую, и индийскую, и раза два китайскую, ну и, конечно, английскую. Итак, сейчас он продолжал протирать свою стойку, хотя в этом не было никакой нужды, и слушал, как говорят между собой пятеро англичан. Беседа была не слишком оживленной: уж очень деловито они накачивались портером, чтобы еще тратить время на разговоры. Тот, кто сидел к нему ближе всех, — шкипер (судя по тому, как обращались к нему остальные) — был очень крупный, мускулистый человек в резиновых сапогах, плотных брюках и мохнатой куртке верблюжьей шерсти, надетой поверх толстой фуфайки. Его шляпа валялась на стойке. Когда-то он был блондином, но уцелевшие на голове после короткой стрижки волосы говорили за то, что он начинает седеть. Плоский затылок переходил по прямой линии в здоровенную красную шею. У него был большой торчащий нос и выдающийся вперед подбородок, который, однако, носа затмить не мог. Годы, проведенные на море, окружили глаза множеством морщинок. Жесткий человек, к такому не подступись, сказал бы о нем мистер Мак Гинти. Жесткий, и решительный, и сравнительно честный.

Шкипер был действительно человек жесткий.

Сейчас он думал о том, как неудачно получилось, что его поймали за незаконной ловлей рыбы в ирландских водах. Не то чтобы это имело какое-то значение, да только пойдет теперь канитель. Думал он и о том, что совсем уж некстати им пришлось зайти сюда за припасами, а тут еще с Атлантического океана, как на грех, несет черт знает что. Но на душе у него было спокойно. «Кто может доказать, что они ловили рыбу в недозволенном месте?» К тому же он был уверен, что рыбаки, на которых они напоролись, наверно, попали в шторм и отсиживаются сейчас в какой-нибудь защищенной от ветра бухте, так что вряд ли они вернутся, а если даже и вернутся, так тоже не беда. «Доказательств-то нет!»

— Ну, будь здоров! — сказал он, обращаясь к своему помощнику, сидевшему рядом.

— Будь здоров! — отозвался тот, поднимая свой стакан.

Помощник был невысокий крепкий человек в кепке из твида, почти без шеи, с большим круглым лицом. Руки и ноги у него были короткие, кисти рук маленькие, так что вся его мощь, казалось, сконцентрировалась в туловище. Он был в толстой шерстяной фуфайке и в синем костюме, залоснившемся от времени и носки в любую погоду. Из-под складок жира маленькие глазенки выглядывали почти игриво.

Стойка была круглая, массивная, красного дерева, с толстым медным прутом внизу, на который можно было поставить ногу, с закругленными краями, под которыми шла резьба. В пивную вела двустворчатая дверь с матовым стеклом. В середине стекло оставалось прозрачным, и там было выведено название. По обе стороны двери было по большой витрине, на которых стояли бутылки с подкрашенной водой, удивительно нарядные издали и поставленные так, что сквозь бутылочное стекло можно было прочитать этикетки. Под каждой витриной стояло по столику с шестью деревянными стульями. Сейчас в пивной были только шкипер с помощником и еще трое из их команды. Матросы пили за столиком. Три матроса — двое светлых, один темный; высокий, маленький и средний, все давно не бритые.

— Пошли-ка лучше. Припасы нужно грузить, — сказал шкипер, допивая свой стакан, и, утерев рот, нахлобучил шляпу.

— Что за спешка? — спросил помощник. — Уж в такую-то дрянную погоду мы, надеюсь, выходить в море не станем?

Шкипер не мог решить. Он думал, что, может, они и выйдут. Они уже давно в плавании. Рейс был отвратительный. Да и чего может быть хорошего, если им приходится ходить в Ирландию за рыбой! И вообще, куда эта паршивая рыба подевалась?

— Ну, давай по последней на дорожку, — сказал помощник и положил на стойку монету в два шиллинга.

Шкипер заколебался, и это его погубило. Они выпили еще, а потом еще. Подействовало это на них мало. Кажется, с тем же успехом они могли бы пить воду.

Они уже с час пробыли в пивной, когда вдруг дверь распахнулась, и на пороге появился человек громадного роста, совсем еще молодой, со странным пятном на лице, и пристально посмотрел на шкипера. Он шагнул в пивную, за ним следом появился его двойник, только постарше, потом вошел еще один высокий человек, а за ним какой-то приземистый парень с широченной грудью. Лица их были угрюмы, и все они в упор смотрели на шкипера. Мико сразу узнал его по профилю. Этот же профиль мелькнул тогда в грязном окне рулевой будки. А тут еще этот маленький, чернобородый, с белыми зубами. Ведь это же он смеялся, Мико видел. И все же ничего определенного сказать он не мог. У них не было никаких данных, только какие-то смутные впечатления.

Мак Гинти бросил протирать стойку и посмотрел на них. Напряженные лица, нахмуренные брови. Что-то непохоже, что они зашли сюда выпить по стакану портера.

— Здравствуй, Микиль! — сказал он.

— Здравствуйте, мистер Мак Гинти! — сказал Микиль, не сводя глаз со шкипера.

— Задувает, кажется? — сказал Мак Гинти.

— Дует здорово, — ответил Микиль.

— Здравствуйте, господа хорошие! — сказал шкипер.

Мико успел заметить выражение, промелькнувшее на лице шкипера, когда они только вошли. Собственно, ничего особенного: только брови приподнялись и глаза забегали. Теперь лицо вполне спокойно, одна нога небрежно опирается о медные перила, большая загорелая рука сжимает почти пустую кружку.

— Чего это вы вздумали нас топить? — спросил Мико.

Шкиперу удалось изобразить на лице неподдельное изумление.

— Ты о чем это, милый человек? — переспросил он. — А ну, повтори, я что-то не понял.

— Вы ловили рыбу в запрещенной зоне, — сказал Мико, — и вы хотели протаранить нашу лодку своим тральщиком.

— Ты слышишь? — обратился шкипер к своему помощнику. — Слышишь, что он говорит? Ведь надо ж!

— Черт знает что такое! — сказал помощник, поднимая кружку. В другой руке он держал наполовину опорожненную бутылку.

Мико был убежден, что они не ошибаются. Убеждали его в этом и напряженная тишина, воцарившаяся в пивной, и то, как застыли в неловких позах три матроса, сидевшие позади них за столом. Он не мог решить, что же, собственно, предпринять. Потом он представил себе нос тральщика, несущегося прямо на них, и в нем поднялась волна раздражения.

— Что вы полезли сюда рыбу воровать у тех, кто машин завести себе не может, чтоб отойти подальше от берега, — это еще полбеды! Хотя зачем вам это понадобилось, когда на вашей посудине вы б хоть к чертовой матери могли уйти и, пожалуй, не треснули б? Да что с вас возьмешь — воры и воры, а вот нарочно, по злобе нас таранить — это уж вообще ни на что не похоже. Это могло кончиться очень плохо.

— Послушай, приятель, — сказал шкипер. — Очумел ты, что ли? Что это ты несешь, никак не пойму. Если кто такими делами и занимается, так это не мы. Нам это ни к чему. Правда, помощник?

— Ни к чему, — согласился тот. — Чем так зря петушиться, надо бы тебе записать их номер, тогда б и знал наверняка.

Это была ошибка.

Все поняли, что это ошибка, и шкипер и три матроса, поднявшиеся на ноги, едва он кончил говорить. Он и сам понял, что это ошибка, не успели слова сорваться с языка. Но даже и после этого, может, ничего не произошло бы, разве только еще больше помрачнели и нахмурились бы лица рыбаков. Что могли они сделать? Ничего. У них не было возможности доказать свою правоту. Но в словах помощника проскользнула чуть заметная издевка, и этого Туаки, стоявший позади остальных, снести уже не мог. Прежде чем его успели остановить, он, весь белый от злости, с горящими глазами, выскочил вперед в своих сапогах со свисающими голенищами и, крикнув:

— Ах ты, свинья такая! — развернулся и ударил помощника по щеке.

Помощник, наполнявший в это время свою кружку, повалился на засыпанный опилками пол, все еще сжимая в руке бутылку. Он ушибся не сильно, только обалдел на миг.

Мак Гинти страшно разволновался. Он громко сказал:

— Господа! — но это не произвело должного впечатления.

Шкипер отделился от стойки, три матроса придвинулись поближе, и Мико расправил плечи, и Большой Микиль, сверкая глазами, сделал два шага вперед, и быть бы в тот вечер хорошей драке в пивной Мак Гинти, если бы лежавший на полу человек не взял бы молниеносно инициативу в свои руки. Он сделал две вещи: вскинув ноги в тяжелых башмаках, изо всех сил пнул Туаки в обе голени, так что от этого неожиданного выпада тот, раскинув руки, повалился навзничь. Одновременно помощник шкипера отбил дно бутылки о медные перила стойки. В один миг он оказался верхом на поверженном Туаки и занес бутылку с торчащими краями, чтобы ткнуть в его запрокинутое лицо.

Хотя длилось все это какую-то долю секунды, Мико, вероятно, навсегда запомнил картину: растерянное лицо Туаки на полу, и опускающаяся разбитая бутылка, и зеленоватый отсвет лампы на ее рваном крае. Еще мгновенье, и он увидит, как острые края вонзятся в глаза Туаки, увидит, как брызнет кровь на зеленое стекло.

«О Господи! — только и подумал он. — Опять это на меня свалилось!»

Воображение вихрем понеслось вперед: вот Туаки катается на полу, схватившись руками за изуродованное лицо, а сквозь пальцы льется кровь. Вот Туаки с палочкой и с пустыми глазницами сидит на кнехте на набережной в Кладдахе и поджидает лодки — одинокая, жалкая фигурка…

Что мог он сделать? Ничего, абсолютно ничего. Еще миг, и все будет кончено. Даже Микиль и отец Туаки стояли слишком далеко. Что бы они сейчас ни предприняли, будет слишком поздно.

И тут шкипер со своего места у стойки плеснул содержимое своего стакана в лицо помощнику. Они видели, как жидкость попала тому в глаза, как залила коричневыми потоками лицо, услышали, как он вскрикнул. Бутылка все же опустилась на лицо Туаки. Однако удар вышел вслепую. Он пришелся в щеку, ближе к уху. Тогда шкипер изловчился и пнул помощника ногой в руку. Тот повалился на бок и растянулся на полу, утирая лицо рукавом куртки.

Туаки, как кошка, вскочил на ноги. Лицо его исказилось от бешенства, кулаки сжимались, из ранки на левой скуле текла кровь.

— Ах ты, сволочь ты такая! — задыхался Туаки. — Да я убью его, убью-у!..

— Спокойно, Туаки, — сказал Мико, хватая его.

Удержать Туаки оказалось не так-то просто: он рвался из рук, как взбесившийся жеребец. Микиль подошел и тоже положил свою огромную руку ему на плечо.

— Ну-ну, Туаки, угомонись! — сказал он. — Угомонись!

— Пустите меня! Пустите! — бушевал Туаки, выдираясь. — Господи, да пустите вы меня, вот я его сейчас!

— Туаки, да ну же, Туаки, — успокаивал его отец.

— Ну ладно, вставай, сукин сын, — сказал шкипер, нагибаясь над помощником и поднимая его на ноги. — Ты чего это выдумал? Хочешь, чтобы нас всех тут поубивали, что ли?

— Да отстань ты! — крикнул помощник, вырывая руку и протирая глаза, которые все еще жег едкий портер.

— Спьяну это он все, — сказал шкипер, обращаясь к остальным. — Пить не умеет.

— Ладно, — сказал Туаки, — я уже ничего.

Они отпустили его.

Воинственный пыл у всех прошел. Да и какой там пыл! Вот встретить бы этих людей лицом к лицу, когда те гонялись за ними там, в море, наверно, тогда взыграла бы у них горячая кровь. А сейчас что? Да и как бы там ни было, а вид разбитой бутылки, опускающейся на лицо Туаки, охладил их. Охладило это даже самого Туаки.

— Если я тебя еще раз увижу у нас в городе, — сказал он, обращаясь к помощнику, — не жить тебе! Это я, как перед Богом, говорю. И если еще кто-нибудь из вас появится в этом городе, тоже хорошего не ждите!

— Ну ладно, хватит! — сказал Мико. — Пошли!

Он рад был уйти. Ведь втянул их в эту историю отчасти он сам. Тральщик-то в порту он заметил. Если бы не он, никто бы и не подумал доводить это дело до конца. Поговорили бы, поговорили, да и успокоились. Ведь так и так дело ничем не кончилось. Ну а вот если бы разбитая бутылка попала по назначению, раз и навсегда кончились бы его надежды на счастье. Он прекрасно сознавал это сейчас. «Так чем же мне это не знак? Случись это всего лишь год назад, Туаки обязательно остался бы без глаз. Но ведь не случилось же! И не он предотвратил несчастье, хоть и пришли они туда по его вине».

Выйдя за дверь, они остановились и посмотрели друг на друга.

— Погодите! Что ж это мы в самом деле? — сказал Туаки, стирая с лица кровь какой-то тряпкой, и повернул обратно в пивную.

— Не надо, Туаки, — сказал Мико, удерживая его. — Брось!

Туаки озверел.

— Да что мы за народ, в самом деле? — кричал он. — Они тут черт знает что вытворяют и плюют нам в рожу, а мы только утираться будем, будто это так, ерунда? Да они же теперь до конца своих дней над нами смеяться будут. Да они же теперь по всем портам разнесут басню про простачков из Кладдаха! Что, думаете, не разнесут?

— Эх, Туаки! — сказал его отец. — Ну подерешься ты, ну и что? Кому это нужно? Ты вот затеял драку, и, если бы не тот человек, дай ему Бог здоровья, да не милость Божья, лежал бы ты сейчас в больнице с выколотыми глазами. Брось ты, ради Бога. Заявим на них в полицию, и пусть там разбираются.

— К черту полицию! — сказал Большой Микиль. — Раз у нас даже фотографий их нет, так ничего из этого и не выйдет. Пошли-ка лучше по домам, и дело с концом.

Он широко зашагал в сторону порта, отец Туаки пошел за ним.

Мико стоял и смотрел им вслед, и, несмотря на то что вся эта история была отвратительна, его вдруг обуяла радость. Он смотрел, как ветер метет мусор в порту, гонит перед собой, будто гигантская, невидимая глазу метла, клочки соломы и сена из канавы и обрывки грязной бумаги. Даже спокойная вода дока всколыхнулась под напором крепчавшего ветра, словно та же метла прошлась и по ее поверхности. За воротами дока, туда дальше, бесновалось море. Видно было, как волны перекатываются через остров, на котором стоял маяк. Низко нависли тяжелые тучи. Небо темнело, и вдалеке на флагштоке поднялся черный флаг — сигнал бури.

«Я это сделаю сегодня же, — подумал он. — Я это сделаю сегодня вечером, и дело с концом».

— Ты чего это стоишь и ухмыляешься, как дурак? — озабоченно спросил Туаки.

Мико обнял его за плечи.

— Туаки, — сказал он, — я сейчас самый счастливый человек во всей Ирландии. И знаешь почему?

— Почему? — спросил Туаки.

— Потому, что этот сукин сын промазал и не попал в тебя бутылкой, — сказал Мико. — Слушай, Туаки, если бы он покалечил тебя, я не знаю, что б я сделал. Я б убил его.

— И никого бы ты не убил, — возразил Туаки. — Потому что я бы его сам первый убил.

— Слава Богу, никому никого убивать не пришлось, — сказал Мико. — Этому-то я и радуюсь. Ну, теперь пошли! Я иду домой. Мне нужно еще кое-что сделать.

Он пересек улицу и быстро зашагал мимо таможенного склада, около которого стоял английский тральщик.

— Ты бы потише, а? — сказал Туаки, с трудом поспевавший за ним. — Чего это на тебя нашло, Мико? Кто тебя гонит?

— Черт меня гонит, — ответил Мико, не поворачиваясь.

— Вот тебе! — сказал Туаки и плюнул в английский тральщик, когда они проходили мимо. — Чтоб ты потонул поскорее!

Двое пожилых рыбаков с нетерпением поджидали их.

— Вы где это запропастились? Где запропастились-то?

У пристани стоял дед.

— Ага! — издевался он. — Тоже морячки. Дунуло на них чуть-чуть, а они сразу домой бежать!

— Ветер уж больно поганый, отец, — сказал Большой Микиль. — Большого ненастья с таким ветром можно ждать.

— Чудо еще, — сказал дед, — что у вас мозгов хватило вовремя воротиться.

Они выгрузили из лодки все, что полагалось, и подвязали паруса, и подвесили кранцы[40], и после этого Мико ушел.

— Спешу я, — сказал он, — сделать мне кой-что надо. Вы всего не тащите, оставьте тут что-нибудь, я потом прихвачу, когда со своими делами управлюсь.

И побежал прочь от них по зеленой траве, напугав пасшихся на лугу гусей.

Он засмеялся, когда они зашипели на него, и приостановился, вспоминая случай из далекого детства, когда он швырнул оловянную кружку в голову гусаку Бидди Би. И напугал же его тогда этот гусак! Да и Бидди Би тоже. Где теперь Бидди Би, которой ничего не стоило отчитать хоть самого Папу Римского? Будто и не было ее вовсе. Домик ее стоял в конце ряда, а сама она умерла. Да и от домика-то ничего не осталось. Скинули с него прогнившую соломенную кровлю, а стены сровняли с землей, чтобы кто-нибудь туда ненароком не вселился. Сплошной ряд белых домиков обезобразили появившиеся в нем там и сям бреши, похожие на зияющие дыры на месте вырванных зубов. А скоро и от всего ряда ничего не останется. Домишки будут разрушать и сносить, а на их месте строить безобразные двухэтажные строения. Все изменится. Старого никогда не воротишь! Он побежал дальше, подумав между прочим, что все-таки странно, отчего бы не строить здесь дома вроде тех, что разрушают. Взяли бы кого-нибудь, кто в строительстве понимает, как они называются — архитекторы, что ли, ну вот, и взяли бы кого-нибудь из них, чтобы составил план нового поселка с отдельными домиками, построенными по последней технике. Кладдах знают все. Он всегда славился как раз потому, что он такой, как есть, ни на что другое не похожий, а когда понастроят тут безобразные дома, так он свое лицо потеряет и станет, как всякая другая новостройка: на месте старых трущоб — ряд домов с грядками капусты в садиках и с железными оградами, ржавеющими на сыром морском ветру.

А ну их, раз нет у них воображения, чего с них возьмешь? Дом все равно остается домом, а крыша крышей. И ну их всех к черту! И наши дети не будут знать, какой был раньше Кладдах, а если кому и захочется узнать, так может посмотреть картинки. Это все, что останется. Картинки, на которых будут нарисованы ряды белых домиков, а перед ними гуси на зеленой траве.

Мать была в кухне.

— Горячая вода есть, мама? — спросил он. — Я побриться хочу.

— Вернулись? — сказала она, поднимаясь со стула. — Дед твой за вас беспокоился. Боялся, что вы не увидите сигналы в порту.

— А ты-то сама разве совсем за нас не беспокоилась? — спросил он, стягивая с себя куртку, и кинул кепку на стол.

Она удивленно подняла на него глаза и, прежде чем ответить, худой рукой откинула назад прядь седых волос.

Седых волос. Она совсем поседела. Старится она. Его мать старится. Кожа туго обтягивала нос, точь-в-точь такой же нос, как у Томми. Глаза ее утратили прежний блеск. «Заглянуть бы сейчас матери в душу, — подумал он, стаскивая через голову толстую синюю фуфайку. — Что она за человек?» Он любил ее. С годами она стала гораздо мягче. Собственно говоря, стоило только ее сыну добиться того, о чем она мечтала, и характер ее начал смягчаться. Теперь она отдыхала. Надо полагать, что так же, сотворив за шесть дней вселенную и человека, отдыхал на седьмой день Бог.

— Да нет! — сказала она. — Я, пожалуй, не беспокоилась. Может, об отце я б и поволновалась, да раз ты с ним был, так чего с вами могло случиться?

Он стащил с себя рубашку и стоял, глядя на мать. Волосы у него растрепались, пока он раздевался, на руках и на голой широкой груди играли мускулы.

— Ты что, хочешь сказать, что, когда он со мной, за него можно не беспокоиться? — спросил он.

— Пожалуй, что и так, — ответила Делия.

Мико рассмеялся:

— А помнишь, мама, было время, когда ты думала, что мне ничего доверять нельзя? Что кто со мной поведется, обязательно в беду попадет?

Она чуть улыбнулась.

— Да, Мико, — сказала она, — помню. Столько хлопот ты мне доставил, не приведи Господь.

— Да и себе тоже, — сказал Мико. — Только знаешь что, мама, больше я не буду людям несчастье приносить. Теперь я буду самым надежным человеком на свете. Вот увидишь!

— Это хорошо, Мико, — сказала она. — Я очень рада. — Она налила горячей воды из большого металлического чайника в таз и поставила на табуретку. — Только ты зря думаешь, что приносил людям несчастье. Просто есть люди, за которыми беда по пятам ходит. — Она отставила чайник и принесла ему чистое полотенце и красное карболовое мыло.

Мико взял с подоконника кисточку для бритья и смочил лицо, а потом взбил хорошенько пену, насколько позволяло карболовое мыло. Он не приглядывался к своему лицу, просто смотрел, как обычно смотрят на себя бреющиеся люди, ну, как плотник смотрел бы на доску, что ли, или каменщик на каменную стенку. Но мать бросила на него внимательный взгляд.

«И что это с Мико? — подумала она. — С чего это у него глаза вдруг так блестят?»

«Я хочу, чтобы меня кто-то полюбил, — сказал Мико своему отражению, сбривая щетину со здоровой щеки. — Кажется, всю жизнь свою я только и делал, что беспокоился за тех, кого люблю, и мучился за них, и расстраивался. Неужели же не найдется никого, кто бы посмотрел на меня и сказал: „Эх, надо бы мне за Мико присмотреть!“?!»

Едва ли. Он был такой большой и такой сильный, и всем казалось, что он прекрасно может о себе сам позаботиться, и лицо у него было такое мужественное и доброе, что каждому казалось совершенно естественным, что он должен вызволять из беды других.

«Может быть, — размышлял он, держа бритву наготове, — Мэйв тоже так думает? А что, если она и вовсе про это не думает?» Он еще ни разу не говорил ей об этом. Надеялся главным образом на то, что она поймет, когда придет время, угадает инстинктивно, внутренним чутьем. Надеялся, все время надеялся.

Он спешил, боясь, чтобы как-нибудь не пропала его решимость.

Умылся, заплескав в кухне весь пол. Потом поднялся к себе в комнату, сбросил старые штаны и башмаки и тщательно оделся: натянул свежую рубашку, надел новый синий костюм и коричневые ботинки, потом вернулся в кухню, намочил в воде гребенку и пригладил свои жесткие волосы.

— Ты куда это? — спросила мать. — С чего это ты так распарадился?

Ему хотелось сказать ей, но он понимал, что это невозможно. Он никогда не был откровенен с матерью.

— Да так, надо мне, — сказал он. — Повидаться тут с одним хочу.

Он ушел.

Начинало слегка накрапывать. Пока что дождь был скорее приятный, но чувствовалось, что скоро он разойдется вовсю.

— Куда это тебя черт несет? — вытаращил глаза дед, встретив его посреди луга. — Куда это ты отправился в такое ненастье? Да еще расфрантился, прямо как граф какой-то.

— Деда, — сказал Мико, — в поход я пошел. От этого похода, может, вся жизнь моя зависит.

— А, иди ты! — сказал дед.

— Я тебе правду говорю, — сказал Мико. — К черту! Надоело мне ждать. Надоело мне все время помнить о покойниках. Живой я человек или нет? Здоровый, сильный. Нет, что ли? И ведь, если приглядеться ко мне как следует, не так уж я плох, ведь правда же? Мне надоело ждать и гадать: будет — не будет, будет — не будет. Я теперь пошел, деда, и так или эдак, все через час должно решиться.

— Ну, Господь с тобой! — сказал дед. — Не хотел бы я сейчас быть на твоем месте, хоть бы мне всю рыбу, что есть в океане, на блюде поднесли.

— Вот спасибо, подбодрил, — сказал Мико.

— Куда еще тебя к чертовой матери подбадривать? Ты что, сам не знаешь, что ли, что во всей провинции Голуэй лучше тебя никого нету? И чего ты боишься?

— Не знаю, — ответил Мико.

— Ну, иди! — сказал дед. — Темнеет уж. Такие дела лучше всего в сумерках обделывать, самое подходящее для этого время. Потом увидимся, тогда расскажешь, как все было.

— Хоть бы только, — проговорил Мико, — хоть бы только было, что рассказать.

— Ну, так ли, эдак ли, — возразил дед, — а что-то все равно будет.

— Верно, — сказал Мико, натянул на глаза кепку, застегнул пиджак и пошел прочь.

Дед стоял, глядя вслед большой фигуре, шагавшей по траве. «Не знаю, — думал он. — Ох, не знаю! Вечно у Мико у моего все не по-людски получается. Обидеть его так легко, даром что вымахал в такую громадину. Только бы его теперь не обидели. Ох, Господи, только бы теперь его не обидели!»

— Куда собрался, Мико? — спросил его Туаки, широко открыв от удивления глаза.

— Так, делишки кой-какие есть, — ответил Мико.

— Свят, свят, — сказал Туаки, — ты прямо как рождественская елка. Подождешь, пока я это все дома свалю, а? Тогда вместе пойдем.

— Нет, Туаки, — ответил Мико, — у меня дело не терпит, и должен я туда идти один.

— Ты что, Мико, попивать начал потихоньку, что ли? — спросил Туаки.

— Если б это! — сказал Мико и вдруг не удержался, надеясь в то же время, что ему не придется в этом раскаиваться. — Слушай, Туаки! — сказал он, положив руку ему на плечо. — Как ты смотришь на то, чтобы быть у меня на свадьбе старшим шафером?

— А, иди ты! Скажешь тоже! — возмутился Туаки.

— Да, вот то и скажу! — ответил Мико, и засмеялся, и зашагал прочь от него.

А на голову и на плечи ему сыпался дождь из сухих листьев, которые ветер срывал с деревьев в церковном саду и разбрасывал, как конфетти, повсюду — на дорогу, на водохранилище, на реку.

— Мико! Мико! — услышал он жалобный голос Туаки, но даже не обернулся, только помахал ему и ускорил шаг.

«Решается судьба моя», — думал он.

Мистер Кюсак отворяет дверь. На носу у него очки, в руках газета, на ногах шлепанцы. Реденькие волосы всклокочены, и ему давно пора бы побриться.

Он щурится со света.

— А, это ты, Мико? — задает он ненужный вопрос. — Ну, входи, входи. Это Мико, мамочка.

Мико шагает в прихожую, снимает кепку, а из кухонной двери появляется, вытирая руки передником, миссис Кюсак.

— Заходи, заходи, Мико. Вот хорошо, что пришел.

Он идет в теплую кухню, садится на стул и чувствует, как начинает пылать, отогреваясь у горящей плиты, лицо, застывшее было на холодном ветру.

— Ну, как ты?

— Да я что, я хорошо. А как вы тут все?

— Бога гневить нечего, живем. Сам вот простыл. Да это, пожалуй, только на пользу: хоть дома по крайней мере с нами посидит несколько вечеров, вместо того чтобы пропадать в этом питейном заведении.

— Ну-ну, мамочка, не так уж плохо дела обстоят. А то Мико еще, пожалуй, решит, что я совсем спился.

— Вовсе нет, — говорит Мико, — никто даже и не подумает, — стараясь не смотреть в бледное лицо с катастрофически лиловеющим носом, лицо, которое прежде всегда было таким чистым и загорелым. Каких-нибудь несколько лет тому назад, несмотря на его возраст, и живот у него был плоский, как гладильная доска. Теперь же живот округлился и стал нахально выпирать из-под вязаного жилета.

— Мэйв наверху? — спрашивает он, нисколько не сомневаясь, что она там.

Так уж у них повелось: придет он, посидит в кухне, а потом уж спросит, и миссис Кюсак пойдет к лестнице и крикнет: «Мико пришел!» — и она отзовется, а потом и сама спустится вниз.

— Нет, ее вообще нет дома.

Это известие его так поразило, что он только глазами захлопал.

— Нет? — переспросил он. — А я думал, застану ее.

— Нет, твой брат за ней пришел. Он пригласил ее в кафе чай пить, а потом они собирались зайти к нему домой. Она хотела послушать его пластинки. Знаешь, у него ведь много пластинок.

— Нет, я не знал, — сказал Мико.

«А что я вообще знаю о своем брате? Ровно ничего». Он был как-то раз у Томми в меблированных комнатах. Ему показалось там очень шикарно. Вроде тех квартир, про которые знаешь, что они существуют, но сам таких не имеешь и даже не мечтаешь иметь. Странно, почему это Мэйв вдруг пошла туда? А собственно, чего тут странного? Ровно ничего. Она говорила как-то, что встречалась несколько раз с его братом и что он, кажется, совсем не так уж плох, как его расписывали. Мико поинтересовался, кто его расписывал? Она подумала и потом ответила: «Да, пожалуй, никто. Это просто у меня было такое впечатление».

— Как же, — сказала миссис Кюсак, — он очень милый молодой человек, брат твой. И, кажется, к тому же хорошо зарабатывает. Верно, очень способный.

— Еще бы! — сказал Мико.

— Костюмы у него прямо один другого лучше, — не унималась она. — Он Мэйв все книги приносит. Хорошо, что у нее есть хоть кто-то, с кем поговорить как следует можно.

— Да, конечно, — сказал Мико.

Он не мог понять: что это она, нарочно обидеть его хочет, что ли? Но нет, глаза у нее были ласковые. Все это она говорила без всякой задней мысли.

— Я забегу туда и посижу с ними. — Он сказал это, уже поднимаясь.

— Может, все-таки чайку чашечку выпьешь?

— Да нет, спасибо. Я только поел.

— Ну, заходи тогда с Мэйв поужинать.

— Спасибо, я приду.

Снова кругом ночь. Он был немного встревожен. Чем? Да ничем. Просто он раньше не знал, что Мэйв с его братом вместе читают книги, вместе пьют чай, вместе слушают музыку. Мэйв ничего об этом не говорила. А с чего ей было говорить-то? Обязана она, что ли? Вовсе нет.

У Мэйв это вышло неумышленно, остановило ее внутреннее чутье. В конце концов, как могла она взять да сказать Мико:

«А знаешь, Томми-то, оказывается, вовсе ничего. С ним нескучно. Я с ним на танцы ходила, и в кино была, и разговаривала. Мне с ним просто интересно. С ним я себя совсем другим человеком чувствую. Он не напоминает мне ничего, что связано с Коннемарой и с Комином. Меня тянет к нему. Когда я с ним, мне кажется, что все мое прошлое отодвигается и уходит куда-то, и мне уже не так больно».

А стоит появиться Мико, и пахнет вдруг от него рыбой, или сорвется у него какое-нибудь рыбацкое словечко, и память снова берет свое и гонит тебя обратно в маленькую кухоньку, и вот уж ты опять уставилась сухими глазами в огонь или лежишь на спине в холодной кровати, думаешь, думаешь, вспоминаешь, как тебе бывало в ней тепло когда-то. Вот и получается, что Томми приносит радость забвения. С ним ни на минуту не затоскуешь. «И что я за дура такая была всю свою жизнь, что довольствовалась такими пустяками, когда нужно было мне бросить все это и попробовать выбиться в люди или по крайней мере хоть что-то в жизни увидеть». Взять хотя бы Голуэй. Еще совсем недавно он казался ей таким большим, но стоило взглянуть на него глазами искушенного человека, и оказалось, что это всего-навсего какая-то деревушка на западе Ирландии, немногим больше Клифдена и почти такая же беспросветно скучная. Мико относился к другому миру. Здесь люди были неприхотливы и просты и легко, почти с улыбкой, мирились со своей участью. Жизнь без взлетов, без стремлений… Мико будет рыбачить до конца дней. Больше ему ничего не нужно. Такое положение вещей его вполне удовлетворяет. Вот поэтому ее тянуло и к Мико. Разве не заманчиво было бы снова погрузиться в безмятежный покой прежней незатейливой жизни? Иногда для нее бывало просто необходимо побыть с Мико, пройтись рядом с ним, взять его под руку и почувствовать, какая богатырская сила скрыта в этой руке. Это возвращало ей чувство душевного равновесия. Но ведь выбора у нее, в сущности, не было. Разве так уж и не было? Значит, снова тоска, снова горечь утраты. А ведь есть возможность и уйти от них?

«Что ж, очень хорошо, что Томми ее немного развлекает, — думал Мико. — Скучно ей, наверно, было здесь одной, а теперь она, может, и с молодежью познакомилась, и повеселилась немного. Иногда повеселиться не мешает». Только бы не увидела она теперь его, Мико, глазами брата. Рядом с Томми он всегда чувствовал себя бедным родственником или существом низшего порядка, даже несмотря на то, что в душе был твердо убежден, что сам он, Мико, избрал лучшую участь. Ему казалось, что простая жизнь ограждает от многих тяжких переживаний.

— Э, да ладно, — сказал Мико завывающей ночной тьме.

Он дошел до конца тихой улочки, миновав освещенные окна дома Джо. Где она теперь? В тихой обители с бесконечными коридорами, и в них все двери, двери, статуи в нишах, и перед ними красные огоньки лампад; натертые полы, и сверкающий чистотой линолеум, и укутанная в черное монахиня, которая спешит куда-то легкой, скользящей походкой. Ее одежды шуршат, когда она проходит по коридорам. Накрахмаленная оборка белого головного убора закрывает лицо, как шоры, так что она не может смотреть по сторонам, только прямо. Он попробовал представить себе ее лицо, но это ему не удалось: в этой черной с белым рамке черты ее потеряли определенность. В его памяти жила Джо, одетая в пальто и юбку, в шелковых чулках, ныряющая под железную цепь на кладдахском мосту.

Он прошел мимо больницы и представил себе лицо Питера на белой подушке с лихорадочно горящими глазами, обведенными темными кругами. До него донесся запах дезинфекции, и над трубой позади он увидел черные клубы дыма, который тотчас же подхватывал и пренебрежительно расшвыривал крепчавший ветер. Откуда-то из-за гор Клэра доносились отдаленные раскаты грома.

Теперь дождь пошел уже как следует, и ему пришлось ускорить шаги. Кепка промокла насквозь, и с козырька начали стекать капли. Воротничок давил шею. Он чувствовал, как обшлага брюк туго бьют его по щиколоткам.

Мимо больницы, потом прямо, — и вот он пришел к воротам дома, где жил Томми. Новый дом, построенный, в подражание английскому стилю, с фронтонами и высокими трубами. Перед домом газон, портик, в глубине которого виднелась дверь с цветными стеклами. Дверь была освещена изнутри. Он вошел в ворота и позвонил.

Позвонил еще раз и стал отряхивать дождевые капли.

Оказалось, он ошибся звонком. Повыше был еще один звонок и карточка, на которой значилось имя Томми, нижний же был к хозяину дома. Появился хозяин — маленький человечек с обиженным лицом.

— Черт вас всех знает, сколько можно бегать к дверям? Почему обязательно нужно звонить не в тот звонок? Да, кажется, он дома. На верхней площадке, вторая дверь. Вон он, этот окаянный звонок. И когда придете в следующий раз, будьте любезны звонить в него. Думаете, мне больше делать нечего, как быть на побегушках у этого барина? И чего это жена в нем нашла? Я бы его в два счета выставил, если бы не она. Можете так ему и передать. Пожалуйста! Плевать я хотел. Он знает, что я о нем думаю… Да почем я знаю, что он там делает? Ну, чего же, идите!

Он запер входную дверь, прошел через прихожую и скрылся в какой-то комнате, хлопнув за собой дверью. Мико еще раз отряхнулся и начал подниматься вверх по лестнице, по затянутым толстым ковром ступеням, на которые приятно было ступать.

Он постоял за закрытой дверью, стараясь привести себя в порядок. Под взглядом Томми ему и в лучших-то одеждах бывало не по себе, а так, всклокоченному, промокшему, как сейчас, и подавно. «Может, — думал он, — совсем не стоило приходить? Еще, пожалуй, самому потом будет неприятно». Но он был здесь; так или иначе, он все равно пришел бы. Сегодня, если бы понадобилось, он пошел бы за ней хоть на край света.

Он взялся за дверную ручку, повернул ее и вошел.

«А музыки не слышно», — подумал он; музыки действительно не было слышно, пока он, застыв на месте, смотрел, как они стоят перед горящим камином.

Прошло страшное мгновенье, прежде чем они заметили, что он здесь.

Потом он увидел, что взгляд брата обратился на него. Увидел, как в затуманенном взоре его появился проблеск — он узнал. Заметил, как соскользнула с ее груди его рука.

На нее он даже не смотрел. Он видел мягкие кушетки, и ковер на полу, и открытый граммофон, в котором забыли остановить пластинку, и она так и продолжала крутиться, тихонько постукивая «та-та-та», «та-та-та», и маленький столик с недопитыми бокалами, и стоящую тут же бутылку.

Он увидел испуг, отразившийся в глазах брата, увидел, как тот спрятал за спину опущенные руки, и понял, что вот сейчас он убьет своего брата. Он знал, что сейчас медленно подойдет к нему, и протянет сильные руки, и схватит его за горло, и сдавит, и будет давить до тех пор, пока тот не испустит последний вздох.

Он сам не заметил, как переступил порог и вошел в комнату. Он видел только лицо брата и ужас в его глазах, воскресивший в памяти ночь, когда они все сидели на дереве и сшибали ветками крыс. Подлый, раболепный страх, который заслонил все человеческие чувства. Он не слышал, как крикнула она. Так может кричать только человек, испугавшись во сне, и звать кого-то дурным голосом.

— Мико! — крикнула она.

Картина за картиной проносились в его мозгу. Мальчишки, дерущиеся у реки, валяющаяся в пыли макрель… «Индюшачье рыло!» — орали разинутые рты, клюшка проламывала череп, и сам он вытаскивал из моря утопленника. Картины, картины, картины… Столько картин, что он даже остановился как раз в тот момент, когда руки его уже почти дотянулись… И тогда он опустил их, и повернулся, и выбрался из комнаты, спотыкаясь, как ребенок впотьмах.

Они не слышали, как он уходил. Только почувствовали, как тихонько содрогается дом под тяжестью его шагов, когда он сбегал вниз по ступеням. Потом хлопнула дверь.

Мэйв взглянула на Томми. На него неприятно было смотреть. Он прижался к дальней стенке, и ужас медленно сходил с его лица. Она тряхнула головой, откинув назад свисающие на лицо волосы. Она знала, что лицо ее стало бледным, почувствовала, как отхлынула от него кровь. Угар рассеивался. С ним рассеялся и красивый мираж. Она взглянула на комнату глазами Мико. Она пыталась представить себе картину, которую должен был увидеть Мико.

— Почему ты мне не сказал? Почему ты не сказал мне про Мико? — проговорила она.

Он не отвечал. Тогда она подошла к нему и, вцепившись в лацкан, начала трясти.

— Отвечай мне, слышишь! — сказала она.

— Ты сама знала… Все это знали.

— Нет, — сказала она. — Я не знала. Не знала я! — И топнула ногой.

На ней была белая шелковая блузка с круглым воротничком и пышными рукавами и черная юбка в обтяжку. На ногах тончайшие чулки и открытые туфли на высоких каблуках. Она посмотрела теперь на все это в изумлении: «Чего это я вырядилась во все это? Что я вообще здесь делаю? Что подумал Мико, увидев меня в таком виде?»

Теперь уж не объяснишь. Это придется выстрадать. Не станешь же говорить, что все это надо было пережить, чтобы понять и опомниться. Музыка, рестораны, разговоры, возбуждающие штраусовские мелодии, какие-то стремления, стремления… И все для чего? Для того, чтобы понять, где оно — настоящее, когда он вошел, огромный, как сама жизнь, вошел и остановился на пороге и даже не стал смотреть на нее после первого отчаянного взгляда? Чтобы он стоял вот так перед ними, чтобы прочесть в его глазах все то страшное, что творилось сейчас в его душе, увидеть, как в них загорается жажда убийства? Она видела, как тяжело вздымалась его широкая грудь, как сжимались загорелые, огрубевшие от работы руки, пока не побелела на суставах кожа, видела, как медленно и неотвратимо надвигалось убийство, когда он шел по комнате. И надо же было, чтобы только тогда она поняла, что Мико любит ее! Только тогда! А этот! Она посмотрела на Томми. Он приводил себя в порядок. Трусливые глаза избегали ее взгляда. Он разглаживал помятый лацкан, поправлял галстук, его красивая голова была опущена.

— Знаешь, — сказал он хрипло себе под нос, — а ведь этот скот чуть меня не убил.

Она опустилась на ковер прямо там, где стояла, у камина, и заплакала. Беззвучно, закрыв глаза руками, и слезы потекли сквозь пальцы.

Мико выбежал из дому, ничего не видя. Встречный порыв ветра пузырем раздул пиджак на спине. Потоки дождя, подгоняемые неистовым, торжествующим ветром, насквозь промочили его тонкую рубашку.

Бетонная дорога превратилась в гладкую черную реку, над которой волнами проносился дождь. Деревья в саду, окружавшем колледж, высокие крепкие деревья, которые росли здесь многие десятки лет, мотало так, будто это были молоденькие кустики на холме на берегу Атлантического океана. Раскачиваясь, они со свистом стегали воздух и стенали в невыразимой муке. Ветер пронзительно завывал в их оголенных ветвях и с хохотом проносился дальше. Провода на электрических и телефонных столбах засвистали, запели, словно вдруг ожили.

Он не знал, куда идет, и только ноги по привычке несли его в сторону Кладдаха.

Мимо колледжа, вдоль берега канала, чистого, обычно тихого канала, который сейчас метался исступленно в своих берегах, как море, открытое всем ветрам и непогодам. Временами ночной мрак прорезали яркие вспышки молнии, которая пока что сверкала где-то за горами Клэра, так что прохожие, отважившиеся выйти на улицу, поглядывали в ту сторону и говорили: «А в Клэре-то, в Клэре что делается!»

Для Мико ночь была самая подходящая. Ведь считается, что рыбакам погода нипочем. Кто они такие? Темные, невежественные люди, глупей которых, пожалуй, и не сыщешь; бесчувственные чурбаны какие-то. Ему хотелось задрать голову к черному небу и громко выть, как воет собака, которую пнули в живот.

Все глубоко запрятанные чувства, отравлявшие жизнь в детстве, снова всколыхнулись в душе. Разинутые глотки жестоких товарищей его детских игр: «Индюк, индюк, индюк!» — и как ты их ни бей, они все не унимались. Только дети умеют схватить за обнаженный нерв, да так, что тебя всего передернет.

Он поднял руку и утер рукавом мокрое лицо.

«Все теперь у меня отняли, ничего не оставили». И ведь ему так мало было нужно. Совсем немножко! Что он видел до сих пор от жизни? Совсем немного ему было нужно, но и это вырвали у него из рук, так что теперь в ночной тьме перед ним, застилая все остальное, каким-то кошмаром вставало огромное лицо, обезображенное багрово-красным пятном. Он поднял руку и начал тереть пятно. Потом побежал. Он бежал и тер пятно, тер до тех пор, пока оно не заболело, и ему начало казаться, что своей мозолистой ладонью он сдирает с него кожу.

Нет, эдак не годится, совсем не годится! И он перестал бежать и пошел шагом, опустив голову. Широкая грудь его вздымалась.

Улыбающаяся девушка с осликом на болоте… Она поднимает руку. Смуглая рука притрагивается к пятну — к его самому чувствительному месту… Рука такая прохладная… Разве в коже дело? Луна над песчаным пляжем, извивающийся пескорой, зажатый в горсти… Улыбка в уголке рта, ямочка на подбородке, которую хочется потрогать… Упавшие на лицо волосы, и на траве голая хорошенькая ступня с растопыренными пальцами… О Господи! Вот он стоит, прислонившись спиной к двери маленького домика, и снова перед ним волосы, упавшие на лицо, и ему видится, как там, за окном, где-то далеко в море, ритмично покачивается на волнах утопленник… Ему хотелось обнять ее, и пусть бы его слезы падали на ее опущенную голову. Он мог бы, кажется, небо изорвать в клочки, так было ему тяжело и так хотелось, чтобы она поняла его чувства. Его чувства к ней не менялись никогда! Он видел, как она сходила с автобуса, бедно одетая, с похудевшим лицом — кожа да кости. Он заглянул тогда ей в глаза и увидел глубокий темный омут страдания, и он видел ее такой, как только что, — пополневшей, посвежевшей, в красивом платье, сидевшем на ней так, словно она никогда ничего другого и не носила. И из двух он вычеркнул вторую и оставил только ту, что стояла с усталым, осунувшимся лицом, с чемоданом в руке.

«Господи, да что же ты сделала со мной? Или, может, это сам я? Лучше б никогда тебе не приезжать. Какая тебе радость от того, что ты приехала? Какая мне от того радость?

Прощай, невзрачный двухэтажный домик на склоне холма! Прощай, запах свежей штукатурки! Прощай, плита, в которой зимним вечерком весело горит уголь! Теперь уж не поднимемся мы с тобой, взявшись за руки, по лестнице, где все еще пахнет краской. А как бы все могло быть чудесно! Вошли бы мы в комнату, где из окна видны Рэнморские казармы на зеленом холме по ту сторону залива, поблескивающие в утренних лучах, и сказали б: „Тут мы устроим нашу спальню“, — и он бы еще добавил: „А тут, может, когда-нибудь у нас будет детская“. А она бы сказала: „Да, но, может, у меня их еще и не будет. Потому что у нас с Комином-то никого не было“. — „Будут. Вот погоди только“. А как чудесно было бы выходить на лодке и знать, что оставляешь позади что-то совсем свое, думать, что, может, она беспокоится, пока твоя неустрашимая черная лодка, похожая на важного черного лебедя, не вернется домой в час заката».

Для него в этом заключался весь смысл жизни — иного быть не могло. Ради этого стоило перенести все остальное. Другой для него не было и быть не могло, а теперь ее у него отняли. Она исчезла из его жизни, как исчезает фигура с полотна художника, когда, он проведет по ней промасленной тряпкой.

Он застонал, и побежал от канала к главной улице, и перебежал на другую сторону.

Кладдахское водохранилище, казалось, изнемогало под напором бури. Он представил себе, как он стоит с ней на Окружной аллее, опоясывающей город, и как они смотрят вниз на старый город, расстилающийся у их ног. «Видишь, вон там наш дом! А подальше, если посмотреть чуть вверх, видно, как разрушают старые кладдахские домики и строят новые. Глянь-ка, даже отсюда видны леса». И правда, странно будет посмотреть как-нибудь вниз и не увидеть ни одной соломенной кровли, позолоченной солнцем! Как можно быть такой жестокой? Как это женщины умеют так прикинуться, что никогда и не раскусишь их? Как могла именно она оказаться такой? Она, уравновешенная, рассудительная, как никто другой? И чтоб она сдалась без боя, соблазнилась бы той мишурой, которую мог предложить ей Томми и его окружение! Она, которой довелось увидеть настоящую жизнь, познать настоящее горе! Разве могла бы она, будь она такой, как он ее себе представлял? А все ее разговоры с ним, а ласковые взгляды? Выходит, это тоже ровно ничего не значило? Выходит, она смотрела на него, как смотрят на домашнего пса, на большого такого пса, которого любишь, конечно, и которого тем не менее преспокойно скинешь в каменоломню, когда в один прекрасный день, присмотревшись к нему получше, обнаружишь, что у него все-таки чесотка? Что все-таки у него на лице отвратительнейшее пятно? Что будет стыдно показаться с ним на улице, стыдно перед людьми, которые прогуливаются, или закусывают в ресторане, или сплетничают о тебе. «Посмотри-ка, Джэйн, видишь, вон там здоровенный парень? Ну и рожа! Ты только взгляни на него. Прямо пугало какое-то! Господи, а почему эта красавица с ним? Она что, не замечает, что ли? Мать честная! Представляешь: проснуться рано утром и увидеть эту мерзость на подушке прямо у своего лица!»

Мико застонал и закрыл лицо руками. Он промочил ноги, и его ботинки, когда-то коричневые, теперь потемнели и разбухли от воды. Он скользил в них, разбрызгивая лужи, скопившиеся у водохранилища, и, если бы не железная ограда, наверно, свалился бы в воду.

Возле причала, у которого была привязана его лодка, он остановился. Остановился только на одну минутку, чтобы кинуть взгляд на небо, а затем повернулся и сбежал вниз к лодке. Движения его были лихорадочны. Он отвязал от кнехта кормовой канат и скинул его в черную утробу баркаса, потом кинулся ко второму кнехту и стал отвязывать носовой канат. Это было нелегко. Канат вымок на дожде и натянулся, но все-таки после отчаянных усилий ему удалось справиться, и вот конец каната оказался у него в руках. Он стоял, сдерживая большую лодку, которая приплясывала, норовя встать на дыбы под ударами волн, идущих с реки.

Он не слышал голоса бегущего за ним Туаки, Туаки, который из окна своего дома увидел, как появилась вдруг откуда-то спотыкающаяся фигура Мико и свернула к пристани, который сначала остолбенел, не веря глазам своим, а потом выскочил на дождь и стал звать его:

— Мико! Мико! Что ты делаешь?

Мико почувствовал, что кто-то дергает его за руку, и обернулся. Он увидел лишь лицо Туаки, залитое дождем. И больше ничего.

— Отстань от меня! — заорал он. — Отстань от меня! Слышишь?

Туаки испугался, потому что, хоть глаза Мико и были обращены к нему, казалось, что он его не видит.

— Погоди, Мико! — закричал он. — Погоди! Нельзя в такую погоду выходить на лодке. Пропадешь, Мико!

— Пусти! — крикнул Мико, вырывая руку.

Но Туаки не отпускал.

— Мико! Мико! — повторял он умоляюще.

И тогда Мико размахнулся свободной рукой и с силой опустил ее, и Туаки повалился.

Мико не стал задерживаться. Он прыгнул в кидавшуюся из стороны в сторону лодку с канатом в руке. Надо диву даваться, как лодка тут же не разбилась в щепы о гранитную стену набережной. Он дотянулся до веревки, которой был перевязан парус, вцепился в нее, напрягся, и толстый канат лопнул у него под руками. Тогда одним рывком он освободил парусный канат и начал тянуть его изо всех сил.

Когда завывающий ветер подхватил лодку, она прямо взбеленилась, но Мико сдержал ее, и протянул назад руку, и взялся за румпель, и заставил лодку повернуться, и она ринулась, как гончая, вперед, в бушующую реку. Лодка не заслуживала такого надругательства. Большая, покладистая, она привыкла к более умелому и заботливому обращению. Но все же она, поскрипывая, двинулась вперед. На середине реки ветер обрушился на нее со всей своей силой, и она застопорила на месте, и охнула, как от боли, а потом медленно и неохотно, ныряя в волнах, пошла к морю.

Туаки поднялся на ноги и, не сводя глаз, следил за ней. Руки у него перепачкались в липкой грязи, когда он свалился в лужу. Ему было страшно. Такое же точно чувство он испытывал раньше в школе, когда у него бывали основания бояться Папаши; такое же чувство он всегда испытывал в женском обществе. Он все еще видел лодку. Она была черная-черная, а вода совсем белая, прямо как взбитые сливки.

— О Господи, пропал он, — сказал Туаки, — пропал! — И повернулся, и побежал в сторону домиков.

Он бежал и орал во все горло.

— Вот змеи! Вот же змеи! — кричал Туаки, вспомнив вдруг слова Мико: «Как ты смотришь на то, чтобы быть у меня на свадьбе старшим шафером?»

«Вот оно что! — думал он с остервенением. — Ох, как бы я ее сейчас по морде, по морде! А что, не за дело разве? И что они за чума такая? И как правильно поступает мужчина, который с ними ничего общего иметь не желает».

Он ворвался в домик Мико, нарушив мир и тишину, и встал в дверях, весь мокрый, с полоской липкого пластыря на лице там, где ему попало бутылкой; в глазах его было отчаяние, и вода лила с него потоками. Большой Микиль, сидевший в одних носках, протянув ноги к огню, с «Голуэй обзервер» в руке, изумленно взглянул на него. Дед вытащил изо рта трубку, замусоленную у мундштука, мать Мико подняла голову от носка, который штопала, и посмотрела на него темными глазами, выделяющимися на худом лице.

— Мико рехнулся! — выпалил наконец Туаки. — Он в море ушел. Взял лодку и ушел. Пропадет он. Что нам делать-то?

— Господи! — Большой Микиль хватается за башмаки.

Дед бежит к вешалке и тянется за дождевиками. Все это машинально. Делия поднимается на ноги, в глазах у нее испуг, а в душе еще какие-то смутные опасения. Мико в море в такую ночь!

— Что с ним, Туаки? — спрашивает она. — Что стряслось с моим сыном?

— Не знаю я, — говорит Туаки. — Прибежал, как очумелый, а потом в лодку прыгнул. Я хотел его удержать, да он вырвался. — Даже самому себе он не мог признаться, что Мико ударил его. Он это постарается забыть. Выбросит из головы, будто вовсе этого и не было.

— Проклятые бабы, свяжись только с ними! — говорил дед, натягивая плащ. — Так я и знал, так и знал!

— Где моя шаль? — спрашивает Делия, бросаясь к двери.

— Оставайся дома, тебе говорят! — кричит Большой Микиль, поднимаясь на ноги. — Ну чего ты пойдешь?

— Где моя шаль? — спрашивает она, хватает шаль, и накидывает на седую голову, и выбегает мимо Туаки за дверь.

— Эй! — кричит Большой Микиль, надевая плащ. — Ступай назад! Ступай назад!

Они выскочили из дому, оставив дверь нараспашку. Полосы дождя резко проступали в четырехугольнике, вырванном у ночи желтым светом керосиновой лампы.

Они бежали реденькой цепочкой вдоль набережной. Они всматривались в реку. При отраженном свете молнии, полыхнувшей в горах Клэра, они разглядели мотавшийся из стороны в сторону парус. Лодка как раз выходила в открытое море.

Они побежали вдоль причала Ниммо, и на полдороге перебрались через низенькую стену, и, спотыкаясь на траве, бросились к морю через Болото. Цепочка людей в блестящих от дождя плащах. Они бежали задыхаясь, и только дед остановился, чтобы помочь женщине, когда она, оступившись, упала со стоном.

— Мико! Мико! — повторяла она.

Она оперлась на руку и поднялась с земли. От красного химического препарата, которым засыпали свалку, рука у нее сделалась красная, словно испачканная в крови.

По-настоящему Мико почувствовал всю мощь моря, только когда миновал пристань Ниммо. Буря сорвала с него кепку, и унесла, и кинула истошно вопившему ветру. Будто издевалась над ним, будто хотела сказать: «Шапку долой, невежа, когда со мной разговариваешь». Ему пришлось изо всех сил налечь на румпель, когда волны ударили лодку в правый борт. Но она выдержала натиск моря и рванулась вперед, гарцуя, как молодая лошадь. Легкомысленное поведение для лодки в ее летах. Как отнеслись к этому заскрипевшие шпангоуты? Те самые шпангоуты, которые когда-то с любовью строгали, пригоняли и сшивали грубые мозолистые руки искусных мастеров за много, много лет до того, как Мико появился на свет.

Она выбралась из устья и пошла в ту сторону, где виднелись горы Клэра, прокладывая себе путь между горами, которые воздвигал ветер на ее пути.

Мико и так давно промок, но сейчас волны, хлеставшие о борт лодки, промочили его до костей. Ощущение насквозь промокшей одежды веселило его. Вода ударяла ему в лицо, окатывала с ног до головы, покалывала руки, но не могла проникнуть внутрь, чтобы залить пылавший у него в груди огонь.

«Я хотел от жизни так немного, самую малость, о чем другой бы даже и думать не стал. Я понимаю, что Питер, например, не мог спокойно смотреть на то, что творится вокруг него, что он иногда ночами не спал оттого, что видел всю окружающую его неправду и несправедливость и был бессилен что-нибудь сделать, разве только говорить об этом до хрипоты». Он, Мико, легко мирился с существующим положением вещей. Он бы, конечно, порадовался, если бы Питер или кто другой вроде него одержал бы победу за дело простых людей. Но только порадовался бы. Он был одним из тех, кого они вправе были бы презирать, потому что он не протестовал против существующих порядков. Потому что с него было достаточно того, чем довольствовались его отец и дед. Его радовал вид бьющейся в неводе рыбы. Он любил труд и муку, без которых эту рыбу не поймаешь. Он любил море, и ненавидел его, как и все рыбаки, и был согласен вести с ним нескончаемую борьбу. Ему не обязательно было есть каждый день на обед мясо. И хотел он иметь только крышу над головой да еще детей и жену. Вот и все. Казалось бы, достаточно скромно. Почему же он не мог этого иметь?

Потому ли, что он был слишком прост? Потому, что не хотел бороться за свое счастье? Может, в этом-то и дело?

Он, который не боялся бури и научился сражаться со штормами, не захотел больше жить после того, как увидел, что рука его брата соскользнула с груди любимой им женщины. Так, что ли?

Куда он идет сейчас?

Глаза его заливали струи дождя и морской воды. Он протер их и увидел волны, окружившие его со всех сторон, огромные зеленые волны с белыми гребнями, поблескивающие временами при вспышках молнии. Увидев их, он прекрасно понял, куда идет. Он шел навстречу гибели, потому что ни один человек, ни одна лодка не смогли бы уцелеть в такой ураган. Он поднял глаза к темному парусу. Парус натянуло до предела, и казалось, что он вот-вот отслужит свою верную службу и погибнет на посту. Лодка шла, накренившись, не хуже, чем спортивная яхта при хорошем ветре. Временами она становилась стоймя, так что иной раз, отклоняясь вбок, чтобы сохранить равновесие, он мог, казалось, увидеть ее черный киль. «Конец мне пришел! Ну и пусть!» Он не поворачивал головы вправо, не хотел смотреть туда, где на неуютном берегу виднелись маленькие фигурки машущих людей. А стоило бы посмотреть! Может, он кое-что и понял бы. Может, он представил бы себе лицо отца, беспомощного и огромного, который со слезами на глазах смотрит, как море забирает единственного оставшегося ему сына. Он, кажется, прыгнул бы в море и поплыл бы за своим сыном, да куда там! Ему больше ничего не оставалось, как стоять по пояс в воде среди беснующихся волн и тщетно кричать что-то, и махать, и звать назад едва различимую точку, быстро исчезавшую в пучине непомерно разбушевавшегося океана. Может, он увидел бы свою мать с рассыпавшимися по плечам волосами, такими реденькими, растрепавшимися на ветру. Мать протягивала вперед худые руки. И деда, сгорбленного и маленького. Он стоит, опустив руки, и шевелит губами, а ругается он или молится, этого уж никто не скажет, и ждет покорно, как научили его ждать долгие прожитые годы и спокойное ожидание смерти. Может, Мико и Туаки увидел бы, который стоял там, переминаясь с ноги на ногу, как в детстве, когда кто-нибудь задавал ему трудный вопрос. Может, он всех их увидел бы, увидел бы и людей, бежавших к ним по мокрой траве через городскую свалку, спотыкаясь, и падая, и снова поднимаясь, спеша присоединиться к тем, что стояли там, у моря.

Если бы повернул он голову и увидел их, то, наверно, удивился бы и подумал бы: «А ведь им, оказывается, не все равно, умру я или нет. Они не считают, что я всего лишь темный рыбак со страшным родимым пятном, на которое без дрожи смотреть нельзя. Они просто думают, что я Мико и что я неплохой парень, и они любят меня просто потому, что я Мико, и будь у меня обезьяний хвост и по десяти пальцев на каждой руке, это б дела нисколько не меняло».

Теперь ему пришлось вступить в единоборство с непокорной лодкой, и понемногу голова у него начала проясняться. Лодка почти вышла из повиновения, но, напрягая всю свою огромную силу, он старался укротить ее. Удерживая ее носом против ветра, он чувствовал, что борется с кем-то, превосходящим его силой, и не сдается. И, почувствовав, как проясняется его голова, как приливают новые силы, он подумал:

«Что же я делаю?»

В ответ ему насмешливо захохотала буря. «Бежишь! — издевалась она. — Удрал, а теперь уже поздно. Как все трусы, ты бегством добился только своей собственной гибели».

И тогда он задумался.

«Что же я делаю со своей бедной черной лодкой?»

И многострадальная черная лодка, охая и раскачиваясь из стороны в сторону, ответила ему: «Ты губишь меня, Мико. Что я такого сделала, что ты так поступаешь со мной? Не служила я разве тебе верой и правдой всю твою жизнь, и твоему отцу всю его жизнь, и твоему деду, и его отцу? И вот как ты решил отблагодарить меня. Хочешь, чтобы разбилось мое старое тело в щепки и чтобы выкинуло эти щепки где-нибудь на незнакомом берегу в Клэре, по ту сторону залива? Неужели за все мои труды я должна вот так окончить свой век, валяясь жалкими обломками у чужого каменистого берега?»

«Да что же это я делаю, в самом деле? Что станется с моим отцом, и с матерью, и с дедом, если не только я покину их, но еще и отниму у них единственное средство существования? Когда теперь они смогут завести себе новую лодку? Где они ее купят? Как построят? Что будут делать, пока не приобретут себе новую лодку? Неужели моему отцу придется взять кирку и лопату и идти рыть за гроши канавы под окрики какого-нибудь десятника? Моему отцу!

Что должен был я сделать?

Знаю! Знаю теперь, когда уже поздно!

Надо было мне съездить брату раз по роже, и вытащить ее оттуда за руку, и сказать: „Это еще что такое? Ты что это выдумала? Да как тебе самой не стыдно такими делами заниматься?“

Вот что я должен был сделать. И вот что я теперь сделаю!»

И он навалился на румпель и начал поворачивать лодку назад.

«Ну ты, старая черная лодка, — сказал он ей, напрягая все силы, — вот когда пришло тебе время сослужить мне настоящую службу. От этого зависит все. Теперь уж либо все, либо ничего». Он даже протянул свободную руку и погладил ее, когда она в нерешительности приостановилась и замерла на месте, прежде чем отдаться на волю оторопевших от неожиданности волн. Он думал, что у него лопнет сердце, что руки вывернет из суставов, что старая лодка раскрошится, как печенье в кулачке ребенка.

А она все охала, и охала, и скрипела, и парус ее затрепыхался, и ему пришлось низко пригнуться, когда утлегарь[41] пролетел у него над самой головой. Ему удалось совладать с парусным канатом, туго намотав его на руку, и он чуть не закричал от боли, когда веревка впилась в мускулы. Но он не выпустил румпель и не выпустил канат, и медленно, старательно, задыхаясь от усилий, старая лодка стала поворачивать, и волны перекатывались через нее и хотели накрыть, но она все же повернулась не спеша, с расстановкой, а потом вдруг понеслась, как гончая, спущенная с поводка.

Люди, собравшиеся на берегу, не могли поверить своим глазам. Они видели только урывками, во время вспышек молнии, поединок человека со стихией, который происходил в полумиле от них, за сплошной завесой дождя, но они понимали, что там творится что-то уму непостижимое.

«Никогда им не справиться», — думал Большой Микиль, соединяя воедино лодку и человека.

«Никогда им не справиться», — думал дед, качая головой при мысли о шпангоутах, которые были постарше его самого.

И тут они увидели, как лодка выбралась из волн и пошла назад, и они с минуту еще постояли, а потом бросились бежать, и замахали руками, и закричали, и ветер подхватывал их крики и уносил куда-то.

Заметил ее дед.

Она стояла на коленях и смотрела на море. Мокрые волосы приклеились к лицу; она не надела ничего поверх юбки с кофточкой. Белая блузка промокла и липла к телу, так что она казалась голой. Мокрая юбка порвалась и пришла в полную негодность. Шелковые чулки в клочья изорвались, а туфли на высоких каблуках увязли в зеленоватой жидкой грязи и потерялись.

— Вставай, вставай, — сказал дед, — возвращается он.

Большой Микиль задержался около них, скинул плащ, набросил ей на плечи и побежал дальше.

Дед помог ей подняться.

— Ну, чего стоишь? — сказал он. — Беги что есть духу. Теперь уж он не пропадет.

Она посмотрела на него, а затем повернулась и побежала вдоль берега вслед за остальными.

Когда Мико входил в устье реки, он повернул голову и увидел их. Увидел, как они машут. Увидел, как они кричат. Увидел тоненькую фигурку на дожде и ветру, освещенную молнией. Всех их увидел.

Плащ сполз с ее плеч, и она так и стояла там в блузке и изорванной юбке. Белое и черное, белое и черное, с прилипшими к лицу волосами.

Он увидел Туаки.

«О Господи, ведь я же ударил Туаки! Я люблю Туаки! Я женюсь на Туаки!»

И он перегнулся и похлопал подпрыгивающую лодку по шершавому борту.

«Тварь ты моя милая, — сказал он. — Ах ты, моя ненаглядная старая черная тварь!»

Ирландский писатель Уолтер Мэккин (Walter Macken; 03.05.1915 — 22.04.1967) родился в приморском городе Голуэе, столице одноименного графства в Западной Ирландии. Там же прошли его детство и юность.

С 1934 по 1937 г. Мэккин работал в городе Тайбдхерке, где встретил Пегги Кенни, которая была на шесть лет старше его и работала новостным редактором в газете. Они полюбили друг друга, но отец Пегги не одобрил ее выбора. Однако, сбежав в Дублин, Уолтер и Пегги обвенчались 9 февраля 1937 г. Затем они отправились в Лондон, где Уолтер работал страховым агентом. Ему приходилось обходить дома, продавая страховки, о чем он написал позже в рассказе «Я один».

10 апреля 1938 г. родился сын Уоллеог, и летом 1939 г. семья вернулась в Голуэй, как раз перед началом Второй мировой войны. В Голуэе 10 сентября 1943 г. родился второй сын — Альтан.

С 1939 по 1947 г. Мэккины вновь работали в Тайбдхерке. Затем они переехали жить в Дублин, где Уолтер Мэккин играл в «Эбби-театр» в течение почти трех лет. В 1950 г. он отправился с театром в шестимесячное турне по Америке. Благодаря успеху, пришедшему в том же году после выхода в свет романа «Ветер сулит бурю», Мэккин смог приобрести дом в Оутерарде. В 1951 г. семья переехала в свой дом, где и было написано большинство произведений писателя.

В сентябре 1966 г. Мэккин поселился в маленькой деревушке Гэльтехт, в трех милях от Голуэя. У него был задуман план по крайней мере четырех книг. Однако 22 апреля 1967 г. в возрасте 51 года он умер.

Начало творческой деятельности Уолтера Мэккина связано с дублинским театром «Эбби-театр», где в 1946 г. была поставлена его пьеса «Поместье Мунго». Успехом пользовалась также его пьеса «Возвращение героя». Уолтер Мэккин стал известен в Ирландии и Англии как режиссер и актер.

Перу Уолтера Мэккина принадлежит множество рассказов, несколько пьес и романов. В России были переведены и опубликованы два сборника его рассказов: «Зеленые горы» («Издательство иностранной литературы», 1958), «Лодочные гонки» (Библиотека «Огонек»), роман «Ветер сулит бурю» («Молодая гвардия», 1960) и повесть «Бог создал воскресенье» (журнал «Новый мир», 1962).

Самый известный роман Мэккина «Ветер сулит бурю» был написан в Дублине и опубликован одновременно в США и Великобритании в 1950 г. Автор получил за него три крупные литературные премии. В романе изображен суровый трудовой быт ирландских рыбаков, их единоборство со стихией. В какой-то момент может даже показаться, что это классический социальный роман, но неожиданно вся социальная проблематика становится не важной. Внешние условия жизни, кажущиеся порой невыносимыми, нисколько не противоречат, а, наоборот, оттеняют поразительную внутреннюю глубину и цельность главных героев. Их с виду примитивная и бедная жизнь оказывается наполненной яркими событиями и предельным смыслом. Развязка романа происходит на Рождество, и вдруг оказывается, что, как и две тысячи лет назад, все самое важное происходит в нищей лачуге, а не во дворцах или благоустроенных квартирах.

Мэккин пытается показать по-настоящему смиренного героя, поражающего своей свободой и силой. Автору удается это, пожалуй, даже более убедительно, чем его широко известному современнику — шотландцу и тоже католику Арчибальду Кронину (1896–1981), в творчестве которого тема смирения и социального неравенства была главной. Не являясь религиозным писателем, Мэккин глубоко осмысляет проблему любви и веры в современном мире. Тема веры и неверия, не становясь назойливой, проходит красной нитью через весь роман, да и вообще через все творчество писателя.

Перевод М. Мироновой

Редактор Татьяна Стрыгина

Дизайнер Антон Героев

Дизайнер-верстальщик Анна Савостьянова

Корректор Марина Макарова

Коннемара — географическая область в графстве Голуэй на западе Ирландии (провинция Коннахт). В основном торфяные болота, озера и невысокие горы. Важнейший город — Клифден. (Здесь и далее примеч. ред.)

Кладдах — одна из старейших рыбацких деревень Ирландии, сейчас является западным пригородом города Голуэй в графстве Голуэй. Первые упоминания о Кладдахе относятся к временам принятия христианства в V в.

Викинги — раннесредневековые скандинавские мореходы в VIII–XI вв., жившие на территории современных Швеции, Дании и Норвегии. Совершали морские походы протяженностью до 8000 км.

Голуэй — главный город в графстве Голуэй в Ирландии.

Бейдевинд — курс парусного судна почти против ветра.

Пинта — стандартная мера для пива в английских заведениях, 0,568 литра.

Твид — классическая ткань из овечьей шерсти, мягкая, очень теплая, может иметь небольшой ворс.

Аранские острова (острова Аран) — группа из трех островов, расположенных на границе залива Голуэй и Атлантического океана, неподалеку от западной оконечности Ирландии.

Кнехты — парная тумба с общим основанием на палубе судна и на причале для крепления тросов.

Румпель — рычаг, служащий для поворачивания руля.

Ярд — единица длины в системе английских мер. Равняется 0,91 м.

Графство Клэр расположено на западе Ирландии на берегу Атлантического океана. Береговая линия сильно изрезана глубокими бухтами и заливами, скалистые склоны обрывисты и круты.

Оранморская бухта — бухта в Голуэйском заливе.

Джеймс Стивенс (1882–1950) — ирландский поэт и писатель, изучал ирландскую культуру и обычаи, собирал ирландский фольклор. С 1920-х гг. и до смерти работал на BBC, где читал собственные стихи. Его роман «Горшок золота» (1912) удостоен Полиньякской премии за 1912 г. и является классикой англоязычной литературы.

«Кельтские сумерки» — сборник рассказов и эссе Уильяма Батлера Йейтса, основанных на фольклоре. В переносном смысле «кельтские сумерки» — время упадка национальной культуры Ирландии, поиски силы лишь в возрождении забытого наследия прошлого.

Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) — один из величайших поэтов Ирландии, в равной степени принадлежащий ирландской и английской литературе, драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе (1923).

Фион Мак Кумэйль (Финн Мак Кул) — легендарный герой Ирландии, глава рода фэнианов, жил в III в. Фион и его воины славились своей силой, отвагой и благородством.

Оссиан — легендарный герой кельтского народного эпоса, по имени которого был назван целый цикл поэтических произведений, так называемых поэм Оссиана.

Фэнианы — ратники древних королей Ирландии.

Дармэйд и Грэйни — легендарные герои ирландского эпоса. Похищению воином Дармэйдом прекрасной Грэйни посвящена одна из лучших саг цикла о Фионе Мак Кумэйле — «Преследование Дармэйда и Грэйни».

Дейрдре — легендарная героиня кельтского народного эпоса, красивейшая девушка в Ирландии.

Дерборгиль — героиня народного кельтского эпоса.

Лемминги — грызуны, которые относятся к семейству хомяков, обитают в тундре и других близких по климату северных зонах.

Джозеф Кэмпбэлл (1879–1944) — ирландский поэт-лирик, драматург, художник.

Томас Стернз Элиот, более известный под сокращенным именем Т. С. Элиот (1888–1965) — американо-британский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии. Лауреат Нобелевской премии по литературе (1948).

Бернард Шоу (1856–1950) — английский и ирландский драматург и романист, лауреат Нобелевской премии по литературе (1925). Общественный деятель. Один из основателей Лондонской школы экономики и политических наук. Второй по популярности драматург в английском театре (после Шекспира).

Клеопатра (69–30 гг. до н. э.) — царица Египта, славилась красотой, обаянием и образованностью.

Гилберт Кит Честертон (1874–1936) — английский писатель, поэт, философ, драматург, журналист, оратор, христианский деятель, иллюстратор, биограф и искусствовед. Рыцарь-командор со звездой ватиканского ордена Святого Григория Великого. Первый Почетный председатель Детективного клуба.

Герберт Джордж Уэллс (1866–1946) — английский писатель и публицист. Представитель критического реализма.

Аугрис — мыс в Голуэйском заливе.

Корриб-Лох — озеро в Западной Ирландии.

Пескорои (или пескоройки) — личинки миног; живут в реках и значительную часть времени проводят, зарывшись в грунт. У некоторых видов миног пескоройки имеют ту же длину, что и взрослые животные.

Изначально флаг Ирландии был изумрудно-зеленым и символизировал поэтичное название острова («Изумрудный»). Ныне флаг Ирландии состоит из трех вертикальных равновеликих полос: зеленой у древка, белой — в середине и оранжевой — у свободного края прямоугольного полотнища.

Вильям Каупер (1731–1800) — английский поэт.

Перси Биши Шелли (1792–1822) — английский поэт.

«Requiescat in pace» (лат.) — «Да упокоится с миром» — заключительная фраза католической заупокойной молитвы; обычная надпись на надгробных памятниках.

«Удалой молодец — гордость Запада» — пьеса ирландского драматурга Джона Синга (1871–1909). Написана в 1907 г., получила большую известность, а впоследствии и мировую славу.

Харлинг (хёрлинг) — командный вид спорта кельтского происхождения, распространен преимущественно в Ирландии. В хёрлинг играют деревянными клюшками и мячом.

Академические шарфы — часть отличительного фирменного стиля многих британских и ирландских колледжей и университетов. Студенты и выпускники их носят по традиции, чтобы выразить гордость за свое учебное заведение, часто их повязывают как галстук.

Каменистый берег (ирл.).

Моисей — по Священному Писанию, вождь евреев, выведший их из Египта в Землю Обетованную.

Шпангоут — поперечное деревянное ребро корпуса лодки; необходимый элемент жесткости, обеспечивающий надежность судна.

Мелодион (музыкальный ящик, музыкальная табакерка) — музыкальный инструмент, который издает звуки вследствие дрожания зубцов стальной гребенки от соприкосновения с штифтиками вращающегося вала.

Галеон — большое многопалубное парусное судно с достаточно сильным артиллерийским вооружением, использовавшееся как военное и торговое в испанском флоте в XV–XVI вв.

Бушприт — деревянный брус, выступающий за борт в носу судна горизонтально или под некоторым углом и служащий главным образом для крепления носовых парусов.

Кранцы — прокладка между судном и пристанью, служит для уменьшения контактных нагрузок на корпус судна, чтобы не повредить борт. Раньше кранцы были плетенные из веревок, но в дальнейшем они были вытеснены надутыми воздухом резиновыми шарами или цилиндрами. В силу своей дешевизны и практичности в качестве кранцев наиболее широко используются старые автомобильные покрышки.

Утлегарь — добавочное рангоутное дерево, служащее продолжением бушприта вперед и вверх.

Составлено на основании Walter Macken by Ultan Macken, his son (http://www.waltermacken.com).