Бланш и Мод являлись членами баптистской общины «Christian endeavor society», как, впрочем, и супруги Нобл. Община собиралась в баптиской церкви Святого Эммануила (Emmanuel baptist church), находившейся на Бартлетт стрит на удалении немногим более 600 м. от дома Ноблов. Помимо церковных служб и собраний Блан и Мод посещали школу — собственно, учёба и явилась основной причиной их приезда в Сан-Франциско.

Следует пояснить, что школа, в которую ходили сёстры, не была общеобразовательной — это были специальные курсы, готовившие репетиторов и преподавателей для девичьих школ. Сёстры Ламонт жили весьма замкнуто, по увеселительным заведениям не ходили, предосудительных знакомств не водили. За всё время пребывания в Сан-Франциско Бланш сходила в театр всего 3 раза, а Мод, приехавшая в город двумя месяцами ранее младшей сестры, и того меньше — 1 раз.

Как видно, девушки вели очень замкнутый и смиренный во всех смыслах образ жизни.

Именно поэтому неявка Бланш домой вечером 3 апреля, в среду, застала супругов Нобл и её старшую сестру врасплох — никто из них не ожидал подобного. Преодолев некоторую растерянность, все трое приняли решение не поднимать раньше времени шум и отправились на вечернее молитвенное собрание как ни в чём ни бывало.

Во время собрания сидевший на скамье в предыдущем ряду приходской библиотекарь Теодор Дюрант[1] повернулся в сторону Ноблов и негромко спросил, придёт ли сегодня Бланш? Миссис Нобл ответила отрицательно. Тогда Дюрант пробормотал, что Мод просила у него книгу под названием «The Newcombs» и он, дабы не передавать её через третьи руки, занесёт её в четверг лично. Поскольку 3 апреля являлось средой, по умолчанию было ясно, что речь шла о следующем дне — т. е. 4 апреля.

Но 4 апреля Дюрант в доме Ноблов не появился. Вместо него пришёл почтальон, доставивший бандероль — конверт из жёлтой бумаги почти пустой наощупь. Открыв посылку, Ноблы обнаружили 3 золотых колечка, завёрнутых в неровно оборванный кусок бумаги. На бумаге можно было прочесть несколько слов, неровно нацарапанных печатными буквами: «George King» и «Scharenstein». Ноблы знали, что означали эти слова — это были фамилии прихожан той же общины «Christian endeavor society», членами которой являлись сёстры Ламонт и сами супруги. Кроме того, им были хорошо знакомы и золотые кольца — именно такие колечки находились на пальцах Бланш Ламонт перед самым её выходом из дома утром 3 апреля.

Всякие сомнения в принадлежности колец исчезли после того, как содержимое бандероли увидела Мод Ламонт. Дело заключалось в том, что одно из колец принадлежало ей — это был подарок матери на Рождество 1893 года. Уже после приезда в Сан-Франциско Бланш выпросила это колечко у старшей сестры, точнее, обменяла на другое. Поэтому Мод лучше любого другого человека знала, что именно видит перед собой.

Тот факт, что кольца с пальцев Бланш были доставлены по почте, не означал ничего хорошего. Тем удивительнее выглядит нежелание близких пропавшей девушки поставить окружающих в известность о случившемся. Понятно, чем они руководствовались — боялись скомпрометировать незамужнюю девицу, но в той ситуации следовало беспокоиться уже не о компрометации, а о спасении жизни. Если, конечно, жизнь ещё можно было спасти…

Наверное день 4 апреля был очень напряженным и даже мучительным для супругов Нобл и Мод Ламонт — мы не знаем этого в точности, но вряд ли можно усомниться в душевных страданиях родных пропавшей девушки. Однако в этой жизни всё имеет свойство заканчиваться и в отмеренный законами природы час тот день тоже закончился.

И наступил следующий.

Утром 5 апреля — если быть совсем точным, то без четверти девять — в дверь дома Ноблов позвонили. На пороге стоял Теодор Дюрант, библиотекарь баптистской общины, в руках он держл книгу. Дюрант осведомился, может ли он видеть Бланш? Мод не стала говорить ему об отсутствии сестры и уклончиво ответила, что Бланш уже ушла в школу. Теодор как бы невзначай уточнил, как давно Бланш вышла из дома? Мод, стараясь быть вежливой, ответила, что сестра ушла около четверти часа назад, примерно в половине девятого. В принципе, у неё не было ни малейших оснований обманывать библиотекаря или быть с ним невежливой — Теодор являлся одним из первых её друзей в Сан-Франциско, он часто виделся с обеими сёстрами, его родная сестра ходила в театр вместе с Бланш. Тем не менее, Мод в ту минуту почувствовала раздражение оттого, что собеседник демонстрировал необъяснимую настойчивость. Придерживаясь ранее выработанного вместе с тётей и дядей плана, Мод обманула Теодора, заверив его, что сестра находится на пути в школу. Дюрант сказал, что направляется в больницу — он заканчивал обучение в медицинской школе и подрабатывал в больнице — и по пути решил занести книгу, которую несколько дней назад обещал Бланш.

Дюрант передал книгу — это был томик «The Newcombs», упоминайшся им в краткой беседе в церкви вечером 3 апреля. Раскланявшись с Мод, он отправился по своим делам.

Если посещение Теодором Дюрантом дома супругов Нобл не имело прямой связи с изчезновением Бланш Ламонт, то другое событие, также произошедшее в тот день, находилось в прямой с ним связи. Точнее даже, оно явилось следствием таинственного изчезновения.

Во второй половине дня Мод, вернувшись из школы, сложила бумаги пропавшей сестры — её дневники, полученные письма, учебные конспекты — и… отправила их домой в Монтану. Забегая немного вперёд, добавим, что по получении посылки мать Бланш сожгла всё, написанное младшей дочерью, не сохранив даже собственные письма, адресованные ей. То есть вся переписка между матерью и пропавшей без вести дочерью исчезла!

Это очень интересный момент, который мог бы иметь весьма и весьма далеко идущие последствия, если бы не ряд иных событий, о которых будет сказано в своё время. Об уничтожении дневников и писем пропавшей без вести девушки очень важно сейчас сказать, поскольку читатель скорее всего не найдёт упоминаний об этом в современной американской литературе. Данный факт отражён только в судебных протоколах. Поведение матери и старшей сестры представляется с одной стороны, странным, а с другой — хорошо согласованным. Мод, отправляя матери бандероль с эпистолярным наследием Бланш, явно приложила к грузу некое письмо. Старшая сестра явно желала, чтобы мать ознакомилась с полученным грузом и уже после этого приняла решение, как с ним поступить.

Мать, повторим, предпочла сжечь всё, написанное пропавшей дочерью.

Ощущение странности поступков старшей сестры и матери ещё более усилится, если мы примем во внимание то обстоятельство, что все эти действия совершались до того, как об исчезновении Бланш Ламонт была проинформирована полиция Сан-Франциско.

Вечером того же дня — напомним, речь идёт о 5 апреля — в дом Ноблов явились тот самый библиотекарь Дюрант, что утром приносил книгу, и доктор Фогель, член той же самой баптистской общины, к которой принадлежали сёстры Ламонт. Ссылаясь на Кларенса Вольфа, преподавателя школы, которую посещала пропавшая девушка, они заявили, что им известно об отсутствии Бланш. Добавив несколько слов о том, что они крайне встревожены этой прискорбной новостью, мужчины сообщили о своих предположениях на сей счёт. Дюрант и Фогель заявили, что им кажется весьма вероятным похищение Бланш Ламонт с целью последующей перепродажи в публичный дом, и добавили, что имеют кое-какие связи в Сан-Франциско и займутся самостоятельным розыском пропавшей.

В Калифорнии тех лет имелись весьма многочисленные диаспоры различных национальных меньшинств, прежде всего, китайцев и мексиканцев. Первые завозились в Соеденные Штаты в качестве дешёвой рабочей силы для строительства железных дорог, вторые же являлись коренным населением этих мест [Калифорния до 1847 г. года входила в состав Мексики, так что испанцы и их потомки появились в тех местах на пару столетий ранее англо-саксов]. Публичные дома, в которых белые женщины подвергались нещадной сексуальной эксплуатации всякого рода «цветными» мужчинами, являлись своеобразной городской легендой, чрезвычайно популярной в некоторой части тогдашнего калифорнийского общества. Россказни такого рода для придания им правдоподобия нередко сопровождались разнообразными деталями скабрезного свойства, в частности, сведущие люди утверждали, будто китайские мужчины очень любят лишать юных белых леди девственности и готовы платить посредникам за услуги подобного рода огромные деньги. Бросая ретроперспективный взгляд, сложно не предположить, что «страшилки» подобного рода распространялись умышленно и преследовали цель консолидировать «белую» часть американского общества перед угрозой со стороны «небелой».

При этом нельзя не отметить, что правдоподобия рассказам о подпольных публичных домах для «белых рабынь» придавало то обстоятельство, что похищения молодых девушек и женщин с целью их последующей сексуальной эксплутации в те годы действительно происходили. Жертвы похищений продавались в публичные дома как правило на большом удалении от дома или вообще на территориях других штатов. Но неприятная для «белой» Америки правда, о которой старались не говорить ни тогда, ни сейчас, заключалась в том, что пользовались услугами «белых» рабынь отнюдь не представители национальных меньшинств, а вполне себе белые англо-саксы. В Соединенных Штатах той поры существовала проституция для «цветных», но правильнее её было бы считать «проституцией для самых бедных», поскольку члены национальных диаспор в своей массе были значительно беднее белого большинства. И сфера секс-услуг поддерживалась как в те года, так и сейчас поддерживается отнюдь не трудом рабов, а вполне себе заинтересованных добровольцев. Следует признать, что похищение девушек и женщин с целью принуждения к занятию проституцией представляется неудачной бизнес-идеей, поскольку во всех отношениях выгоднее предлагать им попробовать подобный промысел добровольно. Именно так и работает система вовлечения людей в сексуальную эксплуатацию.

Таким образом, предположение Дюранта и Фогеля о похищении Бланш Ламонт с целью продажи в публичный дом являлось отзвуком весьма распространенной в Калифорнии тех лет городской легенды, а потому неудивительно, что супруги Нобл и Мод Ламонт, внимательно выслушавшие визитёров, отнеслись к их словам с должным пониманием.

Что поисходило 6 апреля мы в точности не знаем. Этот день выпал из воспоминаний всех, причастных к описываемым событиям.

Лишь 7 апреля — после того как минули 3,5 суток безвестного отсутствия Бланш Ламонт — Чарльз Нобл явился в Департамент полиции Сан-Франциско и попросил принять меры по розыску племянницы жены.

В это же самое время уже раскручивалась другая пугающая история, во всём схожая с приключившейся с Бланш.

Цепочка драматических событий началась двумя днями ранее — т. е. 5 апреля 1895 г. — с исчезновения Эллы Форсайт (Ella Forsyth), в девичестве Флэгг (Flagg) очень привлекательной 20-летней брюнетки. В 1893 г. она вышла замуж за Джорджа Форсайта (George W. Forsyth), представительного джентльмена, работавшего пресс-секретарём в крупной фирме, занимавшейся производством всевозможной рекламы под названием «Schmidt label and lithographing company». Пара проживала в доме № 1604 по Ларкин стрит (Larkin street) на удалении немногим более 2,5 км. от пляжа в районе Форт-Мэйсон, куда в день своего исчезновения планировала направиться Элла. Джордж был на 18 лет старше своей избранницы и, судя по всему, искренне её любил, во всяком случае полиция во время расследования не нашла свидетельств каких-либо конфликтов между супругами.

Погода в пятницу 5 апреля выдалась очень хорошей, тёплой, солнечной, водная гладь в проливе Золотые ворота и заливе Сан-Франциско в такие дни всегда выглядела тихой и романтичной, а потому идея Эллы прогуляться вдоль воды показалась Джорджу совсем неплохой. И уж точно безопасной во всех отношениях. Прощаясь с женой перед уходом на работу, Джордж услышал о её намерении пойти прогуляться у залива, поискать ракушек и одобрил замысел. По мнению автора сбор ракушек на пляже представляется занятием немного странным для замужней женщины, но… может быть, так в семье Форсайт было принято проводить подобным образом свободное время? Позднее Джордж заявил полицейским, что время от времени он с женою действительно отправлялся погулять на пляж. В любом случае, береговая линия в районе Форт-Мэйсон являлась местом совершенно безопасным, волнение воды при хорошей погоде там практически не отмечалось, а потому прогулка по пляжу ничем плохим Элле не грозила.

По этой причине Джордж Форсайт был крайне удивлён, когда вернувшись вечером домой с работы, не нашёл любимую. Элла исчезла! Мужчина отправился на пляж, бродил там до полуночи и утро следующего дня также начал с осмотра прибрежной полосы.

Хотя уже 7 апреля Джордж сообщил полиции об исчезновении жены, его заявление не вызвало особого интереса правоохранителей. Мало ли что может приключиться у семейных людей — молодая жена уехала к маме или же просто решила проучить муженька после небольшой размолвки… Всякое бывает! Однако после того, как ни 7, ни 8 апреля Элла домой не возвратилась и никаких вестей о себе не подала, полиция Сан-Франциско принялась за розыск всерьёз.

Тем более, что к этому времени уже появилось заявление об исчезновении Бланш Ламонт. Имелось ещё одно соображение, питавшее самые мрачные предчувствия — пропавшие женщины имели весьма схожий типаж внешности. Они были худощавы и имели высокий по тем временам рост (Бланш Ламон весила 52 кг. при росте ~174–175 см., а вес Эллы Форсайт приближался к 63 кг. при росте ~168 см.), притом являлись брюнетками. Схожесть их типажа не могла не бросаться в глаза полицейским, привыкшим иметь дело со словесными портретами.

Неужели исчезновение с интервалом в 2 дня двух очень схожих внешне молодых женщин, проживавших в безопасных районах и благополучных семьях, могло быть случайностью?

Начиная с 9 апреля были опрошены все знакомые Эллы Форсайт, а всем родственникам, проживавшим вне Сан-Франциско, направлены уведомления с просьбой связаться с департаментом полиции в случае получения каких-либо известий о без вести отсутствующей Элле. В газетах появились сообщения соответствующего содержания. Дом Форсайтов был осмотрен с целью выявления следов насилия или какой-либо криминальной активности. Сразу скажем, что ничего подозрительного найти не удалось — ни следов крови, ни сломанных замков, ни выбитых стёкол.

Детективы, разумеется, озаботились версией возможного бегства жены от постылого мужа. Джордж Форсайт подозрения такого рода отверг категорически. Во-первых, он обратил внимание полицейских на то, что в кошельке Эллы находились всего 35 центов — с такими деньгами не бегут из дома! — при этом на бюро в гостиной остались лежать 20$. Во-вторых, Элла практически не выходила из дома в одиночку, обычно её сопровождала двоюродная сестра Джорджа, проживавшая вместе с ними. В-третьих, вся косметика и одежда Эллы, кроме той, что была на ней, осталась в шкафах. Скажите на милость, какая дама, привыкшая к достатку, сбежит из дома, не прихватив из гардероба любимые вещи?!

Доводы звучали логично и убедительно, но полицейские вполне здраво заподозрили возможную интрижку исчезнувшей женщины с кем-то из церковной общины. Привлекательная дама приходит в храм одна, там встречается с привлекательным священником или привлекательным прихожанином… Джордж Форсайт с ходу отбил и эту версию, заявив, что супруга его была методистского вероисповедания, но безо всякого фанатизма и к походам в храм не тяготела.

^{Элла Форсайт (рисунок из газетной публикации в апреле 1895 г.)}

Джордж сообщил адреса церквей, которые посещала его жена, и его слова были проверены. Всё подтвердилось — Элла приходила в храм Божий нерегулярно, ненадолго и всегда одна. Версия о возможной интрижке с кем-то из прихожан категорически отвергалась священниками и старейшинами общин — по их уверениям подобное поведение от глаз «братьев и сестёр во Христе» скрыть было бы невозможно.

После того, как местные газеты сообщили об исчезновении Эллы Форсайт, в дело включились неравнодушные жители. Некий мужчина, проживавший с женой на пришвартованном у пирса рядом с пляжем шлюпе «Блэк пойнт» («Black point»), передал в полицию поясок от дамского платья, найденный у обреза воды. То, что поясок являлся принадлежностью дамского туалета, можно было заключить из того, что он был слишком узок и слишком ярок для ношения мужчиной. Когда вещицу предъявили Джорджу Форсайту, тот её не опознал.

Затем появилась другая подозрительная находка. Гулявшая по пляжу парочка обнаружила совершенно новую чёрную туфельку с квадратным носком. Заподозрив неладное, молодые люди отнесли вещицу в полицию. Находку снова предъявили для опознания Джорджу Форсайту и тот воскликнул, что она в точности походит на туфельки, которые были у Эллы, но… В таких историях всегда находится какое-то «но»! Но проблема заключалась в том, что найденная туфелька была детской и имела 2-й размер по американской обувной шкале, а Элла носила 5. А потому находка эта не могла иметь отношения к исчезновению.

Имелись определенные моменты, сбивавшие полицию с толку. Так, например, Джордж Форсайт заявил, будто Элла намеревалась купить корзинку для ракушек. Но для того, чтобы купить корзинку и проехать на трамвае к пляжу и обратно, 35 центов не хватило бы! Означало ли это, у Эллы имелись какие-то деньги, о которых не знал муж?

Другая нестыковка заключалась в маршруте следования от дома на Ларкин стрит к пляжу у Форт-Мэйсон. Расстояние, как отмечено выше, было довольно большим, вряд ли женщина отправилась туда пешком. Тем более, что трамваи в нужном направлении ходили во множестве, ждать пришлось бы не более 3–5 минут. Однако ни один вагоновожатый и ни один кондуктор не вспомнил женщину, отвечавшую приметам Эллы Форсайт.

Разумеется, полицейские заподозрили в причастности к исчезновению самого Джорджа Форсайта и допустили возможность проблем в семье. В Сан-Франциско проживал один из двух родных братьев Эллы — он был ночным управляющим ресторана Дэйра (Dare) на Стоктон стрит (Stockton street). Это было одно из самых роскошных заведений такого рода в Сан-Франциско тех лет. Мужчина был допрошен, но его показания ясности в произошедшее не внесли. По его словам, он ничего не знал о предполагаемых конфликтах в семье сестры и никаких версий о причинах её исчезновения не имеет.

Как видим, в те апрельские дни детективы полиции Сан-Франциско пытались разобраться в произошедшем с Эллой Форсайт со всей возможной тщательностью и отрабатывали все мыслимые версии.

Схожая работа проводилась и по факту исчезновения Бланш Ламонт. В этом случае ситуация упрощалась до некоторой степени тем, что Бланш имела очень ограниченный круг общения и проверка благообразных прихожан баптисткой церкви особых проблем не создавал. Довольно быстро, буквально в течение 1–2 дней, группа детективов собрала весьма любопытную информацию о событиях 3 апреля — последнего дня, когда Бланш Ламотт видели живой.

Примерно без четверти 9 девушка вышла из дома Ноблов, имея при себе несколько книг и тетрадей, перетянутых узким кожаным ремешком [Бланш не пользовалась портфелем, а носила книги, обвязанные ремнём]. На пути к трамвайной остановке она повстречала Теодора Дюрранта, они немного прошли вместе и затем разошлись. Бланш благополучно посетила занятия в школе, находившейся на Пауэлл стрит в северной части города. Занятия окончились в половине второго часа пополудни, после чего Бланш вышла на улицу. В 14 часов или чуть позже девущку видели на остановке трамвая на Полк-стрит — именно этой остановкой она пользовалась при возвращении домой.

До этого момента события развивались совершенно обыденно, ничто не указывало на нестандартность или подозрительность происходившего. Далее стало интереснее — свидетели обратили внимание на подошедшего к девушке молодого человека, который оживленно заговорил с нею. Они вместе сели в подошедший трамвай и проехали почти 6 км. на юг, проведя довольно много времени в обществе друг друга, учитывая неторопливость тогдашнего транспорта. Во время поездки собеседник стоял довольно близко к Бланш, наклонялся к её уху и что-то подолгу шептал, а кроме того, по-свойски похлопывал её плечо замшевыми перчатками, которые держал в руке. Он производил впечатление хорошего знакомого Бланш Ламотт.

Поскольку круг мужчин, с которым Бланш общалась, был очень ограничен, детективы не стали долго ломать голову и просто-напросто предъявили свидетелям фотографии всех членов баптисткой общины «Christian endeavor society» мужского пола. Лиц, подходящих по возрасту и приметам — рост немногим выше 170 см., худощавого телосложение, рыжеволосый, возраст около 25 лет — насчитывалось совсем немного, так что идентификация особых проблем не вызвала. Все свидетели, видевшие Бланш на остановке трамвая и в трамвае, опознали в спутнике пропавшей девушки Теодора Дюранта, церковного библиотекаря. Следует отметить, что ошибиться опознающие вряд ли могли поскольку, во-первых, собеседник Бланш был немного её ниже — а Дюррант действительно был ниже Ламонт! — а во-вторых, имел тёмно-рыжие волосы и Дюррант действительно был рыжеволос.

Где же вышли Ламотт и Дюрант? Трамвай они покинули на 21-й стрит, что представлялось вполне логичным. Совсем неподалёку на Бартлетт стрит (Bartlett street), между 22-й и 23-й стрит, находилась та самая баптисткая церковь, прихожанами которой являлись оба. От остановки трамвая до церкви надо было пройти около 350 метров. А расстояние до дома № 209 по 21-й стрит, где проживала Бланш Ламонт, составляло около 700 м., правда направления движения к дому и церкви не совпадали[2]. Дом супругов Нобл находился к востоку от остановки, а церковь — юго-восточнее.

Полиция отыскала свидетеля, утверждавшего, что Бланш и Теодор направились к церкви. Причём в надёжности этого свидетеля можно было не сомневаться, поскольку он, точнее, она знала как Ламонт, так и Дюранта. На пути от трамвая к церкви парочку видела Мэри Фогель (Mary Vogel), жена приходского старейшины, того самого, с которым Дюррант приходил в дом Ноблов 5 апреля.

Итак, приблизительно в 15:10 или несколько позже пропавшую девушку в последний раз видели на улице. Дома она не появилась и последним человеком, с которым общалась Блан являлся церковный библиотекарь.

К вечеру 10 апреля детективы поняли, что в этом деле Теодора Дюранта слишком много. Его имя и фамилия всплывали буквально на каждом повороте сюжета. Вечером 3 апреля он спрашивает о неявке Бланш на молитвенное собрание у её близких… обещает занести книгу на следующий день, но не заносит… а заносит на утро 5 апреля и опять выспрашвает о присутствии Бланш… затем возвращается вечером того же дня, приводит с собой доктора Фогеля и заявляет о решимости отыскать Бланш в борделе… Да что же это за активность такая, в какую сторону не плюнь, попадёшь в библиотекаря!

^{Церковь Святого Эммануила на Бартлетт стрит между 22-й и 23-й стрит являлась массивным деревянным сооружением с закрытой колокольней. Здание было построено в 1891 г. и его возведение обошлось в ценах того времени в 30 тыс.$}

Неудивительно, что личность неприметного на первый взгляд молодого человека привлекла к себе внимание полицейских. Дюрант родился в Канаде в 1871 г. в семье сапожника. Кроме него в семье был ещё один ребёнок — младшая сестра Бюла Мод (Beulah Maud Durrant), родившаяся в 1873 г. В поисках лучшей доли семья перебралась в Калифорнию и понемногу обустроилась. Отец — Уилльям Дюрант — завёл собственную мастерскую по починке обуви, сестра обучалась музыке и мечтала выступать в театре. В феврале 1895 г. Бюла Мод уехала в Европу, где поступила в Берлинскую школу музыки, чем родители девушки чрезвычайно гордились. В начале 1890-х гг. в семье появился достаток, позволивший оплатить обучение Теодора в Медицинской школе Купера. В 1895 г. тот уже заканчивал обучение. Наряду с обучением, Теодор успевал подрабатывать в больнице, исполнял обязанности библиотекаря и завхоза в церкви Святого Эманнуэля и даже состоял в рядах Сигнального корпуса Калифорнии [Это парамилитарная организация, выполнявшая функцию подготовки резерва для Национальной гвардии и Вооруженных сил страны].

Поскольку всё странным образом сходилось на Дюранте, полицейские решили с ним обстоятельно поговорить. Повод для этого имелся более чем веский — молодой мужчина являлся последним, кто видел Бланш Ламонт живой, по крайней мере последним из тех лиц, что были известны правоохранительным органам.

Неформальная беседа с Дюрантом произошла 11 апреля. И следует признать, результат разговора оказался для детективов весьма неожиданным. Теодор дал очень простые и логичные ответы на все вопросы, интересовавшие полицейских.

Он рассказал, что утром 3 апреля мельком виделся с Бланш, они вместе дошли до остановки трамвая и там разошлись.

Далее Теодор подтвердил, что был знаком с сёстрами Ламонт самого момента их появления в Сан-Франциско, уточнив при этом, что никаких особых отношений между ним и пропавшей без вести Бланш не существовало. Теодор настаивал на том, что никогда не уединялся с Бланш и не провожал её до дома. Дважды после собрания вечером он возвращался вместе с нею одной дорогой, но оба раза рядом с ними шёл Джордж Нобл, так что ни о каких фривольностях или неких приватных разговорах не могло быть и речи.

^{Теодор Дюрант производил на всех, знавших его, в высшей степени положительное впечатление. Хорошо воспитанный и образованный молодой человек всё своё время посвящал людям. После учёбы в медицинской школе он спешил в больницу, где трудился простым медбратом, оттуда мчался в баптисткую церковь, где не только бесплатно работал библиотекарем, но и безвозмездно выполнял разнообразные поручения от уборки территории, до обслуживания обедов для малоимущих. Человек буквально жил для других, не побоюсь даже сказать — горел! Эдакий Данко… Знавшие Теодора удивлялись, как у него хватает на всё времени и сил?}

Также Теодор разъяснил характер отношений между его младшей сестрой и Бланш Ламонт. По его словам девушки были знакомы и прекрасно ладили. Бюла Дюрант, по его словам, жила театром и мыслями об артистической карьере, она трижды приглашала Бланш в театр, но — и Теодор это подчеркнул особо! — он никогда не присоединялся к ним и все эти походы проходили без его участия.

При этом Дюрант признал, что он действительно бывал любезен с молоденькими девушками из числа прихожанок и не отказывался от того, чтобы иной раз проводить какую-либо красавицу после службы. Но он всегда держал себя в рамках приличий, и уж тем более не допускал их нарушения в отношении Бланш Дюррант, поскольку прекрасно знал, в сколь строгой семье она воспитывалась и насколько благонравны были как её родители, как и почтенные мистер и миссис Нобл.

Рассказывая о событиях 3 апреля, Теодора заявил, что пробыл весь день в медицинской школе, из которой вернулся около 17 часов. Домой он не пошёл, а отправился в церковь Святого Эммануила, там его видел органист и руководитель церковного хора Джордж Кинг. Вместе с ним Дюрант покинул храм в начале шестого часа вечера, приблизительно с 17:45 до 18:30 он ужинал дома в обществе матери, а затем отправился на вечернее собрание общины.

И это всё! Во второй половине дня 3 апреля он с Бланш Ламонт не виделся и в одном трамвае с нею не ездил, ибо после 14 часов находился на лекции по детскому питанию профессора Чини в медшколе.

В общем, отбрил — так отбрил! Хотя у полицейских в начале разговора имелись формальные основания для задержания молодого человека, ближе к его окончанию стало ясно, что детективы смотрят не в ту сторону.

Утверждение Дюрранта о присутствии в церкви органиста было проверено. Джордж Кинг подтвердил появление Дюрранта в здании около 17 часов или немногим позже. По словам органиста, приблизительно в 17 часов он увидел библиотекаря с красным заплаканным лицом. На вопрос: «Что произошло?» — Теодор ответил, что занимался починкой фонаря в зале общих собраний на втором этаже и надышался газом[3], у него кружится голова и он нехорошо себя чувствует. Кинг живо отправился в аптеку, купил бутылку содовой воды и пакетик брома, принёс их Дюранту, который сделал бромовый раствор и выпил его. После чего они вместе покинули церковь и Дюрант даже немного проводил его, Кинга, пройдя рядом пару кварталов.

История с неисправным газовым фонарём не выглядела сильно подозрительной, поскольку отравления свечным газом являлись приметой того времени и практически каждый житель крупного европейского или американского города в те годы периодически оказывался в ситуациях, схожих с той, в какую попал библиотекарь. Дюрант хотя и работал номинально с книгами, на самом деле исполнял функции и грузчика, и завхоза, и уборщика. В общем, как говорится в России в таких случаях, мастер на все руки от скуки…

По всему получалось, что свидетели, видевшие Бланш Ламонт с тёмно-рыжим молодым человеком, попросту спутали его с Дюрантом. История стара, как мир, ошибочные опознания происходят постоянно — опытный детектив эту истину знает, как никто другой!

В эти дни в прессе уже появились первые заметки, связывавшие исчезновения Бланш Ламонт и Эллы Форсайт, хотя муж последней и выступил с категорическим возражением против того, чтобы случившееся с его женой рассматривалось вкупе с какими-то другими инцидентами. Он заявил журналистам, что по его мнению Элла во время прогулки у кромки воды поскользнулась на камнях и упала в волны прибоя. И поскольку женщина плавать не умела, подобное падение оказалось для неё фатальным.

Сложно сказать, как бы развивались события далее — ибо полиция не имела рабочих версий и явно выглядела дезориентированной — но 13 апреля произошли события, придавшие делу совершенно неожиданный поворот.

Это была предпасхальная суббота и тем утром несколько прихожанок занимались украшением церкви Святого Эммануила к предстоящему празднику. Среди них находилась некая миссис Нольте [имя женщины неизвестно], только вступившая в общину и впервые работавшая в храме.

Она поинтересовалась, можно ли ей посмотреть библиотеку при церкви? В помещении библиотеки никаких работ в тот день не планировалось, поэтому Теодор Дюрант уехал из Сан-Франциско на сборы Сигнального Корпуса, однако, ключ был оставлен и в библиотеку можно было войти без особых затруднений. Любопытствующую миссис Нольте вызвалась проводить наверх Лила Берри (Lila Berry), а затем и миссис Стивенс. В общем, из 3 дамочек составилась компания, которая отложила в стороны цветочные гирлянды и направилась в библиотеку.

Там они увидели то, что каждая наверняка запомнила на всю оставшуюся жизнь. В небольшой уборной, в которую можно было пройти через библиотечный зал, на полу лежало мёртвое тело. И Лила Берри, и миссис Стивенс хорошо знали кому оно принадлежало — это была Минни Флора Уилльямс (Minnie Flora Williams), прихожанка той же самой церкви Святого Эммануила, что и обнаружившие труп. Минни, родившейся в августе 1873 г., шёл 22-й год, это была милая брюнетка, многими чертами своего облика напоминавшая Бланш Ламонт и Элли Форсайт, хотя, будем сейчас объективны, в ту минуту об этой мелочи никто не подумал.

Перепуганные увиденным женщины сбежали вниз, позвали общинного старосту Фогеля, тот немедленно послал за полицией. Первыми прибыли патрульные во главе с Эдвардом Сомпсом (E. F. Somps), затем появился отряд из 5 детективов под командованием старшего детектива Гибсона. В течение дня на место происшествия подъехали окружной прокурор Барнс (Barnes) и начальник Департамента полиции Кроули (Crowlev). Ситуация, что и говорить, была экстраординарной, не каждый день и даже не каждое десятилетие в церкви находят убитую молодую девушку!

Уборная представляла собой помещение размером 2,4 м. * 3 м., в ней находился небольшой столик, залитый кровью. На пол натекли две большие лужи крови, расстояние между ними составляло около 1 м. Одна из стен до высоты ~2,5 м. была покрыта мелкими брызгами крови, не вызывало сомнений, что этот фонтан брызнул при попадании ножа в крупную артерию на шее. Рядом с трупом Минни Уилльямс лежали перепачканные кровью библиотечные карточки, с записями книг, выданных читателям. Одна из карточек принадлежала, кстати, Бланш Ламонт, но полицейские не придали этому особого значения. Обстановка выглядела таким образом, что никаких сомнений в том, где именно произошло нападение, не оставалось. Уборная являлась местом убийства — в этом можно было не сомневаться!

Тёмно-багровые кожные покровы лица и шеи свидетельствовали о душении, которое предшествовало ударам ножа, на горле были хорошо различимы осаднения кожи, оставленные ногтями убийцы. Нос и губы девушки были разбиты в кровь. Платье было частично разорвано на плечах и груди, по-видимому это случилось в процессе отчаянной борьбы. Осмотр судебным врачом показал, что Минни были нанесены 7 ударов ножом. Сочетание душения с использованием холодного оружия представлялось до некоторой степени странным, можно было допустить, что убийца прибег к оружию в безвыходной ситуации когда понял, что не может справиться с жертвой.

^{Марион (Минни) Уилльямс. Благодаря стечению обстоятельств тело убитой девушки оказалось найдено ещё до того, как стало известно о её исчезновении.}

Полицейская работа оказалась не очень сложной. Логика рассуждений детективов выглядела во многом формальной и несокрушимой. Быстро выяснив, что ещё накануне вечером Минни была жива и отправилась в церковь Святого Эммануила, детективы уточнили, у кого вчера вечером находились ключи от библиотеки и, сложив два и два, заявили, что необходимо допросить Теодора Дюранта. Их уверенность в справедливости возникших подозрений окрепла после того, как стало известно об обнаружении в крови под телом убитой короткого рыжего волоса. Рыжеволосым молодым человеком как раз и являлся приходской библиотекарь Теодор Дюрант!

Последний находился с группой резервистов из т. н. Сигнального корпуса в районе горы Диабло (Mount Diablo) на противоположной стороне залива Сан-Франциско. Группа полицейских во главе с детективом Абрахамом Энтони (Abraham Anthony) отправилась к паромной переправе, но слух о чудовищном убийстве в баптистском храме бежал впереди них. Перед церковью Святого Эммануила собралась толпа, которая росла с каждой минутой. На месте преступления появились репортёры, благодаря которым первые сообщения о кощунственной трагедии в помещении церкви, да притом ещё перед великим христианским праздником, попали уже в вечерние выпуски местных газет.

То, что полиция намерена отыскать Теодора Дюранта с целью допросить о возможной причастности к убийству Минни Уилльямс, стало известно очень быстро, причём непонятно от кого же именно. Вполне возможно, что эту важнейшую информацию сообщили газетчикам или кому-то из зевак сами же полицейские.

Как бы там ни было, о том, что группа полицейских направилась к парому, чтобы отправиться на гору Дьябло и задержать подозреваемого, стало известно товарищам последнего. Они сообщили об этом двоюродному брату Дюрранта и тот помчался на пост гелиографической связи, где несли дежурство его друзья. С их помощью он посредством семафора передал сообщение с предупреждением о предстоящем аресте на гору Дьябло, где оно попало в руки Теодору.

Тот получил прекрасную возможность скрыться, поскольку никто из товарищей по Сигнальному Корпусу препятствовать ему в этом не собирался, а фора времени до прибытия полиции составляла несколько часов. Тем не менее, Дюрант скрываться не стал, а спустился с горы и направился навстречу полицейским.

В городке Уолнат-Крик он сдался в руки «законников». Поскольку время клонилось к ночи и перевозка в тёмное время суток представлялась небезопасной, в т. ч. из-за угрозы нападения на конвой с целью линчевания подозреваемого, было решено провести ночь в гостинице в Уолнат-Крик. Дюрант разместился в одной комнате с детективом Энтони, руководившим его арестом. Мужчины практически не спали и провели время в разговорах. Дюрант был общителен и демонстрировал абсолютную уверенность в том, что сделался жертвой ошибки и его непременно освободят в ближайшее время.

Впоследствии Энтони признавался, что Теодор явно переигрывал и вёл себя ненатурально. Дело в том, что для невиновного человека ошибочный арест — это тяжёлый стресс, отягощенный сознанием того, что его незаслуженно считают лжецом и подонком. Переживать в такой обстановке, беспокоиться о своём честном имени, страдать из-за мыслей о возможном позоре, который ляжет на арестованного и его близких — это нормальная человеческая реакция. Ненормально как раз не демонстрировать подобных реакций! Преступник, уверенный в том, что против него нет улик, может спокойно уснуть перед началом допроса, но ошибочно обвиненный не уснёт никогда! Так что в каком-то смысле Дюрант своим развязным и высокомерно-снисходительным поведением себя разоблачил, хотя и не понял этого. Энтони, глядя на то, как арестованный целую ночь ломал перед ним комедию, пришёл к выводу, что совесть у этого человека нечиста, но тот считает, что хорошо подготовился к полицейской атаке и сумеет отбить все обвинения.

Следует заметить, что детектив Абрахам Энтони, задержавший подозреваемого, являлся человеком довольно необычным и в своём деле очень опытным.

^{Детектив Абрахам Энтони произвёл задержание Теодора Дюранта во второй половине дня 13 апреля 1895 г. и в дальнейшем сопровождал подозреваемого в Сан-Франциско.}

Он преимущественно назначался на розыск пропавших без вести женщин — согласитесь, интересная специализация! По словам знавших этого человека, Энтони отличала способность поддерживать доброжелательный разговор и слушать, не перебивая. Он с одного взгляда располагал к себе свидетелей и умел нравиться женщинам, что было особенно важно при его полицейской специализации.

За период с 1880 г. по 1899 г. — то есть за 19 лет работы детективом — он отыскал более 1 тыс. исчезнувших девушек и женщин. Абрахам работал настолько эффективно, что коллеги даже прозвали его «Охотником за женщинами» — если вдуматься, это очень лестное для самолюбия детектива прозвище. Эффективность Энтони не всегда была позитивной, некоторые исчезнувшие без вести дамочки наотрез отказывались возвращаться в брошенные семьи. В этом смысле, например, совершенно анекдотично выглядит история беглянки Энни Мейерс, которая узнав о том, что детектив намерен возвратить её домой, решила сбежать от него и спрыгнула с балкона, возвышавшегося над землёй более чем на 7,5 м.! И убежала от детектива, правда, не очень далеко… Что поделать, результат полицейской работы может оказаться порой совершенно неожиданным даже для бывалого полицейского…

К тому времени, когда утром 14 апреля паром доставил Дюранта в Сан-Франциско, на пристани уже собралась толпа приблизительно в 500 человек, выкрикивавшая угрозы в адрес задержанного и демонстрировавшая намерение учинить самосуд. Полицейские, опасаясь расправы, заперлись в рубке капитана и демонстративно обнажили оружие. Напряженное противостояние продолжалось некоторое время — приблизительно четверть часа, а возможно, и более — до тех пор, пока на пристани не появился большой отряд конной полиции. Это склонило чашу весов на сторону «законников», толпа была оттеснена от парома, задержанный выведен на берег и в коляске доставлен в здание Департамента полиции.

Так закончилось для Теодора Дюранта недобровольное возвращение в Сан-Франциско. Подозреваемый оставался совершенно спокоен и демонстрировал готовность отвечать на вопросы, но с этим полицейские власти решили немного повременить, дабы получше подготовиться.

В то самое время, пока арестованного везли в тюрьму, по месту проживания семьи Дюрант в доме № 1025 по Фэйр оакс стрит (Fair oaks street) был проведен обыск. Результат этого важного следственного действия оказался весьма любопытным и по-настоящему неожиданным как ввиду того, что было найдено, так и того, что найти не удалось.

^{Таким газетный художник увидел Теодора Дюранта, увозимого с пристани в полицейском экипаже.}

Неожиданной находкой оказался дамский кошелёк, лежавший в кармане пальто Теодора Дюранта. Кошелёк принадлежал… убитой Минни Уилльямс, причём какие-либо сомнения в этом можно было исключить, поскольку вещь была подарена девушке отцом на день её рождения и опознана им же при предъявлении полицейскими.

Никто не ожидал найти в вещах Теодора такую улику, но тот явно сплоховал и либо не успел по какой-то причине от неё избавиться, либо — что следовало признать более вероятным! — попросту позабыл о вещице, засунутой второпях во внутренний карман.

Но интересным следовало признать и то, чего детективы отыскать не смогли, хотя и очень рассчитывали. Речь идёт о следах крови на одежде, которых должно было быть много. Ведь место обнаружения трупа Минни Уилльямс было сплошь в крови! Дюрант не мог не запачкаться в крови, разумеется, при том условии, если он действительно являлся убийцей. Однако ни единой капли крови на одежде в доме обвиняемого найти не удалось. Причём, не только на его одежде, но и на одежде отца [ведь нельзя было полностью исключить того, что сын в день совершения преступления воспользовался чужими вещами].

Этот результат оказался по-настоящему обескураживающим и загадал правоохранительным органам серьёзную загадку, над которой пришлось поломать голову. В своём месте мы увидим, как отмеченная странность была объяснена стороной обвинения, пока же вернёмся к общей хронологии событий.

Дюрант сохранял полное самообладание на протяжении всего 13 апреля. Будучи утром 14 апреля доставлен в тюрьму, он встретился с адвокатом Джоном Дикинсоном (Dickinson), от услуг которого впоследствии не отказывался. Такую преданность однажды выбранному защитнику нечасто видишь в делах, связанных с преступлениями на сексуальной почве[4].

В это же самое время в церкви Святого Эммануила за закрытыми дверями продолжалась невидимая посторонним работа. Полицейские власти утром 14 апреля продолжили осмотр храма, начатый накануне. Никакой конкретной цели этот осмотр не имел и никто толком не знал, что же надлежит искать — просто следовало внимательно изучить здание от подвала до колокольни, дабы найти нечто, что может иметь связь с убийством Минни Уилльямс.

Приблизительно около часа пополудни детектив Гибсон [его не следует путать с баптистским паcтором — это однофамильцы!] и патрульный Сомпс (E. F. Somps) решили подняться на колокольню, дабы обследовать её. К своему немалому удивлению они обнаружили, что ручка на двери, ведущей на лестницу, сломана. В принципе, замок в двери можно было открыть и при отсутствии ручки, но быстро выяснилось, что сделать нельзя, поскольку замок неисправен. Всё это выглядело крайне подозрительно. Полицейские обратились за помощью к членам общины, которые вспомнили, что 2 апреля и замок, и дверная ручка были исправны. Более ничем прихожане помочь не смогли.

После небольшой проволочки был найден плотницкий инструмент [коробка с ним стояла в кабинете пастора]. После того, как удалось открыть дверь, ведущую на лестницу, неисправный замок был извлечён и разобран. Выяснилось, что внутрь него помещены 2 довольно крупных кусочка металла, не позволявших ключу поворачиваться. После их удаления замок заработал надлежащим образом. Металлические фрагменты, найденные в замке, не могли попасть туда случайно, налицо был явный умысел…

Осталось лишь выяснить кто и с какой целью пытался не допустить осмотра колокольни.

Лестница, ведущая наверх, состояла из 6 длинных пролётов по 16 ступеней каждый. Два нижних пролёта были довольно широки, на них могли свободно разминуться два человека, а четыре верхних оказались гораздо уже — там можно было двигаться только по-одному. Несмотря на то, что осмотр проводился в дневное время при солнечной погоде, внутри колокольни было сумеречно. Хотя в стенах на разной высоте имелись большие окна, они давали слишком мало света ввиду того, что их закрывали ставни, выполненные в виде плотных деревянных жалюзи.

Полицейским пришлось зажечь керосиновые фонари и проводить осмотр, не выпуская их из рук.

На верхней площадке колокольни патрульный Сомпс обнаружил раздетое женское тело, частично спрятанное за «сшитыми» крест-накрест лагами-укосинами. Причастие «спрятанное» в данном случае не следует понимать буквально, тело не было спрятано в точном значении этого слова. В принципе, оно было без труда заметно всякому, кто поднялся бы на колокольню. Отсюда следовал первый принципиальный вопрос: почему тело было скрыто столь неудачно?

^{Площадка под крышей колокольни церкви Святого Эммануила, где 14 апреля 1895 г. было найдено тело Бланш Ламонт. Слева, за ограждение перил, лестница, ведущая вниз. Тело находилось за поперечными лагами-укосинами в правой части фотографии, легко можно понять, что оно практически не было спрятано. То, что тело заметил бы любой, поднявшийся на колокольню, наводило на ту мысль, что убийца не планировал долго хранить труп в этом месте.}

Имелся и второй, связанный с позой тела. Труп лежал на спине, руки были скрещены на груди, а ноги — подняты вверх и согнуты в коленях, они как бы придавливали руки. Но не это было самым странным. Под голову справа и слева оказались подложены бруски, призванные зафиксировать её в прямом положении [без наклона к плечу]. Подобное положение тела никак не могло получиться само собою, преступник явно уложил труп с неким умыслом. На эту деталь полицейские сразу же обратили внимание, но в то время никто из них не мог предложить какое-либо разумное объяснение увиденному.

Третий вопрос касался принадлежности трупа — была ли это Бланш Ламонт или Элла Форсайт? Ведь в первой декаде апреля пропали две молодых девушки схожей внешности. Довольно быстро удалось установить, что на колокольне найдено тело Ламонт. Отсутствовали платье, обувь, шляпка и учебники пропавшей девушки, её нагота ясно указывала на сексуальную причину посягательства. По крайней мере именно так расценили увиденное полицейские.

Впрочем, платье, в котором девушка уходила из дому, было найдено довольно скоро, буквально в течение четверти часа после обнаружения её тела. Платье оказалось небрежно скручено в рулон и спрятано за перекладинами прямо над трупом, чтобы его найти достаточно было поднять фонарь над головою.

То, где и как преступник спрятал платье, загадало сыщикам некоторую загадку. Небрежность его сокрытия наводила на мысль о раздевании не с целью реализации похотливых намерений, а заставляло подозревать куда более прозаический мотив. Иными словами, преступник вовсе не намеревался прятать платье, ему надо было его просто снять. Чтобы внести ясность в этот вопрос и более к нему не возвращаться, уточним, что в конечном итоге следствие пришло к выводу, что раздевание преследовало не эротическую цель, а совсем другую — максимально ускорить процесс разложения плоти.

Итак, Бланш Ламонт, пропавшая без вести 3 апреля через 11 дней была обнаружена на колокольне церкви, прихожанкой которой являлась. Однако оставалась неясна судьба некоторых её личных вещей — обуви, шляпы с длинными страусовыми перьями, чулок, гетр, а также учебников и тетрадей, с которыми она отправилась в школу. Обыск здания был продолжен с удесятеренной тщательностью и 15–16 апреля последовали новые находки.

Под настилом пола верхней площадки колокольни была найдена вывернутая наизнанку дамская перчатка с левой руки. В диаметрально противоположном углу, также под дощатым настилом, находилась женская заколка для волос. Туфельки удалось найти в весьма труднодоступном месте — в обширной полости между крышей церкви и подвесным потолком над залом общих собраний.

^{Кое-что из улик, обнаруженных в церкви Святого Эммануила 15–16 апреля 1895 г.: перетянутые ремнём учебники и тетради Бланш Ламонт и принадлежавшие убитой девушке туфли. Нетрудно заметить, что туфли, нарисованные художниками из разных газет, несколько отличаются друг от друга.}

Место это было пыльным, грязным, туда было очень сложно проникнуть. Люди, в принципе, не должны были там ходить, т. к. их перемещения могли повредить потолок, находившийся у них под ногами.

Несколько в стороне от туфель помещалась дамская шляпа с полями и остатками страусовых перьев (изначально длинные перья красно-коричневого цвета оказались обломаны). Не менее изощренно были спрятаны учебники Бланш — убийца поместил их в пустое пространство между гипсовым украшением верхней части колонны и потолком в зале общих собраний. Место было выбрано с толком — глядя снизу невозможно было догадаться, что за украшением что-то находится.

Гетры и чулки найти не удалось. В конце концов полиция пришла к выводу, что из храма их унесли. Забегая вперёд скажем, что судьбу этих предметов прояснить так и не удалось.

Находки, сделанные в церкви Святого Эммануила, загадали пару неожиданных головоломок, которые требовалось разгадать.

Вкратце их суть можно изложить следующим образом:

1) Мог ли Теодор Дюрант поднять на верхнюю площадку колокольни тело убитой им Бланш Ламонт? Дюрант был худощав и выглядел довольно щуплым, кроме того, он был заметно ниже Бланш. Причём проблема подъёма тела на верхнюю площадку усложнялась тем, что лестница сужалась. Нижние 2 пролёта можно было идти, держа бесчувственное (или мёртвое) тело на руках, а вот верхние 4 пролёта так преодолеть было невозможно. Полицейские рассматривали различные варианты подъёма, в т. ч. и волоком, но в конце концов сошлись на том, что бесчувственное тело можно было поднять только неся его на плече. Сразу скажем, что следствие допустило довольно нелепую ошибку, не взвесив тело Бланш Ламонт и не дав соответствующее поручения врачу коронерской службы. Судебный медик, проводивший вскрытие, сделать этого не догадался, что объясняется отсутствием в те времена единых требований к порядку проведения судебно-медицинского исследования трупов и оформлению сопутствующей документации. Ввиду этого точный вес найденного тела остался в тот момент правоохранительным органам неизвестен, чем, как мы увидим вскоре, поспешила воспользоваться защита Дюранта.

2) Как мог Дюррант прятать вещи Бланш Ламонт в местах не только труднодоступных, но и весьма запыленных, не запачкав костюм? Проблема заключалась в том, что все дни с 3 по 12 апреля включительно, Теодор не уходил из церкви последним и никто не видел его в испачканной одежде. В день убийства Ламонт — 3 апреля — Дюрант покинул церковь в обществе доктора Кинга, органиста и дирижёра хора. Последний закрывал церковь своим ключом. Здравый смысл подсказывал, что заметать следы преступник должен был в день убийства, но именно тогда он ушёл довольно рано, приблизительно в 17:10–17:15. Так когда же он носился по церкви с трупом и вещами?!

Полиция попыталась найти найти непротиворечивые объяснения обнаруженным странностям.

Для того, чтобы решить первую проблему, по поручению лейтенанта Лиза был проведен следственный эксперимент, во время которого мужчина весом 81 кг., положив на плечо заведомо более лёгкого мужчину [если быть совсем точным, тот весил 63 кг.], поднялся на 16 ступеней (1 пролёт) без остановки. С мужчиной же весом 79 кг. на левом плече он поднимался на 4 ступеньки, держась рукой за перила, после чего был вынужден останавливаться.

Практическую ценность данного эксперимента переоценивать не следует. Способность человека выполнять работу против силы тяжести [а подъём груза — это в чистом виде работа против силы тяжести] в значительной степени определяется собственным весом человека.

^{Так по мнению современника описываемых событий убийца поднимал бездыханное тело Бланш Ламонт на церковную колокольню. Художник явно не знал того, что правоохранительные органы после проведения следственного эксперимента исключили из числа возможных подобный вариант переноски. Единственный способ, который допускал подъём тела на колокольню в одиночку — это перенос его на плече.}

Проще говоря, чем больше весит человек, тем больше он тратит энергии на перемещение самого себя. Это легко понять, если провести мысленный эксперимент по количеству подтягиваний на перекладине мужчин, масса тела которых сильно различается. Понятно, что мужчине весом 70 кг. подтягиваться намного проще, чем мужчине весом, скажем, 120 кг. или 130 кг., и более лёгкий подтянется намного больше. При этом абсолютная сила бицепсов и трицепсов более тяжелого может значительно превышать аналогичные показатели более лёгкого.

Поэтому следственный эксперимент в том виде, как его провёл лейтенант Лиз, мало что доказывал. Для того, чтобы его результат был релевантен случаю Дюранта, следовало подобрать человека близкой массы тела [т. е. весом 63–64 кг.] и дать ему для переноски груз близкий весу тела Бланш Ламонт. Но последний, как было сказано, в апреле остался полиции неизвестен и никому не пришло в голову озаботиться его выяснением.

Правда, проведенный эксперимент дал всё же полезный результат, хотя и довольно неожиданный. Дело заключалось в том, что ещё во время поисков Бланш Ламонт полиция наткнулась на свидетеля, некоего Чарльза Хидемарка (Charles L. Hedemark), сделавшего довольно странное на первый взгляд заявление. Хидемарк проживал на верхнем этаже дома № 11 293 по Валенсия стрит (Valencia street) и из окна его комнаты была хорошо видна колокольня церкви Святого Эммануила. Поздним вечером 3 апреля свидетель наблюдал за деревянными жалюзи на окнах дрожащий свет, перемещавшийся внутри колокольни снизу вверх. При этом в самой церкви огней не было, она в это время явно оставалась закрыта. Судя по отблеску в окнах, источник света двигался медленно, застывал на несколько минут, а потом перемещался к следующему окну. Перемещение света выглядело крайне неестественно, люди не ходят так по лестницам, поэтому свидетель сам не понял, что же именно он увидел, но добросовестно рассказал обо всём полиции.

Чарльза Хидемарка опросили в первой декаде апреля, ещё до того, как были найдены тела Минни Уилльямс и Бланш Ламонт, и поначалу его странный рассказ интереса не вызвал.

Точнее говоря, тогда никто не понял важности сделанного свидетелем заявления. Но после проведения следственного эксперимента в конце апреля, сразу стало ясно, о чём говорил Хидемарк. Преступник, поднимавший труп Бланш Ламонт на колокольню, столкнулся с необходимостью освещать себе дорогу, ибо внутри постройки было темно, а имевшиеся окна давали слишком мало света. Убийца был вынужден ставить источник света — свечу или керосиновую лампу — на верхней площадке пролёта, по которому ему предстояло подняться, после чего заносил труп наверх. Далее он оставлял тело на площадке и переносил источник света на один пролёт выше, после чего поднимал на один пролёт труп. Далее эта последовательность действий повторялась опять. Преступник не мог затащить тело на самый верх за одну попытку, он был вынужден останавливаться и переводить дыхание, в силу чего его движение по лестнице потребовало некоторого времени — 5–6–7 минут, возможно, даже более.

Именно это Хидемарк и увидел из окна своего дома — медленное движение источника света вверх по лестнице внутри колокольни.

Свидетельство Хидемарка следовало признать важным — оно чётко привязывало время подъёма тела Бланш Ламонт на колокольню к позднему вечеру 3 апреля [если точнее, свидетель говорил об интервале 23–24 часа]. В конце концов следствие склонилось к тому, что Теодор Дюрант, имевший собственный ключ от церкви, поздним вечером 3 апреля возвратился на место убийства с целью сокрытия следов. Он перенёс тело на колокольню и спрятал внутри здания вещи, принадлежавшие жертве. По мнению полицейских, все эти действия осуществлялись в интервале от 22 до 24 часов 3 апреля, возможно, некоторое время после полуночи. Дюрант, разумеется, запачкал костюм во время перемещений по труднодоступным местам здания, но никто из знакомых его не видел вплоть до утра 4 апреля, поэтому и грязной одежды тоже никто не мог заметить!

Это предположение хорошо всё объясняло. Проблем с проникновением в здание у Дюрранта не существовало — тот располагал собственным ключом. Вообще же, ключи от дверей в церковь Святого Эммануила имели 4 человека — пастор Гибсон, садовник Сейдеман, библиотекарь Дюрант и органист [по совместительству руководитель хора] Кинг.

Судебно-медицинское вскрытие тела Бланш Ламонт проводил тот же самый доктор Барретт, что работал с телом Минни Уилльямс. Судмедэксперт описал клиническую картину смерти от удушья и в качестве причины смерти назвал таковую. Удушение осуществлялось руками, на шее убитой девушки слева остались 7 следов ногтей, а справа — 5. Потерпевшая не была изнасилована, не была беременна и не жила половой жизнью. Давность наступления смерти судмедэксперт определил весьма общо — более 10 суток — что хорошо объяснимо далеко зашедшим процессом разложения и сложностью учёта перепадов температуры в замкнутом помещении под крышей.

Что же происходило в это время с задержанным?

Ночь с 14 на 15 апреля Дюрант практически не спал. По-видимому, он засыпал на считанные минуты, но быстро просыпался с криком и то ли падал с кровати, то ли вскакивал на ноги. Во всяком случае его соседи по тюремному корпусу неоднократно слышали какие-то необычные звуки, которые сменялись тишиной, после чего вновь раздавались вопли. Поутру заключенные пребывали в уверенности, что новичок, доставленный в тюрьму накануне, покончил с собою. Но Дюрант оказался жив, здоров и выглядел совершенно невозмутимым.

Последующие ночи — с 15 на 16 апреля и с 16 на 17 — история в точности повторялась. В конце концов с Дюрантом был вынужден встретиться тюремный врач, который попытался разобраться в том, что же такое с ним происходит? Теодор признался, что практически не может спать из-за преследующих его кошмаров. Нервная система Дюранта явно пошла вразнос и не справлялась с обрушившимся на него стрессом, но внешне он по-прежнему демонстрировал полное самообладание и невозмутимость.

Что и говорить — крайне необычная черта, которой могут похвастаться немногие люди!

В понедельник 15 апреля состоялось первое заседание коронерского жюри по факту смерти Минни Уилльямс. Заседание призвано было решить, следует ли признавать случившееся убийством, надлежит ли возбуждать уголовное расследование по факту смерти и могут ли быть выдвинуты обвинения против Дюранта. Понятно, что заседание это носило во многом формальный характер и его проведение диктовалось необходимостью соблюдения процедуры.

Жюри заседало в морге, буквально у гроба с телом убитой девушки. Первоначально предполагалось, что Дюрант не примет участия в заседании, но в последний момент всё переменилось и адвокат рекомендовал подозреваемому на заседание явиться.

У здания похоронной компании карету с задержанным и полицейским конвоем встретила толпа зевак и газетных репортёров. Теодор вышел из кареты с книгой по уголовному праву — юридическую литературу, как, впрочем, и религиозную, читать в тюрьме дозволялось. Дорогу ему заступил отец, потребовавший, чтобы Теодор показал ему руки. Дюрант молча повиновался и вытянул перед собой обе руки и покрутил ими в воздухе, демонстрируя отцу, после чего молча прошёл внутрь погребальной конторы.

Честно говоря, смысл этой сцены не совсем ясен, поскольку ни отец, ни сын не обменялись ни единым словом. Непонятно, что именно хотел увидеть отец на руках Теодора и хотел ли это увидеть буквально. То ли отец подозревал, что сына пытали и на руках должны присутствовать следы пытки, то ли он поверил в попытку самоубийства Теодора и рассчитывал обнаружить следы оной… то ли подтекст был сугубо метафорический и отец имел в виду кровь, которая должна была быть на руках сына — непонятно.

Журналисты, описавшие эту сцену, никаких комментариев не дали, судя по всему, для них она тоже осталась не до конца понятной. Добавим, что отношения отца и сына Дюрант ничуть не пострадали от выдвижения обвинений в адрес Теодора и на протяжении последующих месяцев близкие родственники арестанта демонстрировали трогательное единодушие в защите его чести и достоинства, незаслуженно опороченных по их мнению бестолковыми «законниками».

Коронерское жюри заседало несколько дней, вплоть до 20 апреля. Если первоначально жюри собиралось для рассмотрения обстоятельств убийства Минни Уилльямс, то в дальнейшем оно приняло в работу и материалы предварительного полицейского расследования по факту обнаружения трупа Бланш Ламонт. Хотя упомянутые эпизоды разделял довольно большой интервал времени, они считались связанными между собой как местом совершения, так и, возможно, лицом, виновным в этих деяниях.

Всю первую половину заседания коронерского жюри 15 апреля Теодор Дюрант демонстративно читал привезенную с собой книгу. Причём, читал её очень медленно, листая страницы с заметной задержкой, и со стороны было хорошо заметно, как он прислушивается к происходившему вокруг. Поведение Теодора, скажем прямо, выглядело крайне инфантильно, он делал вид, будто заседание жюри не имеет к нему ни малейшего отношения, дескать, всё это сплошная ошибка и он вынужден здесь находиться лишь из-за полицейского принуждения, однако в конечном итоге Дюрант затеянной им самим игры не выдержал. Он отложил книгу и с неподдельным интересом стал следить за ходом заседания.

Первые сообщения свидетелей носили технический характер и касались места, времени и обстоятельств обнаружения трупа Минни Уилльямс.

Далее помощник прокурора вызвал для дачи свидетельских показаний пастора Джорджа Гибсона [его не следует путать с детективом Гибсоном — это разные люди!], служившего в церкви Святого Эммануила. Священник рассказал, что на 21 час 12 апреля в доме общинного старосты Фогеля была назначена встреча прихожан. Теодор Дюрант на неё опоздал, что было крайне нехарактерно для всегда пунктуального библиотекаря. Он выглядел необычно, лицо его казалось налитым кровью. На слова пастора об опоздании, Дюрант извинился и невнятно объяснил задержку тем, что был занят поиском формы для предстоящих на следующий день сборов Сигнального Корпуса, в которых ему предстояло принять участие.

Следующим свидетелем стал Фрэнк Сейдеман (Frank A. Sademan), садовник при церкви Святого Эммануила. Насколько можно судить по документам заседания, Фрэнк оказался чрезвычайно словоохотлив. Мужчина рассказал о том, как однажды поинтересовался у Дюранта ходом розысков Бланш Ламонт, ведь тот обещал заняться поиском девушки! По словам садовника, Теодор отмахнулся от него, как от назойливой мухи и высказался приблизительно следующим образом: я могу, конечно, заняться этим делом, но я не стану тратить своё время бесплатно, пусть мне заплатят хотя бы 50 долларов, а там посмотрим. В своём месте мы упоминали о том, как Дюрант вечером 5 апреля явился в дом Ноблов и пафосно пообещал помощь… Теперь же выяснилось, что на самом деле он и не думал обременять себя подобной чепухой. Цинично, конечно же, но ненаказуемо!

^{Несколько зарисовок, сделанных газетными художниками во время заседания коронерского жюри 15 апреля 1895 г. Слева направо: Теодор Дюрант, офицер полиции Риль, садовник Сейдеман, баптистский пастор Гибсон.}

Далее садовник рассказал о ремонте газового светильника, который затеял или якобы затеял Дюрант в день исчезновения Бланш Ламонт. Что именно и для чего ремонтировал библиотекарь, осталось невыясненным, поскольку по утверждению Сейдемана приход оплачивал услуги слесаря газовой компании, занимавшегося профилактикой и ремонтом внутренних газовых сетей.

Весьма информативным оказались свидетельские показания Джорджа Кинга, церковного органиста. Это был 19-летний юноша, работавший в течение дня электриком в телефонной компании, а в вечернее время игравший для души на различных музыкальных инструментах. Джордж являлся юношей малообразованным и простодушным, а потому неудивительно, что на Теодора Дюранта — без пяти минут дипломированного врача! — он смотрел с почтением и уважением. Тем интереснее оказались показания этого свидетеля весьма разоблачительного свойства.

3 апреля Кинг появился в церкви около 17 часов и поначалу он думал, что находится в здании один. На эту мысль его навела запертая входная дверь, которую ему пришлось открыть своим ключом. На этой детали допрашивавший молодого человека коронер сделал особый акцент. Кинг сел играть на фортепиано и не успел доиграть даже первую пьесу, как на пороге комнаты появился Дюрант. Тот выглядел странно всклокоченным, налитые кровью глаза слезились, лицо было красным от прилившей крови, волосы — растрёпаны. Он был без пиджака. Теодор сказал удивленному Джорджу, что занимался ремонтом газового светильника и надышался газом. Он попросил друга сбегать в аптеку и купить для него сельтерской воды и пакетик брома, что Кинг с готовностью и сделал. Поход в аптеку много времени не занял — минут 5–7, вряд ли больше. Возвратившись в церковь из аптеки, органист неожиданно для себя столкнулся с Дюрантом в холле. Тот оказался полностью одет, т. е. он успел облачиться не только в пиджак, но и в демисезонное кашемировое пальто. Теодор бросил в бутылочку сельтерской бром, выпил раствор и, взяв Джорджа под руку, вывел его из церкви, сказав, что может проводить его домой. Они действительно пошли в сторону дома Кинга, но пройдя буквально пару кварталов, Теодор попрощался с товарищем и пошёл в обратную сторону.

Согласитесь, поведение Дюранта выглядело странным! Он не дал Кингу заниматься разучиванием пьесы и фактически увёл его из церкви. Отравление газом моментально излечилось и ничуть не помешало Дюранту прогуливаться по улицам. Также странным выглядело то, что Теодор, очевидно явившийся в храм раньше органиста, почему-то запер за собой входную дверь, так что Кинг даже не понял, что находится в здании не один.

Следующим свидетелем, вызванный полицией для дачи показаний, стал Чарльз Морган (Charles H. Morgan), сосед Минни Уилльямс. Морган и Уилльямс арендовали соседние комнаты в доме № 1707 по Говард стрит (Howard street).

^{Чарльз Морган был почтенным джентльменом, с которым его соседка Минни Уилльямс общалась очень доверительно, точно с отцом. За несколько часов до убийства она рассказала ему о непозволительных приставаниях Теодора Дюранта. Свидетельство Моргана выглядело очень весомо, поскольку он не знал Дюранта лично и не имел мотива его оговаривать.}

Именно во время ответов Моргана на вопросы коронера Дюрант отложил в сторону свою книгу и более к чтению не возвращался.

По словам свидетеля днём 12 апреля, в Страстную пятницу, за несколько часов до убийства девушки, Теодор Дюрант явился к Минни и имел с нею долгую беседу. О содержании этого разговора свидетель узнал после ухода Дюранта от самой же Минни.

Согласно утверждению свидетеля, Дюрант сначала пригласил девушку покататься с ним по городу в его коляске с целью покупки всего необходимого для украшения церкви к празднику Пасхи [напомним, события происходили в Страстную пятницу]. Минни не хотела общаться с Теодором, но и грубо отшивать его тоже не считала возможным, поэтому она уклончиво ответила, что считает подобную поездку излишней, ведь они увидятся через несколько часов на вечернем собрании.

Услышанный ответ собеседнику явно не понравился. Теодор упрекнул Минни в том, что она завлекает его и вводит в заблуждение, а ему нужна ясность. У него назначена встреча с Минни Самнер (Minni Sumner), но если Уилльямс согласится встречаться в ним, то он отношения с Самнер прервёт. Не довольствуясь сказанным, Дюрант добавил, что он скоро станет дипломированным врачом и имеет достаточно специальных медицинских познаний для того, чтобы избавить женщину от любых неприятностей, связанных с интимными встречами с любимыми мужчинами. Намёк на возможный аборт шокировал Минни Уилльямс, она возмутилась высказанной вслух пошлостью и в гневе оттолкнула Дюранта, велев убираться прочь. Разговор, как по всему видно, получился очень некрасивый!

Вернувшаяся в дом девушка пребывала вне себя от гнева. По-видимому, она испытывала потребность с кем-то поделиться опытом неприятного общения и рассказала о беседе Моргану.

Показания этого свидетеля были, конечно же, исключительно интересны, поскольку проливали свет на события последних часов жизни убитой девушки, однако на этом открытия того дня не закончились.

^{Этот рисунок из газеты изображает момент полемики между лейтенантом Лизом, начальником дивизиона детективов Департамента полиции Сан-Франциско, и окружным коронером Баком во время заседания коронерского жюри. Лейтенант нарисован сидящим за столом (крайний слева), а коронер Бак расположился к нему лицом (крайняя справа фигура).}

Для дачи показаний коронерскому жюри был вызван детектив Абрахам Энтони, тот самый «Охотник за женщинами», что заключал Дюранта брал под стражу. Об этом полицейском в своём месте было сказано несколько слов. В ту минуту, должно быть, Теодор и большинство присутствовавших подумали, что речь пойдёт о деталях задержания в Уолнат Крик, но — нет! — всё оказалось намного интереснее. Энтони был очень спокойным полицейским и по его речи не всегда можно было понять насколько важно то, о чём он говорит. Заняв место перед жюри, он сообщил достопочтенным господам, что 18-ю месяцами ранее Теодор Дюрант совершил преступление в отношении молодой девушки, которой пообещал жениться и уговорил сбежать с ним из дома. Соблазнив легковерную девочку, Дюрант вывез её в город Сан-Хосе, расположенный в 60 км. юго-восточнее Сан-Франциско, где продал в публичный дом. Детектив Энтони по заявлению родителей девушки занимался её розыском и в конечном итоге возвратил беглянку домой.

По словам детектива, личность соблазнителя девушки, всё это время оставалась неизвестна. При задержании Дюранта 13 апреля он обратил внимание на то, что тот отлично соответствует словесному портрету непойманного негодяя. Сегодня утром детектив отправился в дом беглянки и предъявил ей фотокарточку Теодора. Потерпевшая без колебаний его опознала!

Согласитесь, поворот сюжета оказался в высшей степени необычным. Студент-медик, без пяти минут врач и в минуты досуга церковный библиотекарь вёл себя как гадкий мошенник и растлитель, предававший тех, кому клялся в любви. Такое поведение за гранью мужской этики, таким людям руки не подают!

Ближе к концу первого заседания жюри лейтенант Лиз, представлявший правоохранительные органы, заявил, что по его мнению Дюрант умышленно не предпринял мер по сокрытию трупа убитой им Минни Уилльямс, поскольку намеревался в ближайшие дни сжечь деревянную церковь. Это предположение представляется очень разумным и хорошо объясняющим самые разные детали этого дела. На месте преступника действительно имело бы смысл устроить пожар, дабы разом избавить как тел обеих жертв, так и всевозможных сопутствующих улик.

Затем судебно-медицинский врач Джеймс Барретт (J. S. Barrett) рассказал о результатах вскрытия тела, заявив, что смерть потерпевшей имела комбинированную природу и последовала в результате механической асфиксии, вызванной удушением руками и острой кровопотери из-за причинения ранений холодным оружием, которые были нанесены в условиях резко сниженной активности сердечной деятельности [то есть тогда, когда девушка находилась в состоянии комы или была близка к агонии].

^{Доктор Барретт, судмедэксперт службы коронера, производил вскрытие тела Минни Уилльямс и 19 апреля 1895 г. выступил перед членами жюри с сообщением о результатах своей работы.}

По мнению судебного медика 2 глубоких раны в середине груди, одна из которых достигла сердца, были нанесены посмертно. При этом раны в верхней части груди и в основание шеи наносились прижизненно.

Причина смерти в заключении Барретта была сформулирована так: «смерть её последовала от кровотечения из рваных ран и удушения от сдавления горла» (дословно на языке оригинала: «came to her death from hemorrhage due to lacerated wounds and asphyxia due to strangulation»). Время наступления смерти эксперт отнёс к вечеру 12 апреля, приблизительно за 12 часов до момента обнаружения тела. Посягательство имело сексуальную природу, на что указывало состояние одежды и нижнего белья убитой девушки, но половой акт с жертвой нападавший не осуществил.

Вердикт коронерского жюри оказался вполне предсказуем — смерть Минни Уилльямс квалифицировалась как умышленное убийство и накопленная полицией доказательная база признавалась достаточной для формального обвинения в совершении этого преступления Теодора Дюранта. И хотя последний сообщил жюри о своей непричастности к убийству и наличию alibi, сие заявление не избавило его от официального статуса «обвиняемый в убийстве». После этого жюри приступило к анализу материалов, связанных с обнаружением в церкви трупа Бланш Ламонт, и на протяжении последующих заседаний рассматривало этот эпизод. В результате этой работы Дюрант также был признан обвиняемым и окружному прокурору было предложено решить, по какому из двух обвинений должен состояться первый суд.

Правда, говоря о вердикте жюри мы немного забежали вперёд, поскольку вынесено оно было лишь 19 апреля, т. е. на пятый день работы. Чтобы не разрывать повествование на фрагменты, постараемся придерживаться хронологической последовательности событий.

16 апреля журналист агентства «Ассошиэйтед пресс» получил возможность встретиться с Дюрантом в тюрьме[5]. Что и говорить, подобное разрешение следует признать совершенно необычным, за этим явно стоял некий расчёт. Но автор должен честно признаться, что расчёт этот постичь не в силах. Невозможно представить, чтобы нарцисс, подобный Дюранту, сознался в отвратительном убийстве журналисту и заявил о раскаянии, зная, что его слова будут растиражировано на всю страну! Напротив, можно было не сомневаться в том, что самовлюбленный и трусливый садист не скажет ни слова правды, но получит от подобной встречи огромное удовольствие. Спрашивается, ради чего ему это удовольствие доставлять?

В общем, перед нами некий чисто американский феномен, связанный с почтительным отношением к журналистам и, скажем честно, совершенно нелепым почитанием прессы.

Журналист в своей статье рассказал о бессонных ночах заключенного и его криках в редкие минуты сна. К этим крикам соседи арестанта уже привыкли. Журналист особо отметил вежливость Дюранта и его улыбчивость во время прогулок в тюремном дворе. Эдакий милый, сердечный человек, попавший в тюремную клоаку по причине ужасной полицейской ошибки!

Теодор встретил журналиста безукоризненно одетым, вообще же, он тщательно следил за собой в заключении, оплачивал стирку рубашек, чистку костюма и услуги парикмахера. Выглядел арестант очень спокойным, собранным и совершенно неопасным.

Говоря о его внешности, следует упомянуть, что практически все журналисты описывали Теодора как молодого человека невысокого, щуплого и совершенно безобидного. Например, 5 сентября 1895 г. в заметке газеты «The San Francisco call» автор так охарактеризовал облик Теодора: «Дюрант — маленький, кроткий, похожий на мальчика человек» (дословно: «Durrant, the little, mild-faced, boyish-looking individual»). Подобные описания встречаются неоднократно, по-видимому, обвиняемый и впрямь мало соответствовал тогдашним представлениям об убийце.

^{Теодор Дюрант в свою бытность арестантом окружной тюрьмы}

Своё общение с журналистом Дюрант начал с того, что сообщил явившемуся о запрете на контакты подобного рода, полученном от адвоката. Многословно порассуждав на эту и дав понять, что разговаривать с журналистом он не станет, Дюрант неожиданно брякнул — другого слова не подобрать! — что видит перед собой воспитанного человека [т. е. журналиста!] и с его стороны будет невежливо отправить его обратно, не поговорив.

Можно не сомневаться, Теодор Дюрант упивался собою в ту минуту. Буквально наслаждался звуками собственного голоса и вниманием к собственной персоне! Подобное самолюбование мы можем видеть у многих завсегдатаев телевизионных ток-шоу разного калибра — люди несут чепуху, явно лицемерят, откровенно лгут, но остановиться не могут, в такие минуты их просто несёт…

Вся содержательная часть весьма продолжительного, но демагогического по своей сути монолога Дюранта свелась всего к одной фразе: «Я никогда не видел ни одну из этих девушек и не помню ни одной из тех встреч с Бланш Ламонт, что они описывают» (дословно: «I never saw any of these girls and have no recollection of any such meeting with Blanche Lamount as they describe.»).

Помимо газетчика, арестованного посетил и начальник Департамента полиции Сан-Франциско Патрик Кроули (Patrick Crowley). Визит этот следует признать довольно необычным, впрочем, необычным человеком являлся и сам шеф полиции. Он заслуживает того, чтобы сказать о нём несколько слов.

Кроули родился в марте 1831 г. и на момент описываемых событий ему уже исполнилось 64 года. Молодость его прошла на востоке страны, в Нью-Йорке он работал в типографии и ничто, казалось бы, не предвещало его судьбе крутых поворотов. Но — опять это судьбоносное «но!» — в Калифорнии началась «золотая лихорадка» и в 1850 г. молодой человек подался на Западное побережье. Так Кроули открыл в себе дар предпринимателя — купив лодчонку, а потом и шаланду поболее, он стал заниматься тем, что мы теперь называем «услугами по транзиту». В общем, он перевозил прибывающую в район Сан-Франциско публику через залив или куда его просили. Надо сказать, что добывать золото приезжали люди очень разные, было немало таких, кому зарезать человека было не сложнее, чем два пальца об забор вытереть, так что насмотрелся Кроули в те годы немало. Но с людьми Патрик работать умел, довольно быстро он получил известность и уже в 1854 г. от партии демократов избрался в офис городского констебля. В те годы полицейские должности в Сан-Франциско являлись выборными. Хотя работу в полиции Патрик совмещал с бизнесом, никаких коррупционных делишек за ним не водилось и он заслужил репутацию кристально честного человека, которой чрезвычайно дорожил.

В 1866 г. Кроули был впервые избран на должность шефа Департамента полиции Сан-Франциско и на протяжении 30 лет бессменно её занимал. Причём часть этого времени должность была выборной, а начиная с 1878 г. занималась по назначению. Со временем лодочный бизнес Кроули весьма развился и стал приносить ему неплохой доход, но ему пришлось от него избавиться после введения запрета на совмещение госслужбы с коммерческой деятельностью.

За время своей работы в должности начальника полиции Патрик Кроули избирался на неё или назначался в общей сложности 28 раз! Он выдерживал все конкурсы и побеждал на всех выборах, на которые выдвигался.

Подобные успехи объяснялись, разумеется, не только мощной партийной поддержкой, но и незаурядными личными качествами этого человека, его репутацией неподкупного и справедливого руководителя, защитника Закона и Порядка.

То, что Кроули решил лично встретиться с Теодором Дюрантом, свидетельствует о стремлении шефа полиции лично разобраться в ситуации, сложившейся вокруг расследования убийств Бланш Ламонт и Минни Уилльямс.

^{Патрик Кроули.}

С одной стороны, подчиненные Кроули должностные лица докладывали ему о результатах следствия и доклады эти вызывали доверие. Но с другой, категорическое непризнание арестантом вины рождало обоснованные сомнения в честности полиции. А вдруг имеет место какая-то грязная игра? Вдруг детективы пошли по пути наименьшего сопротивления и свалили вину на бедного студента, не желая разбираться в деле по существу? Вдруг полиция упускает нечто важное и не желает признавать собственные заблуждения из ложно понимаемого чувства чистоты мундира?

Кроули хотел составить личное мнение об обвиняемом и можно не сомневаться, что если бы начальник полиции поверил в невиновность Дюранта, то данной ему властью он бы сумел повернуть ход расследования на новые рельсы. Но чуда не случилось и после приватного разговора с арестантом, Патрик Кроули не без некоторого удивления признался журналистам, что не встречал ещё человека до такой степени хладнокровного и способного управлять своими эмоциями. Причём начальник полиции не преминул напомнить о своём немалом стаже работы в правоохранительных органах — более 40 лет, если считать с 1854 года! — и том, что повидал немало находчивых и хитроумных преступников.

Но никого, похожего на Дюранта, он прежде не встречал.

17 апреля сержант полиции Уитмен (Whitman) на ступенях перед входом в здание Департамента полиции обнаружил небольшую картонную коробку. Открыв ней, полицейский нашёл испачканную штукатуркой женскую перчатку с запиской внутри и небольшой бумажный свёрток. В свёртке находилась прядь каштановых волос.

Записка, помещенная в перчатку, была написана красными чернилами и гласила: «Вы ошиблись. Подстрелили не ту птицу. Моя работа. Найди меня, если сможешь. Гарри-хакер» (дословно на языке оригинала: «You are on the wrong trail. Go the wrong bird. My handiwork. Find mo if you can. Harry the Hacker.»)

В полиции посчитали, что коробка с запиской — это грубая мистификация, не имеющая ни малейшего отношения к убийствам Ламонт и Уилльямс. Цвет пряди волос, помещенной в коробку, не соответствовал цвету волос убитых девушек. Тот, кто мастерил эту поделку, не имел ни малейшего понятия о настоящем цвете волос Бланш и Минни.

После многочисленных публикаций в апреле 1895 г. в дальнейшем наступил некоторый спад интереса общественности к расследованию. До начала судебного процесса, которое пришлось на последнюю декаду июля того года, количество публикаций о Дюранте и инкриминируемых ему преступлениях упало до минимума, буквально до 1–2 в месяц. Но неправильно было бы думать, что время с апреля по конец июля прошло в полном бездействии прокуратуры и защиты. Нет, обе стороны деятельно готовились к предстоящему суду.

Имеет смысл сказать несколько слов на эту тему. О защитнике обвиняемого Джоне Дикинсоне (Dickinson) было уже упомянуто, в скором времени к нему присоединились два других адвоката — Юджин Дюпри (Eugene Deuprey) и Томпсон (A. W. Thompson). Оперативное сопровождение работы этой энергичной компании обеспечивал частный детектив Морс, везде успевавший и добывавший массу полезной для адвокатов информации. Все эти люди весьма деятельно взялись за организацию защиты Дюранта. И надо сказать, подошли они к делу с душой и выдумкой, каждый из их понимал, что сенсационный процесс гарантирует защите прекрасную рекламу, притом такую, за которую не надо будет платить. Надо только хорошо отработать свою программу!

Стратегия, выбранная адвокатами, строилась на следующих краеугольных посылах:

— Теодор Дюрант не имел следов крови на одежде, причём, как на той, в которой его видели 12 апреля, так и на любой другой, хранившейся в его доме. Это стало известно по результатам тщательного обыска по месту проживания арестованного. Минни Уилльямс была убита с использованием ножа в период с 20 часов до 21:30 12 апреля и тот, кто лишил девушку жизни, должен был обязательно запачкаться кровью. Однако после 21:30 Дюранта видели многие прихожане и никто из них не заметил следов крови на его одежде или открытых частях тела. Не оказалось крови и на одежде, находившейся в доме обвиняемого. Отсюда рождался очень неудобный для обвинения вопрос: если действительно Дюрант убивал девушку, то где же кровь?

— Помимо отсутствия следов крови, обвинение демонстрировало и другую нестыковку — на теле Дюранта отсутствовали следы борьбы. В ночь на 18 апреля арестованный подвергся дотошному осмотру полицейскими врачами и группой детективов. Ничего, что можно было бы связать с борьбой, найти не удалось — ни царапин, ни кровоподтёков, ни порезов. Правда, нельзя не отметить явную запоздалость такого осмотра, его надлежало провести сразу по водворении арестанта в тюрьму, а не спустя более 3-х суток! Но кто же виноват в том, что следствие нерасторопно, кроме самого следствия? Отсутствие следов борьбы на теле Дюрранта являлось отличным доводом в пользу его невиновности и защита, разумеется, этот довод всячески педалировала.

— Гипотетически Дюрант мог проникнуть в церковь Святого Эммануила поздним вечером 3 апреля, когда была убита Бланш Ламонт, поскольку имел ключ от входных дверей [как и 3 других человека — садовник Сейдеман, пастор Гибсон и органист Кинг]. Однако он не имел доступа в кабинет пастора Гибсона, где хранилась коробка со слесарным и столярным инструментом. Напомним, что замок на двери в колокольню был умышленно выведен из строя [заклинен обрезками металла], а дверная ручка обломана. Кроме того, на дверной коробке имелись свежие следы ударов стамеской, хотя неясно было кто, для чего и когда эти удары нанёс. Как Дюрант, не имея инструмента, мог повредить дверной замок и сломать его ручку? Убийца должен был проникнуть в церковь тогда, когда она была совершенно пуста, и иметь доступ в кабинет пастора. Другими словами, настоящий убийца располагал не только ключом от входной двери, но и от кабинета пастора. По логике адвокатов преступником являлся пастор Гибсон, хотя прямо его фамилия летом 1895 г. не упоминалась в силу понятных причин.

^{Преподобный Джордж Гибсон, пастор баптистской церкви Святого Эммануила. Это был крепкий импозантный мужчина, из категории таких, о которых в России тех лет говорили «в усах и почти гусар». Гибсон был очень популярен у женской части приходской общины, причём в равной степени как у дам бальзаковского возраста, так и у экзальтированных нимфеток. Преподобный отлично подходил на роль сексуального пирата, он вполне мог затащить на колокольню труп, да и ключ от церкви у него всегда был при себе. То, что Гибсон имел alibi, защиту Дюранта ничуть не волновало, ведь адвокатам не нужно было доказывать его вину, им требовалось посеять «разумные сомнения» в головах присяжных. Всего лишь!}

— Дюрант не мог поднять на верхнюю площадку колокольни тело Бланш Ламонт ввиду недостаточных физических кондиций. Защита исходила из того, что Дюрант в момент ареста весил 145 фунтов (~65,7 кг.), а убитая девушка в момент смерти имела вес 140 фунтов (~63,5 кг.). Вес Ламонт защитнику узнали у владельца магазина, к которому Бланш приходила специально для взвешивания. Она следила за своим весом, считала себя слишком худой и хотела его увеличить и с этой целью примерно раз в неделю взвешивалась на больших магазинных весах. Адвокаты намеревались доказать в суде, что худосочный студент-медик не мог преодолеть около 15 метров по коридору второго этажа и подняться на 84 крутых ступени [это высота более 20 м.!], имея на плече труп весом практически равным его собственному. Если быть совсем точным, то Бланш по мнению адвокатов была всего лишь на 2 кг. легче Теодора, но это уточнение не отменяло справедливости изложенных выше рассуждений.

— Адвокаты смогли выяснить, что рассказы об отсутствии у Бланш Ламонт интереса к разного рода веселью и удовольствиям не вполне соответствуют истине. Им стало известно, что с начала 1895 г. девушка не реже раза в неделю посещала танцевальные вечера, где общалась с широким кругом молодых людей. Причём старшая сестра не всегда сопровождала Бланш, из чего адвокаты делали далеко идущий вывод о бесконтрольности встреч с молодым мужчиной или мужчинами. Для подобных встреч занятия танцами являлись лишь маскировкой, благовидным предлогом.

— Защитники Дюранта установили, что переписка Бланш Ламонт была выслана матери девушки, которая её сожгла. Адвокаты считали, что подобное уничтожение улик играет на руку их подзащитному. Бланш могла иметь интимные отношения с неким лицом, отыскать которого полиция не смогла, либо не захотела. По прошествии некоторого времени адвокаты установили, что пастор Джордж Гибсон неоднократно посылал Бланш Ламонт письма, о содержании которых не знал никто, кроме сестры и матери убитой девушки, а также самого пастора. Письма эти были уничтожены, что открывало широкий простор для фантазий. А вот Теодор Дюрант за Бланш Ламонт не ухаживал, письма ей не посылал и вообще не выказывал особого интереса к ней, а стало быть, и мотива для её убийства он не имел! Но такой мотив мог иметь пастор Гибсон, либо некий неустановленный следствием воздыхатель убитой, фамилия которого присутствовала в переписке Бланш с матерью.

Адвокаты Дюранта прекрасно понимали, что им не надо расследовать преступление и указывать на убийцу — или предполагаемого убийцу — их задача заключается лишь в том, чтобы посеять обоснованные сомнения в доказательной базе обвинения.

Задача представлялась посильной, по крайней мере, если оценивать доказательную базу, исходя из объема собранной к последней декаде апреля информации. Однако с течением времени полицейские добывали всё новые данные, подтверждающие виновность Теодора Дюранта в инкриминируемом преступлении.

Успехом детективов полиции Сан-Франциско явилось обнаружение в высшей степени важного свидетеля по фамилии Ходжкинс (Hodgkins). Напомним, Дюрант настаивал на том, что не виделся с Минни Уилльямс в день её исчезновения, т. е. 12 апреля. Хотя обвинение располагало свидетелем, утверждавшим, будто Дюрант в тот день являлся по месту проживания девушки [речь идёт о Чарльзе Моргане, соседе Минни по меблированным комнатам], тем не менее этого было недостаточно. Ведь место разговора Дюранта с Уилльямс на пороге дома было отделено от места преступления значительным расстоянием, а от момента убийства — многочасовым интервалом времени. Из того, что обвиняемый поругался тогда с убитой девушкой, вовсе не следовало то, что он же убил её позже. Так вот появление свидетеля Ходжкинса решало эту проблему!

Дело заключалось в том, что проходя вечером 12 апреля мимо церкви Святого Эммануила, Ходжскинс стал свидетелем крайне нелицеприятного разговора молодых мужчины и женщины. Разговор между ними был настолько конфликтным, что свидетель остановился и сделал замечание мужчине. Последний обратил всё в шутку и увёл девушку по направлению ко входу в церковь. Ходжкинс опознал Теодора Дюранта и Минни Уилльямс на предъявленных ему детективами фотографиях — это они спорили [или ругались?] перед церковью Святого Эммануила около 21 часа 12 апреля, т. е. менее чем за час до убийства девушки!

Как видим, защита ставила перед собой самые серьёзные задачи и рассчитывала добиться в суде полного оправдания Теодора Дюранта. Обвинение же со своей стороны также было настроено на достижение бескомпромиссного результата и осуждения к смертной казни безо всякого снисхождения.

Но подобное осуждение требовало большой дополнительной работы. Перво-наперво следовало гарантированно связать Теодора Дюранта с Бланш Ламонт по месту и времени. Дюрант отрицал свою встречу с убитой девушкой на трамвайной остановке и последующую поездку вместе с нею на юг города, настаивая на том, что в то самое время он будто бы присутствовал на лекции доктора Чини (Cheney) в медицинской школе. Он сильно подставился с этим необдуманным утверждением! Три независимых свидетеля видели как Дюрант подошёл к Ламонт на остановке, непринужденно разговаривал с нею, а потом оба сели в подошедший трамвай. Этими свидетелями являлись девушки, с которыми Бланш обучалась, так что ошибка опознания исключалась Ещё один свидетель — водитель трамвая Генри Шэлмонт (H. J. Shalmount) — также хорошо знал Бланш Ламонт. Она регулярно ездила в его трамвае и Шэлмонт точно помнил её маршрут. Разумеется, он не был формально знаком с Бланш и никогда с нею не разговаривал, но вероятность того, что свидетель обознался и принял за Бланш похожую девушку, была исчезающе мала. Шэлмонт категорически настаивал на том, что это именно Бланш Ламонт ехала в его трамвае в четвёртом часу пополудни 3 апреля и именно с нею разговаривал тот самый молодой человек, в котором свидетель опознал Дюранта.

Но может быть, Бланш Ламонт разговаривала на остановке и села в трамвай с кем-то похожим на Теодора, но вовсе не Дюрантом? Ведь глупо отрицать, что люди схожей наружности существуют! Тем более, что обвиняемый утверждает, будто сидел на лекции…

Детективы изъяли у доктора Чини журнал учёта посещаемости и, должно быть, выругались в сердцах. Ибо в нём было отмечено, что Теодор Дюрант на лекции присутствовал! Более того, Дюрант всегда садился в аудиториях на первые ряды, если не самый первый, то на второй-третий, другими словами, он всегда был на виду.

Уже 15 апреля детективы порознь допросили студентов, обычно сидевших рядом с Теодором. Мэри Фиш (M. A. Fish) и Катерина Дюкс (C. A. Dukes) садились по левую и правую руки Дюранта, Эдвард Кэмпбелл (E. O. Campbell) садился на первом ряду перед обвиняемым, а Фред Хармс (F. W. Harms) — строго позади него. Никто из четверых студентов не вспомнил Дюранта на лекции Чини 3 апреля. Вроде бы это доказывало ошибочность отметки в журнале, но… следует помнить, что студенты давали показания спустя 12 дней. Многие ли из читателей в точности вспомнят события 12-дневной давности, да притом ещё с различными деталями, вроде того, кто где стоял, кто проходил мимо, а кто — не проходил? И даже если читатель думает, что он уверенно помнит такие мелочи, то какова вероятность, что он выдержит перекрёстный допрос, связанный с обсуждением деталей тех событий? Сразу можно сказать, вероятность пройти перекрёстный допрос даже у читателя с прекрасной памятью не очень большая.

Просто потому, что наша память быстро избавляется от рутинных воспоминаний и незначительных мелочей. В каком-то смысле неспособность запоминать будничные события — это человеческая норма.

Не вспомнили Дюранта и другие его соученики, как, впрочем, и доктор Чини. Тогда детективы решили пойти что называется «мелким чёсом» и допросили всех студентов, знавших Дюранта в лицо. Выяснилась интересная картина — никто из них не мог вспомнить, чтобы Дюрант появлялся в здании медицинской школы после 13:30 3 апреля. До этого часа многие студенты его видели и даже помнили некоторые детали, например, то, что после полудня он купил у уличного торговца пакетик орехов и грыз их на ходу, а вот после 13:30 никто ничего сказать не мог.

Результат выглядел весьма красноречиво, однако и у него имелось своё «но». Дело заключалось в том, что при медицинской школе имелась просторная библиотека, в которой можно было заниматься самостоятельной подготовкой, не привлекая к себе особого внимания. В принципе, Дюрант мог заявить, что после 13:30 он находился в библиотеке, но для этого ему требовалось признать прогул лекции. Сразу скажем, что он не воспользовался возможностью сделать такое признание и всегда настаивал на том, что в день исчезновения Бланш Ламонт прогулял 2 первых занятия, но посетил лекцию доктора Чини по детскому питанию.

Разумеется, детективы проверили наличие конспектов лекций в тетрадях Дюранта. В этом месте сразу уточним, что проверкой конспектов детективы озаботились не сразу — они занялись этим вопросом в мае и данная деталь, как станет ясно в своём месте, весьма важна. Так вот в мае оказалось, что все конспекты за 3 апреля у обвиняемого имеются. Однако чуть позже выяснилось, что Дюрант частенько пропускал занятия и всегда брал у товарищей конспекты для переписки. Уже после ареста — если точнее, то после 20 апреля — Дюрант получил конспекты лекций от своего товарища по фамилии Глейзер (Glaser).

Когда конспекты Глейзера и Дюранта сличили, то выяснилось кое-что интересное. Записи практически совпали, даже отметки «NB»[6] на полях оказались расставлены одинаково. Это можно было объяснить тем, что сам лектор указывал студентам, на что следует обратить внимание в тексте. Но было и кое-что ещё! Лекция доктора Чини была посвящена методике приготовления детского питания и Глейзер, немец по национальности, в одном месте назвал повара немецким словом «koch». Дюрант же в этом месте употребил другое слово — «roache» («таракан»). В смысловом отношении данное слово никоим образом не соответствовало содержанию того фрагмента, где оно было написано!

Когда упомянутая деталь стала известна и сделалась предметом обсуждения, адвокаты поспешили заявить, что замена одного слова другим свидетельствует о том, что записи Дюранта и Глейзера между собою никак не связаны, другими словами, они были написаны независимо друг от друга. Обвинение же сделало прямо противоположный вывод, а именно — Дюрант не слышал лекции и не особенно вникал в её содержание во время переписывания. Он переписывал конспект, находясь уже в тюрьме, поэтому не следует удивляться тому, что он не вникал в то, что пишет. Увидев в тексте незнакомое слово — а франкоязычный Дюрант не знал значения немецкого слова «koch» — он решил, что Глейзер ошибся при написании, пропустив в спешке пару букв, и… подобрал схожее по написанию английское слово «roache». Замена одного слова другим по мнению обвинения однозначно свидетельствовала о копировании Дюрантом конспекта Глейзера, чем обвиняемый занимался в крайней спешке и в обстановке, не располагающей к эпистолярным занятиям.

Полной ясности в вопросе возможного прогула занятий в день убийства Бланш Ламонт следствие так и не добилось. Формально защита обвиняемого могла настаивать и настаивала на том, что тот присутствовал на занятиях в медицинской школе — в журнале посещаемости не было отметки о прогуле и конспект лекции, прочитанной во второй половине дня 3 апреля, в тетради Дюранта имелся.

Однако обвинение считало, что Теодор имел возможность лекции прогуливать — что и делал неоднократно — а конспекты пропущенных лекций восстанавливать позднее по записям товарищей. Строго говоря, 3 апреля он пропустил первые 2 занятия, о чём честно сообщил на допросе, проведя свободное время в библиотеке и прогулке в окрестностях медицинской школы в обществе сокурсницы по имени Роуз.

При этом обвинение не могло правдоподобно объяснить почему же в журнале посещаемости не стояла отметка о пропуске обвиняемым занятия, если его действительно не было на лекциях во второй половине дня 3 апреля? Предположение о том, кто кто-то из студентов назвался Дюрантом вместо него было единодушно отклонено как самими студентами, так и преподавателями. Ещё раз повторим, Теодор на лекциях усаживался на первые ряды и фокус с выкриком из последнего ряда сработать не мог.

Серьёзной проблемой для стороны обвинения являлось то обстоятельство, что на одежде Дюранта не было найдено ни малейших следов крови. Между тем, убийство Минни Уилльямс было чрезвычайно кровавым, о чём выше говорилось уже достаточно. Данная нестыковка представлялась слишком серьёзной для того, чтобы её игнорировать, она требовала какого-то объяснения. И такое объяснение было найдено, точнее — подсказано.

Врачи из службы коронера предложили полицейским довольно необычную схему убийства. Выглядела она примерно так: сначала преступник душил жертву, доводя её до состояния глубокой комы, после чего резал ножом уже бесчувственное тело. В условиях резкого снижения активности сердечной деятельности разбрызгивания крови из ран могло и не произойти и его на самом деле не было! Те мелкие брызги крови, что были обнаружены на стене уборной, появились там не из-за удара ножом в артерию, а были оставлены преступником специально — он умышленно размахивал окровавленным ножом таким образом, чтобы срывавшиеся с лезвия капли попадали на стену.

Разумеется, подобное поведение преступника требовало не только хладнокровия, но определенной медицинской подготовки, должного понимания им азов судебной медицины. Дюранту, кстати, в медицинской школе читали курс судебной медицины!

В конечном итоге окружной прокурор, готовивший обвинительное заключение, пришёл к выводу, что обстановка в залитой кровью уборной — это на самом деле не истинная картина убийства, а своего рода инсталляция, подготовленная Дюрантом второпях перед уходом из церкви. Следует помнить, что вечером 12 апреля он должен был появиться на собрании в доме общинного старосты Фогеля, а потому ему приходилось действовать в условиях жёсткого цейтнота и он просто не успевал убрать за собой место совершения преступления. На тот случай, если труп будет обнаружен до того, как ему удастся возвратиться со сборов Сигнального Корпуса, Дюрант и устроил сбивавший с толку фокус с разбрызгиванием крови.

Полицейские крайне придирчиво, можно даже сказать, с пристрастием изучили показания о том, чем занимался Теодор Дюрант вечером 12 апреля, в те самые часы и минуты, когда по версии правоохранительных органов была убита Минни Уилльямс. Обвиняемый доказывал, будто он, начиная с 20 часов, метался по городу в поисках военной формы, причём сначала хотел поехать к одному товарищу и пошёл на нужную остановку трамвая, а потом передумал и решил ехать к другому. В результате, так и не дождавшись трамвая, Дюрант якобы ушёл с остановки и направился на другую. Там он безрезультатно простоял ещё некоторое время и надумал отправиться к товарищу пешком. Что и сделал в конечном итоге.

В результате, как мы помним, он опоздал на собрание к Фогелю минут на 10–15, что было сочтено недопустимым проступком. Пастор Гибсон по причине опоздания даже сделал Дюранту замечание, от чего обычно воздерживался.

Минни Уилльямс проживала в доме № 1707 по Говард стрит, удаленном от церкви Святого Эммануила приблизительно на 1,5 км. Из дома она вышла около 20 часов, возможно, чуть ранее, стало быть, возле храма девушка должна была появиться около 20:15–20:20. Именно в это время Ходжкинс видел её возле церкви спорящей с кем-то, чрезвычайно похожим на Дюранта[7].

Обвиняемый настаивал на том, что он не мог находиться перед церковью, поскольку в это время стоял на остановке трамвая в 250 метрах, но на самом деле свидетелей тому найти не удалось. «Провал во времени» — то есть такой интервал, когда Дюранта никто не видел — в его показаниях достигал 65 минут. Именно в течение этих минут он каким-то образом заманил Минни в церковь, уговорил подняться на второй этаж и пройти в библиотеку, где убил её, поместил тело в уборную, кое-как привёл себя в порядок и помчался на собрание в дом Фогеля.

Правоохранительные органы приложили большие усилия к тому, чтобы последовательно опровергнуть все показания Дюранта.

Со всей возможной быстротой был найден слесарь газовой компании, обслуживавший церковь Святого Эммануила. Звали его Уилльям Стирлинг (William Stirling), он очень удивился услышав вопрос про якобы неисправный 3 апреля светильник и категорически отверг саму возможность такого рода неполадки. Оказалось, что буквально накануне — т. е. 2 апреля — Стирлинг приходил в храм, где осмотрел все коммуникации и светильники. Слесарь категорически отверг подозрения, связанные с небрежной работой или забывчивостью, заявив, что ремонт газовых магистралей требует не только специфических знаний и опыта, но и особых инструментов. Стирлинг также заявил, что никогда не слышал о том, чтобы в баптистской церкви кто-то занимался самостоятельным ремонтом газовых рожков — это попросту опасно делать!

Поскольку защита Дюранта всячески педалировала тему его физической слабости и неспособности совершать действия, приписываемые обвинением, полиция распространила заявление, в котором сообщила, что обвиняемый имеет отличную физическую форму и при обыске в его доме были найдены гантели. Знакомые Теодора сообщили полиции, что тот ежедневно занимался с утяжелениями и очень гордился своей хорошей физической формой.

В связи с этим заслуживает упоминания такая деталь. В июле 1895 г. одни из журналистов со Среднего Запада, откомандированный в Калифорнию для освещения предстоящего суда над Дюрантом, впервые увидел того в тюрьме. Журналист очень удивился тому, почему этого человека все называют «слабым»? Впоследствии в своей статье он написал о том, что Дюрант — это молодой мужчина в отличной физической форме, худощавый, гибкий, с развитым плечевым поясом и «большими руками». «Большие руки» — это, по-видимому, кисти рук, но как бы там ни было, для нас важен тот факт, что незнакомый с Дюрантом человек, увидав того впервые, вовсе не подумал назвать его слабым.

Говоря о работе детективов полиции в апрельские дни 1895 г. следует упомянуть о довольно любопытном ответвлении расследования, которое оказалось связано с неким Элмером Волфом (Elmer Wolfe), персонажем с одной стороны случайным, а с другой — довольно специфическим, что едва не повлекло для него самые неприятные последствия.

Начать следует с того, что Волф являлся членом той же самой баптистской общины, что и убитые девушки. Вечером 12 апреля Элмер присутствовал на собрании в доме старейшины Фогеля, на которое с опозданием явился Дюрант. Кстати, Волф настаивал на том, что Теодор опоздал отнюдь не на 10–15 минут, как утверждал пастор Гибсон, а намного более — приблизительно на полчаса. Волф даже утверждал, будто пастор, умышленно занижая время опоздания, пытался таким вот неявным образом помочь Дюранту. Впрочем, речь сейчас идёт не о пасторе Гибсоне, а о самом Волфе.

^{Элмер Волф на заседании коронерского жюри. Этот свидетель дал весьма интересные показания о перемещениях Теодора Дюранта в ночь с 12 на 13 апреля 1895 г., а в ответ защита последнего постаралась бросить тень подозрения на самого Волфа.}

После окончания собрания Элмер покинул гостеприимный дом Фогеля в компании нескольких женщин и Теодора Дюранта. Произошло это в 23:30 и компания, вышедшая из дома, состояла первоначально из 6 человек. Понемногу люди стали отделяться от группы. В 23:45 Дюррант попрощался со своими спутниками на углу 24-й и Капп стрит на удалении немногим более 400 м. от церкви Святого Эммануила. Волф же продолжил двигаться по Капп стрит вместе с юной мисс Лорд, за которой явно ухаживал и которую в тот вечер провожал. Перед домом № 846, в котором проживала девушка, парочка немного постояла, буквально 3–4 минуты, Волф раскланялся и, убедившись, что мисс Лорд благополучно вошла в дом, двинулся далее.

Волф вернулся в дом родителей, переоделся и ушёл в ночь далее. Дело заключалось в том, что Элмер не жил с родителями, последние полтора года он жил на ранчо вне пределов Сан-Франциско. Уже после полуночи он пришёл на конюшню, где оставил ранее свою лошадь, сел на неё и поскакал на ранчо, куда и прибыл около 01:30 13 апреля.

Во время блужданий по ночному Сан-Франциско Элмер Волф к своему великому удивлению увидел Теодора Дюранта, тот переходил улицу на пересечении 24-й стрит и Бартлетт, то есть менее чем в 300 м. от церкви Святого Эммануила. Произошло это далеко за полночь, спустя более получаса после того, как с ним попрощались мисс Лорд и Волф! Получалось, что Дюрант не покинул район баптистского храма и не отправился домой!

Когда тело Минни Уилльямс обнаружили в помещении церкви, Волф моментально припомнил странное появление библиотекаря в ночи и поспешил сделать соответствующее заявление полиции. Со слов свидетеля получалось, будто Дюрант возвращался на место убийства Минни Уилльямс для… никто не мог сказать, для чего обвиняемый возвращался, но само по себе свидетельство выглядело интригующе.

Однако, как это часто случается в уголовных расследованиях, гладко было на бумаге, да забыли про адвокатов! Защитники Дюранта, узнав о показаниях Элмера Волфа, взялись деятельно изучать как сказанное им, так и саму его личность. И начались открытия, чреватые для бедолаги свидетеля самыми непредсказуемыми последствиями.

Во-первых, выяснилось, что перемещения Элмера по ночному Сан-Франциско носили характер не просто бессистемный, а по-настоящему бестолковый. Волф утверждал, будто некоторое время ждал трамвай на остановке, в то время как последний трамвай нужного маршрута выходил на линию в 22:45! Во-вторых, свидетель, описывая свои перемещения, сообщил о каких-то непонятных зигзагах и петлях, которые выглядели явно излишними. В-третьих, если дотошно нанести на карту маршрут движения Волфа по ночному городу и соотнести с ним точный хронометраж, то получалось, что 11 кварталов Элмер преодолел за 17 минут. Если считать, что стандартный размер квартала в Сан-Франциско до разрушения города в 1906 г. составлял 150 м. * 50 м., то получалось, что за указанный отрезок времени Волф должен был пройти от 550 м. до 1650 м. в зависимости от того, в каком направлении он двигался [вдоль кварталов или поперёк]. Защитники Дюранта сочли подобную скорость перемещения слишком высокой для пешехода [Для современного здорового мужчины пройти 1,65 км. за 17 минут проблем не составит, так что доводы защиты выглядят не совсем понятными, но в данном случае автор считает нужным изложить и этот довод тоже.].

Но даже не отмеченные выше странности являлись главной неприятностью для свидетеля. Элмер имел репутацию волокиты и болтуна, он был прежде женат, но за 2 месяца до описываемых событий развёлся с супругой. Причём причиной развода явилось именно поведение молодого мужчины, который не стеснялся демонстрировать внимание другим женщинам в присутствии жены. Согласитесь, какой женщине понравится такое свинское отношение? Волфу очень нравилась Бланш Ламонт и он открыто демонстрировал ей знаки внимания. Девушка была смущена его откровенным интересом и даже поинтересовалась у своей тётушки Мэри Нобл, как же ей следует держать себя с Волфом? Тётя Мэри категорически запретила Бланш демонстрировать ответный интерес, заявив, что репутация Элмера настолько плоха, что его не пустят ни в один приличный дом.

Но самое интересное заключалось не в этом! А в том, что вечером 12 апреля Элмер Волф оказался одет практически также, как Теодор Дюрант. Совпадения случаются и перед нами пример такого вот совпадения. Они были очень похожих тёмных пальто, в жилетах тёмного сукна и тёмно-серых брюках. Правда, Дюрант был в пиджаке, но если смотреть издалека и не особо присматриваться, то под расстёгнутым пальто пиджак не будет бросаться в глаза. В общем, главное заключалось в том, что Элмер Волф по всем прикидкам выглядел очень похожим на Дюранта — близкий возраст и телосложение, очень схожая одежда, знаком с жертвами обеих убийств.

Донос — это дверь, которая открывается в обе стороны и данная аксиома справедлива для всех стран. Русская пословица «доносчику первый кнут!» родилась не на пустом месте. Сообщая правоохранительным органам изобличающие сведения, следует быть готовым к тому, что реакция на них может оказаться самой неожиданной. В случае Элмера Волфа именно так и получилось.

Защитники Дюранта, узнав, что полиция заполучила очень интересного свидетеля, моментально сориентировались в обстановке и сразу же сообщили газетчикам о том, что показания против их подзащитного даёт человек, прекрасно подходящий на роль подозреваемого. Причём такой, который в отличие от Дюранта, пытался волочиться за убитой Бланш Ламонт и был ею отвергнут!

Уже 17 апреля калифорнийские газеты вовсю обсуждали персоналии пастора Гибсона и «лжесвидетеля» Волфа, которые по мнению газетчиков годились на роль преступника куда лучше безобидного «слабосильного» студента Дюранта. Дело дошло до того, что 26 апреля во время заседания суда по выбору меры ограничения свободы для Дюранта защитники последнего потребовали, чтобы Элмер Волф снял пальто. Последний отвечал на вопросы судьи будучи облачён в лёгкое пальто и адвокаты заявили судье, будто Элмер является подозреваемым по делу, о котором пытается свидетельствовать. Что, кстати, истине не соответствовало, но в тот момент никто судье об этом не сказал. В зале суда произошла перепалка между помощником прокурора и адвокатами, принял в ней участие и судья. Представители обвинения настаивали на том, что Элмер Волф не рассматривается в качестве ответчика по делу Дюранта и требования защиты лишены смысла, а адвокаты в ответ обвиняли их в предвзятости и нежелании исследовать все аспекты дела.

Судья, явно раздраженный тем направлением, в которое уклонилось заседание [имевшее сугубо технический характер], постановил, чтобы Элмер Волф доставил с ранчо свои тёмно-серые брюки, в которые был одет вечером 12 апреля, и передал их полиции как возможную улику.

Чтобы более не возвращаться к данному вопросу, отметим, что бедолага Волф не имел к убийствам Бланш Ламонт и Минни Уилльямс ни малейшего отношения. Полиция самым тщательным образом исследовала перемещения молодого мужчины как 3 апреля, так и 12, так что его alibi удалось установить гарантированно и безусловно. Большим плюсом для Волфа явилось то, что проживал он и работал вне Сан-Франциско, в противном случае вся эта история могла бы получить весьма неприятное для него продолжение.

Странности перемещений Элмера Волфа вечером 12 апреля и в ночь на 13 число получили вполне логичное объяснение и были подтверждены свидетелями. Элмер не очень хорошо знал район города, где проживали его отчим и брат, путался в нумерации улиц и не очень-то ясно представлял маршруты движения трамваев. Отсюда и возникли его странные зигзаги по ночным улицам и сбивчивые показания [в частности, он заявил вначале, что оставил лошадь в одной конюшне, а потом стал говорить о другой]. Кроме того, Волф никак не мог быть тем человеком, с которым Минни Уилльямс спорила у дверей церкви Святого Эммануила, по той простой причине, что в это время он уже находился в доме старосты Фогеля и расставлял мебель для предстоящего мероприятия. В том, что Элмер прошёл 7 кварталов за 17 минут, нет ничего удивительного — тем более, что по его словам часть этого расстояния он преодолел бегом. Вообще же, не совсем ясно, что необыкновенного в том, что здоровый мужчина способен преодолевать такие расстояния за указанное время. Здесь скорее напрашивается встречный вопрос: а сколько вообще времени надо затратить на то, чтобы преодолеть расстояние в 1,5 км.? Неужели час или полчаса? С какой же тогда скоростью американские мужчины ходили по улицам в конце XIX столетия?

В общем, Элмер Волф не имел к убийствам девушек ни малейшего отношения, но нетрудно представить, сколько душевных сил отняло у него выдвинутое защитниками Дюранта подозрение в его адрес!

Разного рода инсинуации в печати, направленные в адрес Волфа и пастора Гибсона, достигли такого градуса неприличия, что 19 апреля начальник полиции Кроули был вынужден даже сделать специальное разъяснение, в котором прямо сообщил, что упомянутые лица не рассматриваются в качестве подозреваемых. Невозможность совершения ими какого-либо из двух убийств прихожанок была совершенно для полиции очевидна. В этой связи можно сказать, что времяпрепровождение пастора Гибсона 12–13 апреля также было установлено с точностью до минуты и на его удачу он почти всё время оставался в обществе людей, подтверждавших его alibi. И даже выйдя из дома общинного старосты Фогеля незадолго до полуночи 12 апреля пастор отправился не домой, а в дом другого прихожанина (по фамилии Мур), что также было подтверждено свидетелями.

^{Бланш Ламонт}

В те же самые апрельские дни распускались и иные любопытные слухи, явно призванные дезавуировать результаты полицейского расследования или посеять сомнения в его полноте. В частности, со ссылкой на некие неизвестные свидетельства сообщалось, будто на верхней части колокольни были найдены следы, оставленные обувью Бланш Ламонт. Из чего делался вывод, будто девушка поднялась на колокольню самостоятельно.

На самом деле таких следов не существовало и начальник полиции Кроули в своём заявлении 19 апреля, упомянутом немногим выше, прямо об этом сказал. На колокольне было пыльно, но не настолько, чтобы в пыли отпечатывались следы обуви.

Зато существовали следы иного рода. Речь идёт о волосах. При тщательном осмотре одежды Бланш Ламонт на правом рукаве платья и в области лифа были обнаружены различные волосы, явно несхожие друг с другом. Их передали на исследование доктору Сэмюэлсу (Samuels), врачу из службы коронера. Тот установил, что 8 волос длиной 7 дюймов (~17,5 см.) являются конскими, несколько других волос принадлежали самой Бланш, а вот 10 других принадлежали, по всей видимости, мужчине. На это указывала их небольшая длина — менее 3 см. — женщины в те времена отпускали волосы много длиннее. Сэмюэлс установил, что эти волосы не подвергались окрашиванию, что подкрепляло предположение о происхождении их от мужчины.

Вопрос о цвете волос представлял некоторую сложность, поскольку единичный волос [или несколько таковых] не всегда передаёт истинный цвет волосяного покрова. Сэмюэлс пытался решить эту проблему, наблюдая за изменением цвета волос в свете сильной лампы, пропущенном через различные светофильтры. Никакого однозначного вывода врач так и не сделал, он лишь посчитал, что волосы не могли происходить от брюнета или блондина. Человек этот должен был иметь шевелюру промежуточного цвета — каштановую или рыжую. Теодор Дюрант, напомним, был рыжим.

Волосы, которые исследовал Сэмюэлс, имели луковицы, что указывало на две возможные причины их происхождения — они либо были вырваны в процессе борьбы, либо выпали сами из-за какого-то заболевания и в дальнейшем были перенесены на одежду Ламонт. Сэмюэлс добился разрешения осмотреть Дюранта, дабы обнаружить в волосяном покрове его головы участок, из которого были вырваны волосы, либо вынести суждение о наличии специфического заболевания волос, однако в попытке своей не преуспел. Врач не нашёл у подозреваемого ни заболевания, ни следов вырывания волос… в общем, интересная зацепка, связанная с найденными на одежде жертвы волосами, следствию ничем не помогла.

С 16 апреля к находившемуся в тюремной камере Дюранту началось настоящее паломничество самых разных посетителей. Все они приходили для того, чтобы высказаться в поддержку арестанта и заверить его в искреннем расположении. Помимо родственников, к Теодору потянулись друзья и даже незнакомые люди. Зачастую посетители шли таким плотным потоком, что Дюрант просил тюремщиков организовать очередь, либо отказывался принимать визитёров, если ему требовалось ответить на какую-то срочную корреспонденцию. Почту он, кстати, также получал во всё возраставших количествах — это было следствие свалившейся на него известности!

Помимо родственников, друзей и разного рода экзальтированных дамочек, к Дюранту являлись также члены баптистской общины, в которой он состоял, и даже подруги убитых девушек. Учитывая, что следствие ещё не было закончено и суд не состоялся, подобная демонстрация лояльности свидетельствует как минимум о наивности людей. В числе приходивших к Дюранту лиц оказался и органист Кинг, упоминавшийся нами выше. В своём месте мы увидим какие результаты повлекло за собою неформальное общение обвиняемого и важнейшего свидетеля.

^{Теодор Дюрант во время досудебного пребывания в окружной тюрьме уделял много времени своей внешности. Он оплачивал стирку рубашек и чистку костюма, бритьё, стрижку, маникюр. Все, видевшие его в конце весны и летом 1895 г., отмечали безукоризненность его туалета. Дюранту явно нравилась выбранная им роль «благородного джентльмена в тюрьме».}

Товарищи Дюранта по Сигнальному Корпусу взялись за сбор денежных средств, которые предполагалось передать родителям обвиняемого. Правда в это дело быстро вмешался командир 2-й бригады Хэнкс, который заявил через газеты, что не допустит подобных сборов в помещениях базы и не позволит где-либо упоминать о связи подчиненной ему воинской части с данной инициативой. То есть, кто хочет — может сделать пожертвование в качестве личной инициативы, но командование бригады никого к этому не подталкивает и процесс этот не контролирует.

19 апреля Теодор через газеты сообщил о том, что «глубоко сожалеет» о неявке к нему пастора Гибсона, который не нашёл возможным духовно укрепить его, Теодора Дюранта, в трудную минуту. Сложно сказать, чего в этом заявлении больше — циничного издевательства или неприкрытого самолюбования? Учитывая, что в эти самые дни адвокаты Дюранта старательно набрасывали в адрес пастора всевозможные намёки и домыслы, сокрушаться по поводу его неявки в тюрьму для «душевного укрепления» обвиняемого — это явный перебор. Тут впору самому Гибсону подыскивать слова и искать поддержку…

В общем, Дюрант изобразил из себя невинно оклеветанного страдальца, мучающегося в застенке по причине отсутствия духовного окормления, и пастору Джорджу Гибсону пришлось через газеты объяснять собственное невнимание к чаяниям брошенного прозелита. Он распространил довольно пространное заявление, в котором сообщил общественности, что имел поначалу душевный порыв для того, чтобы повидаться с арестованным, но по здравому размышлению решил этого не делать. Почему? Да потому, что имеются люди, которые бросают тень подозрения на него самого и в такой обстановке встреча с Дюрантом могла быть перетолкована превратно и не на пользу им обоим.

22 апреля произошёл примечательный эпизод, выпукло характеризующий тогдашнюю обстановку в Сан-Франциско и общее состояние умов населения. В тот день в т. н. Полицейском суде рассматривался вопрос о возможности выпуска Дюранта под залог. Когда в конце заседания судья Конлан задал рутинный вопрос о наличии у сторон дополнений к высказанным заявлениям, с места в зале поднялась женщина и бросилась к судье. Она крикнула ему, что является «эмиссаром Бога» и желает сделать важное сообщение. Никто не успел ничего произнести, как дамочка закричала, что Господь Всемогущий уже провёл свой суд и установил полную невиновность Дюранта, а потому, арестанта надлежит освободить немедленно! Судья Конлан моментально взял себя в руки и приказал маршалам удалить шутницу из зала.

^{Преподобный Гибсон.}

Выходка эта наделала много шума. Расследование показало, что «шутница» вовсе не шутила. Женщину эту звали Лора Люси Голд Уильямсон (Laura Lucy Gould Wiliamson), она проживала в доме № 110 по Ливенворт стрит (Loavenworth street) и давно была известна жителям близлежащих кварталов экстравагантными выходками. Душевнобольная женщина осталась под сильным впечатлением от убийств в церкви Святого Эммануила и последующего ареста Теодора Дюранта, в своём фантастическом мире она увидела некое явление, из которого заключила, что ей надлежит донести до судьи Конлана весть о невиновности обвиняемого.

В общем, несчастную женщину отправили в жёлтый дом, но произошедшее с нею наглядно показывает степень воздействия на умы обывателей информации о расследовании преступлений, которому посвящён этот очерк. В те дни в Сан-Франциско не было, наверное, человека, не интересовавшегося ходом расследования — о нём говорили все и везде. Причём неправильно думать, будто общественность осуждала арестованного и клеймила позором его родственников — напротив, значительная часть обывателей встала на сторону Дюранта и всячески поддерживала его родителей.

О том, что сослуживцы Теодора по 2-ой бригаде резервистов Сигнального Корпуса вознамерились устроить сбор денег в поддержку обвиняемого, было ранее сказано. Помимо этого, огромный поток писем со словами поддержки Теодора шёл по адресу его проживания в Сан-Франциско, причём зачастую поддержка оказывалась не только вербальной. Отец подозреваемого — Уилльям Аллен (William Allen Durrant) — сообщил через газеты, что в момент ареста сына сбережения семьи составляли «всего 300 или 400 долларов» и потому родители очень переживали из-за того, как будут оплачивать услуги адвокатов. Но буквально в течение 10 дней была получена столь значительная денежная помощь, что вопрос отпал сам собою. Также отец рассказал об огромном количестве писем с выражением поддержки Теодора и подчеркнул, что было получено только 1 письмо оскорбительного содержания. В нём по словам Уилльяма Аллена Дюранта некий аноним ругал его сына и утверждал, будто ему известно о домогательствах Теодора в отношении домашней прислуги.

В конце апреля полиция Сан-Франциско допустила небезынтересную «утечку информации», которая по мнению автора, вовсе не являлась «утечкой» в собственном значении этого понятия, а явилась элементом психологической игры, затеянной следствием с обвиняемым. В газетах со ссылкой на неназванных сотрудников полиции сообщалось, будто следствие склоняется к версии возможной смерти Бланш Ламонт во время проведения подпольного аборта. На самом деле оснований подозревать подобного рода эксцесс не существовало, все рассуждения на тему криминального аборта являются вымыслом от начала до конца.

Тем не менее, какие-то невнятные рассуждения на эту тему в газетах всё же начались и притом со ссылкой на полицию. Руководство полиции никак эти сообщения не комментировало и не попыталось дезавуировать. Подобная сдержанность кажется довольно странной. Согласитесь, разговоры подобного рода бросают тень на нравственный облик убитой девушки — а сие может возмутить её близких. Казалось бы, чтобы пресечь возможный скандал, следует как можно быстрее высказаться со всей определенностью… Но — нет! — никто из полицейского руководства на тему криминального аборта ни словом не обмолвился ни в конце апреля, ни в мае, ни позже.

Что же это за выдумка и откуда у этой истории растут ноги?

Как представляется автору, полицейские умышленно запустили «в народ» сплетню про возможную смерть Бланш Ламонт в ходе неудачного аборта. Подтолкнула их к этому неуступчивость Дюранта, отказавшегося признавать вину в любой форме, даже частично и с оговорками. Хотя и полицейский опыт, и здравый смысл убеждали в том, что Дюрант — убийца, все улики против него являлись косвенными, а это означало, что процесс доказывания вины в суде может быть очень напряженным и притом безо всякой гарантии успеха.

С точки зрения полицейской логики, точнее, прокурорской, обвиняемого следовало подтолкнуть к признанию вины в любой форме. И уже опираясь на его собственное признание, доказывать неполноту сознания, лжесвидетельство и т. п. Такая тактика могла сработать и, в общем-то, очень часто срабатывала с преступниками не очень умными и не очень опытными. Логика в этом процессе такая: преступнику обещают, что если он частично признает вину, то получит сравнительно мягкий приговор, «отсидит» в тюрьме 2/3 срока и выйдет на волю — и в подобном сценарии имеется прямая выгода для всех сторон. В случае Дюранта речь могла бы идти о 10 годах реальной отсидки и он мог бы выйти на свободу в 35 лет молодым, красивым и счастливым!

Это была такая «замануха», на которую должен был «клюнуть» обвиняемый.

Но Теодор Дюрант не «клюнул». Нельзя не согласиться с тем, что окружной прокурор Барнс и капитан Лиз явно недооценили этого человека! По-видимому, будучи без пяти минут врачом, Дюрант понимал, что никаких признаков совершения аборта служба коронера не выявила, а значит любое признание в этом ключе будет в последующем оспорено как недостоверное. Стоит только признать вину в совершении убийства в любом виде и окружной прокурор не отстанет, в конце концов он добьётся осуждения за умышленное убийство, причём в доказательство будет ссылаться на его же собственные, Дюранта, признания.

В общем, Теодор проигнорировал неявно предложенный ему вариант сознаться в непредумышленном убийстве и надо отдать ему должное, тем самым он проявил как минимум присутствие здравого смысла. А все рассуждения репортёров на тему неудачного аборта так и остались газетной «уткой» безо всякого продолжения.

30 апреля 1895 г. произошло событие, явно свидетельствовавшее о том, что следствие допускало довольно грубые и даже очевидные ошибки, которые нам сейчас кажутся труднообъяснимыми. О некоторых мы уже сказали выше, например, о том, что никто не озаботился взвешиванием тела Бланш Ламонт, или о том, что общение Дюранта в тюрьме ничем и никем не ограничивалось, а потому тот получил возможность раздобыть конспекты лекций и скопировать их.

Но в начале расследования была допущена ещё одна немаловажная ошибка, точнее, небрежность, которую пришлось исправлять в конце апреля. Речь идёт о том, что версия о возможном приведении в беспомощное состояние Минни Уилльямс, не подкреплялась судебно-химической экспертизой, которую попросту не проводили. Между тем лейтенант Лиз к концу апреля стал склоняться к предположению об усыплении или одурманиванию Минни морфием или хлороформом. Сейчас нам не совсем понятно, что именно натолкнуло уважаемого начальника уголовного розыска [а фактически такую должность занимал лейтенант, будучи командиром всех детективов Департамента полиции] на подобные размышления. Тем не менее, лейтенант озвучил своё предположение начальнику полиции и тот счёл их обоснованными.

В общем, не прошло и 2 недель со времени похорон убитой девушки, а полицейские поставили вопрос о её эксгумации и химическом исследовании внутренних органов. Служба коронера отказалась заниматься этим, ссылаясь на нехватку бюджета. Тогда полковник Кроули согласился профинансировать все необходимые мероприятия из фондов городской полиции.

Отец девушки дал согласие на эксгумацию и присутствовал при проведении этой малоприятной процедуры на кладбище Laurel hill 30 апреля. Также на кладбище приехали лейтенант Лиз, детектив Эдвард Гибсон, химик Чарльз Морган из службы коронера и, само собой, технические работники. Для проведения судебно-химического исследования из тела были изъяты желудок и печень, планировалось также взять мочевой пузырь, но выяснилось, что при вскрытии тот был перфорирован и к моменту эксгумации оказался пуст.

Чтобы более не возвращаться к версии лейтенанта Лиза об отравлении Минни Уилльямс, сразу скажем несколько слов о результатах судебно-химической экспертизы. Она проводилась независимо в 2 местах — в профильной лаборатории службы коронера и на кафедре химии Калифорнийского университета в Сан-Франциско профессором Морганом. Результаты обоих исследований оказались идентичными — никаких следов снотворных препаратов, используемых в то время в США, найдено не было.

Не было также выявлено каких-либо распространённых ядов, за исключением мышьяка, но это открытие имело некриминальное объяснение. Тело Минни Уилльямс подверглось бальзамированию, а при проведении этой процедуры использовалось вещество с высоким содержанием мышьяка.

Так что странная версия лейтенанта Лиза оказалась обоснованно отвергнута, а сама эксгумация по большому счёту — бессмысленным занятием. Пожалуй, единственным открытием, представлявшим интерес для следствия, явилось установление того факта, что желудок убитой девушки оказался полон пищи. Минни поужинала перед выходом из дома и состав непереваренной пищи в желудке соответствовал меню её последнего ужина [картофель, бобы, яблоко]. Поскольку эвакуация из желудка длится около 4 часов с момента приёма пищи, а ужин девушка закончила в 19:30, стало быть, её смерть последовала до 23:30, причём гораздо раньше указанной границы.

Этот вывод прекрасно соответствовал той информации, которой в начале мая располагало следствие.

Говоря о различных свидетелях, важных и не очень в рамках проводившегося расследования, следует остановиться на нескольких важных моментах.

Один из них связан с информацией в современной «Википедии», из прочтения которой можно узнать, будто Мэри Нобл, тётя Бланш Ламонт, днём 3 апреля видела племянницу возле храма Святого Эммануила. Бланш якобы разговаривала с Теодором Дюрантом. Автор не знает, на основании чего в «Википедии» появилась эта запись. Она не соответствует действительности, поскольку тётя в тот день не видела племянницу в обществе предполагаемого убийцы.

Мы это знаем из протокола допроса миссис Нобл во время судебного заседания, в ходе которого ей были заданы прямые вопросы о том, когда она видела племянницу в последний раз и видела ли она 3 апреля обвиняемого? Тётя Нобл на чистом английском языке ответила, что племянницу она видела в последний раз перед её уходом из дома приблизительно в половине девятого часа утра, а с Дюрантом встретилась вечером на молитвенном собрании, во время которого он поворачивался к ней и предупреждал о том, что занесёт на следующий день книгу. В другом месте и в иное время тётушка этих людей не видела и ничего не знала о том, что в тот день после обеда Дюрант был замечен в обществе Бланш.

Откуда авторы «Википедии» взяли несоответствующий истине рассказ — неизвестно. По-видимому, вычитали в какой-то книге, которую либо неправильно поняли, либо поняли, но забыли, либо забыли, вообще не читая. Но упомянуть о данном нюансе надо, ибо если читатели решат ознакомиться с заметкой в «Википедии», то наверняка удивятся тому, почему автор данного очерка обошёл полным молчанием сей эпизод.

На самом деле свидетель того, что Теодор Дюрант и Бланш Ламонт вместе подошли к церкви Святого Эммануила и даже вошли в неё, действительно существовал. Только это была не тётя убитой девушки, а 65-летняя Кэролайн Лик (Caroline S. Leak), проживавшая в доме № 124 по Бартлетт стрит, почти напротив церкви. Она дала исключительно важные показания, но сделала это только в начале августа 1895 г., спустя 4 месяца после случившегося. Ввиду важности этой истории в нашем повествовании, на ней следует остановиться особо, но несколько позже, поскольку до этого момента произошли иные важные события, заслуживающие упоминания.

Прежде чем вернуться к хронологическому повествованию, следует сделать ещё одну, теперь уже последнюю, ремарку. Она мало влияет на сюжет, но важна для понимания деталей. Примерно за 15 месяцев до ареста, т. е. в январе-феврале 1894 г., Дюрант перенёс некое странное заболевание интимного свойства. Он обратился к врачу с жалобой на боли в области таза и повышенную температуру. В мае 1895 г. врач сообщил детективам, что «повышенная» температура на самом деле оказалась очень высокой — аж 104° F! А это почти 40 °C — люди при такой температуре часто умирают. Возможно, мы имеем дело с ошибкой измерения и температура была в действительности ниже, но не подлежит сомнению, что Дюранта здорово лихорадило и он стал жертвой какого-то воспалительного процесса.

Что это был за воспалительный процесс понять мы сейчас уже не сможем, да и сам врач, судя по всему, не до конца понял. По смыслу его показаний, молодой человек страдал от некоего воспаления простаты. Но что может вызвать такое воспаление у в целом здорового 22-летнего мужчины? Тут сразу же приходит на ум анальная травма то ли ввиду гомосексуальной активности, то ли анальной мастурбации… Дюрант, будучи студентом-медиком, подумал о том же самом и объяснил врачу, что травмировал промежность, катаясь на велосипеде.

Велосипед и впрямь неполезен мужчинам, пусть на нём катаются женщины — у них нет простаты! Но объяснение Теодора Дюранта грешило двумя неустранимыми недостатками. Во-первых, дождливая зима в Сан-Франциско не способствует катанию на велосипедах, а во-вторых, велосипеда у Дюранта не было вообще… Поэтому вопрос о причинах странной боли в тазу и промежности Теодора остаётся открытым.

Сразу скажем, что правоохранительные органы данной информацией не заинтересовались и она нигде никогда официально не обсуждалась. Но нам следует принять её к сведению, возможно, в ней кроется объяснение некоторых странностей этого дела.

Ну, а теперь возвращаемся к изложению событий в их хронологической последовательности.

К середине лета 1895 г. окружная прокуратура Сан-Франциско оказалась на перепутье. Следовало определиться с тем, по какому обвинению Дюрант будет предан первому суду — в убийстве Бланш Ламонт или Минни Уилльямс? Резонов объединять рассмотрение двух преступлений в одном процессе не имелось, резоны как раз имелись в пользу того, чтобы судить Дюранта дважды, в надежде на то, что уж за какое-то одно убийство его отправят на виселицу. Есть ощущение, что первоначально Дюранта хотели предать суду по обвинению в убийстве Уилльямс, поскольку косвенные доказательства в своей совокупности вполне убедительно указывали на вину обвиняемого.

Но в какой-то момент прокуратура переиграла первоначальные планы и первым процессом было решено сделать суд по обвинению Теодора Дюранта в убийстве Бланш Ламонт. Благодаря отменной работе детективов, обвинение оперировало крепкой и достоверной доказательной базой.

А именно:

— Три соученицы Бланш Ламонт по женской педагогической школе, а именно — Мэй Лэниган (May Lanigan), Элис Плезант (Alice E. Pleasant) и Минни Бэлл (Minnie Belle) — видели как на остановке трамвая около 15 часов 3 апреля к Бланш подошёл молодой человек с рыжей шевелюрой. Этот человек заговорил с Бланш, точно старый знакомый. Бланш села с этим молодым человеком в один трамвай. При официальном опознании в тюрьме свидетельницы порознь заявили, что в собеседнике Ламонт узнают Теодора Дюранта;

— Водитель трамвая Шэлмонт, знавший визуально Ламонт, после 15 часов 3 апреля видел, что девушка едет в его трамвае на задней площадке. Девушка была в обществе молодого худощавого мужчины, который постукивал по её плечу перчатками и что-то шептал, наклоняясь к её уху. Со стороны казалось, что они давно знакомы. При предъявлении Шэлмонту Дюранта свидетель опознал в нём спутника Бланш Ламонт;

— Поверенный Мартин Квинлан (Martin Quinlan), делопроизводитель т. н. Полицейского суда, бежавший около 16 часов по Бартлетт стрит неподалёку от церкви Святого Эммануила, едва не столкнулся с Дюрантом, шедшим по тротуару в обществе молодой брюнетки. Квинлан жил в этом районе 10 лет и хорошо визуально знал Дюранта, хотя и не был с ним знаком. Он официально опознал обвиняемого, но не смог опознать Бланш Ламонт по фотографии, т. к. не запомнил облик девушки в деталях. Зато Квинлан точно знал, что спутница Дюранта несла книги и ученические тетради, перетянутые узким кожаным ремешком.

— Органист Джордж Кинг явился в церковь Святого Эммануила в 17 часов и обнаружил, что входная дверь заперта. Открыв её, он стал музицировать, разучивая пьесу, но очень скоро — буквально в течение 2–3 минут — в кабинет воскресной школы вошёл Дюрант. Он выглядел ненормально — у него было красное лицо, слезились глаза. Свой необычный вид Теодор объяснил тем, что отравился свечным газом при починке светильника. Дюрант просил Кинга сходить в аптеку за сельтерской водой и бромом, что органист и сделал. По возвращении в церковь, Кинг отдал бутылку и пакетик брома Дюратну, поджидавшему его в холле у входных дверей. Теодор бросил бром в бутылку, сделал несколько глотков, после чего обнял Джорджа за плечи и повёл его вон из здания, заявив, что пора заканчивать занятия и расходиться по домам. Кинг так и не успел разучить пьесу.

— Слесарь газовой компании Уилльям Стирлинг 2 апреля, т. е. буквально накануне исчезновения Бланш Ламонт, проверял газовую разводку в здании церкви и исправность светильников. Всё работало без нареканий.

— Хотя согласно отметкам преподавателя медицинской школы Чини во второй половине дня 3 апреля 1895 г. Теодор Дюрант присутствовал на лекции, полиция не нашли ни одного свидетеля, видевшего обвиняемого в стенах учебного заведения после 13:30. Обвинение считало, что сумеет доказать прогул Дюрантом занятий после этого времени и тем самым подтвердит факт его поездки вместе с Бланш Ламонт по двум трамвайным маршрутам с пересадкой и последующее посещение церкви Святого Эммануила, из которой девушка живой не вышла.

Основываясь на изложенном выше «теле доказательств»[8] окружной прокурор Барнс посчитал целесообразным добиваться в первую очередь суда по обвинению Дюранта в убийстве Бланш Ламонт, а в случае оправдания подсудимого — второго суда по обвинению его же в убийстве Минни Уилльямс.

Ввиду разделения процессов судья наложил категорический запрет на упоминание в ходе заседаний имени и фамилии Минни Уилльямс, а также на любые указания на существование подозрений в причастности подсудимого к её убийству.

Процесс над Теодором Дюрантом исключительно интересен. Автор должен признаться, что прочитав его стенограмму, всерьёз задумался над тем, чтобы не ограничивать повествование очерком, а написать полноценную книгу — данный суд того стоит. Правда, по здравому размышлению, эту идею автор всё-таки отогнал, как явно чрезмерную, поскольку не все детали будут действительно интересны современному читателю. Например, в суде были заслушаны аж даже 58 (!) соучеников Дюранта по медицинской школе и преподавателей этого учебного заведения и вряд ли дотошное описание этих персонажей и их показаний действительно увлекут жителей России XXI столетия. Тем не менее, об этом судебном процессе следует рассказать подробно, поскольку его ход подарил интригующие повороты сюжета и в каком-то смысле позволил увидеть некоторых персонажей этой истории под необычным ракурсом.

Процесс по обвинению Теодора Дюранта в убийстве Бланш Ламонт открылся 22 июля 1895 г. в понедельник. Председательствовал судья Мэрфи, обвинение представлял окружной прокурор Барнс с группой помощников, защита состояла из 3-х адвокатов, поименованных прежде — Дикинсона, Дюпри и Томпсона. Защита сразу же подала ходатайство о перенесении рассмотрения дела в другой округ, мотивируя это всеобщей осведомленностью жителей Сан-Франциско о деталях расследования и обусловленной этим предубежденностью населения. Дескать, непредвзятое жюри избрать не получится, посему объективного вердикта мы не увидим. Это был вполне ожидаемый шаг, свидетельствовавший о намерении защиты упираться по любому поводу и даже без повода.

Обсуждение данного прошения затянулось на целый день и в конечном итоге оказалось перенесено назавтра. Сторона обвинения вполне разумно указала на то, что широкая осведомленность играет обвиняемому на руку, поскольку тот имеет большое количество сторонников во всех слоях населения. Данные тюремного департамента свидетельствовали о том, что поток разного рода симпатизантов, ищущих возможности повидаться с кумиром, не ослабевал ни на день. Посему предубежденность членов жюри присяжных могла носить по отношению к Дюранту как негативный, так и позитивный характер. Кроме того, история убийств в церкви Святого Эммануила была широко известна не только в Калифорнии, но и по всей территории страны, а потому вряд ли можно было найти такой округ, жители которого не знали бы о событиях в Сан-Франциско и не представляли кто такой Теодор Дюрант.

В конечном итоге прошение защиты о переносе процесса было отклонено и суд перешёл к формирования жюри присяжных. Произошло это только 26 июля. Рассматривались персоналии 150 кандидатов, из числа которых 50 представили разного рода доводы в пользу самоотвода. На протяжении 2 заседаний — утреннего и вечернего — судья Мерфи беседовал с «самоотводниками». В конце концов все ходатайства были признаны заслуживающими удовлетворения. На том и закончилась первая неделя работы суда.

Понедельник 29 июля начался с новой порции ходатайств защиты. На минувших выходных состоялась премьера пьесы с говорящим названием «Преступление века» («The crime of a century»), реконструировавшей убийства в церкви Святого Эммануила. Защита, во-первых, потребовала наложить судебный запрет на показ спектакля, а во-вторых, вновь заявила о целесообразности переноса судебного рассмотрения в другой округ штата Калифорния. Сторона обвинения поддержала запрет на пьесу, поскольку та непосредственно влияла на формирование мнений зрительской аудитории, но выступила против переноса суда, считая это всего лишь уловкой защиты с целью затягивания процесса и изнурения стороны обвинения. Прокуратура в случае переноса процесса была бы вынуждена вызывать свидетелей в другие районы штата, оплачивая их проезд и проживание, что резко осложнило бы позиции обвинения.

Судья Мэрфи выписал судебный запрет на демонстрацию пьесы «Преступление века» вплоть до окончания процесса и постановил проводить слушания по делу в округе Сан-Франциско.

После этого начался отбор присяжных. До конца дня было рассмотрено 30 кандидатур и… все отклонены по различным основаниям.

Возня с избранием жюри числом 16 человек — 12 голосующих членов и 4 запасных (подменных на случай заболевания или смерти во время процесса голосующего члена жюри) — затянулась надолго. В конце концов числа кандидатов не хватило и пришлось призвать из резерва судебного округа ещё 50 человек. Лишь к середине августа удалось сформировать полноценное жюри и процесс смог двигаться далее.

^{Формирование жюри присяжных является традиционно проблемным элементом американского правосудия, затягивающимся порой на многие дни и даже недели. И обвинение, и защита придают этой процедуре исключительно большое внимание, опасаясь включения в состав жюри лиц, имеющих расовые, религиозные и иные предубеждения в отношении участников процесса.}

В самом начале судебного процесса Теодор Дюрант заявил о своей полной невиновности. Обвиняемый не стал отказываться от дачи показаний, хотя уголовный закон предоставлял ему такое право. Во время судебных заседаний Теодор постоянно перешёптывался с адвокатами, либо родными и знакомыми, сидевшими на скамье прямо позади него. По-видимому, некоторые вопросы, озвученные адвокатами Дюранта во время допросов свидетелей, были подсказаны обвиняемым. Вообще же, всю первую половину процесса обвиняемый демонстрировал отменное настроение и бодрость, возможно, его поведение было напускным, но нельзя исключить и того, что Дюрант действительно был бодр и энергичен. Фокусов с чтением книг, подобных тому, что он устроил во время первого заседания коронерского жюри, обвиняемый более не повторял. Сложно сказать почему — то ли сам понял неуместность подобной демонстрации тяги к чтению, то ли подсказал кто…

В середине августа стало известно о том, что обвинение заполучило свидетеля, способного решительно склонить чашу весов на сторону прокурора. Звали эту женщину Кэролайн Лик (Caroline Leak).

Кэролайн была замужем за очень богатым предпринимателем, владельцем компании «Leak Glove», но к 1895 г. отношения супругов расстроились и они разъехались, не разводясь формально. Муж постоянно проживал в Нью-Йорке, а Кэролайн, соответственно, в Сан-Франциско. Она состояла в баптистской общине уже 16 лет и очень хорошо знала её членов. 3 апреля оказался для Кэролайн днём важным и волнующим, поскольку именно тогда к ней должна была приехать из другого города беременная дочь.

В 14 часов дочь не появилась и Кэролайн испытала вполне понятное беспокойство. После 15 часов она уже не отходила от окна, дожидаясь появления коляски. А в 16:10 свидетельница увидела идущую по улице знакомую парочку. Молодого мужчину Кэролайн Лик знала хорошо и сразу же опознала — это был Теодор Дюрант. А в девушке она поначалу опознала Эдну Люсилль Тёрнер (Edna Lucille Turner), но после того, как парочка приблизилась, поняла, что ошиблась. Рядом с Теодором шагала Бланш Ламонт. Парочка живо переговаривалась и выглядела очень милой. Минуту постояв перед церковью, Дюрант и Ламонт вошли внутрь.

В течение ещё 30 минут Кэролайн Лик смотрела в окно, до тех самых пор, пока не появилась коляска с дочерью. Вплоть до 16:40 никто в церковь Святого Эммануила не входил и не выходил.

А в 17 часов, как уже было хорошо известно следствию, в храм явился Джордж Кинг, который нашёл входную дверь запертой и потому решил, что в здании никого, кроме него, нет.

Как только прихожане узнали об исчезновении Бланш Ламонт — а случилось это, напомним, после 7 апреля — Кэролайн сразу же вспомнила события 3 апреля. Женщина поняла, что стала свидетелем чего-то очень важного, такого, что бросает тень подозрения на Теодора Дюранта, но решила в то время не проявлять свою осведомленность. Лик опасалась, что её показания могут повредить Дюранту, который, вполне вероятно, лишь являлся жертвой игры случая. Или злого рока, если угодно. А посему до поры до времени женщина предоставила событиям идти своим чередом. После обнаружения трупа Минни Уилльямс и ареста Дюранта, свидетельница лишь укрепилась в своих подозрениях, но даже тогда, в середине апреля, она решила промолчать. Её смущало многое — и неизбежная огласка её фамилии, и внимание репортёров, и опасение разрушить жизнь молодому студенту Дюранту, который, вполне вероятно, и не виноват-то ни в чём… Хотя, быть может, и виноват!

Наверное, многим нашим современникам сложно понять ту гамму противоречивых мыслей и чувств, под влиянием которых Кэролайн Лик прожила несколько месяцев. Большинство наших современников за возможность посидеть в студии какого-нибудь ток-шоу отдали бы без колебаний не только почку отца родного, но и свою собственную! Их бы даже не смутило то, что в студии они будут выглядеть полными идиотами, ибо в этих скандальных передачах нормальные люди не участвуют по определению. Для нынешних человекообразных потребителей телемусора сие не значит ничего, для них главное достижение жизни — засунуть собственное табло в экран. А вот Кэролайн Лик была человеком другого времени и иных понятий, для неё возможность разрушить чужую жизнь являлась вопросом экзистенциальным, своего рода испытанием гордыни.

Пауза, взятая женщиной, продлилась почти 4 месяца. В первых числах августа 1895 г. она написала письмо преподобному Гибсону и попросила его явиться к ней домой для обсуждения весьма щепетильного дела. Также она просила пастора явиться не в одиночку, а в сопровождении секретаря, дабы беседа проходила при свидетеле. Когда Гибсон и его секретарь Линч явились в дом Кэролайн, та рассказала им о том, чему стала свидетелем 3 апреля, и спросила совета, как ей лучше поступить, сообщать ли об увиденном полиции? Гибсон ответил без колебаний — полицию проинформировать необходимо.

Когда лейтенант Лиз, начальник службы детективов, узнал о появлении такого необычного свидетеля, как Кэролайн Лик, то лично отправился к ней домой, чтобы познакомиться и составить представление о достоверности её рассказа. Лейтенант остался впечатлён дотошностью и внутренней логичностью показаний Лик, в принципе, придраться в её словах было не к чему. Идеальный свидетель!

Тем примечательнее реакция Теодора Дюранта на заявление миссис Лик. 17 августа лейтенант Лиз сообщил газетчикам о появлении в распоряжении обвинения важного свидетеля и вкратце передал содержание показаний Кэролайн. Журналисты, разумеется, бросились к Дюранту, дабы выслушать его комментарий на это. Хотя студент старательно играл роль джентльмена, сдержанного и аккуратного в выражениях, на этот раз он вышел из образа и позволил себе сарказм, совершенно недопустимый в его положении. Заявив газетчикам, что он в курсе содержания показаний миссис Лик, которая известна тем, что постоянно путает даты, Дюрант добавил не без издёвки: «Всякий, кто может ошибочно принять Бланш Ламонт за Люсиль Тёрнер может точно также перепутать со мной почти всякого» (дословно на языке оригинала: «Anybody who could mistake Blanche Lamont for Lucille Turner would be liable to mistake almost anybody else for me.») Эх, зря Теодор ёрничал по поводу показаний пожилой свидетельницы, очень зря!

Ему имело бы смысл высказаться уклончивее, трагичнее, посетовать на то, что ошибки свидетелей собирают над его головой тучи, ему очень горько оттого, что вокруг его имени нагромождается такой вал ошибок — что-то такое: трогательное, минорное, вызывающее сочувствие… С психологической точки зрения это был бы разумный и довольно тонкий ход. Но высмеивать свидетеля, намекая на его плохое зрение и память — это очень неумно. В конце концов, оценивать ум и память Кэролайн Лик предстояло не ему, обвиняемому Дюранту, а членам жюри присяжных, так что язычок следовало бы укоротить! Но не сдержался, уж очень хотелось уязвить миссис Лик.

Развивая мысль далее, Дюрант пустился в разъяснения, сообщив журналистам, что Тёрнер и Ламонт мало похожи внешне: Тёрнер выше ростом, более развита телесно, а Ламонт — очень худа. А под конец своего монолога, дабы поставить точку, Дюрант добавил, что Ламонт, вообще-то, была в новом платье, в котором её никто ранее не видел, так как, спрашивается, Кэролайн Лик могла её опознать?!

В общем, в точности «по Высоцкому» — разошёлся, так и сыпет… Теодор посмеялся над тем, что пожилая женщина якобы перепутала мисс Тёрнер и мисс Ламонт, но ведь на самом деле она их не путала — и это важно! — она первоначально приняла одну за другую, но когда парочка подошла ближе, поняла, что ошиблась и никаких сомнений в том, кого видит, не испытывала.

В этом месте следует сказать кое о чём ещё. Если Кэролайн Лик всё же в «Википедии» упоминается, то другой свидетель — нет, хотя информация, им сообщенная, оказалась очень ценной для обвинения и во время судебного процесса с этим человеком оказался связан весьма любопытный эпизод, о котором в своём месте будет сказано особо.

Речь идёт о владельце ломбарда Адольфе Оппенгейме (Adolph Oppenheim). Этот человек, увидев в газетах портреты арестованного Теодора Дюранта, сам явился к лейтенанту Лизу и рассказал интересную историю. По его словам, в начале апреля в его ломбард явился молодой мужчина, который, как ему кажется, очень похож на Дюранта. Визитёр принёс кольцо с бриллиантом и сделал попытку его заложить. Но Оппенгейма смутило поведение посетителя, который мало походил на обычных завсегдатаев таких мест. В ломбарды обычно обращаются люди, побитые жизнью, нуждающиеся в деньгах, с невысоким уровнем образования, а тут… В общем, что-то было с этим человеком не в порядке, перстень явно ему не принадлежал, а уж являлся ли этот человек вором или сутенёром — то выяснять не дело Оппенгейма. В общем, ювелир решил не связываться с посетителем, но недоверие прямо не высказал, а замаскировал отказ тем, что назначил за кольцо очень низкую цену. Ну совсем несуразную…

Клиент помялся, помялся… видно было, что он очень хотел от кольца избавиться, но отдать украшение за бесценок не пожелал. В конце концов он ушёл, но Оппенгейм заверил лейтенанта Лиза в том, что прекрасно запомнил не только подозрительного посетителя, но и принесенное им кольцо. Оно было довольно необычным, Оппенгейм заявил, что никогда не видел такого кольца прежде, и описал его на удивление точно. В своём месте нам ещё представится возможность убедиться в том, что память у ювелира действительно была неординарной.

Что сделал лейтенант Лиз, услышав такую интригующую историю, догадаться несложно. Он устроил опознание свидетелем как сидевшего под замком Дюранта, так и кольца, точнее, колец, присланных в дом Ноблов по почте 4 апреля. И — бинго! — Оппенгейм опознал как одно из колец, так и арестанта.

В свете заявления Оппенгейма картина событий 3 апреля получалась интересной. Днём Дюрант встречается с Блант Ламонш на остановке трамвая, они едут с пересадкой двумя маршрутами довольно долго, затем идут пешком от остановки, по-видимому, очень увлеченные беседой, заходят в церковь, там Теодор пытается соблазнить девушку, получает отпор и убивает её. Умышленно происходит убийство или нет даже и не очень-то важно, важно то, что преступник делает далее. Он раздевает труп и прячет обнаженное тело, рассчитывая на то, отсутствие одежды ускорит разложение плоти. Получив в своё распоряжение украшения жертвы, преступник решает подзаработать и отправляется в ломбард, однако встреча с осторожным Оппенгеймом убеждает его в том, что заработать на украшениях будет не так просто, как казалось поначалу. Можно получить за дорогие украшения какие-то нелепые 2–3$ — или условные 12–13$, неважно! — в любом случае это будет не та сумма, ради которой следует рисковать возможным опознанием в будущем. Сообразив это, Дюрант моментально меняет план и решает навести полицию на след других людей. В тот же самый день 3 апреля, спустя считанные часы после убийства Бланш, он отправляет в дом Ноблов кольца по почте, умышленно заворачивая их в бумагу, на которой написаны фамилии Кинга и Шаренштейна. Оба являлись членами той же баптистской общины, что и Ноблы, а потому подобное почтовое отправление должно было сразу же вызвать подозрения в их адрес.

Расчёт Дюранта выглядел вполне понятным, однако получилось совсем не так, как он планировал. Утром 5 апреля он заявился в дом Ноблов якобы для того, чтобы передать книгу Бланш и с немалым удивлением услышал от Мод Ламонт, что её сестра отправилась в школу четверть часа назад! Но Дюрант знал, что обнаженный труп Бланш уже более суток лежит на верхней площадке колокольни. Убийца понял, что с ним играют. Он сделал вид, будто поверил словам Мод и передал книгу для Бланш, но вечером того же дня вновь явился в дом Ноблов. Теперь он взял себе в помощь общинного старосту Фогеля, надеясь, что уж тому-то супруги Нобл и Мод врать не станут. Дюрант с пафосом пообещал заняться розыском пропавшей девушки, но когда через несколько дней садовник Сейдеман поинтересовался, как продвигается его, Дюранта, расследование, только отмахнулся, произнеся сакраментальную фразу о 50 долларах.

Таким образом, расчёт Дюранта на то, что бандероль с кольцами пропавшей Бланш Ламонт спровоцирует активность родственников и они обратятся в полицию, не оправдался. Супруги Нобл не поддались попытке манипулирования и вплоть до 7 апреля не заявляли о своих подозрениях в отношении Кинга и Шаренштейна [чьи фамилии были написаны на обрывке бумаги, в которую были завёрнуты кольца]. Даже более того — они вообще скрывали факт исчезновения Бланш! Вот этого Дюрант никак предположить не мог…

3 сентября 1895 г. началось рассмотрение дела по существу. Окружной прокурор Барнс в обширном вступительном слове рассказал о Бланш Ламонт, её появлении в Сан-Франциско и занятиях в этом городе.

^{Газетная статья от 4 сентября с говорящим заглавием: «Суд над Теодором Дюрантом. Окружной прокурор Барнс начинает со вступительного слова».}

Первые свидетели были допрошены 4 сентября — это были Чарльз Нобл, официально опознавший тело Бланш Ламонт, и судмедэксперт Барретт, проводивший вскрытие. Защита отказалась от перекрёстного допроса Нобла, признав тем самым точность и юридическую безукоризненность опознания, но вступила в продолжительный спор с Барретом.

Адвокат Юджин Дюпри хотел добиться от судебного медика признания того, что причина смерти Бланш Ламонт представлялась не вполне ясной и механическая асфиксия явилась лишь фоном для некоего острого патологического процесса, приведшего к смерти. Врач возражал против подобных измышлений и уверенно доказывал точность своего диагноза. Дюпри своей цели не достиг, все поняли, что свести убийство к случайной смерти в момент конфликта защита не смогла.

Далее в зал суда был вызван штатный полицейский фотограф Рассел. Ему предстояло детально рассказать членам жюри о планировке здания церкви Святого Эммануила и устройстве отдельных элементов конструкции, в частности, пространстве между подвесным потолком зала общих собраний и подволоком под кровлей.

^{Газетная иллюстрация, позволяющая понять, как проходил доклад штатного полицейского фотографа Рассела, посвященный описанию конструкции здания церкви Святого Эммануила.}

В интересах обвинения представлялось очень важным показать то место, где Дюрант во второй половине дня 3 апреля якобы ремонтировал неисправный газовый светильник, а также путь, которым к нему можно было подобраться, Рассел изготовил огромную — высотой 1,9 м.! — разрезную модель церкви и колокольни. Модель выглядела как эдакий «домик для кукол», часть стены которого можно было удалить и показать внутреннюю планировку, в которой для наглядности находились детали интерьера и мебели. Модель находилась на поворотном столике, который вращался при необходимости демонстрации лицам, находящимся в разных частях зала.

Поскольку в каждом взрослом живёт ребёнок, появление модели вызвало живейший интерес как участников процесса, так и зрителей в зале. Помимо модели Рассел представил ряд планшетов с фотографиями зданий на Бартлетт стрит по обе стороны от церкви.

Выступление Рассела было очень интересным, но носило сугубо справочный характер. Оно ничего не доказывало и никого ни в чём не уличало, да и не имело такой цели. Макет и планшеты с фотографиями были оставлены в зале суда и к ним впоследствии неоднократно обращались участники процесса.

Начиная с 5 сентября стал фиксироваться совершенно ненормальный интерес публики к процессу. С 9 часов утра зеваки заполняли коридоры и лестницы, по которым можно было пройти к залу судьи Мерфи. С каждым днём очереди становились длиннее, а публика — наглее. Очень скоро зал перестал вмещать всех желающих, люди стали садиться по двое в одно кресло, женщин принуждали усаживаться на колени сидевших в креслах, публика заполняла проходы, рассаживалась по подоконникам. И всё равно зал не мог вместить всех желающих! Поддержание порядка поначалу осуществляли судебные маршалы, но очень скоро их числа стало очевидно не хватать и Департамент полиции принялся откомандировывать в здание суда сначала 6 патрульных, а позже — 12.

Судья Мерфи некоторое время не принимал никаких мер по урегулированию потока зевак, полагая, что нельзя препятствовать гражданам реализовывать их конституционное право на гласное правосудие. Но это попустительство толпе в конце концов привело к большому скандалу, о чём в своём месте будет сказано особо. Сейчас же автор лишь обращает внимание на то, что избыточный поток разного рода зевак, желавших поприсутствовать на судебном заседании, фиксировался уже с самого начала сентября.

Также в этом месте имеет смысл сказать несколько слов о присутствовавших на суде журналистах. Для прессы были выделены 6 постоянных мест, журналисты как стенографировали ход процесса, так и делали зарисовки, благодаря чему у нас сегодня есть удивительная возможность не только дословно знакомиться с текстом тех или иных выступлений, но и видеть портреты тех, кто их произносил.

7 сентября во время допроса Мод Ламонт, старшей сестры убитой девушки, прокурор предъявил ей для опознания часть одежды, найденной в колокольне. В зал заседаний были внесены вешалки с различными деталями женской одежды, чуть позже в тот же день чёрные платья и баску Бланш Ламонт надели на манекен, который установили в зале заседаний. При демонстрации одежды присутствующие ахнули, момент и впрямь был волнующий, по дрогнувшему голосу Мод можно было понять, какие сложные чувства и эмоции овладели ею в ту минуту.

А вот Дюрант, сидевший на удалении нескольких метров, не продемонстрировал ни малейшего интереса к уликам. Это, конечно же, выглядело очень странным! Если он действительно был невиновен, то почему так равнодушен? Одежду после обнаружения никто не чистил, она была грязной, на юбке имелись разрывы, явившиеся следствием борьбы… вряд ли подобные улики могли оставить кого-то равнодушным, тем более человека, знакомого с убитой девушкой на протяжении многих месяцев! Но Теодор Дюрант никаких эмоций не проявил и это безразличие лишь продемонстрировало присущие ему глубокие психоэмоциональные проблемы.

Дюрант безусловно являлся психопатом, человеком, лишённым свойственных обычным людям тонких движений души. Он не испытывал глубоких эмоций, связанных с окружающими, он мог такие эмоции лишь имитировать. Он являлся эгоистом чистой воды, незамутненным нарциссом, который по-настоящему интересовался только собой. В зале судебных заседаний он пытался вести себя так, как по его мнению должен был бы вести себя невиновный человек, но он не понимал при этом, что невиновный повёл бы себя совершенно иначе. В каком-то смысле это был сеанс саморазоблачения — именно поэтому на демонстративном равнодушии обвиняемого сделали акцент журналисты, наблюдавшие за ним в те часы и минуты (и мы должны быть благодарны им за проявленное внимание, их наблюдения многое сообщают нам о личности обвиняемого).

Забавно, что сам Дюрант так и не понял того, насколько же неправильно он себя держит на публике!

Прокурор Барнс фокус с демонстрацией одежды повторял и в дальнейшем, в частности, при допросе Мэри Нобл, тётушки Бланш. Делал он это якобы для того, чтобы выяснить, как именно была одета Бланш перед выходом из дома утром 3 апреля, но на самом деле, как кажется автору, данная демонстрация преследовала вовсе не эту цель. В конце концов, с одеждой всё было ясно и без её опознания тётей! Прокурор хотел ещё раз привлечь внимание присутствовавших в зале к уликам и побудить их обратить внимание на полное равнодушие подсудимого.

^{Прокурор Барнс, выступавший на процессе главным обвинителем, демонстрирует платье Бланш Ламонт её тётушке. После опознания деталей одежды Мод Ламонт и миссис Нобл, в зале был установлен манекен, облачённый в платье и баску Бланш.}

В тот же день обвинителем Барнсом был допрошен водитель трамвая Шэлмонт, рассказавший о том, как перешёптывались стоявшие на задней площадке его трамвая Дюрант и Ламонт. Шэлмонт возил последнюю по своему маршруту постоянно и ошибиться в опзнании не мог, Дюранта же он опознал прямо в зале суде.

Обвиняемый в это время перешёптывался с матерью, сидевшей прямо позади него. Таким образом Теодор демонстрировал пренебрежение к происходившему в зале, дескать, все ваши фокусы, господин обвинитель, не имеют ко мне ни малейшего отношения и я не буду реагировать на них. Подобной манере [разговоров с адвокатами или матерью] Дюрант следовал довольно долго. Примечательно, что к концу сентября он перестал демонстрировать показное безразличие и уже внимательно прислушивался и присматривался к тому, что происходило в зале.

Впрочем, не станем сейчас забегать вперёд.

15 сентября имела место маленькая сенсация. В тот день служба шерифа сообщила журналистам, что неизвестным лицом была предпринята попытка передать в камеру Дюранта письмо с зашифрованным посланием. Письмо было перехвачено и служба шерифа оказалась заинтригована таинственными козябликами. Поскольку никто из правоохранителей не смог разобраться в предполагаемом шифре, письмо было передано прессе и опубликовано в надежде на то, что найдутся люди, способные либо понять текст, либо взломать шифр.

^{Так выглядело факсимиле письма, которое неизвестный отправитель направил Теодору Дюрранту. 14 сентября письмо было задержано администрацией окружной тюрьмы. Попытки его расшифоровать успехом не увенчались и тогда письмо было предъявлено газетчикам для его последующего опубликования. Правоохранители питали надежду на то, что среди читателей газет найдутся люди, способные понять содержание таинственного послания.}

Сразу скажем, что не случилось ни того, ни другого. Использовался ли при написании записки шифр, или же это была некая система скорописи, или вообще автором странного текста являлся шутник или сумасшедший выяснить так и не удалось. Сам Дюрант заявил, что содержание письма понять не в силах и никаких предположений об авторстве делать не станет.

История на этом и закончилась, никакого видимого продолжения она не получила.

Вплоть до 18 сентября прокурор вызывал и заслушивал свидетелей, о существовании которых и сути данных ими показаний подсудимый и его защита были хорошо осведомлены. Адвокаты энергично их допрашивали, пытались путать, безуспешно, правда, но настойчиво. Тем не менее, до этого дня ничего особенно страшного для Теодора Дюранта в зале суда не звучало, поскольку у обвиняемого всё это время сохранялась возможность немного видоизменить свои первоначальные показания и тем нейтрализовать особенно опасные для него заявления свидетелей (в том, разумеется, случае, если бы возникла надобность каким-то образом отреагировать на свидетельские показания).

Данный тезис для лучшего понимания читателем можно проиллюстрировать следуюшим примером. Соученицы Бланш Ламонт видели, как Дюррант подошёл к Бланш на остановке трамвая и потом уехал вместе с нею в одном вагоне. Это прямое опровержение первоначальной версии событий в изложении Дюрранта, но сами по себе эти показания ничем особенно страшным Теодору не грозили. Заняв свидетельское место, он мог нейтрализовать их, сказав, что действительно столкнулся с Бланш на остановке и действительно сел с нею в трамвай, но вышел из него, проехав всего квартал… Или два квартала. А ранее он это отрицал, поскольку боялся навлечь на себя подозрения. Подобное признание ничем Дюранту не грозило, но сразу же обесценивало весьма важные для обвинения свидетельства очевидцев.

Но 18 сентября всё радикально изменилось, потому что в тот день дала показания миссис Крозетт и её рассказ лишил Дюрранта всякой возможности для манёвра. Свидетельница ехала в одном трамвае с Теодором Дюррантом и Бланш Ламонт на протяжении 11 или 12 кварталов! Она наблюдала за их непринужденным общением, хорошо запомнила одежду и остановку, на которой парочка вышла. Показания Крозетт жёстко привязывали обвиняемого по месту и времени к жертве убийства и бескомпромиссно уничтожали alibi, на котором настаивала защита Дюранта.

Женщина не могла ошибиться датой, ведь 3 апреля она поехала на обед, на который её пригласила подруга по фамилии МакГи (McGee). Крозетт также не могла ошибиться и с часом, поскольку ехала к назначенному времени и время легко проверялось [допросом миссис МакГи]. Показания свидетельницы лишали Дюранта всякой возможности видоизменить свои показаний в дальнейщем, ему следовало либо прямо в ходе заседания признать, что свидетельница права и он действительно ехал с Ламонт в одном трамвае, либо продолжать настаивать на собственой правоте и при этом каким-то образом доказать, что Крозетт ошибается.

Защита Дюрранта приложила огромные усилия для того, чтобы посеять у присяжных тень сомнения в рассказе свидетельницы. Женщина была пожилой — 71 год по тем временам не шутка! — и, разумеется, адвокаты попытались обыграть эту деталь. Свидетельнице были заданы в многочисленные уточняющие вопросы, призванный запутать и сбить с толку. Например, утонялась одежда спутника Бланш Ламонт и при этом неправильно цитировались показания миссис Крозетт, данные ранее. Как будто бы она говорила о чёрном бархатном пальто, в которое был облачён спутник Ламонт, хотя она не говорила такого. Адвокат Дюпрэ в деталях выспрашивал о шляпе, в которой был мужчина, несколько раз повторив, что это была жёсткая шляпа типа «дерби». В конце концов он вывел из себя старушку и та одёрнула его: «Я ничего не говорила о том, что мужчина носил жёсткую шляпу!»

Эта возмутительная комедия продолжалась довольнор долго. В какой-то момент прокурор Барнс возмутился столь беспардонным наездом адвокатов, пытавшихся вложить в уста пожилого человека хотя бы пару ошибочных слов, дабы затем высмеять утверждения свидетельницы и поставить всё сказанное ею под сомнение. Не сдержав эмоций, прокурор поднялся со своего места и, перебив Юджина Дюпрэ, закричал: «Я осуждаю и презираю подобный способ перекрестного допроса, призывающий на помощь услуги фальшивомонетчика и фальсификатора. Суждение о его ценности я оставляю на усмотрение другим, для себя же подобное считаю недопустимым!» (Дословно на языке оригинала: «This kind of cross- examination, which call to its aid the counterfeiter and the forger, is what I condemn and despise. I leave its value to the judgment of men other than myself!»)

Вспышка гнева прокурора положила конец издевательству над пожилой свидетельницей. Защита Дюранта осталась глубоко посрамлена, дискредитировать миссис Крозетт не удалось. И после того, как эта женщина закончила давать показания, вряд ли кто-то в зале суда сомневался в том, что Теодор Дюрант действительно ехал с Бланш Ламонт в одном трамвае и вышел с нею на остановке на 21 стрит.

Утро 19 сентября началось с того, что среди зрителей начали распространяться слухи о панической атаке, пережитой Дюрантом вечером минувшего дня и ночью. Говорили, будто подсудимый кричал во сне и не давал спать соседям по коридору, что к нему являлся врач и давал морфий, и много чего ещё рассказывали в том же духе, и причиной такой нервной реакции стали показания миссис Крозетт накануне. Все эти россказни сопровождались ссылками на тюремный конвой, дескать, эти товарищи знают точно, о чём говорят, ошибки быть не может!

Разговорчики подобного рода до такой степени встревожили защитников Дюранта, что они во время одного из перерывов в середине дня даже устроили небольшую пресс-конференцию для присутствовавших в зале журналистов. Адвокаты отвергли все инсинуации относительно паники и волнения, якобы охвативших их подзащитного после заслушивания свидетельских показаний миссис Крозетт. Главный защитник Джон Дикинсон заверял журналистов в том, что господин Дюрант спокоен как никогда и не испытывает ни малейших переживаний из-за услышанного вчера в суде.

Журналисты, услыхав такое заявление, бросились к представителям тюремного конвоя. В суде находился работник окружной тюрьмы по фамилии Сатлер (Satler), который заверил пишущую братию в том, что он внимательно следит за состоянием Дюранта мжет подтвердить — тот здоров, бодр, совершенно спокоен и спит сном младенца! В общем, беспокоиться не о чем!

Господин Дикинсон в своём обращении к журналистам убедителемн и велеречив, но журналисты отметили плохой цвет лица Дюранта и его задумчивость. Вообще же, после 18 сентября поведение подсудимого изменилось — он более не разговаривал во время дачи показаний свидетелями, внимательно следил за ходом заседаний и — что самое интересное! — некоторые изменения претерпел его облик. Если раньше Теодор щеголял в безукоризненно чистых накрахмаленных рубашках, начищенных туфлях, пускавших солнечные зайчики, в наглаженных брюках и чистом сюртуке, то после 18 сентября он стал менее внимателен к своему облику. Он мог по 2–3 дня одевать одну и ту же сорочку… повязывал мятый бант… и ботинки его вдруг утратили чарующий глянец.

^{Джон Дикинсон, главный адвокат Теодора Дюранта.}

В общем, стало заметно, что к концу сентября Теодор оказался в плену серьёзных размышлений и забота о накрахмаленной рубашке отодвинулась на второй план. Или даже на десятый!

Потрясение, пережитое обвиняемым 18 сентября, оказалось отнюдь не последним. Буквально на следующий день Дюрант попал в новую засаду, причём по иронии судьбы он пребывал в уверенности, что именно этот день позволит ему сокрушить всю линию обвинения.

19 сентября прокурор Барнс вызвал для дачи показаний в качестве свидетеля обвинения Джорджа Кинга, того самого органиста и руководителя приходского хора, о котором мы упоминали в своём месте. При рассмотрении дела коронерским жюри он дал важные показания, зримо продемонстрировавшие странности поведения Дюранта во время встречи с Кингом сразу после предполагаемого обвинением убийства Бланш Ламонт. Теперь Кингу предстояло повторить эти показания в уголовном суде.

Чтобы читатель лучше понял смысл того, что последовало в тот день в судебном заседании, сделаем небольшое пояснение. В анго-американском праве существует представление о «свидетелях защиты» и «свидетелях обвинения», в других правовых системах такого разделения свидетелей на лагеря нет. Смысл указанного разграничения заключается в том, что сторона, вызвавшая свидетеля в суд, не может ставить под сомнение сказанное им, т. е. она по умолчанию признаёт, что «её» свидетель говорит правду. Противная сторона верить ему не обязана и имеет право проверять правдивость сделанных свидетелем утверждений путём проведения допроса. Такой допрос обозначается словосочетанием «перекрёстный допрос». Этот момент очень важен, следует понимать, что перекрёстный допрос свидетеля обвинения проводят адвокаты обвиняемого, а перекрестный допрос свидетелей защиты — обвинители. И не иначе! Обвинитель не может устраивать перекрёстный допрос «собственного» свидетеля, и точно также защитник не может проводить перекрёстный допрос свидетеля защиты.

Из этого интересного нюанса англо-американского права вырастает краеугольный принцип построения линии защиты или обвинения, который можно сформулировать следующим образом: не вызывай свидетеля, если не уверен в том, что именно он скажет, ибо ты не сможешь его опровергнуть.

Всё, изложенное выше, имеет непосредственное отношение к допросу Джорджа Кинга.

Потому что тот 19 октября радикально изменил свой рассказ о событиях 3 апреля! Теперь органист заявил, что после своего возвращения из аптеки он увидел Дюранта отнюдь не одетым в пальто и находился тот вовсе не в холле! Дюрант по его словам, лежал на небольшой сценке, устроенной в классе воскресной школы. Он плохо себя чувствовал и ему потребовалось некоторое время на то, чтобы подняться и привести себя в порядок.

После этого Кинг и Дюрант отнюдь не ушли из церкви — нет! — они занялись переноской органа, который следовало спустить со второго этажа на первый. Дюрант был слаб, у него кружилась голова, он едва не ронял орган, хотя нёс более лёгкий конец музыкального инструмента.

Но и это было ещё не всё! После того, как орган был благополучно доставлен к месту назначения, Дюрант пошёл одеваться в библиотеку. И Кинг по его словам последовал за ним. Они вместе вошли в помещение библиотеки, где лежали пальто и пиджак Теодора, оставленные там ранее, после чего Дюрант облачился в верхнюю одежду и они вышли из церкви.

Согласитесь, такой рассказ радикально менял оценку поведения обвиняемого. Из первоначальной версии показаний Кинга можно было без труда заключить, что Дюрант увёл друга из здания, дабы тот не увидел ничего лишнего (читай, трупа Бланш Ламонт). Теперь же картина заметно видоизменялась, рассказ об отравлении свечным газом становился более достоверным, Дюрант уже никуда не торопился и даже любезно соглашался помочь в переноске тяжёлого музыкального инструмента.

Изменение показаний важного свидетеля явилось крайне неприятным сюрпризом для обвинителя Барнса! Он явно рассчитывал услышать совсем другое повествование…

Сообразив, что Кинг несёт отсебятину, мало похожую на его первоначальные показания, окружной прокурор сначала указал свидетелю на подозрительное изменение его повествования. Кинг стал настаивать на том, что теперь он помнит те события лучше, нежели в апреле месяце! В этом месте Барнс понял, что свидетель неслучайно изменил свой рассказ, он явно получил соответствующую инструкцию, а стало быть, для обвинения потерян.

^{Джордж Кинг, органист церкви Святого Эммануила и руководитель общинного хора. Во время коронерского следствия в апреле 1895 г. молодой человек дал очень важные для обвинения показания, а позже, во время суда в сентябре того же года, сильно их видоизменил. Его скандальное поведение преследовало цель помочь обвиняемому, но в действительности только ухудшило положение последнего.}

Прокурор приказал принести и огласить протокол показаний Кинга коронерскому жюри. Тут подскочил со своего места адвокат Дюпри, заявивший протест на том основании, что прокурор не имеет права ставить под сомнение информацию, сообщаемую «его свидетелем». А посему не может быть и речи о цитировании старых показаний, коли появились новые!

Барнс всё же зачитал существенную часть апрельских показаний Кинга, дабы присяжные смогли понять что именно изменилось в «воспоминаниях» органиста и мастера хорового пения. Теперь осталось выяснить почему это случилось?

Барнс стал расспрашивать Кинга о посещениях Дюранта в тюрьме. Дюпри всякий раз подпрыгивал в кресле и заявлял протест судье, говоря, что прокурор пытается провести перекрёстный допрос своего же свидетеля, что противоречит нормам правосудия. Тем не менее, судья Мерфи разрешал Барнсу задавать вопросы, отвечая на которые Кинг признал, что дважды приходил в тюрьму для встречи с Дюрантом. Более того, он даже ходил в офис адвоката Дикинсона!

В этом месте атмосфера в зале достигла такого напряжения, что казалось, будто из воздуха начнут генерироваться шаровые молнии. После каждого нового вопроса прокурора Юджин Дюпри заявлял протест, а судья его отклонял. Кингу было очень непросто, он не мог признать, что поддался уговорам обвиняемого изменить первоначальные показания и сделать их более «щадящими» — такое признание грозило ему самому уголовной ответственностью! Но сущность изменений содержания его «воспоминаний» представлялась настолько всем очевидной, что особых разъяснений тут не требовалось. И никакого улучшения памяти по прошествии 5 с лишком месяцев быть не могло — все понимали, что Кинг попытался выгородить друга и попался на лжесвидетельстве.

Джордж был морально раздавлен и надо отдать должное Барнсу, тот сумел с максимальной выгодой воспользоваться произошедшим. Он зачитал присяжным большую часть первоначальных показаний органиста, так что члены жюри в конечном итоге услышали то, что обвинение изначально рассчитывало до них донести.

А вот защита не достигла своей цели. Хотя сама по себе попытка «перевербовать» свидетеля обвинения в своего союзника могла дать Дикинсону и его подзащитному большие плюсы. Но не вышло, вместо триумфа получилось падение лицом в грязь!

В тот день все, присутствовавшие в зале судебных заседаний, поняли, что защита играет грязно и готова на многое… И подтверждение этому не заставило себя ждать.

21 сентября пришло время допроса Адольфа Оппенгейма, того самого владельца ломбарда, которому Дюрант попытался заложить кольцо с бриллиантом, принадлежавшее убитой Бланш Ламонт.

В силу понятных причин этот свидетель был очень важен для обвинения. Утром 3 апреля Бланш Ламонт уходила из дома с бриллиантовым перстнем на левой руке, а утром следующего дня его прислали по почте в дом тётушки Нобл. Если бы обвинению удалось доказать, что между этими отметками времени данное кольцо предъявлялось Дюрантом в ломбарде, то вину баптистского библиотекаря можно было считать доказанной.

Разумеется, эту истину понимали и защитники обвиняемого, а потому они пустились во все тяжкие дабы доказать неверность утверждений Оппенгейма. Показания владельца ломбарда были очень детальны, он не только с большой точностью описал одежду Дюранта вечером 3 апреля, но даже рассказал о деталях разговора с ним. Дюрант начал с того, что похвалил оформление витрины, за которой стоял Оппенгейм — этим посетитель явно расчитывал расположить к себе владельца ломбарда.

Защита, приступив к перекрёстному удопросу, попыталась сначала оспорить точность воспоминаний Оппенгейма. В этом месте следует пояснить, что примерно за месяц до суда детектив Морс, работавший на адвокатов Дюранта, направил в ломбард Оппенгейма 2 человек, которые сдали 3 вещи. Спустя некоторое время они выкупили эти вещи обратно. Разумеется, Оппенгейм не знал, что эти люди действовали в интересах защитников обвиняемого.

И вот теперь карты, что называется, были брошены на стол. Адвокат Дюпри, предъявив Оппенгейму последовательно 3 ранее заложенные в его ломбарде вещи [те самые, что закладывали люди Морса], стал расспрашивать его о приметах владельцев залога. Невероятно, но Адольф Оппенгейм дал очень точные описания внешности обоих мужчин!

^{Адольф Оппенгейм, сидя на месте свидетеля, рассматривает предметы из собственного ломбарда, переданные ему адвкатами Дюранта, и рассказывает кто и когда их закладывал.}

Надо иметь исключительную память, чтобы вот так без всякой подготовки, буквально по щелчку пальцев, вспомнить людей, которых видел месяцем ранее, да и то мельком! При этом свидетель не только описал внешность каждого, но и правильно сказал, кто из них что именно принёс для залога.

Наверное Юджин Дюпри был неприятно удивлён отменной памятью свидетеля. Адвокат попытался путать Оппенгейма, приписывая тому неверные ответы, которые тот не давал. Выглядело это примерно так: «Вы же только что говорили, что этот человек был в коричневом пальто» — «Я этого не говорил!» Оппенгейм не попался в ловушки адвоката, но это было только начало.

Дюпри предъявил ювелиру кольцо с бриллиантом очень похожее на то, что носила Бланш Ламонт, и спросил, узнаёт ли он его? Сразу скажем, что это было вовсе не то кольцо — настоящее лежало в нескольким метрах от Оппенгейма на столике для улик. Оппенгейм этого знать не мог, поскольку ему, как свидетелю, запрещалось входить в зал судебных заседаний до дачи показаний. Внимательно рассмотрев предъявленный перстень, свидетель уверенно заявил, что впервые видит его. Как ни пытался Дюпри «уговорить» Оппенгейма признать перстень, тот категорически отказался это делать. Тут у адвоката вышла ещё одна серьёзная осечка, поскольку после «опознания» этого кольца Оппенгейм должен был попасть в следующую ловушку, подстроенную ему защитой Дюранта.

Дело заключалось в том, что данный перстень был задействован в инсценировке, заблаговременно подготовленной адвокатами. Дюпри с помпой объявил, что свидетель перепутал Дюранта с другим клиентом, который действительно заходил в его ломбард с бриллиантовым перстнем, только произошло сие событие не 3 апреля, а 1-го! Звали этого молодого человека, во всём похожего на Дюранта, Чарльз Линахан (Charles T. Lenahan) и тот приносил кольцо очень схожее с тем, что принадлежало Бланш Ламонт!

Совпадения, понимаете ли, случаются! И господин владелец ломбарда стал жертвой такого вот совпадения! Попутал клиентов…

Сразу внесём ясность, дабы не морочить голову читателю, что Чарльз Линахан хотя к тому времени ещё и не был судим, но уже засветился в разного рода мошенических авантюрах «на грани фола». Он попадал в поле зрения полиции за участие в нелегальных игорных предприятиях и участие в сбыте краденого. У него несколько раз уже находили ворованные вещи и он обычно объяснял их происхождение либо выигрышем в карты, либо тривиальной находкой на улице. Вот шёл, понимаете ли, и нашёл — везучий до находок! До поры до времени ему удавалось выкручиваться из щекотливых ситуаций, но ясно было, что сия дорожечка приведёт его рано или поздно в казенный дом.

Что особенно интересно — Линахан никогда не бывал в ломбарде Адольфа Оппенгейма. Почему так получилось не совсем ясно, с точки зрения адвокатов Дюранта желательно было бы организовать его прогулку в это заведение, дабы Чарльз хоть немного ориентировался в обстановке. Но этого почему-то не случилось, вполне возможно потому, что вопрос о привлечении лжесвидетеля решался в последние дни или даже часы. Поскольку Линахан не бывал внутри ломбарда, авторам придуманной мизансцены требовалось как-то объяснить почему же такое стало возможно и как Оппенгейм разговаривал с клиентом?

Объяснение получилось довольно корявым и недостоверным, что, говоря объективно, сыграло обвинению на руку. Согласно рассказу Чарльза Линахана когда он пришёл в ломбард Адольфа Оппенгейма днём 1 апреля, тот стоял в дверях, широко расставив ноги и загородив проход. Потому он — Линахан — войти в зал не смог и вёл разговор, оставаясь на ступенях со стороны улицы. Вот так, стоя на ступенях, он и показал Оппенгейму то самое кольцо с бриллиантом, которое было предъявлено адвокатом в суде [и которое Оппенгейм не опознал!].

Разумеется, Оппенгейм опровергнул рассказ о визите Линахана 1 апреля, как вымышленный от начала до конца, и заверил, что никогда не вёл разговоров с клиентами в дверях ломбарда. Подобная болтовня в дверях против правил его бизнеса, который требует тишины, внимания и обстоятельного подхода к делу. История с якобы имевшим место визитом Линахана в ломбард вызвала ожесточенный спор в суде, прокурор Барнс вновь закричал о приёмах «мошенников и фальшивомоентчиках», а Оппенгейм весьма здраво заметил, что входные двери его ломбарда слишком широки для того, чтобы их перегородить, расставив ноги. Поскольку Дюпри стал с ним спорить, Оппенгейм флегматично заявил, что точно измерит дверной проём и доложит результат на следующем судебной заседании.

Перекрёстный допрос ювелира продолжился на следующий день и Оппенгейм сообщил, что ширина входной двери его ломбарда равна 84 см. (33 дюйма). Учитывая невысокий рост ювелира, сложно было представить, чтобы он настолько широко расставил ноги. Понятно, что при желании можно сесть и в поперечный шпагат, но следовало признать, что обычно люди не стоят в дверях, раздвинув ноги на 80 см. или около того.

И хотя к этому времени уже мало кто в зале суда сомневался в правдивости и точности слов Адольфа Оппенгейма, обвинение заявило о вызове в суд ещё двух свидетелей, готовых подтвердить появление Дюранта в ломбарде вечером 3 апреля. До этого обвинение не настаивало на их вызове и даже не сообщало о существовании таких свидетелей, но активность защиты накануне побудила прокурора Барнса извлечь из руква припасенный «джокер». Это были очень хорошие свидетели, один из них являлся владельцем крупной компании по производству сигар, а другой — отставным военным, при всём желании их невозможно было заподозрить в сговоре в полицией или прокуратурой.

То, что обвинение сумело убедительно доказать присяжным появление Дюранта в ломбарде с перстнем, принадлежавшим Бланш Ламонт, с одной стороны развенчивало недобросовестные приёмы защиты, а с другой явно указывало на причастность подсудимого к убийству. Ну как, скажите на милость, можно иначе объяснить то, что утром кольцо находилось на пальце убитой девушки, вечером его видят в руках Дюранта, а на утро следующего дня оно оказывается в бандероли, полученной Мэри Нобл?

Далее последовали допросы слесаря газовой компании Уилльяма Стирлинга (William Stirling) и патологоанатома Бэрнама (C. E. Barnum), которые дали показания хотя и лаконичные, но прекрасно дополнявшие версию обвинения. Слесарь Стирлинг заявил, что 2 апреля — т. е. накануне убийства Бланш Ламонт — занимался профилактикой газовой разводки в здании церкви Святого Эммануила. Все светильники были исправны, стыки труб не пропускали газ, сообщение о том, что на следующий день якобы имела место утечка газа, выглядит совершенно недостоверным. Также Стирлинг добавил, что никогда прежде ни Теодор Дюрант, ни кто-либо другой из числа прихожан, не ремонтировал газовое освещение в церкви.

Показания доктора Бэрнама, преподавателя патанатомии в медицинской школе, касались совершенно другой области прикладных знаний, но также бросали тень подозрения на обвиняемого. Бэрнам рассказал, что фиксация головы трупа Бланш Ламонт двумя брусками, в точности повторяет принятый у патологоанатомов способ фиксирования головы трупа после его доставки в морг. Неспециалист вряд ли поймёт с какой целью производится подобная манипуляция и заниматься этим не станет. А вот специалист на эту тему подумает. Дело заключается в том, что трупное окоченение может заметно осложнить осмотр и повороты трупа на секционном столе, поэтому важно, чтобы голова умершего была по возможности раньше зафиксирована прямо и откинутой назад. Это важно как при развитии окоченения, так и при его снятии. Те же бруски используются в поцессе производства вскрытия трупа для подкладывания под спину в области ниже лопаток — это делалось для более полного раскрытия грудной клетки и улучшения доступа к внутренним органам.

Разумеется, обо всех этих деталях рядовой обыватель скорее всего знать не мог. Убийца, зафиксировавший голову Бланш Ламонт перпендикулярно линии плеч, явно планировал перемещать тело в состоянии трупного окоченения. Он понимал, что склоненная к плечам голова может помешать его манипуляциям.

Бэрнам, разумеется, не указал прямо на Теодора Дюранта, но всем присутствовавшим в зале суда стало ясно, что ни преподобный Гибсон, ни обычный ковбой Элмер Волф додуматься до подкладывания брусков вряд ли могли. А вот обвиняемый…

В последней декаде сентября стало хорошо видно, как с каждым днём падало настроение Теодора Дюранта. Если в начале процесса он был лучезарен, улыбчив, стрелял глазами в сторону зала («хорошо ли меня видно?») и демонстрировал равнодушие к словам свидетелей, то к концу первого осеннего месяца он сделался странно задумчив и всё чаще погружался в себя. Улыбка более не блуждала по его губам, а рассеянный взгляд не скользил по головам окружающих — нет! — теперь он всё чаще напряженно смотрел себе под ноги и надолго задумывался, охватив пальцами собственный курносый нос.

^{В последнюю декаду сентября 1895 г. Теодор Дюррант сделался отчего-то очень задумчив, что не прошло мимо внимания присутствовавших в зале суда журналистов. Перемена в поведении была разительна, что отметили многие газетчики, следившие за ходом процесса. По-видимому, обвинение заставило Теодора всерьёз задуматься о собственной будущности.}

После 3-недельного заслушивания свидетелей обвинения, подошла очередь защиты расчехлить свою артиллерию, да простит читатель автору эту банальную метафору!

Вызовы и заслушивания свидетелей защиты начались 25 сентября.

Вступительное слово от имени защиты произнёс Юджин Дюпри. С присущим ему апломбом, неоднократно продемонстрированном в ходе процесса, он изрёк, что alibi Дюранта не может быть поставлено под сомнение, поскольку доктор Чини, читавший последнюю лекцию 3 апреля 1895 г. подтверждает присутствие подсудимого в аудитории. Не совсем понятно, для чего адвокат делал столь многозначительное заявление до начала допроса самого доктора Чини — имело бы смысл сначала послушать свидетеля! — ну да пусть эти слова останутся на совести велеречивого адвоката. В конце концов многократное повторение лжи не превращает её в истину. Помимо этого шапкозакидательного утверждения, адвокат допустил и другое, мягко говоря, бездоказательное заявление. Дюпри походя отметил, что у преподобного Гибсона гораздо больше оснований занять место обвиняемого, нежели у Дюранта. Эту мысль адвокат расшифровывать не стал, ограничившись таким вот мимолётным намёком.

Допрос свидетелей защиты начался отнюдь не с доктора Чини, как можно было решить после выступления Дюпри, а с вызова и заслушивания помощника коронера Халлета (Hallett), детектива Гибсона и миссис Лик. Последняя, напомним, видела Дюрранта, входившего в церковь Святого Эммануила в обществе Бланш Ламонт. Допросы эти вопреки ожиданиям оказались «проходными», т. е. формальными, никаких острых вопросов во время их проведения задано не было и не совсем понятно, для чего адвокат вызывал этих свидетелей.

В конце утреннего заседания 25 сентября свидетельское место заняла матушка обвиняемого — Изабелла Матильда Дюрант, в девичесте — Хатчинсон (Isabella Matilda Hutchinson), маленькая 42-летняя немногословная женщина.

В весьма лаконичных выражениях она рассказала о проживании с мужем в Канаде, рождении Теодора в Торонто, последующей эмиграции в Соединенные Штаты. Изабелла мимолётно упомянула о младшей сестре Теодора, которая с начала 1895 г. обучалась в музыкальной школе в Берлине. Теодор являлся членом баптистской общины прихода Святого Эммануила последние 5 лет. Источником его заработка являлась работа электриком, кроме того, в последние месяцы он, будучи студентом-медиком, подрабатывал в больнице.

Рассказ матери оказался совершенно бесцветным, что кажется до некоторой степени странным, обычно близкие родственники подсудимых пытаются сделать их образ мало мальски приятным и человечным, упоминают о любви к животным, рассказывают о всевозможных увлечениях, зачастую даже вышмышленных, упоминают о способностях рукоделию и т. п. В данном же случае ничего подобного не прозвучало, Теодор Дюрант, судя по всему, либо ничем не увлекался, либо матушка просто не имела понятия о его хобби. Автор должен признаться, что допрос матери произвёл странное впечатление своим формализмом и всяким отсутствием материнской теплоты. Интересно и то, что сами адвокаты не попытались «выжать» из мамаши нужные слова и интонации — а уж они-то должны были понимать, что следует ей говорить в интересах защиты!

Примечательно, что никаких отсылок к тяжёлому материальному состоянию семьи в словах матери подсудимого не прозвучало. Из чего можно сделать тот единственный вывод, что Дюранты жили хоть и небогато, но и не бедствовали, имелись у них средства и на то, чтобы питаться, и на то, чтобы одеваться.

Перед самым перерывом Дюпри поинтересовался у Изабеллы Дюррант, занимался ли её сын какими-либо электромонтажными работами в церкви? Женщина ответила дословно следующее: «Я знаю, что он интересовался там электромонтажными работами и уделял им большое внимание.» (на языке оригинала: «I know of his being interested in the electrical work there and of his paying a good deal of attention to it.») Прокурор Барнс тут же принёс протест и потребовал удалить данную фразу, как не отвечающую на вопрос. Логика обвинителя была понятна: во-первых, свидетельница делала заявление с чужих слов, а во-вторых, суд уже допрашивал работника, отвечавшего за освещение церкви в силу своих служебных обязанностей. То есть Дюррант мог получать какие угодно деньги за свой «интерес к электромонтажным работам», но это отнюдь не означало, что 3 апреля он должен был заниматься починкой газового светильника! Судья, впрочем, только махнул рукой, разрешая эту фразу оставить — объективно она ничем не помогала обвиняемому.

^{Изабелла Матильда Дюрант выступаетв суде в качестве свидетеля защиты.}

Во время вечернего заседания допрос стал живее и напрямую затронул события 3 апреля. Мать признала, что Теодор вернулся из церкви к 17:45, он был бледен, чувствовал себя не очень хорошо, что, впрочем, не помешало ему отужинать. Изабелле Дюрант задавались вопросы об одежде сына — как об общем количестве костюмов, так и конкретном костюме, в котором Теодор уходил из дома утром 3 апреля. Затем этот костюм был представлен суду и его передали для осмотра членам жюри [в своём месте было отмечено, что на одежде обвиняемого ничего подозрительного обнаружено не было].

После заслушивания миссис Дюрант защита вызвала для дачи показаний сержанта полиции Сан-Франциско Чарльза Рэйнольдса (Charles L. Reynolds). Рэйнольдс был в числе тех, кто обыскивал церковь Святого Эммануила после обнаружения трупа Минни Уилльямс, именно Рэйнольдс столкнулся с тем, что дверь на колокольню была заблокирована, а её дверная ручка — отломана.

Защита хотела добиться от сержанта показаний о том, что на двери, ведущую на колокольню, имелись следы долота, а ящик с плотницким инструментом был найден в кабинете пастора Гибсона. Логический мостик между этими фактами перекидывался сам собою — раз долото находилось в кабинете пастора, стало быть, пастор им и пользовался!

Расчёт защиты однако не оправдался. Сержант спокойно объяснил, что во время обыска церкви кабинет пастора был всё время открыт — его похоже вообще не закрывали — и долото отыскал юноша по фамилии МакКриви (McCreevy). Молодой человек не служил в полиции, это был один из членов общины, помогавший при проведении обыска. Из слов сержанта можно было заключить, что любой человек мог зайти в кабинет Гибсона, взять из коробки нужный инструмент и использовать его для блокировки двери на лестницу.

Защита попыталась оспорить это суждение сержанта. В зал была принесена схема кабинета Гибсона с указанием расставленной мебели, но… в конечном итоге адвокату Джону Дикинсону пришлось согласиться с тем, что долото не являлось каким-то эксклюзивным инструментом. Им мог воспользоваться не только пастор Гибсон, но вообще всякий, вошедший в пустое здание.

Так что довод про ограниченный доступ к инструментам у защиты Дюранта не «выстрелил».

2 октября газеты разнесли комичное по своей сути сообщение о проживании в городе Стоктоне, расположенном в 100 км. восточнее Сан-Франциско, некоего молодого человека, чрезвычайно похожего на обвиняемого. Бедолага носил фамилию Льюис (Lewis) и не являлся родственником Дюранта, просто игра случая и законы биологии придали чертам его лица сильное сходство с подсудимым. Поначалу сие не доставляло ему никаких проблем и молодой человек даже не подозревал о данном феномене, однако во второй половине сентября несколько жителей Стоктона побывали на суде в Сан-Франциско и увидели на скамье подсудимых знакомое лицо.

Льюис проживал в пригороде Стоктона и каждый день приезжал в город на работу. В пследнюю декаду сентября его стали встречать недоуменные взгляды на перроне вокзала, через несколько дней странные люди стали следовать за молодым человеком по улицам. Льюис искренне не понимал причину такого интереса к своей персоне и поначалу думал, что причиной тому служит какой-то непорядок гардероба. Однако всякий раз одежда и обувь оказывались в надлежащием виде, а вот внимание зевак росло с каждым днём.

Наконец бедолага решил выяснить, что же необычного видят в нём окружающие и ему разъяснили причину прямо скажем необычного интереса. Льюис пытался было объяснить, что не является родственником Дюранта и не имеет к нему ни малейшего отношения, но эти детали никого не интересовали. Просто кто-то сказал, что он очень похож на жестокого убийцу и теперь все ходили смотреть на него, именно как на убийцу.

Наверное в ту эпоху отсутствия телевидения подобные встречи на улицах являлись своего рода развлечением, хотя сегодняшним жителям цивилизованной страны оно показалось бы, несомненно, немного странным.

^{Газетная публикация о Льюисе, молодом человеке, чрезвычайно схожим с Дюрантом, и иллюстрация к ней.}

3 октября защита устроила довольно необычное шоу, вызвав для дачи показаний всех соучеников и преподавателей медицинской школы, которые могли бы видеть Теодора Дюранта во второй половине дня 3 апреля, т. е. в то самое время, когда по версии обвинения он ехал в обществе Бланш Ламонт в трамвае. Общее количество таких потенциальных свидетелей составляло 74 человека, в суд явились 58 из них. Каждый из явившихся был надлежащим образом допрошен и продолжалось всё это необычное действо почти 12 часов [средний темп составлял 5–6 человек в час].

Никто из допрошенных в суде свидетелй не подтвердил того, что видел Дюранта в медицинской школе после 13:30, даже доктор Чини, настаивавший на том, что обвиняемый посетил его лекцию по детскому питанию. Да, такой вот дуализм — я уверен, что подсудимый присутствовал на лекции, но этого не помню.

В конце этого изрядно подзатянувшегося и всем надоевшего действа, Дюрант попытался пошутить, воскрликнув: «Я готов свидетельствовать в свою защиту и подтвердить собственное присутствие на лекции», но шутку эту никто не поддержал, и адвокаты не вызвали его для дачи показаний.

Трудно отделаться от ощущения, что адвокаты умышленно не допускали Дюранта к даче показаний, понимая, что при перекрёстном допросе он с большой вероятностью попадёт в логические ловушки, расставленные обвинением. Вообще, чтобы успешно свидетельствовать в суде в собственную защиту следует соответствовать, как минимум, двум требованиям, а именно — принципиально не лгать и не быть самовлюбленным нарциссом. Если человек не соответствует этим условиям, ему лучше жевать, чем говорить, ибо умный и юридически образованный противник обязательно загонит его в логический тупик и раскроет ложь. Дюрант являлся нарциссом и притом нарциссом много навравшем, адвокаты прекрасно это понимали и пытались уговорить его не раскрывать рта, но… Дюрант был уверен, что ловко отобьёт всю прокурорскую аргументацию и убедит присяжных в собственной невиновности.

Но 10 октября защита всё-таки заявила, что Дюррант будет свидетельствовать в свою защиту и вызвала обвиняемого для дачи показаний. В течение почти 4-х часов он велеречиво рассказывал о своей непростой жизни, полной труда, учёбы и всяческого служения людям. Как он, работая электриком, вставал в 4-м часу утра [или всё-таки ночи?], чтобы успеть на работу… как ездил в медицинскую школу на другой конец города… как после учёбы мчался в больницу… как отдавал всего себя работе в баптистской общине… Эту песню он мог бы запевать, наверное, бесконечно! Ведь как приятно похвалить самого себе, когда другие не хвалят!

Далее обвиняемому были заданы вопросы о его времяпрепровождении 3 апреля и он дал тот же самый ответ, что давал ранее — утром приехал в медицинскую школу, посидел в библиотеке, потом час погулял со студенткой по имени Роуз [фамилию её судья разрешил не вносить в протокол, дабы не компрометировать девушку — да-с, времена были такие!]. После этого ушёл на обед, встретился с товарищем, погулял в улицам, вернулся в школу и опять отправился в библиотеку. То есть Дюрант ненавязчиво признался, что прогулял первые 2 лекции — такая вот милая непосредственность! И посетил он в тот день, по его словам, лишь третью лекцию — это и была лекция доктора Чини, посвященная детскому питанию. После этого он вышел из здания медицинской школы, пошёл с товарищами, которых не смог вспомнить — вернее, вспомнил одного, но неточно! — до остановки трамвая и направился в церковь Святого Эммануила. Куда и прибыл к 17 часам. Ну, а последовавшее далее описывалось в этом очерке не раз — отремонтировал газовый светильник, надышался газом, попросил Кинга сходить в аптеку.

Эта часть дачи показаний прошла без сучка без задоринки, что легко понять — допрашивали Дюрранта его адвокаты и все вопросы, и ответы были заранее согласованы. Настоящий допрос начался на утреннем заседании 11 октября, когда к допросу Дюрранта приступил обвинитель Барнс.

Сначала прокурор методично «раскачивал» нервную систему свидетеля. Для этого он выкатил манекен с одеждой Бланш Ламонт, найденной возле трупа, и поставил его на некотором отдалении от кресла Дюранта, причём сделал это так, что Теодору пришлось сильно поворачиваться налево и смотреть через плечо. Очевидно, прокурор пределал этот фокус нарочито, стремясь доставить обвиняемому максимум неудобств. После этого Барнс начал методично задавать вопросы по каждому предмету одежды примерно в такой последовательности: «вы видели этот предмет ранее? вы его узнаёте? прежде он выглядел также? а вот этот разрыв в полтора дюйма вы видели? а вот этот след вы замечали?» и т. д. и т. п. Это продолжалось очень долго и притом без всякой видимой цели, прокурор методично долбил Дюранта отднотипными вопросами и делал это, разумеется, не без цели.

Он дерджал противника в напряжении, заставлял его нервничать, ожидая подвох, но… подвоха так и не последовало!

Закончив с одеждой убитой девушки, прокурор переключился на пресловутый ремонт газового светильника и долго распрашивал, где именно этот светильник находился? как обвиняемый к нему подобрался? откуда взял лестниу и куда затем её положил? в чём заключался собственно ремонт? и пр. Дюррант отвечал, прокурор никак его слова не комментировал и можно было подумать, что ему вообще неинтересно, что именно ответит обвиняемый.

В какой-то момент Барнс словно бы между прочим уточнил, слышал ли Дюрант во время возни со светильником звук фортепиано, на котором играл Джордж Кинг? Тот ведь разучивал пьесу на фортепиано в кабинете воскресной школы, не так ли? Дюрант ответил утвердительно. Прокурор ещё раз уточнил, действительно ли обвиняемый слышал звук фортепиано, находясь от комнаты Кинга через этаж? То место, где Дюррант ремонтировал светильник, находилось не только на 20 футов выше (~6 м.) комнаты воскресной школы, в которой музицировал Кинг, но и в стороне от неё, фактически в другом конце здания. Задавая этот вопрос, прокурор перешёл к макету церкви, изготовленному Расселлом и находившемуся тут же в зале заседаний.

Даже если Дюрант и почувствовал в этом месте какой-то подвох, ему не оставалось ничего иного, как повторить только что данный ответ — да, он слышал звук фортепиано, доносившийся снизу!

И вот тут прокурор Барнс очень удачно уличил обвиняемого во лжи. Показав указкой то место, где находился якобы неисправный светильник, он далее продемонстрировал тот путь, который Дюрант должен был проделать, направляясь в кабинет Кинга. А путь был довольно заковыристый — Дюранту следовало спуститься по 10-футовой [3 м.] приставной лестнице, пройти по галерее, далее спуститься в зал общинных собраний, выйти на главную лестницу, спуститься на один этаж и далее пройти коридором. И весь этот путь Дюрант должен был проделать очень быстро, ведь согласно показаниям Кинга, данным в этом суде, тот играл на фортепиано совсе мнедолго, буквально 2–3 минуты! Как же отравившийся газом Дюрант успел не только отремонтировать светильник, но и пробежать по зданию такой извилистый путь?!

После этих слов прокурора в зале раздался смех, кто-то захлопал в ладоши и судья Мёрфи был вынужден призвать публику к порядку.

Это был, конечно же, фурор! Обвинитель поймал Дюранта на лжи и сделал это как будто бы случайно, между прочим…

На Дюранта было больно смотреть, он сидел в свидетельском кресле с пунцовым лицом и молчал, не зная, что ответить.

Барнс же, не делая акцента на произошедшем, тут же заговорил о другом. Он уточнил сколько Дюрант бросил брома в бутылку сельтерской? размешал ли? как много отпил? закрыл ли бутылку? Затем без всякого перехода поинтересовался, хорошо ли Теодор знаком с медицинским делом и понимает ли он, что раствором брома в сельтерской воде мог убить себя?[9]

В этом месте в зале снова раздался смех и нестройные апплодисменты, присутствовавшие поняли, что прокурор только что поймал Дюранта на очередной лжи. Это понял и сам обвиняемый — он моментально подобрался, уперся руками в подлокотники кресла и казалось, сейчас вскочит на ноги. На него с эти секунды было страшно смотреть, Дюррант вдруг показал себя человеком, способным на вспышку гнева едва только ситуация выходит из-под его контроля.

Прокурор мог быть собой доволен — он выжал из перекрёстного допроса максимум возможного! Не следует забывать, что Дюрант на протяжении следствия и суда тщательно следил за своими речью и поведением, старательно изображал из себя человека открытого и дружелюбного. Линия его поведения была хорошо продумана и очень рациональна по своей сути. Прокурору было очень сложно бороться с таким противником, особенно принимая во внимание, что тогдашнее состояние криминалистики не могло обеспечить его никакими серьёзными уликами и никаких технических средств, способных реконструировать интересующие суд события, тогда просто не существовало.

^{Кульминационный момент дачи свидетельских показаний Теодором Дюрантом. Услыхав ироничные слова прокурора Барнса о неправильном оказании самопомощи при отравлении газом, вызвавшие смех в зале, Дюрант вспыхнул, переменился в лице и уперся руками в подлокотники кресла, словно собирался вскочить на ноги. Эта неконтролируемая реакция на неприятные слова наглядно продемонстрировала его темперамент и крайне болезненную реакцию на негативную критику.}

Тем не менее, Барнс добился впечатляющкго успеха, ложь Дюранта стала очевидна всем! Автор должен признаться, что после прочтения стенограммы этого допроса сомнения в том, каков же окажется вердикт присяжных, у меня пропали. С этого времени всё стало уже очевидно.

15 октября газеты объявили о переносе заседаний по причине депрессии обвиняемого. Сложно сказать, что именно обозначало понятие «депрессия» — автор подозревает, что в ночь на 15 октября могла иметь место попытка самоубийства Дюранта — но причина несомненно была очень весомой для суда. Если Дюрант действительно пытался покончить с собою в камере, то судья мог запретить разглашать эту информацию, т. к. она могла повлиять на суждение присяжных, которые с большой вероятностью посчитали бы попытку суицида своеобразным признанием вины.

Затем процесс продолжился и 23 октября Теодор Дюрант получил ещё один сокрушающий удар. И нанёс его человек, от которого обвиняемый менее всего ожидал сюрприз такого рода.

Гилберт Грэхэм (Gilbert F. Graham) учился вместе с Теодором и считался его другом. Летом 1895 г. он успешно закончил медицинскую школу и ко времени вызова в суд уже являлся дипломированным врачом. Защита вызвала его для дачи показаний в надежде услышать… впрочем, мы не знаем, что именно обвиняемый и его защитники рассчитывали получить от свидетеля, но нам точно известно, что именно они получили в действительности!

Доктор Грэхэм признал факт близкого знакомства и даже дружбы с Дюрантом и рассказал о том, что 20 апреля он явился в тюрьму, дабы поддержать арестованного товарища. И всё было хорошо ровно до тех пор, пока Теодор не попросил Гилберта… передать ему свои конспекты лекций доктора Чини. Видя недоумение товарища, Дюррант пояснил, что тетрадь с конспектами тот должен привезти его матери, а та принесёт её в тюрьму и найдёт возможность передать.

Грэхэма очень удивила эта обеспокоенность учёбой и он посоветовал Дюранту не думать пока о медицинской школе, а сосредоточиться на обвинениях. Тогда Теодор, видя, что товарищ вообще не соображает о чём же именно его просят, выразился предельно откровенно, дескать, у меня нет конспекта за 3 апреля, а он мне очень нужен для того, чтобы доказать свою невиновность!

^{Статья в газете от 15 октября 1895 г. с сообщением о задержке судебного процесса по причине депрессивного состояния обвиняемого.}

Пораженный этой просьбой Гилберт Грэхэм вышел из тюрьмы и долго размышлял над услышанным. Выводы, к которым он пришёл, до такой степени ему не понравились, что он отказался иметь дело с Дюрантом. Свои конспекты он так и не отвёз матери подсудимого и в тюрьме его более не навещал.

Несколько выше в этом очерке было написано о том, что и обвинителю, и адвокату очень важно знать что будет говорить вызванный им свидетель. Защитники подложили знатную «свинью» обвинению в случае с органистом Кингом, которого они убедили изменить показания. Но прокурор Барнс отплатил той же монетой в случае Гилберта Грэхэма, показания которого прозвучали для обвиняемого и его защитников точно гром среди ясного неба. Теперь-то все в зале суда поняли, что ещё 20 апреля у обвиняемого не было конспекта лекции доктора Чини о детском питании! (А в начале мая, когда полиция догадалась проверить тетради с конспектами Дюрранта, эта лекция там уже была. Стало быть за прошедшие с 20 апреля дни обвиняемый сумел раздобыть нужный ему конспект. Что и говорить, Теодор молодец, но и мамочка-то какова!)

Интересно и то, как Дюрант, выслушав рассказ товарища, точнее, бывшего товарища, прокомментировал услышанное. Не моргнув глазом, он заявил, что свидетель всё напутал — это не он, Дюрант, просил у него конспект, а напротив, сам Грэхэм поинтересовался, может ли взять у него конспекты лекций доктора Чини! И Дюрант ему великодушно разрешил, предложив обратиться к матери.

Прямо скажем, объяснение было так себе. И прозвучало сказанное Теодором совершенно недостоверно.

Впечатление, произведенное показаниями Гилберта Грэхэма, оказалось колоссальным. На следующий день газеты вышли с заголовками, вроде «Смерть смотрит в лицо обвиняемому».

Понимал ли сам обвиняемый, как выглядит его поведение со стороны? Из чтения протоколов суда складывается впечатление, что нет, Дюрант не понимал, до какой же степени провально ведётся его защита.

Во второй половине следующего дня, в пятницу, суд перешёл к прению сторон, т. к. подведению итогов судебных заседаний, краткому изложению и суммированию всех ранее озвученных материалов pro- и contra-. Выступление Джона Дикинсона произвело очень странное впечатление, после него с полным основанием можно было задуматься над тем, насколько же адеватны сами защитники Дюранта? Исполненные чувства собственной важности Дикинсон, став лицом к присяжным, с апломбом заявил, что «все свидетели ошибаются!»

^{Вышедшие 24 октября газеты оповестили читателей о фееричном провале адвокатов Дюранта, имевшем место в ходе судебного заседания накануне. Согласитесь сами, заголовок «Смерть смотрит обвиняемому в лицо. Свидетели опровергают все заявления защиты» более чем красноречив!}

Это, конечно же, была феерическая по своей безмозглости фраза. Такое говорить защитник не должен ни при каких обстоятельствах! Невозможно представить, чтобы нечто подобное изрекли адвокаты уровня Фёдора Плевако или Александра Урусова, но Дикинсон явно не принадлежал к юристам их уровня. В этом суде были заслушаны многие десятки людей, одни из которых видели обвиняемого в трамвае, а другие не видели его в то же время на лекции в медицинской школе, но адвокат вместо того, чтобы признать лживость утверждений подзащитного, громогласно брякнул, что все десятки допрошенных свидетелей ошибаются. Ну вот как к этому относиться?!

Понятно, что подобная демагогия помочь Дюранту ничем не могла. Дикинсон, делая подобные заявления, фактически работал против своего подзащитного.

В понедельник 28 октября Дикинсон продолжил своё выступление. Из его уст сыпались заявления, никак не коррелировавшиеся с тем, что было ранее установлено в ходе судебного процесса. Это была поразительная по своей наглости и бездоказательности демагогия. Так, например, главный адвокат сообщил присяжным, будто обыск колокольни был поспешным. Из чего следовал такой вывод понять не представлялось возможным, поскольку ни одни из многочисленных участников этого обыска, допрошенных в суде, ни словом не обмолвился о спешке. Далее Дикинсон бездоказательно заявил, будто обыск был неквалифицированным. Что адвокат понимал под этим словом так и осталось задакой, поскольку Дикинсон не объяснил сказанное. Адвокат заявил об уничтожении на колокольне неких следов, но что это были за следы и кто их уничтожил — и существовали ли они вообще? — так и осталось тайной, покрытой мраком.

Главный адвокат бодро заявил о том, что «следы указывают на Гибсона», но о каких следах он толковал и почему они указывают на пастора, объяснить не посчитал нужным. То, что баптистский пастор имел многократно проверенное alibi как на 3 апреля, так и на 12, адвокат не стал сообщать присяжным.

Некоторые выпады Дикинсона носили личностный характер и звучали как оскорбление, причём оскорбление не особенно завуалированное. Так, например, о свидетеле обвинения Филлипсе, том самом табачном фабриканте, что видел Дюранта вечером 3 апреля у ломбарда Оппенгейма, адвокат высказался как о «человеке со своеобразной внешностью и своеобразными манерами» (дословно на языке оригинала: «the man of peculiar mien and peculiar manner»). Как будто в суде оценивают внешность и манеры свидетелей! О журналистке Каннингэм (Cunningham), встречавшейся с Дюрантом в тюрьме, а затем давшей нелицеприятные показания, Дикинсон отозвался ещё грубее, назвав её «змеёй, свернувшейся в солнечном свете и заманивающей жертву на смерть» («the snake coiled up in the sunshine ofsympathy luring her victim to his death»). Досталось от адвоката и многим другим свидетелям обвинения, даже над владельцем ломбарда Оппенгеймом адвокат попытался иронизировать, заявив, что память ювелира только улучшалась со временем. Хотя к Оппенгейму вообще претензий быть никаких не могло, ибо тот безукоризненно точно вспомнил и описал как подосланных адвокатами людей, так и заложенные ими вещи! Тут уж только шляпу остаётся снять, да почтение засвидетельствовать…

При этом попытки опровергнуть логику обвинения, предпринятые Дикинсоном, выглядели откровенно неуклюже. Так, например, адвокат попытался доказать, будто Дюранту, если только он действительно являлся убийцей, не было никакого смысла нести бриллиантовое кольцо Бланш Ламонт в ломбард, поскольку он заполучил чековую книжку убитой девушки. Дескать, зачем ему возиться с кольцом, коли есть деньги на банковском счёте жертвы! Но на самом деле, заложить кольцо в ломбард в реалиях того времени было намного безопаснее для преступника, нежели выписывать от имени убитой девушки чеки! Риск последующего опознания при обращении в ломбард был много меньше, нежели при попытке расплатиться чеком в магазине, либо при обналичивании его в банке, поскольку движения денег на счёте пропавшей без вести девушки обязательно были бы отслежены и человек, показавшийся с чеком в руках после 3 апреля безусловно, привлёк бы внимание полиции.

Речь Дикинсона в понедельник — это набор демагогических по своей сути и оскорбительных по форме утверждений, которые никак не убеждали слушателей в невиновности Дюранта. Читая его речь сложно не заподозрить адвоката в том, что тот либо не присутсвовал на суде, либо мало что понял из того, что видел и слышал в ходе процесса. Корреляция между сказанным Дикинсоном и тем, что произошло в действительности, была минимальной.

Подобное выступление следует признать полным провалом! Так защищать подсудимого, конечно же, нельзя.

28 октября Юджин Дюпри в суде отсутствовал. Официально было заявлено, что адвкокат тяжело болен и не может передвигнаться, при этом сторонники Дюранта рассказали журналистам, что у Дюпри подготовлена мощная речь в защиту обвиняемого. Дескать, коли Дюпри сможет приехать в суд завтра, то он задаст жару, Дюпри — это сила, у-у-у, он ответит этому обвинению, как надо… Только бы приехал!

Сложно сказать, был ли Дюпри действительно болен до такой степени, как попытался это изобразить на следующий день, или же перед нами обычная адвокатская «заготовка», призванная повысить градус драматизма и вызвать у членов жюри присяжных симпатию к адвокату. Ведь все мы прекрасно понимаем, что симпатия к человеку часто переносится на то, что он говорит и делает. Если адвокат Юджин Дюпри во имя торжества Справедливости и Закона превозмогает телесную боль — значит он хороший человек, а хороший человек всегда говорит правильные вещи и не ошибается, ведь так?

Утром 29 октября в здании окружного суда Сан-Франциско приключился настоящий аншлаг. Желающие попасть на заседание стеной стояли на подходе к зданию и в его коридорах, часть людей умудрилась проникнуть в зал до того, как официально в него разрешили входить. Эти люди, очевидно, располагали приглашениями влиятельных персон, а потому судебные маршалы не могли воспрепятствовать их проходу. Входя в зал, эти лица не только занимали лучшие места, но и произвольно переставляли кресла. Да-да, не надо смеяться, предприимчивые обыватели забрали кресла, предназначенные для журналистов и иных гостей. В частности, без своих кресел остались 2 гостя судьи Мёрфи [оба этих человека являлись судьями Верховных судов других штатов], что, конечно же, выглядело совершенно возмутительно.

Когда сам судья пробился сквозь толпу к закрытым дверям зала, за которыми следили судебные маршалы, он подвергся весьма грубому физическому воздействию. Маршалы приоткрыли немного дверь и толпа попыталась ворваться в зал вместе с Мёрфи. Последний оказался вынужден защищать вход вместе с маршалами. Повернувшись к толпе, судья принялся колотить по головам ближайших к нему людей стопкой книг, которую держал в руках. Лишь кое-как отбившись от напиравшей толпы, судья наконец смог пройти к своему месту. Узнав, что его гости остались без кресел, Мёрфи распорядился принести два стула, которые поставил рядом со своим местом — там высокопоставленные судейские чины и просидели весь день.

Но приключивщееся с судьёй Мёрфи можно считать милым недоразумением по сравнению с тем, что утром 29 октября выпало на долю члена жюри присяжных по фамилии Зейберлих (Seiberlich). Тот пробирался через толпу в коридоре и в какой-то момент ему на шею попал канат, натянутый судебными маршалами для регулированя потока людей. Толпа настолько сильно давила в спину Зейберлиха, что канат едва того не задушил. Когда присяжного заседателя в полубесчуственном состоянии судебные маршалы втащили в зал, на его шее просматривался след от сдавления. Зейберлих до такой степени был напуган и возмущён происходившим в здании суда, что заявил судье о своём нежелании являться в суд, если только ему не будет предоставлен спокойный и безопасный проход по пустому коридору.

Впрочем, судья Мёрфи и сам был разъярён ажиотажной обстановкой, сложившейся вокруг судебного процесса. Он начал заседание с жёсткой критики как службы судебных маршалов, так и службы окружного шерифа и полиции. Он распорядился в ближайшие часы — ещё до обеденного перерыва — вызвать в суд не менее 12 патрульных в форме и очистить здание от зевак. Также судья потребовал обеспечить порядок перед зданием суда и в самом здании вплоть до окончания процесса.

Постепенно страсти улеглись и главный адвокат Дикинсон получил возможность закончить свою речь, которую он не успел завершить накануне. Дикинсон, впрочем, ничего умного не сказал, что следует признать до некоторой степени ожидаемым. Он лишь несколько раз на разные лады повторил тезис о том, что убийство Бланш Ламонт осуществил не один человек, а двое или даже более. Почему? Ну, потому что осуществить такое убийство в одиночку невозможно. Почему невозможно понять невозможно, уж извините автора за тавтологию!

Дикинсон закончил своё невнятное выступление и на несколько мгновений возникла неопределенность относительно того, что же последует дальше. Адвокат Дюпри отсутствовал и никто не знал, появится ли он вообще, учитывая распространявшиеся ранее слухи о его неспособности передвигаться. Но… двери в зал распахнулись и все увидели кресло с закутанным в плед адвокатом. Кресло несли 4 грузчика, специально нанятые для этого.

Несомненно, явление Юджина Дюпри аудитории являлось заблаговременно подготовленным спектаклем, на это, в частности, указывает синхронизация окончания речи Дикинсона и доставка кресла в зал заседаний. Сложно отделаться от ощущения, что Дюпри ждал оваций присутствовавших зевак — автор не может доказать эту свою уверенность, но интуитивно во всей этой пафосной игре чувствуется нечто искусственное.

Но никто на появление адвоката восторженно не отреагировал. Публика просто наблюдала за тем, что последует далее. Ведь было обещано разоблачение всего обвинения!

Сразу скажем — ничего необыкновенного Дюпри не сказал и ничего не опровергнул. То есть вообще ничего. Он повторил выпады в адрес пастора Гибсона, только в отличие от Дикинсона сделал это лукавее и трусливее, заявив: «Он легко мог бы оказаться на месте Дюранта, но поймите меня правильно, я его не обвиняю».

Дюпри многословно порассуждал об общей слабости косвенных улик и недостоверность опознаний спустя большой интервал времени. Абстрактно говоря, это действительно было так, но в данном конкретном случае Дюрант уверенно опознавался большим количеством людей, никак не связанных друг с другом, и отрицать точность этих опознаний или называть их недостоверными было бы ошибкой.

Адвокат был очень эмоционален и, по-видимому, именно в расчёте на эмоциональное воздействие и строил свою речь. Он потрясал в воздухе кулачком, указующим перстом указывал вдаль, бросал гневные взгляды по сторонам, играл голосом, то повышая его, то понижая — в общем, Юджин Дюпри дал присутствующим бесплатный мастер-класс мелодекламации. Разве что лютня не играла в такт его голосу! Нельзя не удивляться тому, как больной человек — если только господин Дюпри был действительно болен! — нашёл в себе силы говорить без остановки полтора часа, но у него эти силы нашлись.

^{Появление в суде Юджина Дюпри 29 октября 1895 г. задумывалось защитой Дюранта как своего рода кульминация судебного процесса. Загодя распространялись слухи о том, что у Дюпри заготовлена «мощная речь», о чём накануне написали местные газеты. Адвокат, якобы неспособный передвигаться самостоятельно, был внесён в зал заседаний в кресле с печатью страдания на лице. Весь его облик был призван показать окружающим безграничное духовное величия человека, преодолевающего телесные страдания во имя торжества Справедливости и Закона.}

На следующий день журналист местной газеты «The San Francisco call», прослушавший речь Юджина Дюпри от начала до конца, в таких выражениях описал собственное впечатление от услышанного: «Выступление последнего было лаконичнымм, не более полутора часов, и, по крайней мере, для публкики оно выглядело эффектным и интересным. Он говорил ясным сильным голосом, понижая его, когда пафос текста требовал понижения. Иногда его слова были размеренными и торжественными, порой они доходили до высот драматической декламации, иногда они умоляли, иногда же — спорили. Из мистера Дюпри получился бы хороший актёр»[10].

В ходе выступления он не вставал со своего кресла, лишь размахивал руками да отбрасывал плед, в который потом снова кутался. Ничего более примечательного в выступлении Дюпри не было. Вообще!

С таким же точно успехом он мог бы в суд и не приезжать. Сидел бы дома, не паясничал…

Следующим этапом прений явилось выступление обвинителя на процессе, прокурора Барнса. Его выступление по своей продолжительности оказалось похоже на выступление адвоката Дикинсона и растянулось на два дня — 31 октября и 1 ноября — но этим сходство и исчерпывалось. В отличие от адвоката, окружной прокурор оказался сух, конретен и по-настоящему убедителен. Он не взывал к эмоциям и не разбрасывался выразительными эпитетами — он просто напоминал присяжным заседателям факты, установленные в ходе судебного процесса. Речь его звучала очень впечатляюще.

Впечатляюще до такой степени, что в какой-то момент Изабелла Дюрант, мать обвиняемого, заплакала. Она сидела позади сына и, дабы скрыть слёзы, положила голову на его затылок и охватила руками шею. Теодор, не поворачиваясь, стал гладить руку матери. Сцена была совершенно душераздирающей! Изабелла никогда никому не говорила о том, что именно в словах прокурора вызвало её слёзы, но можно не сомневаться, что мать заплакала оттого, что поняла про собственного сына нечто очень и очень плохое. Слёзы матери предвещали скорую катастрофу.

^{Так газетный художник в своей зарисовке изобразил жестикуляцию окружного прокурора Барнса во время выступления последнего в прениях 31 октября — 1 ноября 1895 г.}

Судья Мёрфи, заметив плач Изабеллы Дюррант, сразу же стукнул своим молоточком из американского дуба и объявил перерыв. Большинство находившихся в зале людей не поняли, что послужило причиной внепланового перерыва, но те, кто находился поближе к судье и площадке у места обвиняемого, всё видели. Разумеется, присяжные заседатели также стали свидетелями этой сцены.

В пятницу 1 ноября судья Мёрфи дал краткое наставление жюри перед тем, как отпустить присяжных в совещательную комнату. Он напомнил основные вехи процесса, показания действующих лиц, результаты судебно-медицинской экспертизы, осмотра здания церкви и т. п. Тон судьи был совершенно нейтрален, он не позволил себе каких-либо личных суждений о поступках или высказываниях как защиты, так и стороны обвинения.

В 15:30 присяжные прошли в совещательную комнату и тут же попросили коробку с едой. То, что присяжные намеревались принять пищу, косвенно свидетельствовало о том, что они настроены на длительное обсуждение вердикта. Практика американского правосудия свидетельствует, что длительное обсуждение вердикта имеет место в тех случаях, когда среди членов жюри нет единства. В таких случаях, как правило, выносится вердикт либо оправдательный, либо с формулировкой «заслуживает снисхождения». То есть для обвиняемого длительное заседание жюри почти всегда явлется добрым знаком.

Это знали, разумеется, Дюрант и его защитники. Когда в совещательную комнату попросили доставить еду, сидевшие вокруг обвиняемого люди пришли в хорошее настроение — они стали улыбаться и шутить. Отец Теодора даже вышел из зала, чтобы размять ноги. К подсудимому подошли некоторые его знакомые и родственники, вокруг него собрался кружок человек из 6–7. Настроение у всех было очень бодрым и позитивным, глядя со стороны, можно было заключить, что все эти люди уверены в благополучном исходе процесса.

Но всё моментально переменилось, когда буквально через 20 минут после ухода жюри возвратилось и старейшина присяжных Уоррен Даттон (Warren Dutton) сообщил, что у них есть вердикт. Немедленно был вызван судья, также покинувший к тому времени зал заседаний.

Мёрфи немедленно вернулся. Секретарь передал ему опросный лист, судья его молча прочитал, вернул Даттону и попросил старшину лично зачитать вердикт. Что Уоррент Даттон и сделал.

Теодор Дюрант признавался виновным по всем пунктам обвинения и не заслуживал снисхождения.

Судья Мёрфи стукнул молоточком и в 16 часов 1 ноября объявил о закрытии судбеного процесса, длившегося 103 дня. Для калифорнийского правосудия того времени такая продолждительность суда по уголовному делу оказалась рекордной.

На следующий день — 2 ноября — в местной немецко-язычной газете вышла обзорная статья, посвященная итогам процесса над Дюрантом. Автор её не поскупился на сентенции, полные сарказма и едкой иронии, процесс он назвал «глупым» и «ясным». В любой другой цивилизованной стране мира по мнению автора газетной статьи, подобный суд не продлился бы более 2 дней, но в Калифорнии адвокаты могут бесконечно водить за нос суд и публику.

4 ноября Теодор Дюррант был отделён от других узников и переведён в «условную камеру смертников». На самом деле в окружных тюрьмах Калифорнии не существовало камер смертников, но преступники, в отношении которых в ближайшее время ожидалось вынесение смиертного приговора, помещались в особые условия повышенной безопасности для окружающих. Изменялся порядок доступа к ним, время на общение с посетителями резко сокращалось, фактически свободный доступ к заключенному сохранялся только у адвокатов.

В тот же день Дюранту была разрешена встреча с журналистами, на которой осужденный — а Теодора можно было называть этим словом уже с полным основанием — невнятно прокомментировал вердикт присяжных. Он высказался в том духе, что не верит, будто члены жюри так быстро успели заполнить весьма обширный бланк с вопросами, как это случилось в его случае. По мнеию Дюранта, старшина присяжных носил в кармане заблаговременно заполненный лист долгое время. И добавил, что присяжные, по-видимому, спешили домой, поскольку не хотели оставаться на week-end, запертыми в совещательной комнате. Прямо скажем, это были не те слова, которые были бы уместны в устах невинно осужденного… Теодор Дюрант опять не угадал с правильной эмоциональной реакцией!

^{Теодор Дюррант в своей камере в окружной тюрьме. Рисунок сделан художинком с натуры.}

Тогда же, 4 ноября, адвокат Дикинсон распространил заявление, в котором сообщил общественности о том, что как только состоится формальный приговор в отношении его подзащитного, он немедленно будет оспорен по причине предвзятости жюри. Также адвокат особо подчеркнул, что родители Теодора не верят в его виновность, очевидно, сей пассаж был продиктован тем, что публика узнала из газет о плаче матери во время заключительного выступления прокурора Барнса. Поскольку плач матери можно было истолковать как её согласие с тезисами обвинения, адвокат посчитал необходимым развенчать подобные предположения как необоснованные.

На следующий день местная газета «The San Francisco call» получила от Теодора Дюрранта письмо на 12 блокнотных листах, которое и опубликовала без купюр. Автор не может не признать того, что содержание этого опуса разочаровывает. У Теодора была замечательная возможность донести до общественности свою точку зрения, аргументированно показать неправоту обвинения, если только сторона обвинения действительно была неправа! Дюрант мог рассказать о переживаниях человека, страдающего от судебной ошибки, постараться вызвать у читателей сопереживание и поддержку. Но вместо этого Теодор написал совершенно беспомощный текст, целиком посвященный тому, как ужасно он заволновался, увидев присяжных, входящих в зал с вердиктом! Не надо смеяться и подозревать автора в преувеличении — весь текст письма Дюранта посвящен именно описанию того, как стучала у Дюранта в висках кровь и как время замедлило свой бег. Да-да, на 12 листах кровь стучала, а время — замедляло… Надо ещё исхитриться, чтобы написать такую белиберду!

У автора сложилось убеждение в том, что Дюррант считал самого себя необыкновенно одаренным литератором и верил в то, что его эссе в свободной форме одномоментно переломит общественное мнение. Это, конечно же, нарциссизм чистой воды и абсолютная неспособность адекватно оценивать собственные таланты, по большей части придуманные. Текст, вышедший из-под пера Теодора Дюрранта выглядит совершенно беспомощным в литературном отношении и бессмысленным с точки зрения здравого смысла. Честное слово, лучше ничего не писать, чем писать такое!

^{Слева вверху: Теодор Дюрант в своей камере пишет письмо в газету. Справа вверху: факсимильное воспроизведение последнего — 12-го по счёту — листа этого письма. Текст, написанный Дюррантом, производит очень странное впечатление. Человек, невинно осужденный, написал бы о несправедливости судьбы, о предавших товарищах, о бремени неизбывного страдания и пр. У Дюранта же получилось тривиальное описание физиологической реакции на стресс. Странно даже, что он не сообщил о желании сходить в уборную по малой нужде — эта деталь не испортила бы общую концепцию написанного. Внизу: очень показательна подпись, обратите внимание как изумительно ровно и вычурно Дюррант написал свои полные имена и фамилию, сколько в этом трудолюбии самолюбования — это же нарцисс кристальной чистоты!}

Дюрант по-настоящему поражает своей неспособностью демонстрировать нормальную человеческую реакцию! Всё, что он делал, всё, что он пытался из себя изобразить — всё выглядело неуместны, всё получалось невпопад…

Что происходило далее?

В самом начале этого очерка упоминался Чарльз МакЛохлин, владелец бакалейной лавки, расположенной напротив аптеки Юджина Уэйра, того самого молодого врача, что был убит в ночь на 14 декабря 1894 г. 17 ноября бакалейщик сообщил журналистам в высшей степени неожиданную новость. По его словам, он видел Теодора Дюранта во время судебного процесса над последним, а также имел возможность увидеть фотографию Бланш Ламонт и считает, что именно эти люди — Дюрант и Ламонт — приходили в аптеку Уэйра перед её закрытием за несколько минут до преступления. МакЛохлин сообщил детективам полиции об этом открытии и слова его вызвали немалый интерес.

Новость и впрямь была из разряда ошеломительных! Сразу приходили на ум кое-какие соображения, имеющие прямое отношение к убийству аптекаря.

Во-первых, Дюрант и Уэйр были очень дружны, они учились в одной медицинской школе, которую Юджин закончил на год раньше Теодора. Некоторые из их общих знакомых заявляли, будто Дюрант был лучшим другом Уэйра, правда сам Дюрант это отрицал.

Во-вторых, во время расследования убийства аптекаря Дюрант допрашивался в качестве свидетеля. Тогда он отрицал возможность встречи с Юджином поздним вечером 13 декабря и настаивал на том, что не видел товарища по меньшей мере за 3 суток до убийства последнего. Если Дюрант был непричастен к преступлению, то почему он скрыл факт встречи?

В-третьих, к своему великому удивлению детективы полиции Сан-Франциско в ноябре 1895 г. выяснили, что Теодор Дюрант оказывается был… переученным левшой! Он одинаково хорошо владел как правой, так и левой руками. Такие люди называются амбидекстрами, их сравнительно немного. Левшизм демонстрирует около 5 % населения, но отнюдь не все левши являются амбидекстарми, и мы вряд ли сильно ошибёмся, если скажем, что на 1 тыс. человек придётся 1–2 амбидекстра. В принципе, это люди двигательно одаренные, очень быстрые, с отличной реакцией и потенциально хорошие спортсмены. Однако, как мы хорошо знаем, природа никогда не дарит односторонних преимуществ и, наделяя одним, она обычно забирает нечто другое. Амбидекстры часто демонстрируют отклонения в психоэмоциональной сфере, для них характерны тревожные состояния, причина которых не до конца понятна. Убийца Юджина Уэра сжимал горло потерпевшего правой рукой, а удары кинжалом наносил левой. Полиция посчитала, что убийца являлся леворуким, но в действительности он мог быть и амбидекстром! Примечательно, что сам Дюрант свою способность в одинаковой степени владеть обеими руками от полиции скрыл.

В-четвёртых, общение Бланш Ламонт с Юджином Уэйром незадолго до убийства последнего, если только таковое действительно имело место, превращало девушку в опасного для Дюранта свидетеля. Ламонт, напомним, не была изнасилована и следствие испытало некоторые затруднения с формулировкой мотива убийства. В конечном итоге, было сочтено, что мотив был сексуальный, что обосновывалось обнажением жертвы, но врачи службы коронера весьма здраво указали на то, что раздевание трупа могло преследовать цель весьма далёкую от похоти (ускорение посмертного разложения). Если Ламонт действительно приходила к Уэйру в обществе Дюранта и стала невольным свидетелем конфликта друзей, а потом узнала об убийстве Юджина, то осведомленность Бланш могла подтолкнуть её к определенным размышлениям. И если девушка доверила свои мысли дневнику, то уничтожение его матерью приобретало совсем иной смысл.

В общем, если признать свидетельские показания Чарльза МакЛохлина соответствующими истине, то история убийства Юджина Уэйра во второй половине ноября 1895 г. заиграла новыми красками. Хотя практическая ценность новой информации стремилась к нулю, ввиду того, что Теодор Дюрант никаких признательных показаний не давал и давать не собирался, а Бланш Ламонт, способная подтвердить или опровергнуть рассказ МакЛохлина, была давно мертва. Возможно, девушка доверила какую-то информацию о встрече своему дневнику, но тот был сожжён матерью. Также нельзя было исключать того, что Бланш рассказала о встрече своей старшей сестре или написала в письме матери, но ни сестра, ни мать признаться в этом не пожелали. Их молчание можно объяснить по-разному. Возможно, никаких признаний Бланш Ламонт не было и Чарльз МакЛохлин допустил грубую ошибку. Но возможно и иное объяснение, свидетель оказался точен и Бланш действительно приходила в аптеку Юджина Уэйра перед самым убийством последнего, но её старшая сестра и мать не захотели, чтобы имя Бланш упоминалось в связи с расследованием этого преступления.

Гадать можно до бесконечности, конец этой истории остаётся до сих пор «разомкнут».

8 декабря Теодор Дюрант был приговорён к смертной казни через повешение — решение это было во многом формальным и предрешенным вердиктом жюри, вынесенным более чем месяцем ранее. Но только с этого времени Дюрант стал считаться убийцей. Содержаться он должен был в тюрьме Сент-Квентин, известной в Калифорнии строгостью режма содержания и коррупцией административного персонала. В этой тюрьме приводились в исполнение смертные приговоры. В тот же день приговор был получен адвокатом Дикинсоном в секретариате суда. В распоряжении адвоката имелись 10 дней на то, чтобы обжаловать приговор и Дикинсон, собрав журналистов, заверил, что непременно это сделает.

Сложно сказать, верил ли сам Дикинсон в то, что обжалование возможно или же лишь ломал комедию, в надежде поддержать своего подзащитного? Суд над Теодором Дюрантом по меркам того времени можно считать образцовым, тот, кто прочёл мою книгу «Все грехи мира»[11], уверен, согласится с этим выводом. Шансы на отмену приговора Верховным судом следовало признать минимальными ещё до подачи апелляции, поскольку судья Мёрфи с самого начала процесса был настроен к подзащитному максимально лояльно и предоставил адвокатам обвиняемого все возможности для защиты. То же, что приговор суда оказался обвинительным, следовало отнести на счёт убедительности доказательств, собранных стороной обвинения. Объективно говоря, следовало признать, что не существовало ни малейших оснований говорить о какой-либо предвзятости судьи или жюри к обвиняемому.

В мае 1896 г. последовала совершенно неожиданная развязка истории исчезновения Эллы Форсайт, той самой молодой женщины, что ушла 5 апреля на пляж возле Форт-Мейсон да и пропала без вести. Началось всё с того, что 9 мая из пруда на окраине Лос-Анджелеса был извлечён труп молодой женщины или девушки. Коронерское расследование показало, что причиной смерти явилось утопление, следов приложения грубой силы на теле найдено не было.

Благодаря стечению обстоятельств личность утонувшей удалось установить довольно быстро. Ею явилась некая Мэй Эмерсон (May Emerson), проживавшая в низкобюджетных меблированных комнатах неподалёку от пруда. Когда полицейские явились в это заведения для проведения расследования, то проживавший там пожилой мужчина Альберт Финк (Albert Fink) передал им запечатанный конверт с письмом. Он сообщил полиции, что получил конверт от Мэй Эмерсон накануне смерти последней, она просила вручить его Джону Эмерсону, своему мужу.

Полицейские прочли письмо, оставленное Мэй и оно всё разъяснило.

Из его текста стало ясно, что Мэй Эмерсон — это Элла Форсайт, бежавшая от мужа и замаскировавшая своё бегство под «таинственное исчезновение». Женщина приняла специальные меры для того, чтобы сбить со своего следа мужа и полицию, для этого она не взяла из дома наличные деньги и не стала забирать свою косметику и одежду. Причина бегства оказалась донельзя тривиальной и даже пошлой — Элла закрутила роман с молодым официантом Джоном Эмерсоном.

Побег был тщательно продуман и подготовлен. Женщина загодя начала откладывать деньги, которые предполагала взять с собою и её муж Джордж не догадывался о существовании этой «заначки». В день побега Элла сообщила супругу о намерении отправиться на пляж в район Форт-Мейсон, сама же, выйдя из дома, отправилась в противоположном направлении — в южную часть города. Кстати, то, что Элла не села в трамвай, направлявшийся на север, к Форт-Мейсон, сразу же навело детективов полиции Сан-Франциско на предположение о бегстве и умышленном запутывании следов. Джордж Форсайт, напомним, категорически отверг эту версию, о чём в своём месте уже было написано.

Итак, Элла встретилась с Джоном Эмерсоном, взявшим к тому времени расчёт по месту работы, и парочка отправилась в Лос-Анджелес, удаленный от Сан-Франциско более чем на 500 км. Там они «бракосочетались», Элла назвалась именем Мэй и взяла фамилию «мужа» — Эмерсон. Понятия «бракосочетание» и «муж» в данном случае весьма условны и потому взяты в кавычки, поскольку Элла не развелась с Джорджем Форсайтом и не имела законного права выходить замуж при живом муже.

И всё у беглецов было, в общем-то, хорошо, но недолго! Деньги Эллы быстро закончились и Джон стал подталкивать «жену» к активному заработку. Последнее означало, как несложно догадаться, занятие проституцией. Элла была молода и привлекательна и. наверное, она могла бы «состояться» в этой профессии, но её добропорядочное воспитание восставало против такого выбора. Ну а Джон Эмерсон в подобном промысле не видел ничего страшного, напротив, его, по-видимому, вполне устраивало сделаться сутенером при собственной «жене» (пусть и весьма условной).

Развязка возникшей дилеммы оказалась очень проста и предсказуема. Джон сбежал от Мэй в поисках нового счастья.

Ну, а Мэй, точнее, Элла, решила поворачивать оглобли. Нет, она не вернулась к брошенному мужу, наверное, её остановило чувство стыда, а может, некое иное тягостное чувство, но она надумала отправиться к любимой мамочке. Элла написала ей письмо и попросила принять обратно под родительский кров, но… Опять это злосчастное «но», столь некстати всплывающее в криминальных сюжетах! Но мама ответила ей резким отказом, написав, что считает свою дочь Эллу умершей и поэтому ей лучше домой не возвращаться.

Дальнейшие шаги Эллы оказались, к сожалению, предсказуемы. Женщина решила отыскать своего «мужа» Джона и вернуть его любовь. После нескольких недель розысков она сумела его найти. После нелицеприятного объяснения женщина была бита и отправлена восвояси. У Джона, как успела выяснить Элла, появилась новая любимая «жена». Тогда она попыталась переговорить с новой «женой», но это также добром не закончилось, бывший любимый посоветовал держаться подальше и пригрозил расправой. В общем, получалось в точности по русской пословице: куда ни кинь — всюду клин.

В этой обстановке, утратив последние душевные силы, Элла Форсайт приняла решение покончить с собой, о чём и сообщила в письме открытым текстом. Никакого внешнего насилия в уходе молодой женщины из жизни не было — она всё сделала сама и к такому исходу её подвела цепочка ошибочных решений, принятых на протяжении последнего года жизни.

Джон Эмерсон отказался оплачивать похороны Эллы, заявив, что отношения их расстроились очень давно и он не несёт ответственности за её смерть. Когда полицейские Лос-Анджелеса связались с Джорджем Форсайтом, тот согласился забрать тело и обеспечить погребение сбежавшей супруги. Обещение это он сдержал и 14 мая 1896 г., спустя 5 дней после самоубийства, Элла Форсайт была похоронена в Сан-Франциско.

Некоторое время Департамент юстиции Калифорнии и окружная прокуратура Сан-Франциско обсуждали возможность суда над Теодором Дюрантом по обвинению его в убийсстве Минни Уилльямс, однако в конечном итоге такой суд не состоялся. Причины были понятны — первый суд оказался чрезмерно затратным в смысле материальных издержек и повторное испытание такого рода представлялось явно избыточным. Ведь дважды повесить одного и того же преступника нельзя. Возможность второго судбеного процесс рассматривалась на тот случай, если бы Губернатор штата помиловал Дюранта, но политическое руководство дало понять, что подобного великодушия осужденный не дождётся.

^{Теодор Дюрант в тюрьме Сен-Квентин (фотография сделана 10 апреля 1897 г. в день прибытия осужденного в тюрьму).}

Апелляция Дикинсона в Верховный суд штата осталась без удовлетворения, что выглядит совершенно разумным и понятным. Казнь Дюранта могла состояться уже в июле 1897 г., но в силу ряда обстоятельств, не связанных с личностью осужденного, процедуру несколько раз переносили. 3 июня 1897 г. Теодор принялся рассылать приглашения на собственную казнь, специально отпечатанные по такому случаю карточки получили более 200 человек, из числа как его знакомых, так и незнакомых. Приглашения Дюрант рассылал местным политическим деятелям, соседям по месту проживания родителей, свидетелям обвинения на судебном процессе и разным врачам. Последних оказалось аж даже 25 человек. Теодор предлагал поставить эхсперимент по собственному умерщвлению, считая, что его казнь чем-то обогатит медицинскую науку.

Рассылка приглашений представляется полнейшей чепухой, затеянной Дюрантом с единственной целью напомнить о себе. Наверное в собственных глазах Теодор представлялся эдаким экстравагантным и никогда не унывающим борцом, противостоящим ударам Судьбы, дескать, я до такой степени плюю на страх смерти, что приглашаю посторонних на собственную казнь! Сложно сказать, чего в подобном поведении больше — глупости или гордыни.

О рассылке приглашений узнали газетчики и Дюрант некоторое время мог быть сачстлив — о нём вспомнили!

Теодор верил, что если не будет казнён до Рождества 1897 г., то Губернатор штата его непременно помилует и заменит казнь пожизненным тюремным сроком. Сложно сказать, чем питалась эта иллюзия, возможно Дюрант просто успокаивал себя таким вот образом. Сразу после Рождества местные газеты сообщили о том, что казнь Теодора Дюратна состояится в первые дни наступающего года.

5 января вес и рост смертника были измерены и зафиксированы, поэтому мы сегодня точно знаем, что накануне казни Теодор Дюрант весил 71 кг. при росте 172 см. Как можно заметить, в заключении на сытных казенных харчах он прибавил в весе более 6 кг.!

Теодор Дюрант был повешен утром 7 января 1898 г. До последнего момента жизни он отрицал какую-либо причастность к любому из числа преступлений, в которых его подозревали. Дюрант настаивал на том, что не убивал Юджина Уэйра, Бланш Ламонт и Минни Уилльямс и по словам журналиста, наблюдавшего казнь «он сохранял своё замечательное самообладание, заявляя о своей невиновности».

Родители Дюранта надолго пережили сына, отец умер в 1922 г., а мать — в 1931 г. Сестра возвратилась из Германии, пыталась сделать актёрскую карьеру, но особых успехов не достигла.

^{Запись в тюремном журнале учёта осужденных: Теодор Дюрант, место рождения Канада, осужден за убийство 1 степени, доставлен в тюрьму 10 апреля 1897 г., особых условий содержания нет, направлен из округа Сан-Франциско, возраст 24 года, студент, вес 156 и 1/8 фунтов, казнен января 7 дня 1898 г.}

Достойна упоминания судьба Адольфа Оппенгейма, владельца ломбарда, чьи показания серьёзно подкрепили обвинение во время суда над Дюррантом. Через несколько лет после описанных в этом очерке событий ювелир с хорошей памятью был убит выстрелом из неустановленного мелкокалиберного оружия. Он возвращался домой после рабочего дня, убийца забрал небольшую картонную коробку, которую Оппенгейм нёс в руках, очевидно, полагая, что там находятся драгоценности. В действительности же в коробке лежала мелочь в сумме 7,5$. Тело отца нашёл сын, отправившйся на его поиски, когда стало ясно, что Оппенгейм подозрительно долго не возвращается с работы.

В этой истории обращает на себя внимание дата преступления — 13 декабря 1901 г. — спустя ровно 7 лет после убийства аптекаря Юджина Уэйра. Действительно ли расправа над Оппенгеймом имела своей причиной ограбление, или же за этим преступлением крылось нечто иное, установить так и не удалось, поскольку убийца остался не найден.

О чём хочется сказать, заканчивая это повествование?

Уместным представляется вопрос: на самом ли деле Теодор Дюрант совершил те преступления, в которых его подозревали? В том, что он убил Бланш Ламонт и Минни Уилльямс сомневаться не приходится, свидетельские показания изобличают его очень убедительно. В случае расправы над Юджином Уэйром оправданные сомнения остаются, но Дюрант подходит на роль убийцы очень хорошо.

Во всех 3-х случаях мотив его действий не вполне ясен в т. ч. и потому, что судмедэксперты той поры в силу понятных причин были очень далеки от современных стандартов работы. Мы знаем, что на вещах Дюранта не было найдено ни единой капли крови, но была ли обнаружена сперма на его белье? Бланш Ламонт и Минни Уилльямс не были изнасилованы, но это не отменяет сексуального мотива нападения, нам известны примеры сексуальных преступников, неспособных осуществить половой акт ввиду физиологической слабости[12]. Тем не менее, нам явно не хватает информации для того, чтобы сделать какой-то определенный вывод на сей счёт.

Современный судебный медик, проведя осмотр Дюранта, мог бы вполне определенно высказаться о его возможном гомосексуализме в пассивной форме. Всё-таки какое-то интимное заболевание Дюрант перенёс. Если бы в этом вопросе существовала ясность, мы бы лучше могли понимать, чем в действительности руководствовался Теодор, принимая решение о нападениях.

Прокуратура в XIX столетии не особенно ломала голову над тем, для чего обвиняемый совершал те или иные поступки. Психологические изыски оставались по большому счёту чужды тогдашнему правоприменению и обвинение больше интересовал ответ не на абстрактный вопрос: «почему это сделано?», а на куда более прямолинейный: «совершал ли подозреваемый это вообще?»

Доказательная база, собранная полицией Сан-Франциско, выглядит настолько убедительной, что упорство Дюранта, отрицавшего доводы обвинения, выглядит совершенно иррациональным. Здравый смысл подсказывает, что преступнику запиратья можно лишь до определенного предела, если же разоблачительные доводы выглядят слишком убедительно, следует сделать частичное признание и нейтрализовать хотя бы часть опасных свидетельств. Твердолобое отрицание улик является, пожалуй, наихудшей из всех возможных форм защиты в суде. Лучше уж вообще ничего не говорить, чем упорно отрицать убедительные свидетельства многочисленных свидетелей, как это делал Дюрант в ходе процесса.

Нельзя не признать того, что Дюрант оказался классическим примером нераскаявшегося убийцы.

Почему Теодор, неглупый по большому счёту человек, действовал столь неоптимально? Он ведь был склонен к самоанализу, имел развитую волевую сферу и придержвался продуманной стратегии поведения, так отчего же он так крупно ошибся?

Думается, здесь сработало несколько причин. Во-первых, присущая нарциссам склонность преувеличивать собственные интеллектуальные качества, при этом недооценивания окружающих. Эта завышенная самооценка проявлялась не только во время следствия, но и всю первую половину судебного процесса. Для любого нормального человека суд — это тяжелейшее психоэмоциональное испытание, мучительное и даже оскорбительное, но для самовлюбленного эгоиста, суд — это лишь новая возможность доказать собственное интеллектуальное превосходство. Такой человек уверен в том, что знает и умеет больше других, он не сомневается в собственных актёрских талантах и когда потребуется сумеет произвести желаемое впечатление на любого. Апломб и самоуверенность людей этого сорта в повседневной жизни часто помогает им достигать желаемого, но в правоохранительной системе работают люди, малочувствительные к талантам подобного рода. То, как скисал Дюрант во время суда, явственно продемонстрировало перемену его настроения, завышенная самооценка стала сменяться более трезвым взглядом, но к тому времени Теодор наврал уже столько, что посчитал за благо не признавать этого.

Во-вторых, на поведение Дюранта определенным повлияло то, как ловко он отбил поначалу подозрения в убийствах Юджина Уэйра и Бланш Ламонт. Ведь при расследованиях обоих преступлений он опрашивался полицией. При расследовании убийства Юджина он вообще не вызвал никаких подозрений, а в случае убийства Бланш Ламонт успешно доказал собственную непричастность. С самого начала Теодор был в числе подозреваемых, но недюженное самообладание помогло ему обмануть детективов. Этот успех укрепил его самодовольство и вселил уверенность в том, что ему удастся и впредь манипулировать правоохранительными органами.

В-третьих, Теодор явно не понимал, какая сила в лице детективов ему противостоит и как станет работать с ним полиция. Дюрант рассуждал механистически и формально, сильно упрощенно, примерно по такой схеме: ключи от церкви есть у 4-х человек, поэтому если трупы найдут, то под подозрением окажусь не я один, а все четверо и я — не самый подозрительный из их числа. Он не представлял насколько дотошно полиция станет проверять alibi и всерьёз уповал на то, что сумеет «перевести стрелки» на других. Именно по этой причине Дюрант озаботился восстановлением конспектов пропущенных лекций только после ареста! И то, что он успел переписать нужный ему конспект и представить его прокурору Барнсу, лишь укрепило Теодора в самодовольной уверенности в собственном интеллектуальном превосходстве. Эта иллюзия очень приятна, но лукава и очень опасна. Она тешит гордыню, но ведь не зря же Православная доктрина учит нас, что гордыня — матерь грехов человеческих. Все пороки, весь человеческий срам и людское непотребство вырастают из уверенности в собственной исключительности.

В конечном счёте эта уверенность сыграла с Теодором Дюрантом самую дурную шутку из всех возможных. Она привела его на виселицу.

Вечером 10 июля 1906 г. 2 молодых мужчин остановили на пересечении улиц Лагуна (Laguna) и Вальехо (Vallejo) доктора Лиланда (Leland), работавшего в службе окружного коронера судмедэкспертом. Когда-то этот район города был вполне респектабельным и безопасным, но летом того года прилегающие кварталы, разрушенные землетрясением и огнём, превратились в настоящую клоаку. Рядом на протяжении квартала тянулся участок, занятый бездомными — те поставили там какие-то шалаши, навесы, палатки, жгли костры, готовили на них какую-то снедь и т. п. Почтенный доктор, облаченный в светло-серый плащ и кремовый костюм, со свёртками в магазинной упаковке, на фоне окружающей нищеты оставался неприметен, примерно как тарантул на белой скатерти. Мы не знаем, о чём думал тем вечером доктор Лиланд — и думал ли он вообще о чём-то, отправляясь в эдакое удалое местечко! — но случившееся с ним представляется до некоторой степени закономерным. В общем, почтенного судмедэксперта остановили 2 нехороших человека и, направив на него револьвер, потребовали отдать всё, что у него есть при себе ценного.

Что интересно, остановили его не какие-то там унылые забулдыги, поддатые «синяки» или «поцы с раёна», а молодые люди вполне себе респектабельной внешности и весьма щеголевато одетые. Это было особенно возмутительно!

Доктор вступил в борьбу с нехорошими молодыми людьми. Нет, он не был доктором Мориарти и не владел приёмами «смертельной борьбы боритсу», но был человеком отважным. Либо жадным — это как посмотреть. В общем, доктор решительно схватился за револьвер и принялся бороться с одним из злоумышленников. Второй стал бить доктора. Доктор бодро начал отбиваться и от второго, не отпуская при этом револьвер.

Драка интеллигентных людей во всём подобна женской борьбе в грязи — много визга, обломанных ногтей, падений на ровном месте и что самое главное — такое зрелище никого не оставит равнодушным. Обитатели местной трущобы, привлеченные видом смертельной схватки доктора Лиланда за собственные коробки, оставили своё привычное ничегонеделание, отложили в стороны недоеденных крыс, поднялись с шезлонгов и с живейшим интересом принялись наблюдать за происходившим. То обстоятельство, что ограбление происходило на глазах большого количества свидетелей, важно для нашего повествования и в своём месте станет ясно почему.

Хотя доктор Лиланд бился как лев, точнее, как глубоко интеллигентный лев, победила молодость. Злонамеренные молодые люди не только разорвали упаковки с покупками, но и завладели имуществом, рассованным по карманам доктора — его портмоне, чековой книжкой, визитницей, часами и пр. Доктор пал в грязь, стал звать полицию, а грабители бросились наутёк через территорию палаточного лагеря.

И убежали…

Хотя у злонамеренных молодых людей имелся большой чёрный пистолет, они им не воспользовались и предпочли побить доктора руками и ногами. Подобную сдержанность объяснить можно было тем, что молодые люди не хотели никого убивать. Либо не имели патронов — такое тоже порой случается!

Что интересно — буквально через день потерпевший получил бандероль, в которой оказались некоторые из вещей, взятые у него грабителями. В частности, доктору Лиланду была возвращена чековая книжка, масонский знак, дешёвые карманные часы из бронзы, визитница и кое-какая другая мелочь. Фактически, материальный убыток от грабежа выразился в утрате 100$ наличными, ну а кроме того, в перенесенных побоях и пережитом глубоком чувстве публичного унижения.

Полиция ретиво взялась за дело. Служба коронера — не полицейское подразделение, но она также относится к системе правоохранительных органов, так что ограбить судмедэксперта — значит выразить такое же точно неуважение власти, как и в случае неподчинения полицейскому. Поскольку потерпевший остался жив, а случившееся произошло на глазах свидетелей, поиск преступников не представлял особых затруднеий. По крайней мере так казалось на первый взгляд.

Детективы, опрашивавшие доктора Лиланда, обратили внимание на то, что сообщенное им описание одного из нападавших, неплохо соответствовало некоему Джеймсу Доудэллу (Dowdall), судимому прежде за кражи. Подозреваемого удалось быстро выследить и задержать.

Доудэлл всё отрицал, но кого и когда останавливало непризнание вины, верно? Задержанного предъявили потерпевшему, доктор опознал его «нетвёрдо». Зато «твёрдо» опознали некоторые из числа свидетелей нападения. Этого оказалось достаточно для того, чтобы объявить о раскрытии преступления и предании Джеймса суду. Причём, никого из обвинителей не смутило то обстоятельство, что Доудэлл жил на улице, отчаянно нуждался в деньгах и никак не мог оказаться франтовато одетым грабителем по причине отсутствия у него этой самой франтоватой одежды. Да и почерк его совершенно не соответствовал почерку на бандероли с вещами доктора, великодушно возвращенными грабителями.

Скажем сразу, что Доудэлл на самом деле был не причастен к грабежу, но его уверения в собственной невиновности сыграли с бедолагой дурную шутку. Обвинитель на процессе заявил, что преступник не раскаивается в содеянном, так же в вину Доудэллу поставили то обстоятельство, что он не назвал сообщника. Так что невинно обвиненный и ошибочно опознанный отправился в мрачный калифорнийский застенок на пожизненный срок без права подачи ходатайства об условно-досрочном освобождении первые 50 лет!

Как видим, калифорнийская Фемида весьма щедро отсыпала года тюремных отсидок!

Вся эта история рассказывается здесь не без умысла. Дело в том, что напавшие на доктора преступники присутствовали в зале суда и внимательно следили за тем, как за их прегрешения держит ответ невиновный. Доктор Лиланд, также присутствовавший в суде, мог бы встретиться глазами с натоящими преступниками, если бы только догадался повернуть голову! Из увиденного негодяи сделали вывод довольно неожиданный — они поняли, что их великодушие может быть обращено против них самих! Не хочешь, чтобы тебя опознали — не оставляй свидетелей!

Что же последовало далее?

Около 16 часов 20 августа 1906 г. в обувном магазине, расположенном в доме № 964 по МакАллистер стрит (McAllister street), было обнаружено залитое кровью тело его владельца 37-летнего Йоханна Фитцнера (Johannes Pfitzner). Мужчина ещё был жив, но он умер около 21:30 в больнице во время проведения хирургической операции.

Путём опроса свидетелей полиция сумела довольно точно определить время, когда произошло нападение — около 15 часов. Тяжело раненый владелец магазина примерно час пролежал на полу, прежде чем его обнаружила миссис Кромлих (Cromlich), домовладелица, проживавшая в доме № 936 по Филлмор стрит. Она зашла в магазин Фитцнера для того, чтобы взять у Йоханна ключи. Женщина обнаружила залитого кровью мужчину и побежала в соседний магазин, находившийся в доме № 962 по МакАлистер стрит, и оттуда телефонным звонком вызвана полицию.

Йоханн, впрочем, его иногда называли на энглизированный манер «Джоном», являлся сыном крупного немецкого архитектора и предпринимателя Адольфа Фитцнера. Отец, тяжело воспринявший сообщение об убийстве сына, вскоре умер… Йоханн жил в Германии, купаясь в довольстве и успехе, казалось, всё в его жизни должно было быть хорошо, но… в жизни часто имеет место такое вот нехорошее «но». Но в сентябре 1905 г. он развёлся с женой, оставил ей и маленькой дочери всё имущество и буквально с одним чемоданом бежал в Гватемалу. Оттуда он перебрался в Калифорнию уже после случишегося там землетрясения. Йоханн арендовал частично поврежденные здания, быстро сделал в них ремонт и открыл два магазина — в одном велась торговля мебелью, а в другом — обувью. Также Йоханн намеревался открыть стильный магазин аксессуаров для джентльменов — там он планировал продавать сигары, кое-какую «ювелирку», товары в дорогу, бритвенные принадлежности и т. п. — но планам этим не суждено было сбыться. В целом, Йоханн Фитцнер, по-видимому, являлся человеком милым и безобидным, известно, в частности, что он увлекался музыкой, играл на флейте, гитаре и фортепиано. Причём, фортепиано было установлено в его обувном магазине и Йоханн, согласно показаниям домовладелицы, подолгу оставался там после закрытия, музицируя в одиночестве. Такой вот человек был…

Осмотр места совершения преступления показал, что в качестве орудия преступник использовал гирьку-противовес от системы опускающихся штор. Гирька имела вытянутую оживальную с обоих концов форму и преступник воспользовался ею, как дубинкой, нанеся ряд ударов по затылку и темени склонившегося хозяина магазина. Нападение произошло в момент примеривания обуви и, очевидно, началось неожиданно для Йоханна Фитцнера. В его руках находились туфли 8 размера по американской шкале, подле тела лежала обувная коробка. Судя по размеру обуви, нападавший был не очень-то крупным мужчиной [это 37,5 размер по отечественной шкале] и имел рост около 160 см.

Осмотр карманов потерпевшего позволил детективам понять мотив нападения — у убитого отсутствовали кошелёк, в котором должно было находиться около 140$, и массивные золотые часы, стоимость которых составляла порядка 200$.

Расследование жестокого преступления возглавил детектив Джордж Грэхэм (George Graham). Он быстро понял, что во время нападения на улице находилось много народа и преступники сильно рисковали — если бы что-то пошло не по плану, то их с большой вероятностью задержали бы возле магазина.

Некий Джеймс Робен (J. B. Reuben), проживавший в доме № 989 по МакАллистер стрит, дал полиции кое-какую зацепку. Свидетель сообщил, что около 14:30 заходил в магазин Фитцнера, где купил коробку сигар. Выйдя из магазина, Робен столкнулся с Генри Хоком (Henry T. Hock), хорошими знакомым, членом той же самой масонской ложи, секретарём которой являлся Робен.

^{Слева: одна из августовских 1906 г. газетных статей, посвященная нападению на Йоханна Фитцнера. В центре: рисунок журналиста, изобразившего стальной груз для штор, использованный в качестве орудия совершения преступления и брошенный злоумышленником в магазине. Справа: портрет Йоханна Фитцнера.}

Приятели разговорились и их общение подзатянулось. Около 15 часов, по словам Робена, в магазин вошёл молодой человек, попросивший «рабочую обувь». Фитцнер торговал качественной модельной обувью и это был явно не его клиент. Тем не менее, он попытался угодить запросу посетителя и вынес несколько пар обуви. Робен наблюдал за странным покупателем и в какой-то момент их взгляды встретились. Молодой человек неожиданно смутился, откланялся и покинул магазин, ничего не купив. Робен заявил детективу Грэхэму, что по его мнению он видел грабителя, явившегося в магазин на разведку. Свидетель дал описание его внешности и настаивал на том, что сможет этого человека опознать. Второй участник разговора — Генри Хок — дал показания во всём соответствовашие информации Джеймса Робена.

Другим важным свидетельством явились показания портного Бейкера, работавшего рядом с торговым залом обувного магазина за тонкой перегородкой. Портной не слышал ничего подозрительного и это означало, что преступник действовал очень быстро и эффективно.

Также весьма важные показания дал некий Мёрфи (Murphy), товарищ и деловой партнёр убитого. Мёрфи, торговец плательными тканями, арендовал часть магазина Фитцнера, он периодически появлялся на рабочем месте, принимал заказы на ткань, но не присутствовал в магазине постоянно. Мёрфи заявил на допросе, что в последние дни в магазин Фитцнера трижды заходили какие-то подозрительные молодые люди. Они просили показать им дорогие мужские рубашки, примеряли обувь, но ничего не покупали. Мёрфи считал, что у этих ребятушек вообще не было при себе денег и они являлись в магазин на разведку, возможно, выжидая момент, когда Фитнцер будет один. Молодые люди очень не понравились Мёрфи и по его словам, он даже предостерёг Йоханна в отношении этой парочки, посоветовав быть с ними осторожным.

Мёрфи настаивал на том, что сможет опознать подозрительных молодых людей. Полиция посчитала его показания чрезвычайно важными и по этой причине были приняты меры для сокрытия факта сущесвования ценного свидетеля. Пресса ничего не узнала о Мёрфи, и представители полиции несколько раз официально сообщали, что несмотря на поиск свидетелей, таковых отыскать не удалось.

Строго говоря, так оно и было, Мёрфи не присутствовал при нападении и строил догадки на основании того, что знал. Убийство Йоханна Фитцнера казалось «глухарём», раскрыть который по горячим следам не представилось возможным.

Очень важным оказалось то обстоятельство, что описанных Мёрфи подозрительных молодых людей припомнил патрульный, дежуривший в районе МакАлиистер стрит. Звали патрульного Томас Флинри (Thomas Flynri), он был уверен, что подозрительные молодчики ещё появятся на его территории и надо быть готовым их встретить. Запомним сейчас Флинри и его энтузиазм, в своём месте мы к бдительному полицейскому вернёмся.

Минул почти месяц и 14 сентября история с нападением на магазин повторилась. На этот раз преступник (или преступники) заглянул в магазин одежды, принадлежавший Уилльяму Фриде (William Friede) и находившийся в доме № 1386 по Маркет стрит (Market street). О преступлении стало известно в 15:10, когда в магазин вошли Роберт и Тельма Андерсон — малолетние брат с сестрой, проживавшие в соседнем доме. Дети намеревались попросить у хозяина магазина цветные мелки, как не раз это делали прежде.

К их удивлению, магазин оказался пуст. Пройдя через безлюдный торговый зал, Роберт и Тельма заглянули в помещение, занятое мастерской — там обычно подшивались пиджаки и брюки.

Уилльям Фриде лежал на полу мастерской в огромной луже крови. Голова его была рабита до такой степени, что белые кости черепа торчали из ран и был виден мозг. Такого рода повреждения называются открытой травмой мозга, спасти человека с подобным ранением медицина того времени не могла.

Перепуганные дети выбежали с криком на улицу, быстро собралась толпа. Собственно, как и в случае ограбления магазина Фитцнера, людей поблизости от места преступления оказалось очень много. Были среди них и полицейские.

^{Фотография из газеты 1906 г.: Уилльям Фриде с женой и сыном.}

Место совершения преступления было немедленно оцеплено. Бесчувственное тело хозяина магазина со всей возможной быстротой доставили в больницу, где Фриде был прооперирован. Никто не ждал чуда, но врачи уверяли, что люди с такого рода травмами перед самой смертью иногда приходят в сознание и могут некоторое время общаться. Трое суток у постели смертельно раненого дежурили детективы и жена, в надежде, что тот придёт в сознание и скажет что-то важное о нападении. Но чуда не случилось, Уилльям Фриде скончался, не приходя в сознание.

Осмотр магазина показал, что касса была открыта и денежный ящик пуст. Эта деталь представлялась очень интересной, поскольку касса имела «секрет», придуманный самим Фриде и мало кому известный. Касса представляла собой большой металлический ящик, скользивший под столешницей. Ящик всегда оставался закрыт, Фриде открывал его на считанные секунды только для того, чтобы вынуть или положить деньги. Выдвижение ящика блокировалось прочным рычагом и для снятия этой «блокировки» следовало одновременно нажать 3 клавиши из 10, на импровизированной клавиатуре, укрепленной также под столешницей и незаметной со стороны. Если комбинация клавиш нажималась неверно, то денежный ящик не разблокировался и в соседнем помещении начинал звенеть электрический звонок, предупреждавший о попытке взлома кассы. В том помещении работало ателье по пошиву одежды и всегда находились работницы-белошвейки. По их единогласным показаниям, днём 14 сентября звонок не звенел. Это означало, что убийца владельца магазина не пытался грубо взломать кассу, а открыл её штатно.

Как он смог это сделать? Он знал «секрет», придуманный Фриде? Или поступил проще, просто дождавшись, когда хозяин магазина сам её откроет? Или он заставил его открыть, угрожая оружием? Или имелся ещё какой-то вариант, неочевидный постороннему человеку?

Карманы одежды Фриде были вывернуты, золотые часы Уилльяма с семейной фотографией на внутренней стороне крышки, исчезли. Рядом с телом лежал портновский метр и мелок. Орудие преступления отсутствовало. Картина случившегося казалась довольно ясной — преступник под видом покупателя зашёл в магазин, выбрал что-то из одежды — пиджак, брюки, жилетку, возможно, пальто — и попросил Фриде «подогнать» покупку. Они вместе прошли в мастерскую и там злоумышленник атаковал владельца магазина каким-то холодным оружием дробящего действия.

По мнению судмедэксперта, орудие, использованное преступником, не было специально заточено, но имело острый край. С большой вероятностью это мог быть обрезок газовой трубы. Сложно было сказать, использовался ли этот обрезок как дубинка или же как кистень [т. е. имел ручку и ударную часть, соединенные гибкой связью — цепью, шнуром и пр.], но использование стальной трубки позволяло нападающему прикладывать большую силу, не опасаясь повредить орудие. Имелось у обрезка трубы и другое достоинство — в отличие, скажем, от ножа, топора, стамески или иного инструмента, обрезок трубы не выглядел как оружие и, будучи выброшенным, не привлекал к себе внимания.

Что видели свидетели? Строго говоря, никто ничего подозрительного не видел и не слышал. Однако, одно интересное свидетельство детективы получили в самые первые минуты расследования. Патрульный Джон Джордан проходил рядом с магазином Фриде буквально за несколько минут до того, как преступление обнаружили дети. Полицейский припомнил, что видел двух молодых мужчин, стоявших подле витрины. По их синим сюртукам патрульный решил, что это были посыльные.

Остаётся добавить, что 15 сентября на пересечении Маркет стрит и Долорес стрит были найдены золотые часы, принадлежавшие Уилльяму Фриде. На внутренней стороне крышки осталась фотография убитого владельца магазина с женой и сыном. Часы оказались на удалении около 1,4 км. от магазина Фриде. Эта находка вызвала некоторое недоумение: если убийца посчитал нужным избавиться от дорогостоящих часов, как от опасной улики, то для чего же он вообще забирал их с места совершения преступления? Как вариант, можно было предположить, что часы намеренно были взяты с места совершения преступления, дабы быть выброшенными в последующем. В таком случае, нашедший дорогостоящую вещь и оставивший её себе, попал бы под подозрение полиции. Возможно, преступник или преступники рассчитывали подобным приёмом ввести правоохранительные органы в заблуждение. Если это было действительно так, то следовало признать, что такого рода замысел свидетельствовал о криминальной опытности грабителя.

Полиция Сан-Франциско деятельно отрабатывала всевозможные зацепки и связи, но видимых результатов эта работа не приносила. Не прошло и 3-х недель, как стало известно о новом чудовищном преступлении грабителя (или грабителей) с газовой трубой.

3 октября 1906 г. около 12:30 японский подданный Язо Киташима (Yazo Kitashima) вошёл в отделение японского банка «Kimmon Ginko» в доме № 1588 по О'Фаррелл стрит (O’Farrell street). За стойкой операционистов он никого не увидел и прошёл далее, рассчитывая столкнуться с кем-либо из клерков. Поскольку помещение оказалось пустым, Киташима постучал в тонкую перегородку, за которой находился кабинет директора отделения. Не услышав отклика, посетитель встревожился — отделение банка казалось совершенно пустым посреди рабочего дня… двери были открыты… помещение кассы было открыто… на столах работников лежали документы… Что-то было явно не в порядке!

Киташима толкнул дверь в кабинет директора — хотя изначально и не имел намерения общаться с ним — и потрясенно застыл на пороге. В кабинете на полу он увидел два человеческих тела, залитых кровью. Лица людей были обезображены чудовищными ранами, края которых раскрылись так, что были видны кости черепа. Это был директор отделения банка Мараката (M. Murakata, встречается иное написание фамилии — Munekato) и кассир Сасаки (Sasaki), хотя в ту минуту вошедший их не узнал.

Кровь была везде — на стенах, мебели, на потолке. Помещение выглядело как место бойни.

Киташима вызвал полицию — благо в отделении банка имелся телефон! — и стал дожидаться появления патрульных. Последние, осмотрев помещение банка, сделали ряд важных открытый.

Прежде всего, выяснилось, что лежавшие на полу живы! Были предприняты все возможные в той обстановки меры по их спасению.

^{Слева направо: Киташима, Сасаки, Мараката.}

Мараката, к сожалению, скончался через 2 часа. Перед началом агонии он на несколько секунд пришёл в сознание и в ответ на вопрос «кто напал?», успел пробормотать «два европейца!». А вот кассир Сасаки остался жив. Правда, сие следствию совершенно не помогло, поскольку он ничего не смог сказать о нападавших. Его воспоминания о 3 октября обрывались на том, что он провожал к двери коллег, уходивших на перерыв. Кто после этого входил в банк и что именно происходило далее, он вспомнить так и не смог.

Кроме этого, при обыске помещения был найден предмет, явившийся оружием. Это был обрезок стальной газовой трубы диаметром 1,5 дюйма [~38 мм.] и длиной 14 дюймов [~35 см.], завёрнутый в лист обёрточной бумаги, используемой в магазинах. Следы крови на бумаге и трубе, а также прилипшие частицы кожи и волосы, не оставляли никаких сомнений в том, что злоумышленник использовал обрезок трубы как дубинку.

^{Иллюстрации из газетных публикаций октября 1906 г., демонстрирующие локализации травм, причиненных потерпевшим грабителями. Справа: обрезок газовой трубы, явившийся орудием нападения.}

Продолжая осмотр банковского помещения, сотрудники полиции поняли, что преступникам удалось добраться до кассы. судя по всему, вид денег так подействовал на грабителей, что они позабыли на месте преступления своё оружие. Допросами персонала банка и изучением приходно-расходных документов удалось установить сумму наличных денег, похищенных преступниками. Те завладели в общей сложности 2800$ — прямо скажем, не очень много, принимая во внимание тяжесть того преступления, на которое решились грабители.

То, что преступников было двое, стало очевидно после внимательного изучения следов ног. Грабители испачкали обувь кровью жертв и в целом действовали довольно небрежно, поэтому никаких сомнений в количестве нападавших детективы не испытывали.

Использование грабителями обрезка газовой трубы позволило детективам провести аналогии между нападаниями на магазины Фитцнера и Фриде и вторжением в банк «Kimmon Ginko». Логика полицейских выглядела довольно прозрачной: в первом случае хозяина магазина забили стальным грузом от механизма подъёма штор, во втором — использовалась либо труба, либо нечто очень на неё похожее, в третьем — газовая труба была оставлена на месте совершения преступления. Во всех случаях имели место грабежи, при этом злоумышленник (либо злоумышленники) действовали с избыточной жестокостью. В каждом из 3-х случаев им незачем было убивать людей, грабёж можно было совершить без того отвратительного кровопролития, которое демонстрировал нападавший.

^{Газетная публикация в одной из калифорнийских газет в октябре 1906 г., в которой сообщалось о существующей по мнению полиции связи между тремя различными ограблениями.}

Свои выводы полицейские сообщили прессе и уже в первой декаде октября 1906 г. в газетах Сан-Франциско появились сообщения, в которых упомянутые 3 эпизода связывались с действиями одних и тех же преступников. Хотя точное их количество в первых двух нападениях оставалось неизвестным, правоохранители — а вместе с ними и журналисты — склонялись к тому, что в магазинах Фитцнера и Фриде также действовала пара грабителей.

Изучая следы на полу банковского офиса, детективы реконструировали сцену нападения. Один из грабителей разговаривал с кассиром Сасаки через окошко, второй же в это время прошёл вглубь помещения. Первые удары Сасаки получил возле окошка, но сознания не потерял и побежал в сторону кабинета директора.

Однако навстречу ему выскочил второй преступник. Нападавшие вдвоём принялись избивать кассира, но тут на шум вышел директор отделения Мараката. В принципе, если бы он заперся в кабинете и вызвал полицию по телефону, всё могло бы повернуться иначе, но… случилось так, как случилось!

^{Иллюстрация, демонстрирующая последовательность нападения на отделение банка «Kimmon Ginko» по версии полиции Сан-Франциско.}

Преступники немедленно переключились на директора, необдуманно распахнувшего перед ними дверь своего кабинета. Жестоко избив Маракату, фактически смертельно его ранив, они бросили умирающего под стол в собственом кабинете, после чего перетащили лишившегося сознания кассира в тот же самый кабинет и устремились к кассе.

Грабители так были увлечены потрошением кассы, что даже не озаботились обыском пострадавших. А между тем, у обоих работников банка имелись при себе довольно значительные суммы наличных денег [более 230$]. Жажда стяжания, по-видимому, до такой степени овладела преступниками, что один из них позабыл обрезок трубы, явившийся его оружием.

^{Иллюстрация из октябрьской 1906 г. газеты, изображающая банковского кассира Сасаки рядом с братом и сестрой. Последние безотлучно дежурили возле его кровати всё время, пока потерпевший оставался без сознания. Также рядом находился полицейский, приставленный как для физической охраны, так и для того, чтобы записывать всё, что Сасаки мог бы сказать, придя в сознание.}

Основная надежда расследования была связана с выжившим кассиром. Ожидалось, что Сасаки сможет вспомнить нападавших и опознать их. Рядом с потерпевшим всё время находились родственники — брат и сестра — также проживавшие в Сан-Франциско. Опасаясь того, что преступники могут попытаться расправиться с опасным свидетелем в больнице, к раненому была приставлена охрана.

Все понимали, насколько важен потерпевший для правоохранительных органов. За здоровьем его следили местные газеты, периодически сообщая о продвижении лечения. К сожалению, как было сказано выше, хотя кассир и остался жив [и даже не стал инвалидом], помочь следствию он не смог. Придя в сознание спустя месяц после травмы головы, Сасаки ничего не смог вспомнить о нападении.

Что происходило далее?

5 октября, в пятницу, в полицию Сан-Франциско обратился портной по фамилии Циммерман (Zimmerman), мастерская которого располагалсь в доме № 1932 по Пост стрит (Post street). Помимо услуг по пошиву и подгонке одежды, Циммерман также занимался чисткой белья. Так вот по его словам, 5 октября к нему обратился некий молодой человек, попросивший почистить пиджак и пальто, обильно запачканные кровью. Когда детективы осмотрели вещи, то крякнули — одежда действительно была очень сильно запачкана, причём следы крови были разных типов — можно было видеть, что кровь капала на одежду, её размазывали, пытались замыть водой, в результате чего образовались розовые разводы… В общем, кровь явно происходила не из порезанного пальца!

Принимая во внимание то, как зверски были избиты работники японского банка, заявление гражданина Циммермана требовало самого серьёзного к себе отношения. В мастерской был немедленно посажен наряд полицейских в штатском, которым надлежало задержать человека, явившегося за одеждой. По словам Циммермана, последний должен был появиться вечером в субботу, то есть, спустя сутки, после сдачи одежды в чистку. Было условлено, что при появлении нужного полиции человека портной подаст условный знак, если точнее, то произнесёт условную фразу, что-то типа «здесь продаётся славянский шкаф?»

И вот вечером 6 октября в помещение ателье вошёл улыбчивый молодой человек, поинтересовавшийся, готов ли его заказ? Циммерман произнёс условную фразу и детективы Эдвард Гибсон (Ed Gibson)[13] и Гарри Рэйндольдс (Harry Reynolds) выскочили из небольшого коридорчика, отгороженного портьерой, где они скрывались от постороних глаз. Скажем сразу, полицейские сплоховали — они не обеспечили задержание с поличным, другими словами, они схватили подозреваемого до того, как тот однозначно продемонстрировал свою связь с уликой или тем, что полиция считала уликой. Подозреваемый должен был забрать заказ и признать его своим — только в этом случае его следовало задерживать! Получилось же так, как получилось — детективы «расшифровали» себя непонятно перед кем и непонятно по каким основаниям.

Налицо, конечно же, непрофессиональная подготовка операции, выразившаяся в т. ч. и в неверном инструктаже портного. Кстати, передача окровавленной одежды от Циммермана неизвестному лицу под негласным наблюдением сотрудников правоохранительных органов — это в чистом виде операция контролируемой поставки (вспоминаем историю гибели тургруппы Дятлова). Забавно читать комментарии отдельных особо одаренных знатоков истории, на голубом глазу поправляющих Ракитина и утверждающих, будто такого рода комбинации не проводились в 1959 г.! Как видим, они проводились даже в 1906 г. В советских же руководящих документах и наставлениях по теории и практике оперативной работы такого рода мероприятия именовались «оперативными комбинациями четвёртого рода» [существовали также «первого», «второго» и «третьего» родов].

Извините автора за это вынужденное отступление, к тому же и бессмысленное, ибо дураков учить — только портить! Возвращаемся к детективам Гибсону и Рейнольдсу.

Помахав перед носом обалдевшего молодого человека револьверами, полицейские нацепили на него ручные кандалы и повезли в управление полиции.

Это был подлинный успех, можно даже сказать, почти фурор! Сообщение о задержании предполагаемого убийцы с газовой трубой облетело офис полиции моментально. Прибывших детективов встретили как героев, задержанного решил допросить один из самых высокопставленных и опытных сотрудников сан-францисской полиции капитан Врэн (Wren).

Задержанный представился Смитом и заявил, что сдавал в чистку совсем другую одежду, по его словам Циммерман что-то сильно напутал. Смит настаивал на том, что у него имеется alibi на время нападения на японский банк. Задержанного допрашивали очень интенсивно, но тот держался настолько уверенно, что капитан Врэн и детективы засомневались. Поэтому было решено засаду в мастерской Циммермана оставить, мало ли что, вдруг кто-то ещё явится за окровавленной одеждой?

Между тем, информация о задержании Смита попала в местные газеты. И сообщение об этом прочитал тот, кто в действительности отнёс в чистку Циммерману окровавленные пиджак и пальто. Да-да, вы всё правильно поняли, бедолага Смит не имел к этом вещам ни малейшего отношения! Циммерман действительно ошибся…

По иронии судьбы настоящий владелец окровавленных вещей — а звали его Роберт Кирни (Robert Kearney) — был лично знаком с начальником полиции Сан-Франциско Иеремией Динаном. В этом месте читатель может заподозрить подвох и задать уместный вопрос: «где и как могли познакомиться подозреваемый в убийстве молодой человек и глава городской полиции?» Вопрос имеет право быть заданным и у автора есть на него ответ: Кирни работал барменом в том баре, который посещал руководитель городской полиции. Ну, вы поняли… В общем, Роберт прочитал об окровавленных вещах в химчистке неподалёку — а жил он в доме № 2100 по Пост стрит [250 метров от ателье Циммермана!] — сложил «два и два» и всё понял. Опасаясь задержания и пыток — а такое случалось частенько в американской полиции тех лет! — Кирни помчался к шефу полиции Динану с объяснением случившегося.

Иеремия Динан являлся человеком вполне адекватным, колоритным и неглупым. Достаточно сказать, что возглавив полицию Сан-Франциско в 1905 г., он развернул активную компанию по закупке автомобилей для нужд подчиненного ему ведомства. Динан активно влезал во всевозможные социальные конфликты, боролся с профсоюзами, защищал штрейбрехеров, организовывал провокации против лидеров рабочего движения. Даже окружная прокуратура обвиняла его в создании системы лжесвидетельств и подбрасывании улик при расследованиях, связанных со стачечным движением в Сан-Франциско. Динана обвиняли в коррупционных связях даже члены городского совета и в конечном итоге он вступил в очень жёсткую конфронтацию с городской администрацией. Дело дошло до того, что начальник полиции отказался признавать власть мэра.

^{Начальник Департамента полиции Сан-Франциско Иеремия Динан находился в своей должности в 1905–1907 гг. Это был один из самых скандальных руководителей полиции города за всю историю этого ведомства. Он вошёл в истории Калифорнии, как человек, закупивший первые автомобили для полиции Сан-Франциско (на фотографи слева сам Динан восседает на самодвижущейся повозке системы Форда!) и отказавшийся признать власть мэра города. По этой причине он был снят с должности и переведён в рядовые патрульные — согласитесь, необычный кульбит карьеры.}

Да-да, не удивляйтесь — именно так выглядел политический ландшафт Америки в начале XX столетия!

После того, как 22 августа 1907 г. городские власти с огромным скандалом отставили-таки Динана от должности, калифорнийские газеты вышли с текстами, вроде такого: «Сан-Франциско освобожден от позора Динана!» Новый начальник полиции Уилльям Бигги (William Biggy) публично унизил Динана, зачислив в штат рядовым патрульным. Некрасиво, конечно же, получилось, но ирония судьбы заключается в том, что сам Уилльям Бигги закончил свою карьеру много хуже предшественника. В декабре 1908 г. он утонул, выпав из катера в заливе Сан-Франциско. И случилась сия трагическая трагедия после того, как Бигги встретился с юристами, пригрозившими ему тюремной посадкой за взятки. Отсюда возникло предположение, что Бигги попросту покончил с собою, впав сначала в депрессию, а потом в свинцовые негостеприимные воды зимнего залива. Переиначив немного слова товарища Сталина, можно сказать, что быть начальником полиции Сан-Франциско в начале XX столетия — это вам не лобио кушать!

Извините автора за это минутное отступление, просто захотелось набросать небольшой исторический бэкгрануд для лучшей ориентации читателей в реалиях того весёлого времени.

Итак, Кирни явился в кабинет Динана и рассказал о том, что окровавленные пиджак и пальто принадлежат ему. Вещи действительно были сильно запачканы кровью и причина тому была вполне криминальной. Кирни подрался в пятницу 5 октября и ему очень сильно разбили губы. До такой степени, что пришлось отправиться к доктору и наложить швы. Собственно, со швами на губах Кирни и явился к начальнику полиции. Странно, конечно, что о такой примете Циммерман не сообщил детективам, ну да ладно… Раны на лице, даже совсем неглубокие и неопасные, могут сильно кровоточить, что понятно — голова снабжается кровью лучше любой конечности. Поскольку перепачканные кровью вещи выбрасывать было жиль, Кирни отвёз их в чистку Циммерману, но забрать в условленное время не смог.

Динан выслушал рассказ своего юного друга, сказал что-то ободряющее, возможно, даже похлопал по плечу, дескать, не волнуйся, мальчик, всё будет хорошо, можешь ступать, забирать свою одежду. Успокоенный и обрадованный Кирни ушёл от Динана в твёрдой уверенности в том, что все проблемы решены. Он явился в мастерскую к Циммерману и заявил, что хотел бы забрать свои вещи. Цимерман покряхтел, покашлял, произнёс секретную фразу и из-за портьеры вышли два детектива в штатском с револьверами наперевес.

Как там пелось в старинной песне, любимой туристами группы Дятлова «всё опять повторится сначала» — так кажется? В данном случае всё повторилось буквально, как в случае со Смитом! Детективы оповестили о том, что везут владельца окровавленных вещей и теперь это именно тот человек, кто им нужен… снова капитан Врэн вышел встречать задержанного в вестибюль полицейского управления… и снова журналисты стали свидетелями эпического действа и яркого рассказа про задержание убийцы! Детективы заверили сомневавшихся газетчиков в том, что теперь-то они «взяли» кого надо!

Во время допроса Кирни попытался рассказать полицейским свою историю и сослался на то, что руководитель полиции Динан в курсе случившегося. Но упоминание фамилии начальника лишь вызвало взрыв эмоций у допрашивавших. Честное слово, если эту сцену разыграют на сцене «Comedy club» Гарик «Бульдог» Харламов и Тимур Батрутдинов зал ляжет впокат и никто не поверит, что ситуация вполне себе реальная!

В конце концов детективы и капитан Врэн во всём разобрались. Рассказ Кирни был надлежащим образом проверен и нашёл полное подтверждение, его освободили, прессе дали необходимое разъяснение. Страсти улеглись, но пришлось признать, что многообещающая зацепка, подсказанная господином Циммерманом, никуда розыск не привела. А жаль, ведь всё так многообещающе складывалось!

^{Иллюстрации из октябрьских 1906 г. калифорнийских газет. Слева: Роберт Кирни, справа: статья, рассказывающая о том, что окровавленная одежда принадлежит задержанному Кирни, но тот не подозревается в нападении на банк «Kimmon Ginko».}

Между тем ранним утром 8 октября произошло новое изуверское нападение. В тот день около 8 часов утра худощавый мужчина зашёл в магазин скобяных изделий компании «Gildea & Co.» на Маркет стрит и попросил коробку болтов. Едва только продавец Уилльям Салливан (W. J. Sullivan) повернулся к покупателю спиной и потянулся к нужному стеллажу, как на его голову обрушился чудовищный удар. Покупатель, точнее, злоумышленник, прикинувшийся покупателем, ударил продавца по затылку обрезком газовой трубы. Салливан, непроизвольно вскрикнув, упал на четвереньки, но сознание не потерял. Произошло это потому, видимо, что на его голове находилась фетровая шляпа, смягчившая удар. После секундного замешательства, грабитель неожиданно пустился наутёк, так ничего и не забрав.

Оказалось, что причиной его бегства стало появление закройщика Бернарда Флуда (Bernard Flood), вошедшего в торговый зал из соседнего помещения. Флуда привлёк крик Салливана и он решил посмотреть, что же происходит у соседей? Благодаря счастливому стечению обстоятельств, Салливан остался жив и попытка ограбления провалилась.

Хотя продавец видел напавшего очень близко, буквально глаза в глаза, из-за травмы головы он не смог как следует его описать. Зато отличное описание дал Флуд! И не просто описание — посмотрев на фотоколлекцию местных уголовников, он опознал напавшего на Салливана человека! Таковым оказался некий Кэл Чайлдс (Cal Childs, Кэл — сокращение полного имени Калвин), неоднократно судимый прежде за воровство, мошенничество, незаконные азартные игры, угрозу оружием и пр. — список его правонарушений был очень велик. В общем, это был профессиональный уголовник без всяких оговорок. Хотя Чайлдс отнюдь не походил на молодого человека [ему шёл 37-й год], использование обрезка трубы сразу же сделало его подозреваемым в преступлениях, описанных ранее в этом очерке.

Вся полиция Сан-Франциско бросилась на розыск Кэла Чайлдса. Ажиотаж был таким, что фотографию разыскиваемого преступника, вернее, подозреваемого, «тиснули» местные газеты, не дожидаясь задержания Чайлдса и выдвижения формального обвинения. Разумеется, искали и подельника. Таковым считался молодой сокамерник Чайлдса, с которым подозреваемый отбывал последнюю тюремную отсидку. У полииции имелась информация, что мужчины были очень близки и всё время проводят вместе, скорее всего, их объединял не только криминальный промысел, но и однополая любовь. В тот же самый день, когда произошло нападение на Салливана, немногим позже 12 часов [т. е. спустя 4 часа после попытки ограбления] Чайлдс был задержан. А вместе с ним полиция взяла под стражу и его молодого дружка. Задержание прошло очень спокойно и даже незаметно для окружающих — никто из подозреваемых сопротивления аресту не оказывал и во всём подчинялся командам полицейских.

^{Нападение ранним утром 8 октября на старшего клерка в магазине скобяных товаров компании «Gildea & Co.» вызвало ажиотажный интерес журналистов и публики. Это было 4-е за последние 2 месяца нападение в Сан-Франциско с использованием газовой трубы или подобного ей оружия. Изображение справа: сообщение с первой страницы газеты, оповещавшее жителей Сан-Франциско о том, что Кэл Чайлд, подозреваемый в убийстве и ограблении японского банка несколькими днями ранее, благополучно задержан накануне!}

Что ж, всё складывалось хорошо! Расследование, казалось, выходило на финишную прямую.

Первый допрос Чайлдса провели уже упоминавшиеся в этом очерке капитан Врэн (Wren) и опытный детектив Эдвард Гибсон (Ed Gibson), хорошо знакомый с деталями расследований всех 4-х эпизодов, описанных в этом очерке выше. После напряженного общения с Чайлдсом, продлившимся более часа, полицейские вышли из комнаты для допросов и отказались делать какие-либо заявления для прессы. Это означало, что что-то идёт не так, как хотелось бы, и Чайлдс хорошо отбивает предъявленные ему обвинения. Во всяком случае, работа с ним потребует скрупулёзной проверки всего, что подозреваемый будет говорить.

На следующий день — приблизительно в 12 часов дня 9 октября — неизвестный молодой мужчина вошёл в магазин мелочной торговли в доме № 544 по Клемент стрит (Clement street) и попросил продавца Уилльяма Хопсона (W. O. Hopson) показать товар. Едва последний повернулся к стеллажу, покупатель принялся бить его обрезком стальной трубы (или чем-то подобным) по голове. Хопсона спасло то, что тот сразу же упал на пол и преступник не смог его добить — тянуться через широкий прилавок было крайне неудобно. Далее в рассказе потерпевшего имелся небольшой пробел, возможно в минуту или около того, во всяком случае следующее, что помнил Хопсон — было то, как он поднимается с пола и садится на стул. Грабителя в помещении магазина уже не было. Через минуту или две в магазин вошла супруга Хопсона, обнаружившая его сидящим на стуле и обливающегося кровью. Хорошо, что она разминулась с преступником, ибо неизвестно, чем подобная встреча могла бы для неё закончиться.

Потерпевший не мог сказать, обыскивал ли магазин грабитель и взял ли тот что-либо с места совершения преступления. Касса осталась нетронута, по-видимому, в силу каких-то причин злоумышленник бежал, не доведя задуманное до конца. Хопсон дал довольно общее описание внешности нападавшего: молодой мужчина среднего роста, одет в синий костюм, никаких видимых особых примет… Хопсон был уверен, что не видел преступника ранее. Также он добавил, что напавший выглядел вполне респектабельно и вызывал доверие, то есть, он не казался нищим, готовым вцепиться в глотку из-за огрызка яблока.

^{Нападение в полдень 9 октября 1906 г. в магазине Хопсона во всём напоминало картину нападений «грабителей с газовой трубой». Правда теперь, как и в случае с нападением на Салливана накануне утром, грабитель почему-то действовал в одиночку.}

Полицейские возлагали большие надежды на допросы возможных свидетелей — а таковых на первый взгляд было много. Дело в том, что во время нападения в доме напротив работала бригада из 12 плотников. Неужели никто из них не обратил внимание на респектабельного молодого человека в синем костюме?

Оказалось, что никто из них ничего подозрительного не заметил. И на человека в синем костюме никто из плотников внимания не обратил.

Нападение на Хопсона во всём напоминало то, что произошло сутками ранее в магазине «Gildea & Co.», с той лишь разницей, что плохой человек Кэл Чайлдс в это время сидел в полицейском застенке и очевидно не мог иметь отношения к случившемуся. Последующая проверка показала точность утверждений Чайлдса о наличии alibi — он действительно не мог нападать на Уилльяма Салливана, поскольку во время совершения преступления находился более чем за 30 км. и это подтверждалось несколькими свидетелями, никак не связанными между собой. В общем, хотя Чайлдс и был очень хорошим подозреваемым, его пришлось-таки отпустить.

Выше мы упоминали, что ещё во время активного расследования убийства Фитцнера появились свидетельства о 2-х подозрительных молодых людях, предположительно посыльных, которые могли бы быть связаны с нападением. Первым о подозрительной парочке сообщил полиции компаньон убитого — а если точнее, субарендатор помещения — по фамилии Мёрфи. Другим свидетелем, заявившим, что он видел подозрительного вида молодых людей у витрины магазина, явился патрульный полицейский Томас Флинри.

И вот 11 октября 1906 г., спустя почти 2 месяца со времени убийства Фитцнера, Флинри увидел на улице одного из старых знакомцев! Патрульный был уверен, что встреченный молодой человек являлся одним из 2-х посыльних, стоявших перед витриной магазина Фитцнера незадолго до убийства последнего. Флинри проследил за подозреваемым и установил, что тот вошёл в дом № 1137А по Голден-гейт авеню. После этого патрульный связался с детективами полиции Сан-Фанциско.

Информация о появлении подозреваемых немедленно была принята вработу. В течение 48 часов за зданием велось скрытое наблюдение. Удалось установить личности подозреваемых — ими оказались некие Голди Герберт (Goldie Herbert) и Джон Миранда (John Meranda). Молодые люди действительно одно время работали посыльными в крупных торговых сетях, но с лета 1906 г. пребывали в статусе безработных. Формальной причиной их сокращения явились неблагоприятные последствия землетрясения — уменьшение объёмов торговли, ввиду резкого падения платёжеспособного спроса, но на самом деле уволили молодых людей по другой причине. Дело заключалось в том, что Герберт и Миранда злоупотребляли морфием — в те годы таких наркоманов называли «морфинистами» — и систематический приём наркотика принял такие формы, что стал сказываться на их социализации. Молодые люди стали опаздывать на работу, не справлялись с поручениями, клиенты жаловались на их поведение…

Любой торговый работник знает: если твой подчиненный-наркоман не обокрал магазин сегодня, значит, он это сделает завтра! Поэтому начальство уволило Герберта и Миранду в превентивном, так сказать, порядке.

В середине дня 12 октября детективы О'Дэй (O’Day) и Райан (Ryan) из Отдела уголовных расследований Департамента полиции Сан-Франциско вошли в комнату, арендованную бывшими посыльными, и произвели их задержание. Полицейские, проведя обыск помещения, нашли большое количество одежды, в т. ч. костюмы разных цветов. Задержанных явно имело смысл показывать свидетелям, проходящим по разным эпизодам, в различной одежде, вдруг кто-то их смог бы опознать! Также были найдены значительные денежные суммы, что выглядело удивительным, учитывая отсутствие у молодых людей официальных источников дохода.

^{13 октября 1906 г. газета «The San Francisco call» кричащим заголовком на первой странице оповестила читателей о том, что полиция заполучила подозреваемых в убийстве Йоханна Фитцнера. Таковыми оказались 2 молодых человека, работавшие посыльными. На преступление, согласно данным газеты, молодых людей толкнуло пристрастие к морфию.}

Когда детективы О'Дэй и Райан вошли в комнату Герберта и Миранды, то оказалось, что оба спали. Потребовались некоторые усилия для того, чтобы их растолкать: молодые люди ещё не отошли от наркотического опьянения и с трудом понимали, что происходит вокруг. Обоих задержанных отвезли в полицейский участок на Буш-стрит, где был проведён первый допрос.

Руководство полиции передало информацию о задержании бывших посыльных прессе. Журналистам было разрешено сфотографировать Герберта и Миранду и детективы сообщили газетчикам кое-какую личную информацию об обоих.

В частности, репортёры узнали о том, что во второй половине августа — т. е. уже после убийства Фитцнера — молодые люди покинули Сан-Франциско и отбыли в Лос-Анджелес. В глазах полиции подобный отъезд выглядел как бегство, хотя формально поездка в другой город сама по себе ничего предосудительного из себя не представляла.

^{Газетный коллаж с фотографиями Голди Герберта (слева) и Джона Миранды (справа). На фоне фотографий молодых людей изображён обрезок газовой трубы. Примерно таким было орудие, использованое неизвестными грабителями при нападениях в августе — октябре 1906 г. в Сан-Франциско. Фотография, наложенная поверх обрезка трубы — вид дома, в котором молодые люди были задержаны.}

Однако на свою беду Миранда и Герберт умудрились привечь внимание лос-анджелесских законников. В сентябре их арестовали по подозрению в совершении кражи.

Вот уж воистину, из огня — да в полымя!

Нельзя не признать того, что парочка, конечно же, была довольно мутной и какие-то нехорошие делишки за молодыми людьми водились. И в Лос-Анджелес они уехали потому, что что-то натворили в Сан-Франциско, и в самом Лос-Анджелесе почудили — тут, как говорится, к бабке не ходи! Но главный вопрос, связанный с Гербертом и Мирандой, заключался в том, причастны ли они к убийствам или же просто подворовывали по мелочи, когда это получалось?

Детективы полиции Сан-Франциско считали, что задержание в Лос-Анджелесе подтверждает склонность Герберта и Миранды к преступному поведению. И делали из этого вывод, что нападения с обрезком газовой трубы — это вполне их «профиль» и с большой вероятностью совершены ими. Однако из склонности молодых людей именно воровать, а не грабить [т. е. завладевать имуществом тайно, без насилия] можно было сделать вывод прямо противоположный — молодые люди стремились избегать насилия. Возможно они боялись вида крови, возможно, не чувствовали себя достаточно сильными для прямого столкновения с крепкими мужчинами, возможно, они руководствовались какими-то иными соображениями — для нас даже не очень важно какими именно. А важно то, что хищение и грабёж — тем более, грабёж неоднократный и отягощенный убийствами! — это сильно разные преступления. Вор, разумеется, может в определенной обстановке или при определенных условиях пустить в ход оружие и поставить под угрозу жизнь окружающих, но для него это вынужденное действие, нежелательное.

Но сан-францисские грабители в 1906 г. начинали свои преступные действия со смертельно опасного нападения. Для них подобное поведение не было вынужденным, напротив, оно являлось необходимым условием для последующей реализации преступного намерения — в этом кроется принципиальная разница между поведением морфинистов Герберта и Миранды и тем, как действовали люди, убивавшие Фитцнера, Фриде, работников японского банка, избивавшие трубой Салливана и Хопсона.

Автор считает необходимым в этом месте подчеркнуть особо то обстоятельство, что изложенное выше отнюдь не означает «автоматическую невиновность» Герберта и Миранды в инкриминируемом преступлении. Полиции непременено надлежало проверить alibi обоих — это понятно. Речь идёт немного о другом: полиции не следовало раньше времени делать громогласные заявления и рассказывать журналистам о задержании подозрительных молодых людей. Всё-таки право на приватность, или скажем корректнее, неприкосновенность личной жизни, следует уважать и компрометация через газеты — это как-то очень уж некрасиво выглядит. Но таковы были нравы того времени — так работала тогда полиция, так работала пресса!

Губернатор Калифорнии Джордж Парди обратил внимание на нарастающий в Сан-Франциско психоз, связанный с жестокими нападениями с использованием обрезков газовых труб. 12 октября 1906 года его канцелярия сообщила представителям прессы, что Губернатор назначил награду в размере 1500$ за арест и осуждение убийц Фитцнера, Фриде и Маракато.

Обещанное вознаграждение выглядело беспрецедентно большим. Те, кто прочёл первую и вторую книги «Всех грехов мира»[14] наверняка помнят, какие вознаграждения назначались в аналогичных ситуациях в других штатах. В лучшем случае власти выделяли 300$, частные пожертвования всегда превышали казенные в разы. В данном же случае, как видим, власти «зашли с козырей».

Оно и понятно, общественность была взбудоражена творившимся беспределом и органам власти надлежало показать готовность решительно бороться с преступностью. И победить её!

Теперь, когда Губернатор выделил огромные по тем временам средства на расследование преступлений, можно было не сомневаться — движуха пойдёт! И она действительно пошла.

Щедрость Губернатора Парди, с барского плеча кинувшего на расследование преступлений в Сан-Франциско аж даже 1,5 тыс.$, спровоцировала подъём гражданского самосознания в городском сообществе. Теперь можно было «стучать» не только по велению сердца, но и с целью пополнения семейного бюджета.

43-летняя Маргарет Уэст (Margaret West), во всех отношениях положительная женщина, жена плотника и мать 6 детей, 9 октября стояла на остановке трамвая 16-го маршрута. Там она невольно подслушала подозрительный разговор 2-х респектабельных молодых мужчин, один из которых как будто бы сказал другому: «Мы этого парня вроде бы нормально отрихтовали, не думаю, что он сможет болтать» [дословно: «We’ve fixed that fellow good and proper, I don’t think he’ll be able to gab any more.»], на что второй ответил: «У нас есть шанс сделать сегодня работу на дороге Сан-Бруно» [дословно: «The chance of doing job, tonight on the San Bruno road.»]. Женщина испугалась подозрительных молодых мужчин, поскольку у неё имелись при себе 6$, и она отошла от них подальше. Они сели в один трамвай и Маргарет очень боялась, что выйти им придётся на одной остановке — но нет! — она вышла раньше, а мужчины покатили далее в туманный вечер.

Ну ладно, разошлись — и разошлись! — бывает.

Но 12 октября Маргарет Уэст услышала о премии в 1,5 тыс.$, объявленной Губернатором Парди, и стала напряженно думать. 9 октября, когда она повстречала подозрительных молодых людей, произошло нападение на бедолагу Хопсона, а из подслушанного разговора можно было сделать вывод, что подозрительные мужчины кого-то сильно избили… А тут Губернатор такую премию обещает! Ну как можно сидеть, молчать и ничего не делать для того, чтобы эту премию получить? Эти деньги так нужны её семье…

Женщина подорвалась с места и помчалась в полицию с рассказом о подслушанном на трамвайной остановке беседе респектабельных молодых людей.

В полиции женщину выслушали с большим интересом — расследованию нужны были свежие идеи и подозреваемые, поскольку с Голди Гербертом и Джоном Мирандой дела складывались не очень хорошо и улик, связывающих арестованных с преступлением, не имелось. А тут такой подарок!

Маргарет Уэст дала неплохое описание подозрительных мужчин: возраст около 30 лет, светлокожие, выбриты, костюмы не одинаковые, но в схожей цветовой гамме «соль с перцем». Во время своего общения с полицией она особо подчеркнула, что не хочет привлекать к себе внимания и боится за безопасность как личную, так и семьи. И добавила, что муж был против того, чтобы она шла в полицию со своим рассказом. Капитан полиции Дюк (Duke), лично беседовавший с женщиной, заверил её, что правоохранительные органы не раскроют её роли в проводимом расследовании, но безусловно отблагодарят, если окажется, что сообщение Маргарет приведёт к преступникам.

Сразу скажем, полицейский начальник обещания не сдержал и через несколько дней газеты Калифорнии не только узнали о сути сделанного Маргарет Уэст заявления, но даже заполучили её фотографию. В этом месте невольно вспоминается циничный стишок времён первой юности автора: «Вот и верь после этого людям!» Продолжать не будем, ибо непечатно, но мысль моя, надеюсь, всем понятна.

^{Маргарет Уэст стала настоящей героиней и попала на страницы местной прессы. Правда, не надолго и вопреки собственному желанию.}

Итак, полицейские — как патрульные, так и в штатском — получили ориентировку на розыск вдоль трамвайногог маршрута № 16 мужчин, соответствующих описанию Маргарет Уэст.

Попутно развивалась другая сюжетная линия, в чём-то похожая, но никак не связанная с только что описанной. Ранее было отмечено, что убийство Уилльяма Фриде обнаружили детишки — Роберт и Тельма Андерсон, вошедшие в магазин за цветными мелками. Так вот они рассказали, что перед тем, как зайти в магазин, некоторое время играли недалеко от входа и видели, что внутрь входил некий мужчина. Этот человек по словам детей зашёл в магазин и быстро вышел, но не ушёл далеко, а принялся прогуливаться по улице. Побродив по тротуарам на некотором удалении от магазина, этот мужчина вторично вошёл внутрь и опять вышел буквально через пару секунд.

Детективы, беседовавшие с детьми, пришли к выводу, что этот мужчина не имел отношения к преступлению. Здравый смысл подсказывал, что это был обычный клиент, дожидавшийся появления продавца. Но этот человек мог видеть нечто такое, на что дети не обратили внимание. В общем, неизвестного мужчину следовало отыскать и допросить.

Роберт и Тельма сообщили полицейским неплохое описание мужчины и его розыск весьма деятельно вёлся с середины сентября. Учитывая то, что в распоряжении полиции не было ни фотографии разыскиваемого, ни его композиционного портрета, ни даже обычного рисунка, может показаться невероятным, но полицейские сумели-таки отыскать таинственного незнакомца! Успех этот следует признать тем более фантастичным, если принять во внимание, что человек этот не проживал в районе Маркет стрит и в магазин Фриде он заходил 14 сентября первый и, соответственно, единственный раз в своей жизни.

Тем не менее, его нашли. Звали мужчину Мэттью Тайлер (Matthew Tyler) и он оказался весьма ценным свидетелем, поиск которого стоил затраченных времени и сил. Что же рассказал Тайлер полицейским?

Он сообщил, что проходя по Маркет стрит увидел магазин мужской одежды и, памятуя о том, что ему нужен галстук, решил зайти. Он вошёл в пустой торговый зал, подождал немного, и поскольку хозяин не появлялся, вызвал его звонком. Из подсобного помещения вышел молодой вежливый мужчина, который, узнав о цели появления Тайлера, сообщил ему, что нанят совсем недавно, плохо знаком с ассортиментом и не имеет права продавать что-либо в отсутствие хозяина. Последний вышел ненадолго и должен вскоре вернуться, если покупатель готов подождать… Поведение и речь клерка выглядели совершенно естественно и Тайлер ничего не заподозрил. Он раскланялся с молодым мужчиной и вышел из магазина.

Пройдясь вверх и вниз по Маркет стрит, свидетель минут через 5–10 вернулся в магазин. На этот раз к нему вообще никто не вышел. Опасаясь того, что ожидание может затянуться, Тайлер ушёл.

Полиция знала, что у Фриде не было клерка, он вёл торговлю лично. Внешность мужчины, с которым разговаривал Мэттью Тайлер, совершенно не соответствовала внешности убитого, из чего напрашивался вполне логичный вывод — со свидетелем общался преступник. Это был огромный прорыв в расследовании. Наконец-то полиция заполучила свидетеля, несомненно видевшего убийцу!

То, что правоохранительные органы располагают столь ценным свидетелем, держалось в глубочайшей тайне. Мэттью Тайлер ждал своего часа… И дождался!

Розыск подозрительных молодых мужчин в костюмах цвета «перца и соли» довольно быстро вывел полицию на весьма несимпатичных мужчин — неких Рольфа Сканлана (Scanlan) и Артура Смита (Smith), проживавших в одной комнате в доме № 727 по Вэбстер стрит (Webster street). Детективы быстро получили информацию о причастности обоих к совершению ограблений. В частности их бывший сосед Макс Абернати в беседе с полицейскими рассказал о том, что Сканлан и Смит в июле 1905 г. ограбили некоего Итона, избив и забрав у того золотые часы и 35$. Полицейские проверили это сообщение и выяснили, что тогда возле дома № 533 по Шредер стрит (Shrader street) действительно был ограблен Итон (A. J. Eaton), инженер компании «San Frincisco Mechanics». Мужчина был избит до беспамятства, его обнаружила жена, встревоженная долгим отсутствием супруга и вышедшая для поисков на улицу. Грабители действительно забрали у Итона золотые часы и наличные деньги в сумме около 35$. Более того, Макс Абернати даже рассказал о судьбе золотых часов, по его словам, грабители сбыли их скупщику краденого в Окленде и получили за них 22,5$, из которых 5$ Сканлан отдал подельнику, а остальные забрал себе.

Надо сказать, что рассказом об ограблении инженера Итона показания Абернати отнюдь не исчерпывались, но уже одного этого было достаточно для того, чтобы заключить под стражу Сканлана и его дружка. Что и было сделано 15 октября.

Приободренные успехом и уверенные в том, что след взят верно, детективы взялись за подружку Сканлана, некую девицу Марджери Райан (Margery Ryan). Та работала телефонисткой на телефонном узле, однако после ареста Сканлана на работу не вышла. Полиция взялась за розыск девушки всерьёз. Быстро удалось установить, что она проживала в отеле «Терминаль» («Terminal» hotel), там-то её и задержали в момент укладки чемоданов, которые Марджери паковала, намереваясь покинуть город.

Строптивая дамочка была поначалу настроено непримиримо и заявила, что не будет «стучать» на любимого Рольфа Сканлана, но настроение её быстро переменилось в ходе первого же допроса. Детективы, по-видимому, допросили её без особых церемоний. Тот, кто читал мои книги «Все грехи мира» [извините, не могу обойтись без ссылки на самого себя — она как никогда уместна!] наверняка помнит неоднократные упоминания о крайней жестокости американской правоохранительной системы. Собственно, с такого рассказа книга и начинается. Так вот, лица женского пола не пользовались снисхождением «законников» и в случае необходимости получали свою порцию издвательств и пыток без всякой жалости со стороны последних.

Для того, чтобы читатель составил представление о том, как далеко могли зайти фантазии мучителей, можно вкратце упомянуть весьма примечательную историю, приключившуюся примерно в то же время, что и события этого очерка. Осужденную по суду женщину тюремная администрация передала для «перевоспитания» двум чернокожим тюремщикам. Если вы подумали, что те её изнасиловали, то сразу уточним, что эта беда оказалась не самой страшной и отнюдь не последней. Тюремщики не давали женщине воду, а вместо воды каждое утро передавали ей в камеру бутылку… с собственной мочой. Такое вот тюремное развлечение. Продолжалось всё это непотребство не день, не два и даже не неделю, а почти полтора месяца. Пить мочу крайне неполезно для почек — это понятно любому, кроме чернокожих тюремщиков. В конце концов женщина попала в тюремный лазарет, рассказала о том произволе, жертвой которого стала, и случившееся дошло до парламента штата, где сделалось предметом рассмотрения парламентской комиссии. Членов последней особенно возмутило не то даже, что белую женщину несколько недель насиловали и заставляли пить мочу — на это ещё можно было закрыть глаза! — а то, что её «перевоспитанием» занимались чернокожие тюремщики. Если бы тем же самым занимались белые, то и ладно, а коли негры — ну это же беспредел, господа!

Вообще же, всякий, кто более или менее знаком с историей американской правоохранительной системы, разговоры про «правовое государство», «старейшую демократию» и «страну торжествующего Закона» вряд ли сможет воспринимать без улыбки.

Ладно, возвращаемся к Сканлану.

Марджери Райан, будучи допрошена группой детективов под руководством капитана Дюка, согласилась дать разоблачающие Сканлана показания. Она сообщила о большом числе различных криминальных эпизодов с участием её возлюбленного, уточнила, что тот совершал грабежи как со своим дружком Артуром Смитом, так и с неким Луисом Тейлором. Также Райан утвердала, что Сканлан являлся членом большой банды и особо указала на то, что по её мнению Рольф Сканлан вполне мог совершить все те нападения с обрезком газовой трубы, что так взбудоражили Сан-Франциско.

Мэтт Тайлер, тайный свидетель полиции, утром 16 октября был доставлен в здание Департамента и принял участие в опознании того человека, с кем разговаривал в магазине Фриде. Ему были представлены 6 человек, из их числа он указал на Сканлана! Что ж, тут детективы могли не без удовольствия потереть руки и сказать задержанному: парень, ты попал к нам всерьёз и надолго!

Представитель полиции заявил прессе, что правоохранительные органы находятся на пороге большого успеха — «их свидетель» опознал в Сканлане человека, присутствовавшего в магазине Фриде во время совершения преступления!

Правда, история с опознанием Рольфа имела продолжение, о котором полиция не стала рассказывать газетчикам.

^{Слева: Марждери Райан и Луис Тейлор, предполагаемый подельник Рольфа Сканлана — коллаж из газеты от 16 октября 1906 г. В центре и справа: Джон Доунинг и Артут Смит, предполагаемые подельники Сканлана, члены банды грабителей, с которой последний периодически «работал».}

Дело заключалось в том, что Мэттью Тайлер во время оформления акта поинтересовался, в чём подозревается опознанный им мужчина и какое наказание ему грозит? Детективы буднично объяснили свидетелю, что расследуют дело об убийстве и Сканлан с большой вероятностью попадёт в петлю. Услыхав это, Тайлер странно заволновался и вдруг заявил, что «не очень уверен» в опознании и вообще не хотел бы подписывать документ об участии в следственном действии. Полицейские на него рыкнули и пригрозили обвинением в даче ложных показаний, кроме того, капитан Томас Дюк лично заверил свидетеля в том, что тот указал на настоящего бандита и никакой ошибки нет. В общем, Тайлер подписал-таки необходимый документ, но его волнение заслуживает быть здесь отмеченным. Оно наводило на определенные размышления.

После опознания Сканлана повезли в суд, где помощник окружного прокурора попросил арестовать обвиняемого до суда без права освобождения под залог.

В этом месте внимательный читатель может вспомнить наблюдательного патрульного Джона Джордана, видевшего перед витриной магазина Фриде двух подозрительных молодых мужчин в синих сюртуках. В своём месте об этом нами уже было сказано. Разумеется, патрульного вызвали в суд, где решался вопрос о выборе меры пресечения в отношении Сканлана и… Джордан уверенно его опознал! Когда судья усомнился в точности опознания, полицейский успокоил его и рассказал о том, что знает Рольфа Сканлана на протяжении многих лет и помнит, как тот мальчишкой продавал газеты на Пауэлл стрит, а затем подрос и занялся подработкой в магазинах на Кирни (Kearny street) и Маркет стрит (Market street). Потому ошибки в опознании Джордан допустить не мог, по крайней мере, по его собственному мнению, и Рольф Сканлан действительно стоял перед витриной магазина Фриде незадолго до того, как стало известно о произошедшем там нападении. Чтобы сломить недоверие судьи полицейский Джордан воскликнул: «Я не могу ошибаться в своём опознании. Я понимаю, что привязываю молодого человека к тяжкому преступлению, но я не могу сознательно поступать иначе!» (дословно на языке оригинала: «I cannot be mistaken in my identification. I realize that I have charged the young man with a serious crime, but I cannot conscientiously do otherwise».)

Замечательный пафос, что и говорить! Вот только правда жизни заключается в том, что Джон Джордан, знавший Рольфа Сканлана сызмальства, в данном случае глубоко ошибался. И в этом месте автору представляется очень уместным вспомнить замечательные слова известного немецкого психолога и этолога Конрада Лоренца, высказавшегося примерно так (цитата не дословна, автор лишь передаёт её смысл): когда я слышу пафосные слова, лозунги и заверения, призванные вызвать в моей душе восторг и энтузиазм, я всегда подозреваю обман. Замечательная по своей глубине жизненная философия, автор должен признаться, что следует этому правилу на протяжении многих десятилетий и не ни разу не усомнился в справедливости наблюдения Лоренца.

Ну а что же Рольф Сканлан? В суде он сидел молча, стоически выслушивая нелицеприятные рассказы о себе самом и не без иронии наблюдая за выступлениями представителя окружной прокуратуры и свидетелей. Кто-то из газетчиков назвал его улыбку «высокомерной», а кто-то «саркастической». Когда судья поинтересовался у подозреваемого, как тот может прокомментировать показания патрульного Джона Джордана, Сканлан не без иронии отозвался, сказав, что много лет знает полицейского, никогда ни от кого не прятался и последний раз встретился с патрульным на пароме двумя днями ранее. «Почему же он меня не арестовал?!» («Why didn’t he arrest me?!») — воскликнул удивленно Сканлан. Он настаивал на том, что никогда в своей жизни не был возле магазина Фриде и не мог стоять перед витриной в день убийства его владельца. В конце заседания адвокат Сканлана заявил, что прокуратура допускает серьёзную ошибку, обвиняя его подзащитного в нападении на Фриде, и в своё время alibi Рольфа будет доказано. По понятным причинам сказанное Сканлану не помогло и судья отправил его под арест.

16 октября полиция передала информацию о Сканлане и подозрениях в его адрес прессе. Из общего тона публикаций можно было понять, что сомнений в виновности арестованного нет никаких, убийца помещён в застенок! В силу понятных причин личность этого человека вызвала всеобщий интерес, о нём и его происхождении в те дни было написано немало. Внешность предполагаемого убийцы описывалась в следующих выражениях: «Внешне Сканлан не кажется похожим на убийцу. Сейчас лицо его выглядит измученным, но непреклонным, у него нет ни вороватого взгляда, ни заискивающего поведения преступника. Его одежда в порядке, бельё — чистое и в целом он имеет внешность трудолюбивого человека с интеллектом выше обычного» (дословно: «In appearance Scanlan does not look much like a murderer. While his face is pinched and hard, he has neither the furtive eye nor the crouching demeanor of a criminal. His clothing is well kept, his linen clean and his general appearance that of a hard-working man of more than ordinary Intelligence»).

^{Рольф Сканлан являлся, судя по всему, не очень хорошим человеком, но «навесили» на него столько всякого, не имеющего к нему отношения, что бедолагу искренне становится жаль.}

Достоянием обшественности стали некоторые детали жизни Рольфа. В частности, сообщалось, что он жил с матерью, занимался извозом, т. е владел лошадью и повозкой, с помощью которых перевозил различные грузы. Сообщалось, что дом Сканлана сгорел после апрельского землетрясения и некоторое время Рольф вместе с матерью нищенствовали в лагере бездомных. Потом им удалось подыскать жильё, но вскоре их постигло новое несчастье — мать Рольфа сломала ногу и стала совершенно нетрудоспособна. Сканлан поддерживал её как мог, на допросе в полиции он заявил, что все деньги, заработанные перевозкой грузов, отдавал матери. Детективы, разумеется, этому не поверили и сочли, что перевозка грузов лишь маскирует основной источник доходов Сканлана (грабежи).

В общем, подводя итог событиям того долгого дня, можно сказать, что жители Сан-Франциско теперь могли вздохнуть с облегчением — полиция взяла кого надо и кошмар, похоже, закончился! Вернее, в этом их постарались убедить полиция, прокуратура и газеты…

Заканчивая разговор о Рольфе Сканлане, добавим, что в последующем его так же обвинили и в убийстве Фитцнера, но это произошло позже и мы скажем об этом в своём месте.

Между тем, всё в тот же день 16 октября 1906 г. в расследовании приключился новый — который уже по счёту? — неожиданный зигзаг. Полицейские заявились с обыском к некоему Фреду Питерсу (Fred Peters), 20-летнему мужчине, проживавшему в доме № 207 по Кастро стрит (Castro street) вместе с младшим братом. Автор должен признаться, что так толком и не понял, чем же именно Питерс навлёк подозрения полиции, притом подозрения серьёзные, ибо оформление ордера на обыск подразумевало наличие некоей весомой (или кажущейся таковой) доказательной базы. То ли кто-то донёс на Питерса, то ли тот сам вёл себя неосторожно и брякнул где-то лишнее — неизвестно, то тайна великая, но случилось так, как случилось.

^{Одна из многочисленных газетных статей с рассказом об обвинениях в адрес Сканлана.}

Полиция нашла при обыске в карманах одежды Питерса 17$ наличными, что выглядело подозрительно, ибо Фредерик не работал последние 2 месяца. Но не эта находка явилась самым главным результатом обыска! В комнате бывшего водопроводчика был найден… обрезок газовой трубы диаметром 1,5 дюйма и длиной 14 дюймов. Именно такой обрезок использовался в нападениях, описанных в настоящем очерке, более того, именно такой обрезок был брошен преступниками в офисе ограбленного ими японского банка. Но даже не это было самым интересным — в конце концов, совпадения случаются и подобный кусок трубы мог отрезать любой слесарь или сантехник, имеющий в своём распоряжении трубу нужного диаметра. Самое важное заключалось в том, что труба оказалась запачкана чем-то, сильно напоминавшим кровь!

Сразу внесём ясность — это действительно была кровь и притом кровь человеческая! Трубу передали для изучения химику, работавшему в интересах полиции и тот провёл необходимые исследования, так что все сомнения отпали. Реакция Чистовича-Уленгута, позволяющая определять видовую принадлежность крови, была открыта ещё в 1901 г., так что данную экспертизу можно считать одним из самых ранних достоверных случаев применения данной реакции в криминалистических целях[15].

Питерс заявил на допросе, что не имеет ни малейшего отношения к найденному у него обрезку трубы. По его словам, этот предмет в его дом принёс младший брат, который нашёл его на улице. Даже если это и было в действительности так, сложно понять, для чего Фредерик сохранил этот металлолом? Какой прок от грязной железяки?

Картина ещё более запутывалась оттого, что Фред Питерс имел репутацию вздорного и агрессивного человека, склонного к алкоголизму. Его трижды задерживали за антиобщественные выходки, совершенные в подпитии. Для того, чтобы читатель составил надлежащее представление об этом персонаже, сообщим, что однажды при посещении больной матери в больнице Питерс в ярости ударил ногой кровать, на которой лежала женщина, и присутствовавшим пришлось силой выталкивать его в коридор… Вот такой человечище!

История с Питерсом представляется до некоторой степени загадочной. Ещё раз повторим, не совсем понятно, чем же именно подозреваемый привлёк к себе внимание полиции, а потому обнаружение у него подозрительного предмета, весьма похожего на орудие преступления, может оказаться отнюдь не случайным.

Что же последовало далее?

20 октября 1906 г. Рольфа Сканлана предъявили Эдвину Мёрфи, торговцу тканями, бравшему в субаренду часть магазина Йоханна Фитцнера. Напомним, что Мёрфи по его собственным словам, видел неких подозрительных молодых людей, заходивших несколько раз в магазин. Мёрфи считал, что это были злоумышленники, проводившие разведку места предстоящего ограбления, хотя ничем подтвердить своё предположение не мог.

Мёрфи опознал в Сканлане человека, приходившего в магазин Фитцнера в обществе друга для примерки рубашек. 21 октября Департамент полиции сообщил прессе о проведении опознания, во время которого свидетель положительно узнал подозреваемого. Официальное обвинение в убийстве Фитцнера в тот день в отношении Сканлана не выдвигалось, но не вызывало сомнений, что это случится в ближайшие дни.

Марджери Райан, давшая нужные полиции показания на своего любовника, была отпущена из-под ареста, но 22 октября её заключили под стражу снова. Причина оказалась довольно необычной — некая Эффи Кэри (Effie Carey), коллега Марджери по работе на телефонном коммутаторе, сообщила детективам, будто Райан недавно рассказывала о том, что Сканлан признавался ей в убийствах 2-х человек (Вот она, магическая сила вознаграждения в 1,5 тыс.$, обещанного Губернатором Парди!). Если Райан знала о подобном признании и не сообщила полиции, стало быть, она покрывала убийцу!

^{Эдвин Мёрфи в магазине Йоханна Фитцнера выставлял плательные ткани и трижды видел неких подозрительных молодых людей. Слева: коллаж с фотопортретом Мёрфи, справа: заголовок статьи от 21 октября 1906 г., рассказавшей об успешном опознании свидетелем Рольфа Сканлана.}

Правда, у признаний такого рода есть один нехороший юридический дефект, практически неустранимый. Они квалифицируются судом как «заявления с чужих слов» и не принимаются в качестве доказательств. Нормальный непредвзятый судья, услыхав пересказ чужой болтовни, остановит свидетеля и попросит говорить только то, что он видел или слышал лично. Все рассказы в духе «мне он сказал…», «я от него слышал…» никакого веса в суде не имеют и иметь не должны в силу самых разных причин. Например, потому, что человек может попросту хвастаться, или его могут неправильно понять, или, наконец, свидетель может умышленно искажать чужую речь или даже выдумывать сказанное от начала до конца.

Тем не менее, показания Эффи Кэри давали полиции формальный повод обвинить Марджери Райан в соучастии в убийствах в форме недонесения о преступлении и повторно заключить женщину под стражу.

Итак, Райан повторно арестовали и крепко допросили. Марджери пыталась защитить любовника, но прямо скажем, делала она это довольно странно. Она вроде бы и отрицала факт его признаний в убийствах, но обосновывала невиновность Сканлана его… трусостью. То есть, признавала по умолчанию, что он человек не очень хороший и даже прямо подлец, но трус! Разве трусы могут убивать? При этом заявила, что Рольф действительно ограбил Итона и даже показал ей добытые при ограблении золотые часы. На вопрос, как она отреагировала на этот трофей, полученный посредством жестокого избиения честного труженика, женщина ответила с отупляющей непосредственностью: «Я ему сказала, что он не должен был этого делать».

Как вам такая защита? Спрашивается, что в голове у этой прелестницы?!

^{Марджери Райан. Воистину, можно сбрить бороду, но куда деть умище?!}

Когда же Райан стали спрашивать о причастности Рольфа Сканлана к убийству Фитцнера, женщина заявила, что у её дружка имеется отличное alibi! Дескать, она хорошо помнит тот день, ведь 20 августа — это её день рождения! И что же произошло в тот день, может быть Сканалан провёл его целиком в обществе Марджери? Нет, отнюдь, по её словам он целый день работал и появился только поздно вечером без подарка… Такое вот alibi! Трудно отделаться от впечатления, что Райан попросту не знала значение слова alibi.

В общем, дамочка оказалась из числа тех людей, о которых в России говорят, что «с такими друзьями врагов не надо».

3 ноября в ювелирный магазин Генри Беренда (Henry Behrend), расположенный в только что отремонтированном доме № 1323 по Штейнер стрит (Steiner street) вошли 3 импозантных молодых человека. Они были хорошо одеты, вели какой-то непринужденный разговор о покупках и в целом выглядели вполне респектабельно для того, чтобы проявлять интерес к ювелирным украшениям, не вызывая обоснованных подозрений. Мужчины принялись выбирать покупки, обсуждая их между собой и обращаясь за советом к владельцу магазина, находившемуся тут же. Беренд отвечал на задаваемые вопросы и, в общем-то, никаких подозрений или волнения из-за появления 3 мужчин не испытывал. До тех ровно пор, пока говоривший с ним человек не замахнулся газетой, которую до того непринужденно сжимал в руках.

Беренд уклонился и удар газетой пришёлся в плечо. Оказалось, что в газету завёрнуто нечто железное, из-за чего сила удара оказалась очень большой. Человек вновь замахнулся газетой, но Беренд прикрыл голову рукаим… Видя это, один из вошедших подскочил сбоку к владельцу магазина и схватил его за руки, принуждая опустить их вниз. Завязалась борьба. Один из злоумышленников пытался ударить по голове Беренда своим оружием, другой — удерживал на месте, не давая бежать и сопротивляться, а третий в это время бросился к кассе и принялся выгребать оттуда деньги.

Впоследствии выяснилось, что из кассы пропали 75$, но до того, чтобы узнать об этом, хозяину магазина ещё надо было дожить!

Преступник с газетой в руках колотил по голове владельца магазина, то попадая по касательной, то не попадая вообще, а Беренд дёргался в руках другого нападающего, стремясь уклониться от фатального удара. Генри отчаянно кричал, понимая, что только шум может помочь ему спасти жизнь. Тот из преступников, что удерживал Беренда, попытался решить неожиданно возникшую проблему радикальным способом — он схватил голову владельца магазина обеими руками и жёстко зафиксировал её, подставляя под удар.

Преступник с газетой замахнулся в очередной раз… и опустил своё смертоносное оружие точно на голову Генри Беренда. И вот уже тут заорал благим матом тот из преступников, кто удерживал голову владельца магазина: «Ты отрубил мне палец!» С этим воплем от отпустил Беренда и бросился вон из магазина. За ним побежал и тот, кто потрошил кассу. А грабитель с газетой в руках продолжил избиение ювелира, видимо, не желая оставлять последнего в живых.

Владелец магазина, уже порядком оглушенный и плохо соображающий, продолжал как мог отбиваться от наседавшего противника. Какое-то время ему удавалось уклоняться от направленных в голову ударов, но всё равно дело шло к тому, что нападавший завалит-таки его, ибо Беренд отчётливо слабел.

Однако всё моментально переменилось, когда в магазин ворвались люди — это были патрульные полицейские Джон Конлон (John T. Conlon), Уилльям Ламберт (William Lambert), Джеймс Уэлч (James Welch) и бросившийся им на помощь пожарный Уилльям Браун (W. F. Brown). Под угрозой направленных на него револьверов полицейских преступник бросил на пол стальную трубу, завёрнутую в газету, и поднял вверх руки.

Преступник был потрясён всем случившимся не менее Генри Беренда, который оказался шокирован как изуверским нападением, так и последовавшим чудесным спасением. Несмотря на полученные ранения — а несколько ударов по голове хозяин магазина пропустил! — Беренд сообщил полицейским приметы нападавших и сделал особый акцент на том, что у одного из сбежавших преступников должна быть серьёзная травма пальца на руке. Хотя задержанный в магазине грабитель отказывался отвечать на вопросы полицейских, важный ориентирующий признак, сообщенный Берендом, давал полиции неплохой шанс задержать преступника с травмированным или отрубленным пальцем.

Перед домом № 1323 по Штейнер стрит стала собираться толпа, привлеченная криками и суетой на тротуаре. Когда стало известно, что в магазине под охраной полиции находится один из «убийц с газовой трубой», задержанный только что с поличным, публика стала требовать линчевания. Полицейским пришлось закрыться в магазине и ждать прибытия подкрепления. Лишь когда к дому прибыла большая группа патрульных с автомобилем, задержанного вывели из здания и отвезли в штаб-квартиру Департамента полиции.

Там с неизвестным преступником вознамерились поговорить начальник Департамента Динан, упоминавшийся в этом очерке ранее, и один из его заместителей капитан Герцог. Несмотря на интенсивный нажим, преступник отказывался отвечать на заданные вопросы и даже не назвал себя. Возня с ним продолжалась более часа, в конце концов Иеремии Динану всё это надоело и он решил сделать перерыв, заявив напоследок молчаливому преступнику: «В полночь начнётся пересменок патрульных и мы покажем тебя всем без исключения полицейским Сан-Франциско! Кто-нибудь тебя да узнает, не сомневайся!»

И вышел за дверь.

На пути к своему кабинету Динана остановил его хороший знакомый, ювелир Вон Хоффен (Von Hoffen), рассказавший начальнику полиции любопытную историю. По словам ювелира, его дочь Хильда (Hulda Von Hoffen) 3 дня назад вышла замуж за очень хорошего молодого человека, сына крупных землевадельцев с Гавайев. Сегодня днём, буквально только что, молодой человек подвергся нападанию грабителей, они пытались снять с его пальца кольцо с драгоценным камнем, а когда у них ничего из этого не вышло, попытались отрезать палец. Ювелир был чрезвычайно встревожен этим инцидентом и спрашивал, может ли начальник полиции организовать поимку негодяев?

Динан заверил Вон Хоффесна, что гнусные грабители уже задержаны и необходимо, чтобы ювелир поскорее привёз зятя в здание полиции для опознания.

Прошло некоторое время и в здании Департамента полиции появились Хильда Вон Хоффен под руку с элегантно одетым молодым человеком. Кисть левой руки молодого человека была перебинтована. У кабинета главы Департамента их встретил капитан Томас Дюк с несколькими детективами в штатском. Встреча выглядела случайной, но на самом деле капитан и его люди выполняли распоряжение Динана и поджидали предполагаемого убийцу. Капитан сообщил молодому человеку с перебинтованной рукой, что напавшие на него грабители задержаны и надо провести их опознание. На это молодой мужчина ответил, что именно сейчас у него и его супруги есть срочное дело, а потому можно ли отложить опознание на следующий день? При этом его правая рука скользнула под пиджак и… была тут же заблокирована детективами.

Полицейские отбросили полу пиджака, под которую мужчина запустил руку, и извлекли из плечевой кобуры револьвер 38-го калибра. В течение нескольких последующих часов личности преступников были установлены и общая канва событий того дня стала наконец-таки понятной.

Человека, явившегося в полицию с Хильдой Вон Хоффен звали Джон Сеймсен (John Seimsen), а его дружка, «взятого» с поличным в магазине Генри Беренда — Луис Дабнер (Louis Dabner). Третий из преступников, тот самый, что вытащил из кассы наличные деньги, после бегства из магазина покинул Сан-Франциско и впоследствии был пойман в штате Вашингтон при попытке ограбления, совершенной в схожей манере. Впрочем, этот человек — а звали его Гарри Кирни (Harry Kearney) и родом он был из столицы Калифорнии города Сакраменто — являлся в описанной нами истории персонажем почти случайным, как говорится, «проходным». Кирни по своей криминальной специализации был грабителем-«гастролёром», он переезжал из города в город, совершая ограбления разной степени дезости, и нигде подолгу не задерживался. Его участие в нападении на магазин Беренда явилось единственным эпизодом совместной «работы» с Дабнером и Сеймсеном.

Вернёмся, впрочем, к основному преступному дуэту. Дабнер действительно сломал Сеймсену указательный палец и запаниковавший Джон не придумал ничего умнее, как прибежать с места неудавшегося ограбления к жёнушке и вывалить ей в уши страшную сказку про злобных упырей, надумавших отрезать ему палец. Хильда, перепуганная жуткими деталями выдуманной басни, бросилась к телефонному аппарату и позвонила отцу в ювелирный магазин, рассказав ему об ужасном инциденте. Отец, впечатлившись услышанным, оставил магазин и помчался к своему другу полковнику Динану с требованием изловить опасных бандитов, отрезающих пальцы почём зря. В общем, все друг друга напугали, а всё оттого, что Джонни переборщил с градусом страха! Ему бы поменьше языком чесать перед впечатлительной барышней…

^{Слева: Джон Сеймсен. Справа: Луис Дабнер. Фотографии сделаны 3 ноября 1906 г. в первые часы после ареста.}

Узнав от начальника Департамента полиции, что грабители уже «пойманы», и не заподозрив подвоха, ювелир вернулся в магазин, позвонил Хильде и сказал, что ей необходимо срочно приехать к Динану вместе с Джоном для опознания преступников.

Сложно сказать, о чём думал Сеймсен, наблюдая за этой скоморошьей активностью жены и тестя. Строго говоря, думать ему следовало раньше, до того, как убегать из магазина. Если уж проводить работу над ошибками, то следует признать, что бросать юного Луиса Дабнера — а тот был младше Сеймсена на 10 лет! — никак было нельзя, уж коли вместе пришли совершать преступление, так вместе и уходить должны — только так.

Парочка преступников проживала в доме № 1786 по Юнион стрит (Union street). Именно там повесы и познакомились. Строго говоря, они не являлись профессиональными преступниками, напротив, оба происходили из состоятельных и уважаемых семей. Отец Дабнера являлся владельцем роскошного клуба в городе Петалума, расположенного немногим более 60 км. севернее Сан-Франциско. А Джон Сеймсен родился и вырос на Гавайях, его детство и отрочество прошли в семье богатого плантатора. Впрочем, биография молодого человека не была лишена некоторых специфических тайн, в которых тот не любил признаваться.

Дело заключалось в том, что мать Сеймсена была замужем вторым браком и её муж не был родным отцом Джону. Биологический отец преступника — Огаст Дрейер (August Dreier) — промышлял мелким мошенничеством и в конце концов угодил в тюрьму, где покончил жизнь самоубийством. Несмотря на то, что отчим относился к юноше очень хорошо, дал ему свою фамилию и не отказывал в деньгах, Джон отчаянно тяготился семьёй. Впрочем, для эмоционально холодных психопатов — в начале XX столетия криминальная психология называла таких людей «нравственными идиотами» — к числу которых безусловно принадлежал Сеймсен, семейные устои и традиции всегда в тягость. В возрасте 20 лет Джон заявил матери, что хочет учиться в американском университете и молодого человека отпустили в США.

В 1900 г., в возрасте 22 лет, Сеймсен приехал в Калифорнию, действительно записался в университет, но через год был пойман на краже у товарища по кампусу. Его с позором изгнали из учебного заведения, а суд приговорил энергичного молодого человека к 3,5 годам тюремного заключения условно. В тюрьму он так и не попал, но и к учёбе не вернулся. На протяжении ряда лет от вёл как говорили тогда «рассеянный» образ жизни — посещал театры, бордели, казино, в общем, повесничал. Рассеянная жизнь ловеласа подошла к концу весной 1906 г., когда отчим дал понять Джону, что не намерен содержать взрослого лентяя. Для того, чтобы продолжать получать деньги, ему следовало возвратиться на Гавайи и заняться делами плантации.

Джон Сеймсен не собирался возвращаться в ненавистую семью и это решение до некоторой степени предопределило весь ход последующих событий.

Луис Дабнер, проявивший поначалу немалые твёрдость и самообладание, узнав об аресте Сеймсена, неожиданно раскис и сдался. Просидев два дня в одиночке, он 6 ноября собственноручно написал признательные показания, в которых сообщил властям, что в период с мая по ноябрь 1906 г. совершил вместе с Сеймсеном ряд вооруженных нападений.

Дату первого преступник вспомнить не мог, он лишь знал, что оно произошло в майскую 1906 года субботу. Тогда Сеймсен и Дабнер под угрозой револьвера ограбили хозяйственный магазин. Продавец не сопротивлялся и отдал деньги из кассы беспрекословно. Добыча составила 38$ — не очень-то и много, учитывая, что эту сумму следовало разделить на двоих!

Спустя полтора месяца злоумышленники вновь вышли на охоту. Дабнер признал, что 10 июля они ограбили врача коронерской службы Лиланда. Фамилию потерпевшего они узнали, поскольку в портмоне нашли его визитные карточки. Забрав наличные деньги, преступники вернули ограбленному часть вещей по почте. Впоследствии Сеймсен и Дабнер посетили суд, на котором по обвинению в совершении этого ограбления был судим Джеймс Доудэлл. Преступников очень повеселила ошибка правосудия, но угроза опознания потерпевшим заставила крепко задуматься.

В ночь на 18 августа Сеймсен и Дабнер ограбили инженера-строителя Доквейлера, фамилию потерпевшего они узнали из газет. В этом нападении им помогал ещё один преступник, некий Гарри Саттон. Несмотря на респектабельную вмешность жертвы, денег в кошельке Доквейлера оказалось очень мало — всего 5$. Каждый из троицы взял себе по 1$, а на оставшиеся пару баксов грабители выпили в баре.

Жить на такие доходы не представлялось возможным, надо было браться за «серьёзные» дела. А провернуть серьёзный грабёж без убийства — или серьёзного членовредительства, как минимум! — почти невозможно. Надо было решаться!

Так у криминального дуэта возникла оригинальная бизнес-идея — грабить магазины, причём продавцов «валить» наверняка — так, чтобы в дальнейшем не опознали. Для этого жертву надлежало бить по голове стальной трубой или чем-то подобным, таким, что не жаль бросить при бегстве! Хотя у преступников имелся револьвер, да и с ножами проблем не было, но… лучше бить трубой.

Своё «know how» злоумышленники обкатали 20 августа в магазине Фитцнера. Трубы тогда у них не было, но в качестве оружия они взяли гирю для штор, найденную ранее в развалинах разрушенного города. Дабнер изображал покупателя и когда Йоханн Фитцнер присел перед ним во время примерки обуви, Сеймсен нанёс по темени последнего ряд ударов.

То, как беззвучно упал Фитцнер, пораженный ударом в темя, произвело на преступников впечатление и они решили в дальнейшем действовать по выработанной схеме. В обувном магазине они взяли почти 100$ и этой суммы им могло бы хватить надолго. Но Сеймсен активно ухаживал за Хильдой Вон Хоффер, дочерью ювелира, рассчитывая, что этот брак обеспечит ему безбедную жизнь, а потому деньги уходили очень быстро.

^{Газетная иллюстрация нападения Дабнера и Сеймсена на Йоханна Фитцнера. Художник допустил очевидную ошибку, нарисовав в качестве орудия преступления обрезок трубы, на самом же деле, как мы знаем, в качестве орудия была использована гирька от системы подъёма штор.}

Уже в сентябре парочка занялась поиском нового подходящего для ограбления объекта. 14 сентября они наткнулись на магазин Фриде и сочли, что это место их устраивает — небольшой торговый зал, щуплый продавец, людей на улице немного. Они уже решились было войти, но тут из соседнего здания, в котором располагалось отделение банка, стали выходить люди — там то ли закончилось какое-то собрание, то ли пришло время перерыва на ланч. В общем, злоумышленникам пришлось повременить и войти в магазин чуть позже, после того, как людей на улице стало меньше.

Под видом примерки брюк Дабнер заманил Фриде в мастерскую, находившуюся позади торгового зала. Сеймсен с обрезком стальной трубы, завёрнутым в газету, ходил рядом, делая вид, будто наблюдает за подгонкой брюк товарища. Улучив подходящий момент, он нанёс по голове склонившегося владельца магазина ряд сильный ударов трубой. Эффект неожиданного нападения превзошёл все ожидания — Фрдие упал навзничь, не издав ни звука. Сеймсен бросился выворачивать карманы его одежды и тут произошло то, что обычно бездарные режиссёры вставляют в свои фильмы для придания им необходимого градуса напряжения… В магазин вошёл покупатель!

Это были напряженные мгновения, но Дабнер сориентировался очень быстро. Надев халат, он вышел к покупателю и осведомился, чего тот хочет? Мужчина — а это был Мэттью Тайлер, о котором в своём месте было рассказано — ответил, что ищет галстук. Понимая, что от покупателя надо избавиться как можно скорее, Дабнер сказал, что не может продать галстук, ибо только-только устроился работать и ему пока не разрешено принимать от клиентов деньги. Лучерзано улыбаясь, он предложил мужчине зайти попозже, когда возвратится хозяин магазина.

Избавившись от покупателя, грабители столкнулись с новой проблемой! Оказалось, что денежный ящик имеет «секрет» и грубо взломать его нельзя, т. к. сработает сигнализация в соседнем помещении. Проявив удивительное самообладание — ведь всего несколько минут назад он сделался соучастником убийства! — Дабнер решил возникшую проблему. Он влез под прилавок и, посветив спичками, изучил запирающий механизм. Луис быстро понял, что для выдвижения кассового ящика необходимо снять стопор, для чего следует правильно нажать на 3 из 10 клавиш. Какие именно клавиши следует нажимать преступник догадался, оценив их вид — 7 клавиш были чистыми, а 3 — грязными. Очевидно, что именно этими тремя клавишами и пользовались для постоянного открытия кассы.

Дабнер рискнул и нажал на 3 грязных клавиши, рычаг опустился и денежный ящик разблокировался. Луис написал в своём признании, что взял из кассы все деньги, какие нашёл, но точную сумму вспомнить не смог — так он волновался в те мгновения.

Успех нападений на Фитцнера и Фриде воодушевил преступников. Они замыслили дело покрупнее и посложнее — решили ограбить банк. То, что для этого придётся убить более 1 человека, их нисколько не смущало — и Сеймсен, и Дабнер были чужды каких-либо нравственных страданий на сей счёт. Их чрезвычайно впечатлила денежная сумма, взятая 3 октября из кассы японского банка — 2800$ в серебряной и золотой монете! В своих признательных показаниях Луис подробно рассказал о том, на что пошли эти деньги — только в двух ювелирных магазинах убийцы потралили почти 1900$. Дабнер особо подчеркнул, что Сеймсен сделал кое-какие покупки для своей невесты, в частности, он приобрёл золотые часы, медальон и обручальное кольцо с бриллиантом, израсходовав на это в общей сложности 150$. Но основную сумму награбленного убийцы потратили на себя.

Более ни в никаких преступлениях Луис Дабнер не сознался. Получалось, что все нападения, произошедшие после 3 октября, не имеют отношения к этой парочке.

Отец Дабнера очень хотел встретиться с Луисом, что ему и разрешили это сделать 6 ноября. Перед свиданием отцу дали прочесть собственноручно написанные признательные показания сына. Пожилой мужчина был шокирован содержанием документа и, войдя в камеру, первым делом осведомился у Луиса, действительно ли тот совершил преступления, в которых признался? Дабнер подтвердил полную правдивость признания.

^{Рисунок из газеты 1906 г., показывающий, как преступники с газовой трубой нападали на несчастных.}

При беседе отца и сына присутствовал адвокат, но его услуги в тот день не понадобились. Отец был морально сломлен и опустошен тем, каким чудовищем оказался любимый сын. В этом месте можно добавить, что он умер через 1,5 года, так и не оправившись от тяжёлого психоэмоционального удара.

Когда Сеймсен узнал, что его друг Дабнер дал признательные показания, то пережил нечто, похожее на истерику. Джон категорически отказался признавать свою вину, орал, будто Луис его оговорил, а он — агнец жертвенный и невинный. Успокоившись немного, Сеймсен попросил дать ему прочесть признание Дабнера. В полном молчании жестокий убийца прочитал бумаги, после чего в абсолютной тишине поставил свою подпись рядом с подписью друга.

Кстати, Сеймсен объяснил, почему золотые часы Фриде были обнаружены на значительном удалении от магазина. Дабнер не знал этой мелочи, он вообще не помнил часов Фриде, а вот Сеймсен дал детективам необходимое пояснение. По его словам, часовая цепочка тяжело раненого владельца магазина, лежавшего на полу лицом вверх, зацепилась за пуговицу на жилете Сеймсена в то самое время, когда последний обыскивал карманы одежды Фриде. Сеймсен не заметил этого и с висевшими на животе часами выбежал из магазина. Вместе с Дабнером он сел в пролётку, которую злоумышленники арендовали накануне, и поехал прочь от места совершения преступления. Прошло некоторое время, прежде чем Сеймсен обратил внимание на висевшие на его пуговице золотые часы. Он удивился увиденному, поскольку не помнил, чтобы забирал из магазина нечто подобное. Открыв крышку часов, преступник увидел на внутренней стороне крышки портрет ограбленного владельца магазина с женщиной и ребёнком. Сообразив, что часы являются предметом, который жена Фриде сможет с большой вероятностью опознать, Сеймсен бросил часы на обочину, где впоследствии они и были найдены. Луис Дабнер ничего этого не видел, поскольку управлял возком и не смотрел по сторонам.

Впрочем, сразу скажем, что проявленного Сеймсеном великодушия не хватило надолго. По прошествии нескольких недель Джон отозвал свою подпись под признательными показаниями Дабнера, заявив, что его вынудили подписаться, и в дальнейшем придерживался именно такой линии поведения. Джон отказался от какого-либо общения с Дабнером и даже когда адвокаты советовали ему встретиться с другом или передать тому письмо, он с крайним негодованием отклонял такого рода предложения. Дескать, этот человек меня оклеветал и вы хотите, чтобы я с ним что-то обсуждал?!

В этом месте, пожалуй, можно сказать несколько слов о бедолаге Джеймсе Доудэлле, ошибочно осужденном за ограбление врача коронерской службы Лиланда. После того, как Дабнер признался в нападении на последнего, было проведено новое расследование, которое показало невиновность осужденного. Ещё до начала нового 1907 г. Доудэлла выпустили на свободу, но это не сделало его счастливым (в точности по русской пословице «не в коня корм»). Через 3 месяца Джеймса Доудэлла вновь арестовали по обвинению в краже и вскоре осудили на 3 года лишения свободы.

^{Джон Сеймсен, портрет из газеты тех лет.}

Что последовало далее?

Исход этой истории представляется довольно очевидным. Признательные показания Дабнера не оставили криминальному дуэту шансов не только на оправдание, но даже и на спасение жизни. Честно говоря, даже трудно понять, на что рассчитывал Дабнер, сознаваясь в том, в чём он сознался. На его месте имело бы смысл утверждать, будто нападение на Генри Беренда является первым для них, глядишь, прокуратура в конце концов все прочие эпизоды свалила бы на бедолагу Сканлана и тем самым жизни Дабнера и Сеймсена были бы спасены. Но… Луис сыграл свою партию таким вот немного неожиданным образом и тем лишил самого себя и своего друга шанса избежать «вытягивания шеи» [в Калифорнии тогда в качестве смертной казни практиковалось повешение, которое в просторечии иногда называлось «вытягиванием шеи», а висельников называли «парнями с длинными шеями»].

^{Джон Сеймсен (фотография слева) и Луис Дабнер (справа) во время пребывания в тюрьме в городе Фолсом (1907 год).}

Рассказывать о судебном процессе и вынесении приговора Сеймсену и Дабнеру вряд ли нужно. Никаких сомнений в виновности этих людей быть не может, показания Луиса до такой степени детальны и точны, что объяснять их давлением полиции невозможно. Дабнер рассказал о таких мелочах, которые мог знать только непосредственный участник грабежей, например, об открытии кассы в магазине Фриде, появлении покупателя галстука и т. п. Да и Сеймсен, рассказав детективам о выброшенных часах с фотографией семьи Фриде, также продемонстрировал осведомленность, которой не мог обладать посторонний человек.

Так что дело выглядело более чем прозрачным и никакие выкрутасы Сеймсена облегчить его участь не могли.

Формально Сеймсена и Дабнера судили за 1 эпизод — ограбление отделения японского банка. Логика законнков выглядела предельно простой: если по какой-то причине суд не приговорит парочку к смертной казни, их будут судить снова, сначала за убийство Фитцнера, а потом Фриде, но в конце концов окружная прокуратура добьётся осуждения на смертную казнь.

Но перестраховка оказалась излишней. Присяжные остались равнодушны к уверениям Сеймсена в собственной невиновности и в январе 1907 г. подельники были приговорены к смертной казни через повешение. Они подали апелляции, их рассмотрение тянулось ещё немногим более года, но 27 апреля 1908 г. Верховный суд штата подтвердил приговор окружного суда.

Для приведения в исполнение смертного приговора Сеймсена и Дабнера перевели в тюрьму Сен-Квентин. Там они благополучно были повешены на одной виселице в 10:30 31 июля 1908 г.

Во время казни в тюремном дворе находились как заключенные, так и официальные лица, в общей сложности более 200 человек.

Самым примечательным в этой процедуре следует счесть то, что на пороге смерти Сеймсен примирился с Дабнером и даже подал ему руку. До этого времени они вообще не разговаривали. Смертникам было разрешено обратиться к присутствовавшим с последним словом. Сеймсен произнёс лаконичное «Good by all» («Всем досвидания!»), а Дабнер промолчал.

По словам свидетелей, оба приговоренных очень сильно волновались, их била хорошо заметная дрожь. Палачи отработали свои задачи очень быстро и синхронно, в считанные секунды набросив на головы смертников капюшоны и петли. Никаких пауз в их слаженной работе не было отмечено.

^{Одна из статей в местной прессе, посвященная казни Луиса Дабнера и Джона Сеймсена.}

Вот, пожалуй, и всё, что хотелось бы сказать об этой весьма нетривиальной криминальной истории. Вызывает сожаление, конечно же, то, что молодые и на первый взгляд во всём успешные люди, решаются на преступления не только ужасные, но и бессмысленные по большому счёту. Грабёж в качестве бизнес-идеи критики не выдерживает — это просто фантазия инфантильного мизантропа с признаками дебильности! Для того, чтобы взять обрезок стальной трубы и отправиться крушить черепа незнакомых людей, которые не сделали тебе ничего плохого, надо быть существом, полностью лишенным всяких этических представлений и ограничений.

Но заслуживает упоминаний не только та лёгкость, с которой парочка решалась на неоднократные расправы — в конце концов, на сайте авторском «Загадочные преступления прошлого» можно отыскать великое множество примеров человеческого безрассудства и жестокосердия — а то, какому способу убийцы отдали предпочтение. Грабители имели огнестрельное оружие, но не пускали его в ход — нет! — они предпочитали чрезвычайно жестокий и кровавый способ, подразумевавший неоднократное тяжелое травмирование жертвы. И выбор манеры их криминального действия нельзя объяснить потребностью совершить нападение беззвучно, хотя такое предположение представляется наиболее очевидным. В принципе, из пистолета при помощи простейших приспособлений тоже можно стрелять с минимальным шумом, так что стремление не шуметь — это объяснение, которое ничего не объясняет. У криминального элемента Америки тех лет были популярны кастеты и разнообразные дубинки, но Сеймсена и Дабнера не заинтересовало оружие такого рода. Они отдали предпочтение самому грубому и жестокому вооружению.

В данном лучае мы видим явную потребность преступника быть жестоким и увечить другого человека. То, что таких преступников было два и они нашли друг друга, лишь добавляет этой истории необычности. И Сеймсену, и Дабнеру нравилось увечить и убивать, их прельщал сам процесс убийства, окрыляющее чувство власти над чужой жизнью. Ограбление для них являлось лишь приятным бонусом, но вряд ли истинной целью нападений. Сложно отделаться от ощущения, что даже если бы преступники полностью удовлетворили свои материальные запросы и вообще перестали бы испытывать нужду деньгах, то от своего кровавого развлечения всё равно не отказались бы.

Ибо лишая жизни другого человека молодые повесы как бы присваивали себе «функцию Бога», высшей силы, вершащей судьбы других людей. Именно такого самоутверждения они и искали…

Нужда в деньгах являлась для убийц всего лишь костылём для самооправданий. Ибо преступникам очень важно находить оправдание тому, что они делают, отсюда все эти пошлые премудрости в стиле «не мы такие — жизнь такая» из интеллектуальных сокровищниц уголовного мира. У публики подобного сорта всегда виноват кто-то другой, только не они. В точности по русской пословице «наш Филат не бывает виноват»! Примечательно, что Сеймсен не только не покаялся в содеянном, но даже не признался в этом (а ведь покаяния без признания не бывает!). Фактически Сеймсен и Дабнер стали на путь совершения серийных убийств и превратились в убийц-«дестройеров» задолго до того, как криминология и криминальная психология открыли такой тип преступников. По представлениям тех лет, кстати, Германн Маджет, лишивший жизни многие десятки людей, также являлся всего лишь грабителем, убивавшим с целью завладения денежными средствами и имуществом жертв.

В конце 1941 г. Уорд Лавлесс являлся партнёром (т. е. одним из совладельцев) крупной юридической фирмы «Miller & Chevalier», но значительная часть его жизни была связана со штатом Алабама. Именно там он родился в 1890 г. и после окончания университета сделал первые шаги на профессиональном поприщие. Лавлесс специализировался на хозяйственном праве — разрабатывал договора между компаниями, проводил юридические экспертизы, готовил иски и поддерживал их в судах. Дела у него шли настолько хорошо, что в начале 1930-х гг. он стал известен в американском Капитолии и некоторые сенаторы стали привлекать его к правовой экспертизе законопроектов, связанных с политикой в области производства электроэнергии, тарифами и т. п.

Лавлесс быстро обзавёлся полезными связями и в конце концов перебрался с семьёй в Вашингтон. Поскольку городская жизнь ему претила, он в 1937 г. купил поместье в Паеониан Спрингс. Но это была не единственная недвижимость, приобретенная Уордом в Вирджинии, в последующие годы он прикупил ещё два участка с домами. Правда, участки эти были не такие броские — и наделы земли поменьше, и дома поскромнее.

Несколько лет Лавлесс работал юридическим консультантом в федеральном Министерстве энергетики — это помогло ему получше разобраться с правительсвенной «кухней» и проникнуть в суть взаимоотношений между различными ветвями власти. В какой-то момент Уорд, очевидно, решил, что вырос из штанишек наёмного чиновника и может работать сам на себя. Он купил долю в крупной юридической фирме, которая формально оказывала услуги по правовому сопровождению крупных корпоративных сделок, а по большому счёту являлась лишь прикрытием для лоббирования интересов различных бизнес-структур.

Безусловно интересным являлся вопрос о личной жизни убитого юриста. Жена его была очень красива, но на 2 года старше Уорда. В начале XX столетия на семейные пары, в которых муж был младше жены смотрели косо, мужчина считался парвеню, пошедшим под венец по расчёту, но в случае Лавлесса подобное суждение вряд ли было справедливо. По-видимому, он искренне любил свою жену Ирен, по крайней мере, какую-то часть жизни. В браке были рождены 3 дочери — все они к ноябрю 1941 г. были уже замужем. Обычно большое количество девочек является источником головной боли родителей, поскольку всех их надо выгодно выдавать замуж и притом с приданым, что сложно и накладно для всякого, кто не Ротшильд или Рокфеллер. Но Лавлессы счастливо избежали проблем такого рода, возможно, не без приложения талантов отца, во всяком случае браки всех дочерей можно было считать не просто удачными, а очень удачными. Мужьями дочерей стали представители бизнес-элиты, все сплошь выходцы из очень богатых семей.

В последней декаде ноября Лавлесс проживал один: супруга его уехала в Алабаму к Артуту Лавлессу, отцу Уорда, а 24-летняя Эвелин, младшая из дочерей, уже 3 месяца проживала отдельно. 31 августа она бракосочеталсь с Альбертом Карром (Albert C. Carr), выходцем из семьи крупных предпринимателей из числа тех, что принято относить к категории «семей со старыми деньгами». В 1941 г. её муж проходил воинскую службу в офицерской должности на Абердинском испытательном полигоне, а впоследсвии возглавил крупный концерн «Warrenton», работавший в сфере производства вооружений.

Эвелин приехала в Паеониан Спрингс через несколько часов после того, как полицейские сообщили ей об убийстве отца, а Ирен, вдова убитого, возвратилась из Алабамы вечером следующего дня (т. е. 25 ноября). Вместе с ней в Вашингтон прилетел Артур Лавлесс, отец Уорда.

^{Эвелин Лавлесс Карр в платье невесты. Фотография из августовской 1941 г. газеты, рассказавшей о браке младшей из 3-х сестёр Лавлесс с Альбертом Ван Девентером Карром, молодым человеком из уважаемой семьи препринимателей. Эвелин первой из родных Уорда появилась на месте убийства и на протяжении многих часов давала детективам и криминалистам пояснения по результатам проводившегося в её присутствии осмотра места преступления.}

Правда, в этом месте просятся кое-какие оговорки. Возможно, отношения отца с дочерьми были не лишены неких подводных камней. Во всяком случае одна из дочерей отказалась приехать на похороны Уорда, ссылаясь на удаленность места своего проживания от столицы. Она действительно жила в штате Вашингтон, на другом краю США, но в 1941 г. подобное расстояние за 3 суток можно было преодолеть без особых неудобств. Можно допустить, что она болела или была беременна — такие детали могли повлиять на нежелание пускаться в долгий путь — но мотивировать неявку удаленностью представляется странным.

На кое-какие размышления наводили и слова чернорабочего Уилльяма Дэвиса, которого полицейские спросили о том, готовил ли себе еду Уорд Лавлесс когда оставался в доме один? Тот без долгих размышлений брякнул, что, дескать, мистер Лавлесс ел обычно в городе, но когда устраивалась «большая вечеринка», приглашал повара. Автор должен признаться, что когда прочитал про «большие вечеринки» в отсутствие жены, почему-то сразу припомнил слова из выступления Аркадия Райкина: он жарит картошку только когда выпьет, а пьёт он только тогда, когда проигрывает в карты.

Как же шло расследование убийства?

Полиця быстро навела справки и установила, что Уорд покинул место работы в пятницу 21 ноября в 16:30. на следующий день в 10 часов утра он позвонил телефонному оператору в офисе и поинтересовался, были после его ухода адресованные ему телефонные звонки? Кэтрин Кэнингхэм, принимавшая телефонные звонки в выходные дни, сообщила детективам, что не располагала информацией о планах Лавлесса на выходные дни, но что-то могла знать Мэри Кинг, секретать Уорда. Кинг была допрошена, она сообщила полицейским, что Лавлесс планировал побывать в воскресенье вечером на каком-то мероприятии, устроенном масонской ложей, членом которой он являлся. Что имелось в виду и где это мероприятие должно было состояться, секретарше не было известно, но она постаралсь это выяснить. В присутствии полицейских она сделала несколько телефонных звонков партнёрам Уорда и его коллегам по масонской ложе, в результате чего выяснила, что закрытый ужин для членов ложи вечером 23 ноября был устроен в столичном «Columbia country club». Один из «братьев» — масонов решил отметить венчание дочери и пригласил членов ложи на дружескую «вечерину».

Пока одни детективы отрабатывали служебные контакты убитого, другие тщательно изучали обстановку в Паеониан Спрингс. В силу изложенных выше обстоятельств, в осмотре места преступления участвовала и Эвелин Лавлесс, она же давал необходимые пояснения обнаруженным деталям. А надо сказать, осмотр дома, явившегося местом совершения преступления, дал богатую пищу для размышлений.

Итак, детективы и криминалисты обнаружили в доме Лавлесса следующее:

— окурки сигарет со следами губной помады, а также окурки без аналогичных следов. Очевидно, окурки не могли быть оставлены убитым, поскольку тот не курил;

— пара женских перчаток. Находка выглядело очень интригующе, но тайна продержалась лишь несколько часов. Дочь убитого обзвонила знакомых отца и выяснила, что двумя неделями ранее в доме гостила супружеская пара, забывшая перчатки. Впоследствии найденная пара была этим людям предъявлена и они её опознали. То есть интрига получила быстрое объяснение, никак не связанное с преступлением;

— почти пустую бутылку текилы. Следует помнить, что место преступления расположено на востоке страны, то есть текила являлась тогда напитком нехарактерным для этих мест. И тем более нехарактерным для столичного предпринимательского класса, который традиционно отдавал предпочтение европейскому алкоголю.

— на полу гостинной (зал для завтраков) были найдены изящные женские золотые часы-кулон. Дочь опознала в них вещь, принадлежавшую матери, Ирен Лавлесс. Часы обычно хранились в тумбочке в комнате, находившейся в другом конце дома. Украшение казалось небрежно брошеным на пол, очевидно, часы уронили вынужденно или по невнимательности. Представлялся интересным ответ на вопрос, что помешало поднять дорогую вещь с пола?

— на столе в гостинной находился серебряный поднос с 3 ликерными рюмками. На их дне находилась текила;

— на том же самом столе, чуть поодаль, лежала фетровая шляпа коричневого цвета с вышитыми на подкладке буквами «HP». Дочь убитого шляпу не опознала и сообщила, что отец с большой вероятностью такую шляпу не купил бы вообще, поскольку отдавал предпочтение одежде чёрно-тёмно-синей цветовой гаммы. Коричневая шляпа банально не подходила костюмам Уорда Лавлесса;

— чёрная фетровая шляпа, принадлежавшая Лавлессу, была найдена на лужайке перед домом.

— следы борьбы и кровь обнаружены в холле, зале для завтраков, лестнице на второй этаж. В зале для завтраков разбросана по полу серебряная столовая посуда.

— на кухне находилась грязная посуда с остатками еды.

— из предметов мебели извлечены 3 пули 2-х калибров. Одна пуля была выпущена из пистолета 25-го калибра и две — 32-го калибра.

— в спальне наверху, принадлежавшей убитому, оказался грубо вскрыт комод, однако в нём осталось множество ценных вещей и дочь затруднилась сказать, пропало ли из него что-либо.

— дочь обратила внимание на отсутствие раритетных золотых часов, своего рода семейной реликвии, принадлежавших её отцу. Часы эти передавались на протяжении нескольких поколений по мужской линии. Уорд получил эти часы от своего отца, Артура Лавлесса, а тот, в свою очередь — от своего.

— две пары телефонных проводов, подключавшие к линии телефонные аппараты с разными городскими номерами, оказались перерезаны на вводе в дом.

— из гаража на 5 автомашин исчез зелёный «ford coupe» с номерным знаком «300–364 Virginia», принадлежавший дочери. А вот чёрный «линкольн», принадлежавший убитому, остался на своём месте.

^{«Ford coupe» образца 1940 г. Именно такая машина с номерным знаком «300–364 Virginia» исчезла из гаража Лавлесса в ночь его убийства. Машина была записана на Эвелин Лавлесс-Карр, хотя последняя не пользовлась ею после замужества. Представительский «линкольн» чёрного цвета, на котором ездил убитый, остался в гараже. Очевидно, преступники сочли этот автомобиль слишком приметным.}

Осмотрев содержимое карманов одежды отца, а также его комнаты на 2-м этаже дома и салон чёрного «линкольна», Эвелин заявила, что не находит бумажника убитого. Уорд Лавлесс имел привычку держать при себе значительные суммы наличных денег и менее 200$ никогда не имел. Иногда суммы наличности значительно превышали эту величину.

Сразу скажем, что это были не все пропажи, из дома пропало ещё кое-что очень интересное, но в первый день расследования правоохранительные органы зафиксировали только описанное выше.

Обратим также внимание на любопытную деталь, которая, как казалось поначалу, способна будет быстро продвинуть расследование, но как выяснилось впоследствии, не имела к преступлению на малейшего отношения. Дело заключалось в том, что за кустами, на некотором удалении от дома, были найдены аж даже 12 (!) сигаретных окурков. Причём они были сухими, что свидетельствовало о недавнем их появлении на том месте [обильный дождь прошёл в Паеониан Спрингс 3-я днями ранее]. Что вам приходит на ум, когда вы узнаёте об окурках за кустами на удалении 50 м. от дома, где произошло убийство? Правильно, в голову сама собой приходит мысль о ведении скрытого наблюдения за местом предстоящего посягательства.

Именно об этом и подумали полицейские, узнав о находке.

Однако, когда чернорабочего Уилльяма Дэвиса спросили об окурках в кустах, тот поспешил внести в этот вопрос ясность. Оказалось, что последние дожди сильно повлияли на состояние дороги, ведущей от дома к шоссе, поэтому Лавлесс пригласил рабочих, дабы те расчистили дренажные канавы и осуществили подсыпку щебня, где это окажется необходимым. Рабочие некоторое время стояли за кустами и курили — вот и всё объяснение.

Детективы проверили этот рассказ и полностью его подтвердили. Т. о. подозрительная куча окурков оказалась «вынесена за скобки» расследования.

Каков был результат работы судебного медика? Врач из службы коронера по фамилии Гибсон прибыл к трупу в 10:30. К этому времени тело Уорда Лавлесса оказалось уже полностью сковано трупным окоченением. Явление это начинает проявляться примерно через 30–45 минут со времени смерти и распространяется от верхней челюсти и шеи к пяткам. На скорость распространения трупного окоченения влияет ряд факторов — температура окружающей среды, физические кондиции умершего (величина мышечной массы), а также то, имело ли место незадолго до смерти физическое изнурение умершего. Считается, что спустя 12 часов с момента наступления смерти всё тело оказывается сковано трупным окоченением. Впоследствии оно снимается, процесс снятия окоченения развивается в обратном порядке, т. е. идёт от пяток к челюстям. Процесс снятия трупного окоченения заканчивается к 72 часам со времени наступления смерти.

Таким образом, наблюдение за развитием и снятием трупного окоченения даёт важную информацию о давности наступления смерти. Если доктор Гибсон зафиксировал в 10:30 полное окоченение тела Лавлесса, стало быть, смерть последнего может быть отнесена ориентировочно к 22:30 предшествующего дня, т. е. 23 ноября, или даже ранее. Это была важная уточняющая информация, стало ясно, что юриста убили либо накануне вечером, либо в районе полуночи, но никак не поутру 24 ноября.

Из трупа были извлечены 3 пули — из их числа 2 были 25-го калибра, а 1 — 32-го. Без оказания экстренной медицинской помощи по крайней мере 2 огнестрельных ранения из 3 были смертельны, поскольку задевали жизненно важные органы (оба лёгких, печень, желудок), но после причинения огнестрельных ран потерпевший мог некоторое время жить и сохранять двигательную активность (до четверти часа). Помимо пулевых ранений врач описал телесные повреждения, явившиеся следствием побоев — осаднения кожи на лице, рассечение левой брови, повреждения кожи в волосистой части головы, оставленные, по-видимому, ударами рукояти пистолета [судя по контуру и площади следов]. Защитные повреждения на предплечьях обеих рук и осаднения пястно-фалангиальных суставов (костяшек кулаков, если говорить просторечно) свидетельствовали об активном сопротивлении, оказанном потерпевшим перед смертью.

Как же Уорд Лавлесс провёл последний день своей жизни?

Уилльям Дэвис, чернорабочий в усадьбе юриста, сообщил полиции, что видел Уорда накануне утром перед тем, как отправиться домой. Это произошло примерно в 10 часов утра. Уорд, по словам рабочего, выглядел совершенно обычно, он вежливо поздоровался с Дэвисом и они немного поговорили о работе по дому, которую Дэвису предстояло сделать на следующий день.

Итак, в 10 утра всё, вроде бы, обстояло неплохо. Что далее?

Довольно быстро детективы отыскали соседа, который видел Уорда возле дома в 14:05. Сосед проезжал по шоссе в автомобиле на некотором отдалении от дома, рядом с ним в салоне находились 2 человека, которые подтвердили его рассказ.

Итак, в 2 часа пополудни Лавлесс был жив и здоров, и находился в Паеониан Спрингс. Что же последовало далее?

Полицейские быстро выяснили, что Уорд Лавлесс действительно провёл вечер воскресенья в роскошном столичном клубе под названием «Columbia country club». Вместе со своим другом Лоуренсом Ричи (Lawrence Richey) он сидел за столиком на 4-х персон. О том, что с ними будут дамы, Уорд заблаговременно предупредил организатора мероприятия и попросил обеспечить подходящий столик.

Вот тут любому человеку — и детективам тем более! — должно было стать очень интересно. Жена 51-летнего уважаемого члена общества находится за 1 тыс. км. под контролем его папочки, а сам он со своим респектабельным дружком отправляется воскресным вечером «поклубиться», при этом резервирует столик на 2 пары. Ай-яй-яй, какой шалун! Детективы поняли, что ступают на очень зыбкую почву, чреватую скандалами и пикантными разоблачениями, а потому действовать надлежит очень осторожно.

Тем более, что вскоре выяснилось — «Columbia country club» работал вечером 23 ноября по специальному заказу. В заведении проводила мероприятие столичная масонская ложа, то есть там была музыка, еда и танцы, но для людей из специфичной тусовки. Лоуренс Ричи, сосед Лавлесса по столику, являлся уважаемым юристом, владел консалтинговой фирмой, ранее он занимал ряд ответственных постов в федеральном правительстве, одно время являлся секретарём 31-го Президента США Гувера[16]. Если называть вещи своими именами, то придётся признать, что сосед Лавлесса по столику являлся лоббистом высочайшего уровня, сейчас таких «решал деликатных вопросов» принято обозначать эвфемизмом «политическая элита».

В общем, в клубе в тот вечер присутствовали непростые люди и детективам следовало действовать очень аккуратно. У них это получилось. Полицейские не стали тревожить мистера Ричи, а собрали интересовавшую их информацию от обслуживающего персонала клуба.

Информация оказалась очень интересной. Лавлесс и Ричи сидели за своим столиком с двумя привлекательными девушками. Одна из них была широко известна в узких кругах как Нора Мэйкон (Nora Macon), вторая же — звали её Мэри Хиз (Mary Heath) — была менее известна, но лишь в силу возраста. Мэри была моложе и ещё не успела достаточно «засветиться» на том поприще, которому решила себя посвятить. Для того, чтобы исключить всякую двусмысленность, автор считает нужным прямо указать, что обе дамочки трудились на ниве эскорт-услуг, или, говоря по-простому, являлись проститутками для богатых. Полицейские быстро узнали, что Нора Мэйкон арендует квартиру в доме № 1020 по 16-й стрит в Вашингтоне и Мэри Хиз проживает вместе с нею. Это довольно типичный для проституток способ снижения издержек. Хиз появилась в столице совсем недавно, родом же она были из Балтимора, города в ~50 км. к северо-востоку от Вашингтона.

Всё выглядело так, словно два почтенных члена общества отправили подальше своих жёнушек и решили воскресным вечером тряхнуть стариной, для чего пригласили двух дамочек-«эскортниц» в хороший клуб на закрытую вечеринку.

Что последовало далее? Полиция, разумеется, приложила все усилия для того, чтобы отыскать обоих мисс и очень быстро это удалось сделать. Будучи допрошенными о событиях воскресного вечера порознь они дали весьма схожие показания. По их словам, в клуб они попали благодаря Ричи. По-видимому, между Ричи и Лавлессом существовала какая-то договоренность, согласно которой первый приводил симпатичных девушек, а второй — оплачивал ужин. Мэйкон и Хиз появились на ужине в столичном клубе в районе 18 часов, а после него отправились на квартиру Лоуренса Ричи. Там они пробыли до 22 часов, затем Лавлесс на своём «линкольне» отвёз дамочек на их квартиру, подниматься к ним не стал и… умчался во тьму. Таким образом получалось, что девицы встретились с Лавлессом в 6 часов вечера, а расстались приблизительно за час до полуночи.

И это всё!

Девушки смотрели на детективов глазами, полными щенячьей преданности, и не верить им оснований покуда не имелось. В принципе, можно было допустить, что они обманывали детективов и Уорд на самом деле повёз обеих козочек в свой дом в Паеониан Спрингс, чтобы повнимательнее изучить все аспекты группового секса, но… убитому уже исполнился 51 год и в последний вечер своей жизни он сытно поел, хорошо выпил и успешно удовлетворил один раз похоть в квартире Лоуренса Ричи. Нуждался ли он в продолжении банкета? Заниматься сексом до утра интересно в 20 лет, а в 50 острота вопроса в значительной степени уже снята.

В общем, детективы поверили мисс Мэйкон и мисс Хиз, однако задали кое-какие уточняющие вопросы. В частности, их интересовало, имел при себе Лавлесс кошелёк и если да, то как много денег в нём находилось? Оказалось, что девушки кошелька не видели вообще, Лавлесс, оплативший ужин, выписал чек. Хорошо, а была ли у него с собой бутылка текилы? Может быть, текила была в клубе и бутылку мексиканского порева Лавлесс прихватил оттуда? Девушки ответили на вопросы, связанные с происхождением текилы отрицательно — они не пили её в клубе, Уорд не выносил из клуба бутылку текилы и не получал её от Ричи в квартире последнего.

Ладно, что же получалось у правоохранительных органов в «сухом остатке» к вечеру 24 ноября, т. е. к концу первых суток с момента смерти уважаемого юриста?

У Уорда Лавлесса всё в жизни, вроде бы, складывалось отлично — никаких профессиональных конфликтов, масса знакомых из высших слоёв столичного общества, человек жил в условиях материального изобилия в обстановке мирной и безопасной. Последний вечер в своей жизни он провёл очень спокойно в кругу друзей, когда девушки-«эскортницы» расстались с ним около 23:00 он был жив, здоров и направлялся спать в свой дом в Паеониан Спрингс.

Проехать ему предстояло около 55–60 км. — с хорошим допущением можно считать, что этот путь занял 40–45 минут с учётом ожидания на светофорах в пределах Вашингтона и медленного движения по грунтовой дороге от шоссе к дому. Кроме того, в машине был почти полный бак, из чего можно было заключить, что Уорд заехал на заправку — там он мог провести минут 10 или около того.

^{Дом Уорда Лавлесса, явившийся местом его убийства.}

Стало быть, в полночь или сразу после полуночи 24 ноября Уорд должен был подъехать к дому.

Он спокойно поставил автомашину в гараж, где её и увидел на следующее утро Уилльям Дэвис, и прошёл в здание через внутреннюю дверь. Привёз ли он злоумышленников с собою, или они поджидали его внутри дома, было пока что неясно. То, что преступник или преступники забрали машину Эвелин, свидетельствовало об отсутствии у них собственного транспортного средства. Как же тогда эти люди попали к дому Лавлесса? Пешком пришли по темноте и грязи? Следов грубого взлома при осмотре окон и дверей найдено не было, что наводило на мысль об одновременном появлении Лавлесса и его гостей. Распивал ли хозяин спиртное с неизвестными или нет, также было не до конца понятно. Труп Лавлесса оставался облачён в пальто, вряд ли хозяин дома стал бы пить текилу в верхней одежде. С другой стороны, старый дом в «колониальном стиле» был довольно холодным и нельзя было исключать того, что Лавлесс имел привычку некоторое время ходить по дому в пальто до тех пор, пока температура в его спальне не поднималась до комфортной.

То, что коричневая шляпа с инициалами «НР» осталась на столе, а черная шляпа Лавлесса была найдена перед домом, позволяло предполагать ошибку одного из преступников, перепутавшего головные уборы. Убегая с места преступления этот человек схватил шляпу хозяина дома и лишь выбежав на улицу, понял свою ошибку. Он отбросил шляпу Лавлесса, но возвращаться за собственной не стал.

Наличие 3 ликёрных рюмок свидетельствовало о том, что текилу пили трое, причём, среди них, по-видимому, была женщина или девушка [на это указывал след губной помады по краю рюмки]. Был ли среди них Уорд или спиртное пили только злоумышленники, сказать определенно не представлялось возможным.

Вообще же, к концу первого дня расследования, правоохранительные органы были до некоторой степени дезориентированы и не имели приоритетной версии. Наиболее перспективными казались два направления расследования: первое, связанное с предположением о наличии мотива личной ненависти или сведения счетов, второе — рутинное воровство из дома, которое превратилось в убийство из-за внезапного появления хозяина.

В целом, картина выглядела довольно запутанной, но правоохранительные органы считали, что имеют две очень неплохих зацепки, способные привести к преступникам. Первая — это шляпа с инициалами «НР», которые вполне вероятно указывали на имя и фамилию одного из убийц. Вторая — автомашина «ford coupe» зелёного цвета с номерным знаком «300–364 Virginia». Если только преступники её не бросили, она могла демаскировать их.

Изучение базы данных преступников, проживавших в Вашингтоне и расположенных рядом с ним штатах Вирджиния, Мэриленд, Западная Вирджиния, Делавэр и Пенсильвания позволило детективам составить список из 37 человек с инициалами НР, судимых прежде за хищения из жилищ со взломом и вооруженные грабежи. Уже вечером 24 ноября началась работа по установлению alibi лиц из этого списка.

Другим направлением явился розыск исчезнувшего автомобиля Эвелин Лавлесс-Карр. Описание машины было передано во все службы окружных шерифов, находившиеся в радиусе 300 км. от Паеониан Спрингс, кроме того, на розыск машины были ориентированы транспортные полиции перечисленных выше штатов. Забегая чуть вперёд, скажем, что на следующий день описание исчезнувшей автомашины было передано в газеты для всеобщего информирования и тем самым перестало быть тайной следствия.

Представляет некоторый интерес следующая деталь — Лоуренс Ричи, тот самый дружок Лавлесса, что сидел с ним за одним столиком на масонском ужине, ждал, что полиция вызовет его на допрос. Но так и не дождался. Сержант Ричард Фелбер его так и не допросил. Ричи до такой степени остался удивлён невниманием полиции, что спустя 48 часов после обнаружения убийства Лавлесса пригласил к себе журналистов и посетовал на то, что готов сотрудничать с полицией и ждёт вызова на допрос, а им почему-то пренебрегают!

В этом очевидном невнимании, как кажется автору, есть скрытый смысл. Фелбер после посещения клуба и допроса широко известных в узких кругах девушек уже знал всё, что ему необходимо было знать. То есть опытный детектив не видел смысла в личном общении с влиятельным лицом, каковым являлся Ричи. Тот не мог помочь следствию, а вот помешать, если разговор не сложился бы, вполне мог. Фелбер, судя по всему, руководствовался народной мудростью «не трожь масона — вонять не будет». Допрос Лоуренса Ричи так и не состоялся, ни 25 ноября, ни в последующие дни.

Но 25 ноября в Паеониан Спрингс приехала Ирен Лавлесс, вдова Уорда. Она сделала кое-какие уточнения к тому, что прежде рассказывала полицейским дочь и эти уточнения позволили посмотреть на случившееся под неожиданным ракурсом.

Во-первых, Ирен сообщила о том, что в спальне мужа хранился револьвер 32-го калибра, принадлежавший Альберту Карру, мужу младшей из дочерей. Пистолет был оставлен в доме около года назад во время одного из визитов. Уорд не имел разрешения на оружие, поэтому никогда не выходил с ним из дома, однако, 25 ноября выяснилось, что коробка, в которой хранился револьвер и патроны, исчезла. Мог ли убийца воспользоваться этим пистолетом для убийства Лавлесса, ведь в теле последнего была пуля 32-го калибра? Теоретически да, но правоохранительные органы считали, что у убийцы имелся собственный пистолет такого калибра. Дело заключалось в том, что револьвера Карра имел перламутровую накладку на рукояти, а та, что оказалась найдена на месте убийства была эбонитовой.

Во-вторых, вдова внесла ясность в происхождение текилы. Оказалось, что ничего особенно интригующего в этой бутылке не было — её подарил один один из деловых партнёров убитого мужа, прилетевший в Вашингтон из Калифорнии. Уорд берёг эту бутылку, поскольку для 1941 г. это была своего рода диковинка, он хотел попробовать напиток по особому случаю. Из такого объяснения рождался обоснованный вопрос: Уорд Лавлесс сам угостил низкосортным мексиканским пойлом незваных гостей или же они залезли в алкогольные сусеки хозяина дома в его отсутствие?

В-третьих — и это сообщение, пожалуй, было первым по важности! — Ирен Лавлесс сообщила об исчезновении раритетного комплекта дуэльных пистолетов XIX века. Ценность этого оружия превышала стоимость всего материального ущерба, что причинили преступники, включая угнанную автомашину.

Вот тут, наверное, детективы и крякнули! Дело приобретало совсем уж неожиданный оборот… Неужели в дом адвоката заявился высокопрофессиональный вор, охотившийся именно за антиквариатом? Если это было действительно так, то картина моментально переворачивалась! Опытный вор, целенаправленно охотящийся за раритетом, побеспокоился бы о том, чтобы скрыть свои истинный интерес и, разумеется, озаботился бы подбрасыванием фальшивых улик. А это означает, что и 3 ликёрных рюмки, и губная помада на одной из них, и якобы забытая шляпа — это всего лишь «инсталляция», обустроенная для того, чтобы сбить полицию со следа. И даже использование для убийства хозяина дома двух пистолетов тоже может быть продуманной хитростью, призванной убедить полицию в том, будто убийц было двое, в то время как на самом деле преступник действовал в одиночку.

Врачи, изучившие шляпу с инициалами «НР», найденную на столе, обнаружили в ней человеческие волосы и сделали кое-какие предположения о личности владельца. У него были очень жирные волосы, что, по-видимому, являлось следствием заболевания кожи головы, провоцировавшего выпадение волос (себорея).

^{Набор дуэльных пистолетов первой половины XIX столетия. В комплект помимо собственно пистолетов и принадлежностей по уходу за ними и подготовке их к стрельбе, входили приспособления для отливки пуль в походных условиях. Некоторые наборы богато декорировались золотом, слоновой костью и т. п. и представляли собой подлинные произведения искусства. Стоимость таких вещей могла достигать очень значительных сумм даже в момент их производства и с течением времени только возрастала.}

Это была ценная ориентирующая информация, но лишь в том случае, если преступник действительно носил эту шляпу, а не купил её у какого-либо нищего или не вытащил из мусорного бака, дабы подбросить на месте совершения кражи.

Довольно быстро, буквально спустя сутки со времени открытия факта убийства, поступила предварительная информация от специалистов по баллистической экспертизе. Про револьвер 32-го калибра они ничего особенно интересного сказать не смогли, поскольку оружие это было американского производства и прежде в преступлениях не использовалось, но вот пистолет 25-го калибра оказался интересным. По мнению экспертов пистолет был европейским и для стрельбы из него использовались европейские патроны. И то, и другое было необычным для Америки того времени. Информация о пистолете и патронах к нему показалась правоохранительным органам до такой степени важной, что никаких деталей баллистической экспертизы прессе не сообщили. Даже тип пистолета был скрыт. Понятно для чего это было сделано — правоохранительные органы исходили из того, что редкий пистолет окажется исключительно важной уликой при доказательстве вины подозреваемого.

Следует сказать, что информация об исчезновении антикварных дуэльных пистолетов вызвала среди детективов острую полемику. Сержант Фелбер считал, что сообщение вдовы ничего принципиально ничего не должно менять в стратегии розыска, а детектив Харрисон, возглавлявший группу сыщиков, откомандированную в помощь расследованию из полиции Лисбурга (Leesburg) [ближайшего к Паеониан Спрингс крупного города] взялся ему оппонировать. В общем, получилась острая полемика, которая не привела к какому-либо однозначному результату — каждый из споривших остался при своём мнении.

Во вторник в штаб расследования поступила информация о том, что в городке Фридерик (Frederick), штат Мэриленд, удаленном от Паеониан Спрингс на ~40 км., был замечен автомобиль, похожий на угнанный из гаража Лавлесса. Туда сразу выехала группа детективов.

По прибытии выяснилось следующее. В подозрительной машине приехала подозрительная пара, информация о которой поступила в местную полицию от работника гостиницы, в которую обратились приезжие. По словам заявителя автомобиль появился на парковочной площадке у отеля около 8 часов утра в понедельник 24 ноября, т. е. спустя несколько часов после убийства Лавлесса. За рулём находился мужчина лет 40–45, он подошёл к администратору и оплатил размещение в 1-местном номере на 2 ночи, сообщив, что проживать будет его спутница. После этого появилась совсем юная девица — лет 15 или 16 — а мужчина на зелёном «Ford coupe» модели 1940 г. уехал. Администратор обратил внимание на то, что платье поселившейся девицы разорвано, хотя она пыталась скрыть это, кутаясь в пальто.

Когда администратор прочитал в газете об убийстве Лавлесса и исчезновении из его гаража зелёного «Ford coupe», то сопоставил время появления парочки и приметы автомашины, на которой они прибыли, и решил связаться с полицией. Хотя на номерной знак зелёного «Ford coupe» администратор внимания не обратил.

В гостиницу прибыли детективы и поговорили с девушкой. Та заявила, будто родом из города Гран-Рэпидс, штат Мичиган, и направляется на Восточное побережье страны с целью поиска работы. По её словам, она не была знакома с мужчиной за рулём зелёной автомашины, дескать, этот джентльмен просто подвёз её, когда увидел, что она голосует у дороги.

История, рассказанная девушкой, показалась полицейским недостоверной. В том числе и потому, что юная особая отлично соответствовала приметам девушки из города Вашингтона, объявленной в розыск двумя днями ранее.

В общем, диву в разодранном платье забрали в полицейский участок, где на протяжении следующих суток пытались добиться от неё информации о спутнике, управлявшем автомашиной.

Похороны Уорда Лавлесса состоялись 27 ноября в Лизбурге (Leesburg), административном центре округа Ладэн, на территории которого находился Паеониан Спрингс. Церемонию организовала масонская ложа, в которой он состоял — т. н. 48 Юридическая ложа Вашингтона (Barristers Lodge № 48). На похоронах присутствовали более 300 чел., автомобильная колонна, двигавшаяся вслед за катафалком, состояла из 75 автомашин.

^{Надгробный камень на могиле Уорда Лавлесса (1890–1941 гг.) и его супруги Ирен (1888–1984 гг.). Sine spe revertendi et sine animo revertendi…[17]}

Всё прошло без сучка, без задоринки. Присутствовавшие на похоронах детективы фотографировали посетивших церемонию людей и проверили их на предмет возможной причастности к преступному миру, но никаких зацепок эта работа не принесла. Пришедшие проститься с Лавлессом являлись добропорядочными членами общества и не имелось никаких оснований подозревать кого-то из них в причастности к убийству Уорда.

Между тем, в те самые часы, когда когда траурная процессия выезжала с кладбища, расследование уже фактически закончилось, причём закончилось неожиданно успешно. Правда, в те минуты и часы этого ещё никто не понимал, даже те, кто фактически произвёл задержание убийц.

Цепочка событий, ставших своего рода началом конца, оказалась запущена телефонным звонком некоей Оллы Кэрролл (Olla T. Carroll) вечером 26 ноября в полицию города Камберленд (Cumberland), штат Кентукки. Женщина сообщила, что под окнами её дома стоит зелёный «ford» с номером «300–364 Virginia», тот самый, о котором пишут в газетах. Звонок раздался около 22:30, ночной дежурный по управлению полиции Джеймс Хогг (James Hogg) только заступил на смену и не сразу понял, о чём толкует звонившая женщина. Хогг не читал в газетах о зелёном «ford»-е и ему потребовалось несколько минут на то, чтобы уяснить, что речь идёт об убийстве, совершенном более чем за 500 км. от Камберленда.

Хогг отправил к дому Оллы Кэрролл патрульного Джимми Джонсона, поезжай, дескать, успокой дамочку, посмотри на машину, да газету прочти, в которой про преступление написано, скорее всего, женщина чего-то путает! Джонсон сел на мотоцикл и поехал.

И увидел перед домом миссис Кэрролл «ford coupe» с кузовом зелёного цвета и номерными знаками на бамперах «300–364 Virginia». Поскольку патрульный тоже ничего не знал про убийство в Паеониан Спрингc, он попросил показать ему газету, в которой было написано про угон. Джимми Джонсон прочитал статью, сравнил указанный там номер с номером на бампере — они совпали! Джонсон попробовать открыть автомашину, но та оказалась заперта.

Патрульный оказался смышленым парнем и догадался спросить у Оллы Кэрролл, кому принадлежит зелёная автомашина. Впоследствии он признался, что рассчитывал услышать неопределенный ответ, дескать, брошена кем-то и притом недавно, но в этом он ошибся! Олла Кэрролл заявила, что на этой машине к ней вчера приехал племянник с другом. И приехал из Вирджинии, правда, сказал, что после Вирджинии он с другом ездил в Иллинойс, но вообще-то он не так давно жил и работал в Вирджинии.

В этом месте патрульный Джимми Джонсон что-то заподозрил. Он поинтересовался, где находятся гости из Вирджинии и Кэрролл сообщила ему, что они куда-то ушли. Но рядом находился Рэймонд Кэрролл, сын Оллы, и он уточнил, что слышал, как двоюродный брат звонил по телефону и заказывал такси.

Этой информации оказалось достаточно! Патрульный Джонсон снял трубку телефона, набрал номер компании такси и, представившись, поинтересовался, куда направились люди, делавшие заказ с этого самого телефонного номера 20 минут назад? После этого полицейский уточнил приметы племянника и его дружка у тётушки Оллы, сел на мотоцикл и умчался вдаль. Если быть совсем точным, то уехал Джимми Джонсон за 12 миль (~19 км.), в отель «Аппалачиан» — именно туда таксист и отвёз 2 юношей.

В отеле патрульный без всяких затруднений отыскал молодых людей и позвонил дежурному Джеймсу Хоггу, сообщив, что парнишки стоят рядом с ним и он не знает, что с ними делать? Хогг распорядился из задержать и отправил в отель автомашину, чтобы задержанных привезли в здание управления полиции.

Время едва-едва перевалило за 23:30 и уже к полуночи молодые люди признались Хоггу в том, что убили Уорда Лавлесса. Дежурный полицейский ничего не знал об этом деле, да и вникать особенно не хотел, он лишь поинтересовался у молодых людей, согласны ли они возвратиться в Вирджинию — напомним, что все эти события происходили в Кентукки за много сотен километров от места преступления! — или же они хотят дождаться решения суда об экстрадиции? Молодые люди ответили, что готовы вернуться без суда. Тогда дежурный офицер снял телефонную трубку и позвонил в Департамент юстиции штата Вирджиния. Он сообщил тамошнему дежурному сотруднику, что перед ним сидят убийцы Уорда Лавлесса и если они нужны прокуратуре штата, то пусть Вирджиния присылает конвой.

Прокурор Чарльз Харрисон (Charles R. Harrison) был разбужен телефонным звонком дежурного сотрудника сразу после полуночи. Услыхав сообщение о найденной автомашине и двух юношах, дающих признательные показания в убийстве, он моментально подскочил с кровати, заказал поездку на служебной машине в Камберленд и оповестил о происходящем Александера (S. P. Alexander), окружного шерифа округа Ладэн. Тот выразил желание лично допросить предполагаемых убийц и если они действительно окажутся теми, за кого себя выдают, то и конвоировать их в окружную тюрьму.

В общем, в глубокой ночи целая кавалькада автомашин вирджинских правоохранителей выдвинулась в направлении Камберленда.

Кем же оказались задержанные?

Племянника Оллы Кэрролл звали Пол Бернард Хобак (Paul Bernard Hoback), ему исполнилось 16 лет, при росте 168 см. он весил 59 кг. — прямо скажем, не атлант. Во время задержания на лице его «цвели» кровоподтёки, из чего можно было заключить, что не так давно молодой человек дрался, вернее, был бит. Дружок его, назвавшийся Томми Питерсом (Tommy Peters), если и выглядел мужественнее, то лишь совсем чуть-чуть — Томми был на 5 см. повыше Пола.

^{Фотография из газеты 1941 года: шериф Александер (слева) и прокурор Департамента юстиции штата Вирджиния Чарльз Харрисон.}

В самом начале общения с полицией Томми заявил, что он — сирота, родителей и близких родственников у него нет и сообщать о его задержании некому. Это утверждение с самого начала выглядело недостоверно и по прошествии нескольких часов, уже на пути в Вирджинию, Томми Питерс признался прокурору Харрисону, что зовут его Герберт Бак Портер (Herbert Bucke Porter), он из вполне благополучной семьи, его отец занимает заметную должность в администрации крупной железнодорожной компании «Southern Railroad».

У Хобака имелась за плечами стычка с законом. В мае 1940 г. он угнал в городе Блуфелд, штат Вирджиния, автомашину и отправился на ней в Эль-Пасо, штат Техас. Путь он проделал неблизкий — аж 2300 км.! — но закончился от ожидаемо арестом. Свободы тогда Хобака не лишили, американский суд — самый гуманный после советского! — ограничился условным осуждением на 2 года.

Уже в ноябре 1941 г. парочка совершила серию краж со взломом из домов в местечке Шенандоа вэлли (Shenandoah valley), расположенном в 120 км. к юго-западу от Лизбурга. Этим, в общем-то, криминальный путь юношей и исчерпывался.

Как же познакомились будущие подельники? Да очень просто — они около 2 месяцев жили в одной комнате в пансионате некоего Хьюга в Лизбурге и, что называется, нашли друг друга. Оба были ленивы, учиться не хотели, работать, впрочем, тоже, мозги обоих были заточены на то, где бы найти деньжат, чтобы и далее не учиться и не работать?

Попав в руки правоохранителей, ребятки моментально раскисли. Их везли в Лизбург в разных автомашинах и оба синхронно стали сознаваться в совершенном убийстве. То есть никто из них даже для видимости не попытался изобразить хоть какое-то присутствие духа и фрагменты мужественности — нет, куда там, юноши спешили сознаться безо всякого принуждения, будто наперегонки!

Пол Хобак знал Уорда Лавлесса, поскольку около месяца работал в его доме, помогая Уилльяму Дэвису. Лавлесс быстро распрощался с нерадивым юношей, причём о его поведении юрист даже рассказал по месту работы. Во всяком случае коллеги убитого припомнили фамилию «Хобак» и сообщили следствию, что Уорд отзывался об этом работнике не иначе, как о «лентяе» и «нерасторопном человеке». Тем не менее, этот лентяй сумел провести разведку дома юриста и верно подметил привычку Лавлесса носить при себе большие суммы наличных денег. Насколько большие Хобак не знал, но он видел, что кошелёк юриста всегда топорщился наличностью.

^{Убийцы Уорда Лавлесса — Пол Хобак (тот, что ниже ростом) и Герберт Портер.}

Это-то и решило судьбу Уорда. Друзья решили ограбить Лавлесса после того, как разжились пистолетами, похищенными из дома в Шенандоа вэлли. Это же так просто — направил пистолет на богатого дядьку, тот сразу деньги и отдаст! Это ж как два пальца об забор… Бизнес-идея завладела воображением юношей и они вечером 23 ноября приехали к дому Лавлесса в Паеониан Спрингс.

Дом, однако, оказался пуст, а гараж — приоткрыт. Злоумышленники спрятались в гараже, дожидаясь возвращения хозяина дома. Просидели они там довольно долго, успели замёрзнуть и, лишь продрогнув до костей, догадались пройти в дом. Не включая свет — ведь именно так поступают опытные гангстеры в голливудских кинофильмах! — они стали бродить до зданию. Из винного шкафа молодые люди вытащили бутылку текилы и распили её, спиртное не только согрело, но и придало уверенности в собственных силах. Пройдя на кухню, молодые люди выпотрошили холодильник, утолили голод ветчиной и сыром, а потом разошлись по дому. Именно во время этих блужданий Портер отыскал спальню хозяина дома на 2-м этаже и забрал оттуда коробки с револьвером 32-го калибра и антикварными дуэльными пистолетами. Хобак же отыскал столовое серебро и кое-какие драгоценности, принадлежавшие Ирен Лавлесс, он сложил трофеи на столе в комнате для завтраков, рассчитывая взять их при уходе из дома.

Если бы молодые люди проявили благоразумие и поскорее покинули место преступления, то Лавлесс остался бы жив. Причем с большой вероятностью, хищение осталось бы нераскрыто, поскольку Хобак хотя и оставил в доме отпечатки собственных пальцев, тем не менее, мог объяснить их происхождение некриминальным образом [он работал некоторое время на Лавлесса!]. Но юноши не торопились, они вообще решили, что хозяева в длительном отъезде и они могут спокойно переночевать в доме.

Появление Уорда Лавлесса явилось для них полной неожиданностью. Они не заметили, как тот подъехал к дому, и не слышали, как вошёл через внутреннюю дверь из гаража. Удивляться невниманию молодых людей не надо — они выпили 400–450 гр. текилы и доза спиртного, учитывая субтильность обоих, оказалась явно выше порога переносимости.

Лавлесс тоже не знал, что в доме находятся посторонние. Поэтому когда Хобак столкнулся с хозяином дома в зале для завтраков, встреча удивила обоих. Пол направил на Уорда пистолет и приказал отдать кошелёк, молодой человек знал, что гангстерских фильмах после этих слов принято всегда отдавать деньги.

Но тут выяснилось, что деньги Лавлесса дороги ему и здоровый мужчина вовсе не намерен подчинять командам какого-то дрыща потому только, что в руках последнего находится нечто, похожее на пистолет.

^{На пути из Камберленда в Лизбург машины службы шерифа и прокуратуры штата несколько раз останавливались для приёма пищи и отдыха. Во время остановок были сделаны несколько фотографий задержанных молодых людей. Впоследствии фотоснимки попали в руки журналистов и были опубликованы. На фотографии слева — Герберт Портер ест сэндвич и запивает его «кока-колой», сидя в салоне автомашины, на фотографии в центре — Пол Хобак, вылезший из автомашины для того, чтобы размять ноги, справа — он же во время ланча. Руки задержанных скованы наручниками в положении «перед собой».}

Не факт, кстати, что в темноте Лавлесс вообще понял, что ему противостоит вооруженный противник. Был бы Хобак чуть умнее и опытнее, он бы задумался над тем, насколько же грозно выглядит его 168-сантиметровый силуэт в тёмной комнате и сумеет ли он своим видом и голосом запугать взрослого мужчину…

Впрочем, подобные психологические изыски слишком сложны для ребят этой категории.

В общем, Лавлесс довольно энергично принялся бить юношу, а тот стал отстреливаться. Видимо во время той беспорядочной пальбы в темноте пули 25-го калибра и попали в стены. Видя, что справиться с Лавлессом он не может, Хобак стал звать на помощь Портера, находившегося на втором этаже. В процессе борьбы хозяин дома и грабитель перемещались из комнаты в комнату и даже подбегали к входной двери — Хобак пытался выскочить через неё наружу, но сообразив, что не может справиться в темноте с замком, помчался обратно вглубь дома. Во время беспорядочной беготни по неосвещенному дому сложенные на столе в гостиной серебряные и золотые вещи оказались сброшены на пол — этой мелочи не заметил ни грабитель, ни хозяин дома. Портер, услыхавший вопли дружка, прибежал на помощь, но поначалу воздерживался от стрельбы из своего револьвера 32-го калибра, опасаясь попасть в товарища. Он стал наносить удары по голове Лавлесса рукоятью пистолета — именно тогда-то и отвалилась эбонитовая накладка, найденная позже на полу!

Однако даже вдвоём преступникам оказалось совсем непросто справиться с крепким взрослым мужчиной! В конце концов Портер был вынужден в упор выстрелить в Лавлесса — только так преступникам удалось свалить его на пол. Хозяин дома, слабевший на глазах, спросил у своих противников, что им вообще надо? Хобак повторил требование и Лавлесс отдал ему кошелёк.

После этого молодые люди, если верить их рассказу, попытались затащить раненого в буфет, но потом переменили решение и бросились наутёк. При этом они не стали собирать рассыпанные по полу ценные вещи, прихватив лишь коробки с пистолетами [револьвером Карра и дуэльными пистолетами], а Портер перепутал шляпы, схватив со стола ту что принадлежала хозяину дома. Только на улице он понял, что взял чужую шляпу и отбросил её в сторону.

Среди вещей арестованных была найдена коробка с револьвером Карра и золотые часы Уорда Лавлесса, те самые, что являлись семейной реликвией. Антикварные дуэльные пистолеты также были обнаружены в целости и сохранности — преступники их спрятали в угнанной автомашине и забыли забрать с собой во время отъезда из дома тётушки Оллы Кэрролл в отель.

Если верить показаниям убийц, они считали, что оставили Лавлесса раненым. Отъехав от места преступления приблизительно на 4 или 5 км., они остановили угнанную машину и Хобак написал записку, в которой сообщал, что мистер Лавлесс ранен и нуждается в помощи. Записка по словам преступников, была написана на обратной стороне чека номиналом 75$, вырванного из именной чековой книжки ограбленного и убитого юриста. Этот чек был подсунут под дверь дома, возле которого Хобак останавливал автомашину.

Сразу скажем, дабы более не возвращаться к этому вопросу, что история с написанием записки подтверждения так никогда и не получила. Никто из жителей Паеониан Спрингс не признавался в том, что находил под дверью подобное обращение, ни в один из банков чек на 75$ с указанным текстом на обороте не поступал, да и дом, перед которым преступники якобы останавливались, они указать так и не смогли. Портер и Хобак объясняли свою плохую память тем, что были крепко пьяны и не запомнили дорогу.

Впрочем, они позабыли не только эту деталь, но и кое-какие иные, более важные.

Так, например, они не смогли вспомнить где и как избавились от пистолетов, ставших орудием убийства. По их словам, на пути к Блуфелду они сделали остановку, разобрали оружие и разбросали детали на местности. Место они вспомнить не смогли, поскольку были пьяны и стояла ночь.

Ничего внятного преступники не сказали и о трёх рюмках. По их словам они пили из двух, возможно в какой-то момент кто-то из них спьяну не нашёл в темноте свою рюмку и вытащил из шкафа третью, но ни Хобак, ни Портер не помнили, чтобы это делал именно он. Узнав, что на одной из рюмок оказались следы губной помады, они крайне удивились.

Обвинение не очень поверило в признания юношей. По мнению прокуратуры, грабители знали, что убили Лавлесса и тело его не пытались затащить в шкаф. Маскировка раненого представлялась совершенно бессмысленным занятием, учитывая тот разгром, что бросался в глаза всякому, вошедшему в дом. Иными словами, преступникам надлежало либо убирать весь дом — и скрывать в этом случае тело раненого — либо ничего не убирать и бежать поскорее и подальше. Сами преступники не сумели толком объяснить, для чего же именно они пытались поместить в шкаф для посуды тело раненого [если только тот действительно оставался ещё жив!].

По-видимому, Лавлесс, почувствовав, что тяжело ранен, предпринял попытку залезть в шкаф и укрыться там от града ударов, сыпавшихся на него с разных сторон. Ему это, по-видимому, удалось, но потеряв сознание из-за кровопотери, он просто вывалился наружу.

Происхождение губной помады представляется любопытным аспектом этой трагедии. Сразу скажем, что никакой ясности в этот вопрос следствие внести не смогло — данную деталь было решено просто игнорировать. Автору представляются возможными два варианта происхождения странных следов. Во-первых, это могло быть следствием небрежного мытья посуды после «большой вечеринки» — если помните, Лавлесс позволял себе в отсутствие жены и дочерей собрать весёлую компанию, пригласить повара и отдохнуть душой и телом. Понятно, что авторитетный юрист не мыл посуду после таких вечеринок самостоятельно — этим занимались какие-то специально нанятые работники. И вот рождается философский вопрос: а мог ли такой специально нанятый работник не заметить на рюмке след губной помады? Каждый вправе дать такой ответ, какой представляется ему более вероятным.

Второй вариант может показаться кому-то более экзотичным. В криминалистике существует понятие «следового переноса» или «оставления следов, чуждых источнику». Об этом можно сказать многословно и заумно, а можно ограничиться простым примером, поэтому автор приведёт пример. В такси садится человек, в доме которого содержится собака, а потому на костюме этого человека имеется много собачьей шерсти. Проехав в такси, владелец собаки покидает салон, при этом собачья шерсть остаётся на обивке сиденья. Следующий пассажир «сажает» эту шерсть на свою одежду и… далее, надеюсь, уже понятно. Если второй пассажир окажется в таком месте, которое станет впоследствии местом преступления и сделается объектом криминалистического исследования, оставит там несколько собачьих шерстинок, то по результатам исследования может быть сделан вывод о пребывании на месте преступления владельца собаки. Что истине соответствовать не будет. То есть второй пассажир оставит следы, не имеющие к нему отношения.

Следовой перенос штука довольно хитрая и даже коварная, способная сильно запутать расследование. Автор знает реальный случай, когда при расследовании довольно странного на первый взгляд преступления с двумя потерпевшими и многочисленными следами крови, неожиданно были обнаружены следы крови, не принадлежавшей ни одному из потерпевших. Более того, анализ этого следа показал, что происходит он от беременной женщины, что вообще вызвало ступор… Ну, в самом деле, неужели это означает, что где-то есть ещё и убитая беременная женщина?! Но — нет! — никакой беременной женщины, пострадавшей в результате расследуемого преступления, не существовало, имел место описанный выше перенос следа, не связанного с источником.

В качестве объекта переноса могут выступать самые разные частицы, жидкости, химические соединения — шерсть, пыль, кровь, сперма, краска… И губная помада в том числе.

Если мы вспомним, что Лавлесс провёл последний вечер своей жизни в обществе двух широко известных в узких кругах дамочек, то исключать появление на его губах губной помады одной из них [или даже обеих!] было бы неправильно. Мог ли Уорд Лавлесс, войдя в комнату, налить себе текилы и выпить, тем самым превратившись в источник «следового переноса», автор судить не берётся. Автор вообще не настаивает на подобном развитии событий, а лишь обращает внимание на то, что происхождение следов оказывается иногда в высшей степени экзотичным и совсем неочевидным.

А вот происхождение сигаретных окурков со следами губной помады, как раз-таки, преступники объяснили. По их словам, они специально подбирали такие окурки, дабы в последующем оставить их на месте преступления. Этот фокус Хобак и Портер проделывали прежде во время краж из домов в Шенандоа-вэлли.

Можно, конечно, предполагать, что на месте совершения преступления присутствовала некая девица, чьё присутствие убийцы постарались скрыть, но в подобное великодушие не верится совершенно. Убийцы оказались настолько ничтожными и жалкими людьми, что было бы неверно ожидать от них готовности к истинному самопожертвованию. А согласитесь, признаваться в подобном убийстве, принимая вину на себя и выгораживая подружку — это, как ни крути, самопожертвование.

По приезду в округ Ладэн юноши были помещены в разные тюрьмы [один содержался в окружной тюрьме в Лизбурге, а другой — в Винчестере]. В подобном разделении не было никакого глубинного смысла, просто все тюрьмы окрест оказались переполнены. Эта мелочь, кстати, хорошо характеризует криминогенную обстановку в США накануне вступления страны во Вторую Мировую войну.

Вечером 28 ноября произошёл любопытный инцидент, позволивший составить некоторое представление о темпераменте Хобака. Когда его доставили в отделение службы шерифа в Лизбурге, возле здания находилась группа репортёров, ожидавшая новостей. Разумеется, все они приблизились к автомашине, в которой был привезён арестант. Хобак вылез из салона со скованными руками, буркнул, что не желает, чтобы его фотографировали, и в сопровождении сотрудников службы шерифа пошёл в направлении входа в здание.

Сложно сказать, что ему не понравилось в поведении журналистов [ни один из них его не фотографировал и ничего не говорил], но пройдя сквозь толпу, Хобак вдруг сорвал ботинок с ноги и, повернувшись, попытался бросить его в газетчиков. Конвоировавшие его сотрудники службы шерифа тут же пресекли эту попытку, втащили подростка в здание и вернули ботинок на место, но сама по себе выходка оказалась весьма красноречива! У молодого человека вон, оказывается, как кровь играла, контролировать себя не мог! Хобак явно переживал оттого, что свидетелями его марша в наручниках, прилюдного посрамления стали посторонние.

Судебный процесс ожидался общественностью с нетерпением, поскольку по всеобщей убежденности в ходе суда могли последовать некие сенсации. На волне подобных ожиданий Обри Уивер (Aubrey Weaver), сенатор парламента штата, заявил о готовности защищать Герберта Портера без адвокатского гонорара. По американской традиции крупные адвокаты делают столь щедрые предложения в тех случаях, когда предвкушают сенсационный процесс и сопутствующий ему громкий пиар.

Однако в данном случае ожидания публики и пишущей братии не оправдались.

Юноши, крепко подумав, решили не испытывать судьбу в суде и согласились заключить сделку со следствием. Их можно понять — они действовали спланированно, группой, были вооружены огнестрельным оружием, оставили умирающего безо всякой помощи, совершили несколько иных тяжких преступлений (проникновение в жилище, хищение имущества, завладели автотранспортом и перегнали его в другой штат). И весь этот богатый букет они умудрились собрать с одним только смягчающим обстоятельством — несовершеннолетием! За такие проделки прокурор с полным основанием мог попросить в суде для ребяток «горячий стул».

Подумав над невесёлой перспективой прикоптить собою небо, юноши сочли за благо признать вину без суда и получить взамен гарантию сохранения жизни. 7 февраля 1942 г. Хобак и Портер, облаченные в одинаковые траурные глубоко-чёрные костюмы, были доставлены в окружной суд, где за закрытыми дверями, без присутствия присяжных и журналистов, подписали условия сделки, по которым оба получили пожизненное заключение.

Дальнейшую историю этих молодых людей автору проследить не удалось. Гипотетически, конечно, они могли отсидеть лет 25–30 и попросить власти штата об условно-досрочном освобождении, но дожить им до начала 1970-х гг. было очень непросто. В 1940-е гг. тюрьмы Вирджинии были забиты очень опасной публикой, с большим процентом «присевших» в эпоху расцвета жестокого криминала, последовавшую после «Великой депресси». В тюрьмах Вирджинии высока была доля чернокожих преступников, что само по себе также не могло добавить оптимизма будущности белых юношей.

^{Пол Хобак и Генри Портер на обратном пути из суда в тюрьму после подписания признания вины в присутствии судьи 7 февраля 1942 г.}

У Хобака и Портера не было никаких связей в преступной среде и криминальной опыт тоже отсутствовал, поэтому они не представляли интереса для «авторитетных» преступников, способных их защитить. Скорее всего, юноши заняли места на самом дне тюремной иерархии и жизнь их за решёткой была беспросветной.

После вынесения приговора Хобаку и Портеру история убийства Лавлесса не исчезла из медийного пространства. В марте того же 1942 г. состоялся аукцион по продаже поместья в Паеониан Спрингс, а также автомобилей, принадлежавших убитому юристу.

Ещё в декабре 1941 г. недвижимое имущество Лавлесса было оценено в 153 546$, а движимое — в 18 546$. Ирен Лавлесс, вдова юриста, рассчитывала выручить от продажи суммы, близкие к указанным. Во время подготовки аукциона поместье посетили более 5 тыс. человек, имевших намерение участвовать в торгах и пожелавших удостовериться в состоянии имущества.

Аукцион состоялся 20 марта 1942 г. Ирен успешно продала 297 акров земли с постройками, 2 грузовых автомашины, сельхозинвентарь и 2 легковых автомашины. Ажиотажный интерес вызвал зелёный «ford», на котором убийцы покинули место совершения преступления.

^{Может показаться удивительным, но газеты уделили определенное внимание материальному благосостоянию семьи Уорда Лавлесса. В статье от 6 декабря 1941 г. сообщалось, что недвижимое имущество убитого юриста оценено в 153 546$, а движимое — в 18 546$.}

За автомобиль разгорелась нешуточная борьба, в которой одержал верх некий Ирвин Пейн (Irving Payne), специально ради этой покупки приехавший из городка Поллс Чарч (Palls Church), удаленного более чем на 50 км.

Покупка явно имела инвестиционную цель — мистер Пейн купил не просто средство передвижения, а источник пассивного дохода! В 1930–1960-х гг. в американских «Луна-парках» всегда имелись павильоны, в которых выставлялись разного рода криминальные артефакты, вроде прострелянных шляп известных убийц, или кусков верёвки, на которой был повешен какой-нибудь известный негодяй. Автомобили, связанные с теми или иными криминальными историями вызывали неизменный интерес публики. Человек, купивший такую машину, мог неплохо заработать, сдавая её в аренду какому-нибудь странствующему по Соединенным Штатам «Луна-парку».

Тот, кто смотрел фильм Гая Ричи «Карты, деньги, два ствола», наверняка проведёт некоторые параллели между показанной в нём историей двух незадачливых воров-домушников и сюжетом настоящего очерка. По сюжету фильма глуповатые воры получают заказ похитить из дома два раритетных ружья, но дурная кровь и отсутствие здравого смысла не позволяют им остановиться в нужный момент и они начинают пытать владельцев дома. Преступники вроде бы опытные, мастеровитые, знающие ремесло, но когда они действуют в паре получается «тупой и ещё тупее». Общая безмозглость их поведения закручивает лихой сюжет, в котором два раритетных ружья играют весьма важную роль.

В истории убийства Уорда Лавлесса мы видим парочку подобных идиотов, с той только разницей, что это не гротескные киноперсонажи, придуманные режиссёром и сценаристом, а реальные люди. Вы только задумайтесь на секундочку — убийцы проехали на угнанной автомашине многие сотни километров и даже не озаботились заменой её номерных знаков! Казалось бы, это очевиднейшее для любого преступника и первое по срочности дело — снять принадлежащие владельцу номерные знаки и вместо них прикрутить знаки с другой машины! Но для Хобака и Портера очевидное не являлось очевидным!

^{Фотоцитата из кинофильма «Карты, деньги, два ствола». На этих фотографиях моно видеть героев второго плана — незадачливых воров-домушников из числа тех, кто «всё делает не так». Фильм этот относится к жанру чёрной комедии и не претендует на психологическую глубину, но, как и всякая талантливая киноработа, рисует до боли узнаваемые образы. По мнению автора, Хобак и Портер были очень похожи на воров-домушников из кинофильма Гая Ричи, разумеется, с поправкой на их юность.}

У этих ребят было много времени на то, чтобы без суеты и спешки совершить хищение из дома Лавлесса и спокойно его покинуть. В этом случае существовала ненулевая вероятность того, что их никогда не найдут. Но нет! — этим придуркам обязательно надо было ограбить хозяина дома. И они терпеливо его дожидались несколько часов в гараже, пока не замёрзли и не догадались войти в дом. Что можно сказать о мышлении этих людей?

Хобак и Портер рассчитывали на то, что Лавлесс, увидав перед собой двух грабителей с пистолетами, отдаст кошелёк без сопротивления. Может быть, этот расчёт и оправдался бы, но для этого преступникам следовало всё время держаться вместе. А что сделали они? Правильно — они разбрелись по дому и так увлеклись дармовой пьяной и потрошением чужого имущества, что даже не заметили приезда хозяина! И вот эта юная бестолочь, взяв в руки пистолеты, присвоила себе право распоряжаться чужими жизнями.

От истории убийства Лавлесса логический мостик легко перебрасывается в наши дни. В России сейчас есть довольно много людей, страдающих от существующих ограничений на оборот огнестрельного оружия. По их мнению оружие — в т. ч. и пистолеты — должно быть легкодоступным для благонамеренных граждан и всеобщая вооруженность приведёт к росту порядка, всеобщей вежливости и торжеству справедливости. Любимый рефрен сторонников легализации оборота короткоствольного оружия звучит так: преступник не посмеет напасть, если будет знать, что противник вооружена.

Утверждение это, конечно же, лукаво и никак не соотносится с реальностью. Реальность такова, что именно наличие оружия зачастую превращает человека в мишень, он может стать объектом нападения именно с целью завладения его оружием. Но речь даже не о том. Всеобщая распространенность оружия несомненно упростит его попадание в руки злоумышленников. Вот посмотрите — Хобак и Портер были совершенно ничтожными трусливыми воришками, только-только ставшими на преступный путь, и особой опасности из себя не представляли. Но они без труда отыскали пистолеты в обворованных домах и их статус моментально изменился — во-первых, они выросли в собственных глазах, почувствовали себя «дерзкими и резкими», а во-вторых, они объективно стали намного опаснее. С пистолетами в руках они почувствовали себя настоящими гангстерами, бандитами, способными запугать всякого!

Лавлесс остался бы жив, если бы у этих мальчишек не было с собой пистолетов. Кстати, не будь оружия, им бы и в голову не пришло нападать на взрослого мужчину! Хобак и Портер тихонько обворовали бы дом юриста, да и сбежали побыстрее и подальше, как проделывали это ранее.

История эта учит, что широкая распространенность оружия отнюдь не снижает агрессию в обществе, а напротив — провоцирует её и создаёт у преступника иллюзию быстрого и простого решения всех проблем. Хотя, если говорить совсем уж строго и непредвзято, история учит тому, что не учит ничему.

После окончания школы Жоржетта к отцу не поехала, а поселилась в апартаментах сестры, благо никаких материальных проблем девушки не испытывали.

Конни, старшая сестра, в те дни была всецело поглощена личной жизнью. Она переживала романтический период отношений со своим женихом, с которым в скором времени благополучно сочеталась браком. После этого старшая сестра собрала вещички и отправилась в Неваду, в папино поместье. Переезд может показаться странным, ведь ранее Констанция-младшая не желала жить с папой и мачехой, но теперь диспозиция выглядела несколько иначе. У неё появилась поддержка в виде мужа, и дочь теперь могла на равных соперничать с мачехой, тем более, что ставки в этом соперничестве были высоки — папино наследство.

В общем, Конни уехала в Неваду, а Жоржетта осталась в Лос-Анджелесе одна.

Оставлять девушку в таком городе — большом, опасном и полном соблазнов — вряд ли было правильно. Образование Жоржетты было, скажем мягко, кабинетным, на неё никогда в жизни не повышали голос, ей никогда не угрожали и не обижали. О том, что люди могут быть злыми, жестокими и опасными она знала лишь из фильмов про гангстеров. Сама она с такой публикой никогда не сталкивалась, а если и сталкивалась, то не понимала толком, кто же перед ней. При всём том она была очень привлекательна и богата: жила в дорогих апартаментах, разъезжала на собственной автомашине, буквально за несколько часов до смерти обналичила в банке 175$, причём, это были деньги на мелкие траты, как говорится, на колготки и иголки. Двумя днями ранее она обналичила ещё 320$. В точности по известному анекдоту — когда мне нужны деньги, я вынимаю их из тумбочки — Жоржетта отправлялась в банк и получала там столько денег, сколько считала нужным.

Чтобы более не возвращаться к вопросу о наличии денег в квартире мертвой девушки, сообщим, что в её кошельке денег не оказалось. Вообще! Правда, наличные деньги были найдены в её письменном столе, а кроме того, в апартаментах осталось большое количество ценных вещей, в т. ч. ювелирных украшений. По этой причине отсутствие денег в кошельке на первом этапе детективы списали не на грабёж, а на банальное совпадение — просто Жоржетта потратила всё, что имела… Можно же такое допустить?

Удивительно то, на что девушка тратила свободное время. Эпитет «удивительно» употреблён неслучайно — времяпрепровождение Жоржетты наверняка поразит современных гламурных кисочек, озабоченных стрижкой диванных собачек, раскладыванием таро и высиживанием геморроя в салоне красоты.

В 1944 г. Соединенные Штаты воевали как на Тихом океане, так и в Европе. Газеты пестрели сводками фронтовых сообщений, рассказами о награждениях солдат, офицеров и матросов, обсуждением мер правительства по мобилизации тыла. Атмосфера в обществе была приподнято-патриотичной, что легко может быть объяснено удаленностью фронтов и успехами боевых действий. Жоржетта, по-видимому, находилась в плену того романтического подъёма, который видела вокруг себя и хотела принять участие в том историческом процессе, свидетелем которого стала.

Лос-Анджелес был наводнён военнослужащими всех родов войск. Сравнительно неподалёку — в Сан-Диего — находилась одна из главных баз Тихоокеанского флота США, через которую десятками тысяч проходили лётчики, моряки, морпехи, артиллеристы, танкисты и пр., причём, проходили в обе стороны — на фронт и с фронта. Многие из них заезжали в Лос-Анджелес в силу самых разных причин, как ввиду служебной необходимости, так и без оной. Для них по всему городу были открыты бесплатные столовые — так тыл помогал фронту.

Жоржетта Бауэрдорф, дочь нефтяного магната, взялась помогать такой столовой. На постоянной основе она спонсировала её работу и прямо в день своей смерти встречалась с представителем одной из компаний отца в Лос-Анджелесе дабы обсудить очередной перевод денег. Но мало того, что Жоржетта переводила деньги, она лично приходила в столовую и по вечерам работала волонтёром! Готовила пищу, вставала на раздачу и даже танцевала с посетителями.

Да-да, в столовой имелся музыкальный автомат, так что в вечернее время едальня легко превращалась в солдатский клуб.

^{Военная сводка о ходе борьбы на Тихом океане из того же самого номера газеты, в котором сообщалось о смерти Жоржетты Бауэрдорф.}

Мы не знаем, что подумал инспектор Пенпрайз, услыхав о подобном досуге дочери миллионера, но лёгкое беспокойство наверняка испытал. В армию призывали всяких людей и не с каждым солдатом следовало флиртовать. Тем более, невинно!

Информацию о смерти Жоржетты сразу же передали отцу, находившемуся, как было сказано выше, в Нью-Йорке. Поэтому Джордж Бауэрдорф оказался подготовлен к атаке журналистов на ступенях отеля «Park lane», в котором проживал. В кратком заявлении для прессы отец сказал, что считает смерть дочери некриминальной и верит в объективное расследование, а также лакониxно добавил, что Жоржетта страдала судорогами. На самом деле девушка судорогами не страдала, отец просто пытался дать полиции маленькую подсказку в каком направлении повести дознание. Ибо скандал с умершей дочерью — это последнее, в чём нуждался в ту минуту бизнесмен.

Однако подсказки его никому в Лос-Анджелесе были не нужны и служба шерифа их не услышала. То, что поначалу казалось несчастным случаем с хорошей девочкой, довольно быстро стало обрастать подозрительными деталями.

Прежде всего, разбираясь с замками, ключами и окнами, детективы обратили внимание на то, что светильник у входной двери в апартаменты не горит. Причём лампочка оказалась на месте и она отнюдь не была перегоревшей! Просто её кто-то предусмотрительно выкрутил из патрона… Лампочку передали криминалисту и тот снял со стеклянной колбы отличный отпечаток пальца.

Дверь и окна в апартаменте Жоржетты были заперты. Замки на входной двери, а также шпингалеты на окнах оказались исправны и без следов взлома — это означало, что никто не прикладывал к ним грубую силу и не использовал слесарный инструмент для их открытия.

А вот автомашина девушки — «олдсмобиль» 1936 года выпуска — отсутствовала. Поначалу этому не придали особого значения, ведь машина могла быть отдана в ремонт и Жоржетта вполне могла передвигаться по городу в такси — никаких неудобств или материальных проблем это ей не доставило бы.

Однако далее стали поступать совсем уж скверные новости. Судебно-медицинский эксперт Фрэнк Уэбб (Frank R. Webb) ещё до начала вскрытия тела сделал важное открытие. При наружном осмотре он обнаружил то, что принял поначалу за тряпку, засунутую глубоко в горло девушки. Аккуратно вытащив её, он убедился, что это довольно необычная ткань, похожая фактурой на бинт, но бинт очень широкий. Его ширина достигала 25 см., а длина — 20 см. Кусок выглядел так, словно его оторвали от длинного широкого рулона. Судмедэксперт никогда прежде не видел такой ткани, более того, как показала проверка с привлечением ФБР, проведенная в масштабах всей страны, никто подобную ткань на территории США не производил. Впоследствии выяснилось, что подобные широкие полотенца для военно-полевой медицины выпускали во Франции, чем, кстати, и объяснялась необычная ширина оторванной полосы, равная точному числу сантиметров в метрической системе. Ни военные, ни гражданские ведомства США никогда подобную ткань не закупали.

Озадаченный находкой, судмедэксперт сразу же позвонил инспектору Пэнпрайзу, рассказал о сделанном открытии и высказал предположение о том, что имело место убийство. Сложно было представить суицид посредством заталкивания куска широкой марли в трахею и последующим прыжком в ванну с горячей водой.

Судебно-медицинское вскрытие полностью подтвердило первоначальное предположение об убийстве. Жоржетта была жестоко избита, у неё оказался сломан нос, выбиты два зуба слева и имелась большая гематома на правой височной кости. Подобные повреждения невозможно было получить при однократном падении и ударе о край ванны, девушку явно избивали двумя руками. На внутренней стороне левого бедра судмедэксперт обнаружил синяк, оставленный большой ладонью с растопыренными пальцами. Этот след руки явно указывал на попытку раздвинуть девушке ноги с приложением грубой физической силы. Чтобы передать своё впечатление о ненормально большом размере кисти руки, Фрэнк Уэбб сказал впоследствии, что «рука была, как у обезьяны». Честно говоря, у обезьян кисти рук бывают весьма разными в зависимости от видовой принадлежности особи и совершенно непонятно, почему судмедэксперт не взял линейку и не измерил, скажем, ширину ладони или расстояние от основания ладони до кончика большого пальца. Эти цифры рассказали бы об истинном размере руки лучше любых эвфемизмов.

Также судмедэкспертиза подтвердила то, во что никто из родственников не хотел поначалу верить — Жоржетта была грубо изнасилована незадолго до смерти. Была выявлена сперма насильника, но в то время не существовало понятия о выделительстве, т. е. связи группы крови с физиологическими выделениями человека (потом, спермой и слюной), а потому сам по себе факт обнаружения эякулята ничего следствию не давал с практической точки зрения.

Вскоре — буквально на вторые сутки расследования — выяснилось, что автомашина Жоржетты угнана. Если быть совсем точным, то установить это удалось, так сказать, «явочным порядком», то есть машину сначала нашли на 25-й Ист-стрит, а потом стали выяснять, кому же она принадлежит. «Олдсмобиль» Жоржетты находился в неблагополучном районе с большим процентом чернокожего населения и высокой криминальной активностью. Место обнаружения машины оказалось удалено от апартаментов Жоржетты почти на 10 км. Радиаторная решётка «олдсмобиля» была погнута, стекло правой фары — разбито, причём ещё накануне эти повреждения отсутствовали. Не вызывало сомнений, что находившийся за рулём машины человек угодил в какое-то ДТП и этим человеком была отнюдь не Жоржетта. Впрочем, угонщик бросил машину не потому, что дальнейшее управление «олдсмобилем» стало невозможно по причине технической неисправности, а по куда более прозаической причине — в баке закончилось топливо.

^{«Олдсмобиль» 1936 г. выпуска: примерно на такой автомашине разъезжала по Лос-Анджелесу Жоржетта Бауэрдорф.}

Криминалисты тщательно обследовали машину и зафиксировали несколько весьма чётких отпечатков пальцев, которые, по их мнению, могли быть оставлены угонщиком. Если бы полиция сумела заполучить хорошего подозреваемого, то совпадение его отпечатков пальцев с найденными в машине явилось бы отличным доводом для обвинения в суде.

Выше упоминалось, что Жоржетта оказывала материальную помощь столовой для военнослужащих. Однако, как быстро выяснили детективы, её готовность помогать защитникам родины простиралась далеко за границы обычной благотворительности. В ночное время девушка садилась за руль своей машины и… каталась по улицам Лос-Анджелеса, подвозя загулявших солдат и матросов в нужные им места. Эдакое бесплатное женское такси для героев… Но и это ещё не всё! Многих из загулявших защитников отечества Жоржетта привозила к себе домой — да-да, в апартаменты «El Palacio» — и… нет, она не занималась с ними сексом, а просто укладывала их спать.

О проделках последнего рода детективам рассказали соседи Жоржетты Бауэрдорф, имевшие возможность наблюдать её полуночную активность в окна. Как оказалось, некоторые из них даже вели своего рода подсчёты, отмечая дни, когда девушка посреди ночи привозила к себе мужчин в военной форме. Всякий раз мужчины были новые, с одним и тем же Жоржетта дважды не пересекалась.

В этом месте читатели наверняка заподозрили Жоржетту в особо извращенном блуде, в тяге к перемене партнёров или чём-то подобном… Полицейские подумали о том же, но — нет! — догадка не подтвердилась. Хорошо информированные соседи сообщили, что по их мнению девушка не занималась сексом с гостями — они быстро укладывались спать, причём не просто в разных комнатах, но даже на разных этажах — гостевая спальня в апартаментах Жоржетты находилась на 1-м этаже а её собственная — на 2-м. Согласитесь, всё это выглядело в высшей степени странным.

Чем занималась девушка в последний день своей жизни? 11 октября она провела несколько часов в середине дня с обществе Роуз Гилберт, секретаря своего отца. По словам последней, они решили несколько деловых вопросов, связанных с финансированием кое-каких благотворительных акций, вместе съездили за покупками, пообедали в ресторане и уже вечером вместе отправились в салон красоты. Однако перед этим Жоржетта заскочила в банк и обналичила чек на сумму 175 долларов. С этими деньгами она в обществе Роуз отправилась в авиакассу и купила билет на самолет до Эль-Пасо и уже после этого направилась в салон красоты.

Рассказ про покупку авиабилета до Эль-Пасо прозвучал совершеннейшей неожиданностью для детективов, но получил подтверждение при проверке. Жоржетта действительно собиралась отправиться в техасский город, удаленный от Лос-Анджелеса на 1200 км. Никогда прежде она там не бывала и ничто не связывало её с этим местом. Зачем же она туда собралась?

Ответ оказался с одной стороны тривиальным, а с другой — неожиданным (да, так бывает!). Выяснилось, что Жоржетта поддерживала романтические отношения с военнослужащим, с которым познакомилась двумя месяцами ранее в Лос-Анджелесе. Последнего перевели в Эль-Пасо и девушка переписывалась с понравившимся ей молодым человеком. Кстати, если кто-то подумал, будто у Жоржетты существовали с этим человеком некие плотские отношения, то поспешим внести ясность — ничего подобного не было! Они общались совершенно платонически, несколько раз сходили в кино и потанцевали в клубе, а после перевода солдата в Эль-Пасо все отношения свелись к письмам, в которых обсуждались песни, кинофильмы, книги и погода.

Согласитесь, в этом месте история приобретает какой-то сюрреалистический оттенок. У девушки есть некий юноша, к которому она испытывает нежные чувства, пишет письма, думает о встрече и… при этом каждый вечер за рулём собственной машины она выезжает на улицы опасного города, подбирает каких-то пьяных солдат и матросов и привозит в собственную квартиру, дабы те поспали до утра на её диване.

Это как такое может быть вообще?

Впрочем, вернёмся к событиям последних часов жизни Жоржетты. Расставшись с Роуз Гилберт она отправилась в благотворительную столовую, в которой предполагала поработать тем вечером. Компанию ей должна была составить некая Джун Зиглер (June Ziegler). Детективы, разумеется, Джун отыскали и допросили. Историю из её уст они услышали довольно интригующую.

По словам девушки в последний вечер жизни Жоржетта много танцевала и была, что называется, нарасхват. И всё было бы ничего, но какой-то неприятный солдат повёл себя с нею настойчиво и бестактно — постоянно пытался оттеснить девушку от других молодых людей, демонстрировал неудовольствие, когда её приглашали другие солдаты или матросы, и как будто бы нарывался на конфликт. Жоржетта сказала Джун, что ей очень неприятен этот солдат, но она постарается быть с ним мягкой, дабы не допустить какого-либо инцидента. Мордобой никому не был нужен — за такое столовую могли закрыть, а подобного исхода ни Жоржетта, ни Джун, ни другие волонтёры не желали.

Немного странная, конечно же, логика, ну да ладно, не станем касаться причуд женской психологии… По словам Джун, подтвержденным другими свидетелями, Жоржетта покинула столовую в интервале от 22:30 до 23:30. Разброс в целый час, кстати, тоже выглядит странно, неужели все были так увлечены танцами и жареной картошкой, что не следили за часами вообще? И это при том, что продажа и употребление спиртного в столовой были категорически запрещены.

Всеобщая шумиха, поднятая прессой и новостными каналами местного радио вокруг таинственного убийства Жоржетты Бауэрдорф, имела определенные положительные стороны. В полицию обращались люди, в разное время контактировавшие с убитой и желавшие рассказать об этом. Самым ценным свидетелем такого рода стал сержант Гордон Аадланд (Gordon Aadland), встретившийся с Жоржеттой уже после того, как та покинула столовую поздним вечером 11 октября.

Не вполне трезвый сержант бродил по улицам и пытался «голосовать» в надежде попасть на бульвар Сансет. Неожиданно воле него притормозил «олдсмобиль», за рулём которого находилась привлекательная девушка. Она согласилась бесплатно отвезти Аадланда куда тому нужно, в пути они мило поболтали и очень по-доброму расстались.

^{Американские газеты весьма заинтересованно следили за ходом расследования.}

Сержант отправился своей дорогой, очень довольный тем, как складывался вечер, но не это было самым важным в его показаниях. Он рассказал о том, куда поехал «олдсмобиль» после того, как Аадланд из него вышел — так вот, он поехал в сторону, противоположную той, где находился «El Palacio». Другими словами, Жоржетта не поехала домой!

Неожиданный поворот, правда?

Есть сильное такое подозрение, что сержант Аадланд не отделался бы от детективов малой кровью и надолго стал бы главным подозреваемым в этом деле, если бы не один пустячок. К тому моменту, когда он дал свои показания, детективы уже знали, что Жоржетта Бауэрдорф вернулась в свои апартаменты в одиночестве. Нашёлся свидетель, который видел, как девушка выходила из своей машины около 00:30 или чуть позже. И никто её не сопровождал.

Нашёлся и другой ценный свидетель, живший неподалёку. В ночь с 11 на 12 октября этот человек слышал душераздирающий женский крик: «Остановись! Остановись! Ты же убьёшь меня!» («Stop, stop, you’re killing me!»). Крик, раздавшись один раз, более не повторялся — по этой причине мужчина решил не вызывать полицию. По словам свидетеля, женский голос был слышен около 02:30 с той стороны, где находились апартаменты Жоржетты Бауэрдорф. Детективы были уверены, что свидетель слышали звуки борьбы девушки с насильником, но если это предположение было справедливо, значит, моменты прибытия Жоржетты домой и нападения на неё были разделены значительным интервалом времени (около 2 часов).

Стало быть, убийца не приехал вместе с жертвой, а прибыл к её дому много позже. Но это лишь запутывало картину произошедшего, поскольку получалось, что Жоржетта добровольно впустила неизвестного в апартаменты, не видя его лица [светильник у входной двери, напомним, не горел!]. Это могло произойти лишь в одном случае — если убийца и жертва были знакомы ранее… Простая и довольно ясная на первый взгляд картина трагедии странным образом усложнялась и запутывалась.

Продолжая настойчивый розыск лиц, общавшихся с Жоржеттой, полиция обнаружила того самого солдата, который по словам Джун Зиглер некорректно вёл себя вечером 11 октября в столовой. Им оказался некий Космо Вольпе (Cosmo Volpe). Он чрезвычайно удивился тому, что кто-то посчитал его ухаживания навязчивыми. В своё оправдание Вольпе сказал, что сама Жоржетта осталась чрезвычайна довольно общением с ним. Когда же ему сообщили о жалобах Жоржетты, Вольпе удивился ещё больше — сам себя он считал верхом остроумия, дружелюбия и элегантности, мечтой любой девушки во плоти! Молодой человек, судя по всему, относился к категории тех ярких персонажей, которых мы сегодня, выражаясь языком бытовых образов, относим к категории жизнерадостных дебилов. В любом более-менее многочисленном форумном сообществе можно найти представителей этой неистребимой категории придурков — они заполняют собой всё пространство, трещат, несмешно шутят и пребывают в твёрдой уверенности, что именно они и есть самая соль земли или интернет-форума.

Высокий, глуповатый, самовлюбленный и обидчивый Космо Вольпе отлично подходил на роль убийцы, поддавшегося порыву гнева, но у него имелось непробиваемое alibi. Из столовой он ушёл после Жоржетты Бауэрдорф — произошло это около 23:30 — и не один, а в обществе сослуживца, сержанта Джеймса Дрисколла (James Driscoll). Последний не только доставил подвыпившего Вольпе к проходной, но дотащил буквально до койки, поскольку размещались оба военнослужащих в одной казарме. Их появление наблюдало довольно много сослуживцев, так что какой-либо обман со стороны Вольпе и Дрисколла можно было исключить.

Разумеется, очень важно было отыскать таинственного человека из Эль-Пасо, к которому Жоржетта собиралась отправиться в последний день своей жизни. Мог ли он внезапно приехать в Лос-Анджелес и увидеть здесь нечто, что спровоцировало его гнев? И даже если это было не так, может быть, этот человек знал нечто, способное пролить свет на таинственную трагедию в респектабельных апартаментах?

^{Фотография Жоржетты Бауэрдорф из газетной статьи с рассказом о её смерти.}

Полиция Лос-Анджелеса, опираясь на довольно скудные установочные данные, при поддержке военной контрразведки и ФБР провела проверку нескольких тысяч военнослужащих всех родов войск, перемещенных из Калифорнии в Техас за последние месяцы. И нужного человека найти удалось! Им оказался некий Джером Браун, проходивший службу в гарнизоне Форт-Блисс (Fort Bliss). Браун не стал запираться и на допросе обстоятельно рассказал о своих отношениях с Жоржеттой Бауэрдорф. Собственно, отношений-то никаких и не было — они познакомились в июне в столовой, сходили на следующий день в кино, обменялись адресами для переписки, и Браун буквально на следующий день или через день отправился в Техас и… на этом всё! Осталась только переписка.

Джером передал полицейским стопку писем, полученных от Жоржетты — все самого невинного содержания и без единой фотографии девушки. Жоржетта явно была хорошо воспитана, благоразумна и осторожна, а потому не раздавала свои фотографии налево и направо. Жаль только, что в повседневной жизни она не проявила подобную предусмотрительность…

Проходили недели, а продвижения в расследовании не наблюдалось. Складывалось отчётливое впечатление, что правоохранительные органы ходят где-то очень близко к убийце, возможно, даже сталкивались с ним в процессе своей работы, но были не в силах опознать этого человека. Убийца безусловно был знаком с Жоржеттой и бывал по месту её проживания — именно этим можно было объяснить выкручивание лампочки в светильнике у входной двери. Незнакомца Жоржетта не впустила бы в свои апартаменты, кроме того, своего будущего убийцу она узнала даже в темноте! Злоумышленник выкрутил лампочку для того, чтобы его не увидели на освещенных ступенях крыльца соседи, стало быть, этот человек предполагал совершить преступление ещё до того, как вошёл в дверь. Это был кто-то, с кем Жоржетта пересекалась прежде и, скорее всего, приглашала к себе домой, но этому человеку на протяжении двух месяцев удавалось ускользать от внимания правоохранительных органов.

По этой причине когда в конце декабря 1944 г. в офис ФБР в городе Сан-Франциско вошёл молодой коротко стриженый мужчина и заявил, что именно он убил Жоржетту Бауэрдорф, все, причастные к расследованию, выдохнули с облегчением — теперь-то всё должно было разъяснится. Мужчина принёс с собою тетрадь, своеобразный дневник, призванный подтвердить его воспоминания.

Звали этого человека Джон Леман Самтер (John Lehman Sumter), ему было 22 года, он родился в штате Джорджия и с 1940 г. служил в военно-морском флоте. Согласно его рассказу, подтверждаемому записями в дневнике, Самтер познакомился с Жоржеттой Бауэрдорф на улице, спросив мелочь на покупку кофе. Жоржета не только купила ему кофе, но и предложила съездить вместе с нею на живописный пляж Оушен-бич по погулять там. Так состоялось их знакомство. Они периодически встречались и однажды она пригласила Самтера переночевать в её апартаментах. Он расценил это как приглашение к сексу, но как стало ясно из дальнейших событий, Жоржетта не предполагала заниматься ним сексом. В общем, на почве возникшего непонимания, вышел отвратительный скандал с рукоприкладством и последующим изнасилованием.

Всё это было очень интересно и даже выглядело весьма правдоподобно, но Пайпер (J. L. Pieper), глава отделения ФБР в Сан-Франциско, перво-наперво приказал проверить отпечатки пальцев Самтера в базе данных Бюро. Дело заключалось в том, что дактокарты всех лиц, призывавшихся на воинскую и федеральную службу, хранились в базе ФБР. Проверка, проведенная вне очереди, показала, что Джон Самтер никогда не служил в американском военно-морском флоте.

Во второй половине дня 28 декабря 1944 г., буквально через несколько часов после появления Самтера в офисе Бюро, Пайпер сделал официальное заявление для прессы, в котором сообщил о появлении человека, настаивающего на собственной причастности к убийству Бауэрдорф, и о том, что тот будет передан полиции Лос-Анджелеса.

Интрига закрутилась нешуточная, но всё очень скоро стало на свои места.

Уже 29 декабря инспектор Департамента полиции Лос-Анджелеса рассказал о результатах проведенного расследования, обусловленного заявлением Самтера. Выяснилось следующее: Джон Самтер родился 26 августа 1922 г. в г. Катберт (Cuthbert), штат Джорджия. По окончании школы он действительно предпринял попытку устроиться в военно-морской флот, но его психоэмоциональная нестабильность была замечена врачами ещё на этапе оформления и потому во флот молодой человек не попал. В скором времени за подделку документов он на 2 года заехал в федеральную тюрьму Ливенуорт, крупнейшую в стране тюрьму строгого режима содержания. В сей юдоли скорби его состояние ещё более ухудшилось, из тюрьму его препроводили в психлечебницу в городке Милледжвилль (Milledgeville), в штате Джорджия.

Самтер являлся самым настоящим шизофреником безо всяких оговорок, Жоржетту Бауэрдорф он не убивал и никогда с нею знаком не был. Когда его спросили, с какой целью он решился на всю эту затею с самооговором и поддельным «дневником», Джон честно признался, что не хотел жить, но не мог покончить с собою. Он решил, что если сумеет правдоподобно оговорить себя, то суд вынесет смертный приговор и его проблемы тем самым будут решены.

Это, конечно же, очень печальная история и бедолагу Самтера по-человечески жаль. Случай с его добровольным «сознанием» весьма выразительно показывает отнюдь ненулевую возможность того, что сенсационное расследование привлечёт внимание впечатлительного человека — не станем называть его сумасшедшим, просто обозначим словосочетанием «эмоционально нестабильный» — и такой вот эмоционально нестабильный человек начнёт морочить головы сотрудникам правоохранительных органов своими россказнями. Хорошо, если отсечь такого болтуна удастся быстро и с минимальными затратами ресурсов — это будет успех следствия — но если сделать это не получится, то подобный морок способен сильно повредить следствию.

^{Американские газеты уделили истории Джона Самтера немалое внимание и этот интерес можно понять — не каждый день заявляют о себе люди со столь причудливыми рассказами!}

Классический пример того, как ложное сознание может сбить следствие с толку, можно видеть в том, как в первой половине 1980-х московские милиционеры, приговоренные к смертной казни за убийство сотрудника КГБ Вячеслава Афанасьева — этой истории посвящен фильм «Убийство на „Ждановской“» — принялись «каяться» в несовершенных преступлениях. Желая под любым предлогом оттянуть исполнение смертного приговора, двое бывших сотрудников транспортной милиции принялись рассказывать об убийствах, якобы имевших место в 1978–1980 гг. в разных частях страны, в т. ч. Ростовской области, в районе г. Куйбышева и пр. Проверка этих сообщений растянулась более чем на 2 года. Она осложнялась как опытом осужденных, так и целым рядом подозрительных совпадений, сопровождавшим проверочные мероприятия. Да, совпадения случаются и самооговор может быть очень правдоподобен! Существует версия, согласно которой самооговоры бывших милиционеров определенным образом корректировались и согласовывались, в т. ч. с привлечением их жён и адвокатов, но сейчас нет смысла углубляться в эту конспирологию, речь идёт о другом. А именно: человек, имеющий представление о методах работы следствия и до некоторой степени информированный о деталях реальных уголовных расследований, может своим самооговором создать большие проблемы расследованию преступления.

Классический пример того, как ложное сознание может сбить следствие с толку, можно видеть в том, как в первой половине 1980-х московские милиционеры, приговоренные к смертной казни за убийство сотрудника КГБ Вячеслава Афанасьева — этой истории посвящен фильм «Убийство на „Ждановской“» — принялись «каяться» в несовершенных преступлениях. Желая под любым предлогом оттянуть исполнение смертного приговора, двое бывших сотрудников транспортной милиции принялись рассказывать об убийствах, якобы имевших место в 1978–1980 гг. в разных частях страны, в т. ч. Ростовской области, в районе г. Куйбышева и пр. Проверка этих сообщений растянулась более чем на 2 года. Она осложнялась как опытом осужденных, так и целым рядом подозрительных совпадений, сопровождавшим проверочные мероприятия. Да, совпадения случаются и самооговор может быть очень правдоподобен! Существует версия, согласно которой самооговоры бывших милиционеров определенным образом корректировались и согласовывались, в т. ч. с привлечением их жён и адвокатов, но сейчас нет смысла углубляться в эту конспирологию, речь идёт о другом. А именно: человек, имеющий представление о методах работы следствия и до некоторой степени информированный о деталях реальных уголовных расследований, может своим самооговором создать большие проблемы расследованию преступления.

Именно по этой причине в ходе следствия очень важно ограничивать разглашение истинной информации о конкретных деталях преступления. И делать это необходимо по крайней мере до момента осуждения виновного.

После того как Самтер был отпущен, расследование убийства Жоржетты Бауэрдорф выпало из медийного пространства. Преступник так и не был найден и на многие десятилетия эта криминальная история оказалась позабыта. Однако уже в XXI веке произошёл довольно примечательный поворот, напомнивший о трагедии в «El Palacio» и вернувший те давние события в фокус общественного интереса.

Американский писатель Стив Ходел (Steve Hodel) издал книгу с говорящим названием «Black Dahlia avenger», которая, как несложно догадаться, посвящена истории убийства Элизабет Шорт. Хотя нет, не совсем так, книга эта посвящена убийце Элизабет Шорт. Стив Ходел доказывает, что расправился с «Блэк Далиёй» его отец — Джордж Ходел.

Делает он это интересно, творчески, с выдумкой, получается тем более неплохо, что Стив Ходел — бывший полицейский из Лос-Анджелеса со стажем работы более 40 лет. Стив получил доступ к материалам оперативной разработки его отца, проводившейся во второй половине 1940-х гг. Для тех, кто читал очерк «Голливудская история»[18], но уже забыл детали, напомним, отец его был владельцем элитной медицинской клиники в «Городе Ангелов» и на роль убийцы, в общем-то, подходит вполне неплохо.

Цитирование стенограмм расшифровок «прослушки» отца, анализ всевозможных любопытных совпадений, воспоминаний участников событий и т. п. детали создают отличную атмосферу погружения в детективную загадку и делают книгу Ходела трудом по-настоящему самобытным.

^{Screenshot листа электронной книги Стива Ходела «Black Dahlia avenger».}

За кадром даже остаётся тот пустяк, что сын, если называть вещи своими именами, клевещет на близкого человека, в точности по пословице «ради красного словца не пожалею и отца», что сильно нехорошо во всех отношениях и смыслах. В Православии то, чем занимается Стив Ходел, именуется «грехом Хама». Не знаю, для чего американский автор решился написать то, что он написал — может быть, ему деньги понадобились на старости лет, может быть, он таким вот причудливым образом свёл старые счёты с нелюбимым папочкой — не хочу сейчас углубляться в эти детали, ибо они совершенно нам неинтересны. Речь совсем о другом…

Стив Ходел для придания своему повествованию интриги и динамики обосновал очень забористую версию, согласно которой, «Чёрный Георгин», она же «Блэк Далия», она же — Элизабет Шорт, явилась жертвой серийного убийцы. Дескать, орудовал в Лос-Анджелесе во второй половине 1940-х гг. злобный злыдень, который под покровом ночи и не только творил свои злобные дела и ловко уходил от полицейского преследования. Сразу скажу, что версия эта совершенно завиральная и недостоверная, причём, сам Стив Ходел, будучи опытным оперативником уголовного розыска, прекрасно это понимает. Тем не менее, он морочит читателям голову и делает это довольно хорошо, на фоне криминальных репортажей какой-нибудь «Комсомольской правды» книга Ходела выглядит настоящей глубокой аналитикой. Хотя таковой и не является.

Версия Ходела о существовании во второй половине 1940-х гг. в Лос-Анджелесе серийного убийцы ушла гулять в американский народ и дала причудливые всходы в неокрепших умах добропорядочных обывателей. Ряд самочинных последователей Ходела всерьёз развивают его идеи и существует целый список предполагаемых жертв того самого серийного убийцы, на роль которого автор «Black Dahlia avenger» назначил своего отца.

И как догадался проницательный читатель, первой его жертвой признаётся… да-да, Жоржетта Бауэрдорф. Аргументация довольно проста и даже очевидна — Жоржетта, как и Элизабет Шорт, проживала в Лос-Анджелесе, была молода, привлекательна и убийство её осталось нераскрыто. Жидковатое, конечно же, обоснование, но с логикой у сторонников Ходела вообще полная противофаза. Кстати, особо находчивые американские «оналитеги» в жертвы Ходела-отца записывают даже Сюзан Дегнан, ту самую 6-летнюю девочку, истории убийства которой посвящён один из последних моих больших очерков «Так кто же убил Сюзан Дегнан?»[19]

Казалось бы, где Лос-Анджелес (в котором убили Элизабет Шорт), а где Чикаго (в котором проживала маленькая Сюзан)… «Блэк Далия» была высокой, стройной, привлекательной девушкой, а Сюзан Дегнан — это пухлая 6-летняя девочка… Имеется масса иных несоответствий, но это не имеет значения для конструкторов версий. Их аргументация довольно своеобразна, хотя и предельно примитивна: руки Сюзан Денган, отрезанные преступником при расчленении трупа, были выброшены неподалёку от авеню Голливуд в Чикаго. И отрезала их рука опытного человека, сделавшего круговые разрезы одним движением и острым инструментом. Поскольку Ходел был врачом и жил в Лос-Анджелесе, то всё встаёт на свои места. По крайней мере, в их головах.

^{Screenshot’ы некоторых страниц электронной книги Стива Ходела «Black Dahlia avenger».}

Может быть у современных американских интернет-исследователей всё и встаёт на свои места, но непредвзятый анализ не даёт ни малейших оснований для подобных умозаключений. Убийства Элизабет Шорт и Сюзан Дегнан настолько несхожи, что проще сказать, что их объединяет, нежели перечислить весьма протяженный перечень важных поведенческих отличий, продемонстрированный в обоих случаях убийцами.

Речь, впрочем, не о «Чёрном Георгине» и не о маленькой Сюзан, а о таинственном смерти Жоржетты Бауэрдорф. Удивительно то, что хорошо образованная и явно неглупая девушка из очень состоятельной семьи вела опасный и чреватый самыми разными осложнениями образ жизни. Формально Жоржетту нельзя считать человеком высокой виктимности — она не являлась алкоголичкой, не принимала наркотики, не была проституткой и вообще не вела разгульный образ жизни, в её душе не было «двойного дна», скрытых пороков и т. п. Но фактически она вела очень рисковый образ жизни, вступая ежедневно в большое количество контактов со случайными людьми. Априори она их считала положительными, ведь это были защитники Родины, почти герои или вполне себе настоящие герои! Но наглаженная военная форма и начищенные ботинки не гарантируют наличия чистой совести и порядочности — а вот именно этого Жоржетта и не понимала.

В принципе, это преступление должно было быть раскрыто, убийца буквально проскочил «между струйками», принимая во внимание то, как напористо «копали» лос-анджелесские детективы и то, что отпечатки его пальцев попали в распоряжение следствия. Мы вряд ли сильно ошибёмся, если скажем, что неизвестному негодяю очень и очень повезло. По-видимому, этот человек являлся военнослужащим, познакомившимся с Жоржеттой несколькими днями ранее и тогда же побывавшим в её доме. Он, по-видимому, произвёл на девушку хорошее впечатление и она не поняла насколько опасным человеком оказался её новый знакомый. Злоумышленник разведал объект (планировку апартаментов, расстановку мебели), обратил внимание на светильник у входной двери, сообразил, что его включение демаскирует его и кто-то из соседей может по чистой случайности обратить на него внимание и запомнить его внешность.

^{Парочка фотографий Жоржетты Бауэрдорф. На левом снимке её можно видеть рядом с тем самым «олдсмобилем», что был угнан от её апартаментов в ночь убийства.}

Этот человек хорошо продумал преступление — он появился под дверью в апартаменты Жоржетты поздно, когда вокруг все спали и она гарантированно находилась дома. Он выкрутил электрическую лампочку в светильнике перед дверью так, чтобы свет не зажёгся, но при этом он не беспокоился насчёт того, что не будет узнан. Видимо, злоумышленник придумал какую-то вескую легенду, которая должна была убедить Жоржетту в том, что военнослужащему, позвонившему ей посреди ночи, следует помочь. Например, он мог сказать, что подрался и сейчас его разыскивают патрули, чтобы отправить в военную тюрьму — если Жоржетта считала его героем, такая перспектива должна была её встревожить. И она могла захотеть ему помочь.

Вполне вероятно, что злоумышленник имел опыт участия в военных действиях, ему приходилось убивать прежде, скорее всего, он являлся человеком уверенным в себе и хладнокровным. С собою он принёс французское медицинское полотенце — этот необычный для Америки тех лет предмет являлся трофеем, привезенным с фронта. Мы не знаем, рассчитывал ли он ограбить богатую жертву, или же изнасилование с самого начала являлось главной целью посягательства, но крик Жоржетты вынудил его действовать максимально быстро и грубо. Кусок принесенного полотенца он использовал в качестве кляпа, глубоко затолкав его в горло девушки. Эта деталь, кстати, указывает на то, что нападение происходило отнюдь не в ванной комнате второго этажа — туда он перенёс тело позднее.

Совершив с жертвой половой акт, преступник постарался побыстрее покинуть апартаменты — возможно именно этим можно объяснить то, что следов обыска полиция не нашла и факт хищения доказать не сумела [хотя какие-то ценные мелочи, попавшиеся на глаза, преступник вполне мог прихватить с собою].

Сразу же после совершения убийства преступник покинул Лос-Анджелес — именно этим, вероятно, объясняется тот факт, что в ходе расследования этот человек не попал в поле зрения полиции. По документам воинских частей он числился уже откомандированным в другое место, то есть не существовало никаких формальных причин проверять его на возможную причастность к преступлению.

Версия, связанная с вовлеченностью в убийство некоего военнослужащего, командированного в Лос-Анджделес и сразу покинувшего город после совершения преступления, представляется намного более здравой и реалистичной, нежели что-то иное.

^{Джордж Бауэрдорф с дочерьми — младшей Жоржеттой (слева) и старшей Конни (справа).}

Очень горькая, конечно же, история, трагичная и безысходная. Метафорически говоря, Жоржетту сгубило её простодушие, девочка с элитарным образованием из высшего общества просто не понимала насколько грязен и опасен окружающий её мир. Безусловно, в этом есть вина её отца, выпустившего совсем неопытную дочь из-под контроля и самоустранившегося от своей отцовской миссии. Как он с этим жил, сложно сказать, наверное, мысль о допущенной ошибке сильно мучила Джорджа Бауэрдорфа.

Но именно о таких случаях древние римляне говорили: «factum infectum fieri nequit» [дословно: «что сделано, то сделано» или по юридическому смыслу: «бывшее нельзя сделать небывшим»].